http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Sense and Sensibility ‡флеш


Sense and Sensibility ‡флеш

Сообщений 61 страница 90 из 158

61

[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/vaciwic/Nikonn_-_A_lovely_place_to_be_%5Bpleer.com%5D.mp3|Nikonn - A Lovely Place To Be[/mymp3]
Прошлое определяет нас.
Мы можем стараться убежать от него или от того плохого что было,
но мы убежим только добавив в него что-то хорошее.
(Венделл Берри)

С утра он притормозил перед самым выходом из дома, когда время ещё не поджимало, но появлялся значительный шанс надолго застрять в утренних пробках. Не слишком значимый фактор для Флинна, тем более, всегда был велик ещё и шанс свернуть куда-то в сторону с автострады, если сразу вызовут на новое место преступления. Иногда такие звонки поднимали его из постели, иногда вообще не давали в неё ложиться, и он к этому давным-давно привык, считая частью собственной жизни, возможно, со стороны кажущейся странной, какой она казалась всем, хотя бы по касательной соприкоснувшимся с совершённым преступлением. Хэйвуд же находился внутри каждого из них изо дня в день, смотрел одновременно и со стороны, и изнутри, а потому любое из них накладывало свой отпечаток. В особенности такое случалось, когда он знал, что произошло, но никак не мог понять – почему. Если другие взгляды и убеждения на простые бытовые вещи он ещё умел принимать, оставляя право выбора за каждым человеком в отдельности, то часть преступлений оставалась для него загадкой, и с каждым годом таких загадок становилось больше. Они наслаивались одна на другую, совершенно не исчезая с пониманием, что всякое случается, что не все из преступников душевно здоровы, что где-то их поступки имеют своё начало. Сейчас Флинн об этом вспомнил, как о фактах сродни радуге на небе для ребёнка, который вряд ли поймёт объяснения взрослого о преломлении солнечного света и отражении его в каплях воды. В итоге он всего лишь наблюдал явления, оставаясь в полном неведении, отчего оно возникло, и сейчас с этим неуловимым ощущением рассматривал около двери на улицу стоящие рядом кеды Джиневры.
Нагибаться, чтобы присесть на корточки, он разучился одновременно с потерей ноги, а потому пришлось сесть ненадолго на пуфик у столика для ключей. Кеды представляли собой целую карту истории, и он присматривался к ним как криминалист к улике, разглядывая их по очереди с каждой стороны. Из-за потёртостей когда-то чёрный их цвет теперь превратился в невнятно серый, шнурки явно выглядели чуть более новыми, следовательно, Джиневра их меняла, но и на них кое-где уже выделялись зацепленные петлями нитки. Подошва на одном из них отошла, и становилось заметно, что её раньше чуть подклеивали. Разводы моментального клея Флинн узнал. Просунув мизинец в одну из дырок, он посмотрел на палец внутри кеда, перевернул обувь подошвой вверх и оценил стёршиеся почти до основания протекторы. Такая пара очень хорошо вписывалась в портрет мелкой, а Хэйвуд вполне мог предположить, как именно она запнулась в том или ином месте, чтобы на обуви остались такие отпечатки. Из-за коротких шорт он замечал и коленки мелкой, в иное время, скорее всего, залепленные нескончаемой вереницей пластырей, и её худые ноги, длинные, но недотягивающие до стройных пару килограммов общего веса. Острые локти, огромные голубые глаза, манера общения – часто Флинн осознавал, почему Скай относится к ней больше как к ребёнку, но у самого так же не выходило. И всё-таки он смотрел, видел, но не понимал, каким образом она совершенно не сочеталась со своей фамилией и остальными членами семьи, её носящими. Как радуга для ребёнка. Его интересовало и удивляло это, но Флинн не стремился узнавать точнее. Поставив на место кеды, он вышел из дома, уже прикидывая примерно, куда успеет заехать после работы.
За день мысли вымывались из его головы под влиянием обстоятельств и рабочих вопросов, но стабильно возвращались обратно, больше походя на план, чем на идею. Для не самого лучшего дня, выпавшего на этой неделе, отвлечение внимания помогало, иначе становилось сложно, причём не только ему. Слишком часто в полностью разгромленной комнате или на замусоренной лестничной клетке детективы говорили о чём-то своём. Вскользь, почти незаметно для посторонних. Многие погружались в такую работу с головой, и это считалось нормальным, но если опуститься ещё ниже, то однажды можно так и не выплыть. Возможно, то же самое происходило и в остальных профессиях, Хэйвуд не считал сферу правопорядка особенной, разве что тут видел всё наглядно. Так что периодически, нечасто, вспоминал о цифре с размером обуви, еле читаемой на выбеленной от носки петельке внутри кед. К концу месяца работы, вроде бы, оставалось столько же, но вот активность существенно возрастала, ибо капитаны в участках начинали посматривать на планы по раскрываемости. До бюрократии Хэйвуду никогда не было особого дела, однако в график он включался точно так же, как и все остальные. На старые дела подчас не оставалось свободной минуты, а новые никогда не задерживались. Зато кое-какие большие сетевые супермаркеты работали круглосуточно. Стоило позавидовать людям, имеющим возможность уходить домой в чётко определённое время, однако Флинн до такого ни разу не додумался, оставляя каждому своё призвание и отношение к работе.
До больших стеклянных дверей магазина он добрался только в начале восьмого вечера, теперь разглядывая полки с обувью и постоянно возвращаясь взглядом именно к красным кедам. В отличие от чёрного, этот цвет и сама яркость у него ассоциировались с Джиневрой куда больше, чем тёмный и практичный оттенок. В конце концов, он не навязывал ей подарок, просто слишком много времени просидел с утра около двери, рассматривая кеды, способные развалиться окончательно на любом сделанном шаге. К другим цветам он так и не вернулся, и, забрав у девушки за кассой пакет с коробкой, зашагал к отделу с художественными товарами. Сколько бы Флинн не говорил себе, что это исключительно для неё, сам хорошо понимал, что немного кривит душой. Для себя тоже. В попытке чем-то огородить пропасть, отделяющую одну Джеймс от остальных, ибо заполнять её, по его мнению, было нечем и незачем.
Этюдники он увидел сразу, но, абсолютно не разбираясь в вопросе, попросил помощи консультанта. Из целых потоков слов, которыми Джиневра обычно фонтанировала, Хэйвуд усваивал почти всё, что-то не считая важным, а к чему-то, наоборот, прислушиваясь. Так что теперь возвращался к собственным мыслям о вещах, принадлежащих только одному человеку, личных, персональных, не особенно значимых для него, потому что они у Флинна всегда были, но важных для Джиневры. Из супермаркета он вышел уже с двумя пакетами, раздумывая о том, чтобы просто оставить их у закрытой двери её комнаты, не придумывая ничего больше. Но уже у дома, заметив свет в небольшом окне на чердаке, понял, что решение придётся так или иначе менять.    
– Джиневра, – поднявшись на второй этаж под лестницу на чердак, Флинн заглянул в проём на потолке и позвал мелкую. Обычная лестница не становилась проблемой, но вот по той, что вела на чердак, с ношей забраться становилось уже проблематично. – Помоги мне.
Стоило ли спрашивать разрешения подняться? Этим вопросом он задался уже после того, как позвал её, так что время для исправления счёл упущенным. На данный момент он даже не пытался вспоминать свои ассоциации с чердаком и мелкой, особенно если они шли в комплекте, просто хотел отдать ей кеды и этюдник. Поставив пакеты на самую высокую ступень, до которой дотягивался, чтобы мелкая их подхватила со своей стороны, он сам подтянулся выше, начиная подниматься.

+1

62

«…ибо если далеко не часто в этой жизни случается нам испытать полноту радости и счастья, еще реже доводится испробовать едкую горечь абсолютной безысходности.»
Шарлотта Бронте «Учитель»

Алой нитью обвились запястья тонкого девичьего силуэта на картине, которую Джин вырисовывала с педантичностью и щепетильностью, полностью покорившись духу вдохновения, увлекшему её далеко в мир фантазии, где бег часов был незаметен. Эта нить цвета крови повисла в воздухе, улетев далеко вперёд, оставив владелицу под защитой развернувшихся за её спиной объемных, тёмно-серых крыльев филина. Густое оперение по самому краю окрашивалось в серебристо-серый, намёком на принадлежность к окружающей мирской серости. Крылья загибались двумя симметричными дугами, вставая преградой между действительностью и девушкой. Они не принадлежали ей, не были её частью, но были неотъемлемой составляющей иного существа, того, что всей силой своего упорства и уверенности могло, если не сразиться с тем, выписанным в угрюмых и безразличных лицах отчаянием, то оказать поддержку и дать почувствовать, что в этой битве она не одна.
Акварель, требующая постоянной водной подпитки, была отложена в сторону, её место заняла гуашь, яркими, сочными, упругими мазками обрисовывающая те штрихи и линии, которые казались наиболее важными, на которых требовалось сделать акцент, привлекая к ним внимание, позволяя глазу сразу же вычленять главное, окруженное косвенным, общим, почти туманным. Кисть взлетала и опускалась, ставила точки, крутилась в пальцах, точно живая. Джин управляла ей, но в какой-то мере действительно позволяла себе наделять товарку по творчеству жизнью, относясь к ней с бережной осторожностью, а порой и лаской в минуты, когда кисть стояла в стакане и с требовательностью, - когда оказывалась в её руке. Девушка редко бралась за написание сюжета, который никогда не увидеть в реальности, который приходится вытягивать из недр сознания, полагаясь лишь на умение воплощать то, что уже нарисовано фантазией. Куда проще было рисовать портреты существующих людей, знакомые виды города, изменяя их только под гнётом собственного видения, но не добавляя ничего излишнего, неправильного и несуществующего. Гораздо сложнее вытянуть картинку из сознания, позволить ей родиться, отпечатавшись на бумаге бледной копией того, что на самом деле представлялось. Пряча в складки изображения потайные смыслы, штрихами и тенями избегая буквальности, Джин видела, что далеко не всё ей удаётся передать с предельной точностью. Картина, нарисованная в сознании выглядела внушительно, то, во что она превращалась при соприкосновении с реальностью – отчаянно и печально. Но в эту работу девушка вложила всё своё умение рисовать, выстраивать композицию, не скатываясь в абстракцию, придавая внутренним переживаниям реальные образы, каждый из которых являлся её собственным видением той ситуации, в которой она оказалась. Сейчас казалось несоизмеримо важным закончить картину, наполнить до краёв теми эмоциями, что, пробудившись под гнётом отчаяния, душили, вызывая потребность выплеснуть их, потому что сдерживать больше не было сил. И Джин давала им выход, выкладываясь, до последней капли вкладывая их в штрихи, линии, в оттенки и полутона, в переливы и переходы. В этом она искала не ответов, но успокоения, того лёгкого, дрожащего марева покоя, которое помогло бы, сбросив тревоги, боль и отчаяние, сделать шаг вперёд, начать двигаться дальше, не зацикливаясь, не взращивая и культивируя эмоции, не пытаясь найти спасение в чьем-то утешение. Собрать себя по кусочкам, и продолжить жить и бороться.
Джин отступила на шаг, опуская руку. Пальцы онемели, сведенные от беспрерывной работы. Её взгляд скользил по листу, отмечая погрешности и неточности. Она редко когда бывала на сто процентов довольна конечным результатом своих потуг, больше ориентируясь по тому, в какую сторону склоняется чаша недовольства. Прикусила губу, чётко видя недочёты, - не в технике или самом изображении, а в тех отличиях, которые бросались в глаза при наложении того образа, что возник в сознании на его реальное воплощение. С каждым новым недочётом, желание порвать картину возрастало, но Джин не позволила себе это, решив взять небольшую передышку. Опустив кисть в банку, поболтала ей в воде, снова приобретшей неопределенную окраску, а потом отёрла пушистое навершие тряпкой, отставив помощницу в банку с другими кистями.
[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/jizivic/09_frank_sinatra_strangers_in_the_night_1966.mp3|Frank Sinatra – Strangers in the night[/mymp3]
Покрутила запястьем, сжала и разжала пальцы, пытаясь вернуть им гибкость. Достала из пачки и сунула в рот печенье, перелистывая мелодии в телефоне, когда снизу донёсся голос Хэйвуда. Вздрогнула, впервые посмотрев на отображающееся в верхнем углу дисплея время, и удивленно дернула бровью. Оставив проигрываться одну из любимых композиций прошлого столетия, прошла к лестнице, хрустя печеньем на ходу. Представить, что могло понадобиться Хэйвуду на чердаке, было сложно. Раздражения от столь бесцеремонного вторжения Джин не испытала. Пыталась вызвать его намеренно, вытянуть ответом на мысли о том, что мужчина даже не поинтересовался, не занята ли она. Но не вышло. Вторжение Флинна, каким бы внезапным оно ни было, оказалось мягким, и ощущалось оно так же. На мгновение даже показалось, что это вполне нормально, - он вернулся домой с работы и заглянул к ней на чердак. Повернув печенье и зажав его губами, Джин подтянула пакеты, поднятые Хэйвудом на ступеньку, и втащила их, не пытаясь вытянуть на свет то, что находится внутри, но разглядывая содержимое поверх ручек.
- И тебе добрый вечер, – поставив пакеты на пол, проговорила, когда голова Флинна показалась над проёмом. – Что это?

Отредактировано Ginevra James (24.04.2016 21:41:36)

+1

63

Поздороваться он тоже забыл, да это, в целом, никогда не имело для него особого значения, оставаясь стандартными пожеланиями, принятыми в обществе, но давно потерявшими свой первоначальный смысл. Его вечер не был добрым по длинной веренице причин, хотя Флинн ожидал, что тот начнёт исправляться хотя бы после похода в магазин. И всё-таки никакого сакрального значения конкретно этим покупкам он не придавал, не считая необходимым наделять их особым смыслом. Просто у Джиневры порвалась обувь, точнее, грозила разорваться в самое ближайшее время, поэтому ей требовалось что-то новое. Именно новое, а не вытащенное из старого шкафа в соседней комнате, куда он так редко заглядывал. Для себя перечислять причины получалось достаточно гладко, практически не обращая внимания на посторонние мысли, сводящие на «нет» все усилия, не думая именно о красных кедах, о том, насколько они могут ей понравиться или не понравиться. Понятие стеснённого финансового положения никогда не было ему знакомо с рождения, во многом потому, что Хэйвуду не требовалось многого, но отчасти и из-за уровня благосостояния его семьи. Начиная жить отдельно от родителей в далекие студенческие годы, он не размышлял, каким образом можно дотянуть до следующего месяца, и не стремился изо всех сил где-то подработать, пусть полученная стипендия практически полностью покрывала затраты на обучения. Флинн не взял ни одного кредита, но и первая машина у него появилась гораздо позже аварии. Эта сторона жизни словно проходила мимо него, не заставляя задумываться или обращать на себя внимания. Его иски, выигрышные все до одного из тех, которые он не отозвал в дальнейшем, были продиктованы исключительно слепой яростью, направленной и внутрь себя, и во внешний мир. И в данный момент он знал, сколько зарабатывает, только потому, что подписывал документы в налоговую. Зарплаты криминалиста хватило бы на содержание такого дома, но с остальным возникли бы серьёзные проблемы, даже учитывая все сверхурочные и отсутствие отпусков за последние несколько лет. Но Флинн не сильно превышал бюджет, а иногда не превышал вовсе просто потому, что ему почти ничего не требовалось кроме еды и расходов на бензин. Форс-мажоры с некоторых пор и до недавнего времени обходили Хэйвуда стороной, потому что курсирование между домом и работой их практически не предполагало, он никуда не лез и ни во что не ввязывался.
И всё это становилось основной причиной для него, почему Флинн не видел ничего странного в пакетах, которые сейчас упорно тащил на чердак, хотя куда проще было бы попросить спуститься вниз мелкую. Он не считал, что она может носить такую потрёпанную обувь исключительно потому, что та ей безмерно нравилась, и расстаться становилось выше всяких сил. Не считал, что потеря работы, в принципе, понятная, но совершенно необоснованная, никак не скажется на сбережениях Джиневры. Прагматичный рассудочный подход всегда давался ему гораздо проще. А сейчас именно эти варианты вертелись в уме, когда она задала простой по сути вопрос – что это. Естественно, сразу он не ответил. Джиневра, скорее всего, привыкла к этому, так что он не торопился озвучивать причину визита. Взвешивая и анализируя свои поступки, но не касаясь мотивов, Флинн приходил к выводу, что всё это логично и понятно, и в лишних объяснениях не нуждается.
Приставным шагом по одной ступеньке добравшись до самого верха лестницы, он на секунду остановился взглядом на отставленных чуть в сторону пакетах, а потом осмотрел маленькую комнату разом, словно сфотографировав. Сначала он увидел раскладное кресло, останки которого так и не нашёл времени выбросить, видимо, тем самым продлив срок его жизни, ибо выглядело оно почти как раньше, если не принимать во внимание тот факт, что садиться в него Хэйвуд больше бы не рискнул. И всё же он задержал на нём взгляд чуть дольше, чем требовалось, просто отметив собственное едва заметное удовлетворение от подобного исхода. И только потом повернулся к картине.
– Автопортрет, – больше сказал, а не задал вопрос Флинн, подойдя поближе и рассматривая детали. Большая часть рисунков, которые он видел у Джиневры, представляла собой карандашные наброски, а эта работа отличалась от них разительно хотя бы и тем, что не выглядела реалистичной, как иллюстрация книги или арт по написанной фентэзийной истории. Он не до конца осознавал, как к этому относиться, потому что вложенных смыслов в образы и метафоры не понимал, и за первым заданным вопросом «что это значит?» всегда следовал другой - «почему?».  И не один из них сейчас задавать Хэйвуд не стал, хотя мог догадаться, насколько точно нарисована картина для того, кто умеет смотреть. Флинн понятия не имел, что ему сказать, так что разглядывал картину молча, так же детально, как и подходил к своей работе, разве что рисунок Джиневры отдавался во впечатлениях, а не предоставлял желаемые ответы. Чтобы сравнить портрет с оригиналом, он повернулся к мелкой и внимательно пригляделся уже к ней, сразу отмечая различия. – Ты не спала.
С вопросами этим вечером отношения категорически не желали складываться, Флинн не спрашивал, а утверждал, замечая тёмные круги под глазами, сразу обращающие на себя внимания из-за контраста со светлыми ресницами. Черты лица мелкой как будто заострились, обозначились резче, в то время как взгляд, наоборот, немного размылся, словно она никак не может его сфокусировать до конца. Флинн вздохнул и отошёл на шаг назад к пакетам, ибо считал, что хорошо понимает причины бессонницы и ничего с ними сделать не может, раз уж это не вышло даже у Блумберга. Покосившись на кресло, он оставил в силе собственное решение в него не садиться, так что нашёл рядом полную коробку, способную выдержать его вес, и сел, вытянув левую ногу вперёд.     
– Это кеды. Я с утра увидел, что у твоих подошва протёрлась почти до основания, – он не стал добавлять, что её старая обувь осталась стоять внизу, скорее всего, за день она и так их видела, пусть порыв если не выкинуть, то убрать их у него на краткую долю секунды всё-таки возник, однако Флинн их не тронул, ибо ему они не принадлежали. Достав коробку из пакета, он даже открывать её не стал, рассчитывая, что мелкая с этим сама разберётся, и сразу залез в следующий, выискивая ручку одной рукой и стягивая пакет вниз второй. – Я не знал, какой этюдник лучше, но консультант сказал, что этот должен тебе подойти.
Свернув лямку, которую можно было для удобства транспортировки перекидывать через плечо, Флинн проверил выдвижные телескопические ножки и открыл крышку. Ярко выраженная деревянная текстура поверхности смотрелась отлично, хотя он считал, что существует множество материалов куда практичнее и легче дерева, однако ничего другого в художественном отделе не было, что заставило Хэйвуда сомневаться, существуют ли такие в природе. Чтобы разобрать этюдник до конца, пришлось подняться с места. Видимо, для него такой атрибут выглядел почти точно так же, как для Джиневры мог выглядеть его кофр с набором криминалиста.

+1

64

Джин отступила на шаг, наблюдая за тем, как Флинн приставным шагом поднимается по лестнице. Воспоминания о том, что под одной из штанин его джинсов находится протез, позволяющий передвигаться на двух ногах, приходили к ней только в такие моменты. Он уже рассказывал ей об аварии, обрисовывая картину в общих чертах несколькими фразами, не дающими полного представления, позволяющими вообразить сотую долю того ужаса, боли и злости, а оставшееся – дофантазировать, додумать, дорисовать планы и детали. Чужую потерю в полной мере сложно оценить. Понять разумом – да, но не пронести через сердце, не прочувствовать с той силой отдачи, которая вытягивает силы, треплет душу, ставя перед выбором – смириться или отчаяться, выплыть на поверхность или опуститься на дно. Джин не просто видела, знала инвалидов, тех, кто в полной мере достоин этого звания. Они вызывали жалость, не лёгкую и светлую частицу сострадания, но унижающую, склизкую и серую, смешанную с чувством презрения и недовольством, прикрывались своей трагедией, как единственным доступным средством хоть что-то значить в этой жизни, манипулировать людьми, как-то обратить на себя внимание, понося всех тех, кто не прошёл через то, через что пришлось пройти им. В её представлении эти люди давно были мертвы, прекратив бороться. Возможно, у них не было тех средств к существованию, которые позволили бы встать на ноги, если ни реальным действием, то хотя бы выражаясь фигурально. Возможно, раны их были слишком глубокими, чтобы зарасти. И еще тысяча и одно «возможно», выстраивающихся в длинный ряд оправданий, позволяющих убеждать окружающих, а главное – самого себя в том, что виноват кто угодно, кроме действительно виновного. Флинн был другим. Даже мысленно Джин не могла окрестить его инвалидом. Он не требовал к себе особого отношения, не возводил в культ отсутствие ноги и не избирал это в качестве метода давления. Пережил ли он до конца свою потерю – оставалось открытым вопросом, но то что смирился с ней, продолжив жить и двигаться вперед, Джин видела хорошо. В её представлении, это было показателем силы, и эта сила не могла не вызывать уважения, как не могла и не притягивать. Из всех её знакомых Хэйвуд был тем, кто тверже других стоял на ногах, создавая впечатление человека, который не начнёт падать в бездну от малейшего толчка, а если споткнётся, то найдёт в себе силы подняться. Это не мешало девушке видеть его недостатки, но для неё они лишь делали его человечнее. По крайней мере, пока она не нашла в хозяине этого дома чего-то, что не смогла бы принять.
Прожевав печенье, Джин стряхнула крошки, прилипшие к майке, и потерла одну ладонь о другую, продолжая наблюдать за Хэйвудом. Она так и не притронулась к пакетам. Логотипы на них были ей знакомы, но девушка старательно отгоняла мысли о том, что Флинн принёс ей подарки, потому что решительно не знала, как на это реагировать, и что с этим делать. Мелодия продолжала играть, заполняя тишину трепетными звуками. Мужчина не торопился отвечать, молча вышагивая по чердаку, пока не остановился напротив картины, так и незаконченной. А Джин скрестила руки на груди, проводя пальцами по покрывшимся мурашками предплечьям. Воспоминания об их прошлой встрече здесь, были нечеткими. Она не помнила, что чувствовала, когда его ладонь накрыла её руки, но помнила ощущение, когда под её пальцами сдалась пуговица клетчатой рубашки и тот момент за мгновение до печальной кончины кресла, когда подняла голову, произнеся его имя, как просьбу или как предложение. Наверное, стоило поспать хоть немного, тогда было бы гораздо проще не думать об этих поисках тепла и уюте широкой груди, на которой так легко спрятаться. Джин моргнула. Слово, произнесенное Хэйвудом направило её мысли по иному руслу. Автопортрет. Она не думала об этом. Не пыталась разделить картину, вычленив из неё суть, пока та не была завершена. Её вело вдохновение, диктовавшее расположение и очертания фигур, заставлявшее пальцы вести кисть под тем или иным углом, выписывая на бумажном полотне линии и штрихи, не оставлявшее места для анализа, для размышлений о том, что конкретно вкладывается в эту работу, и какой смысл она несёт. Автопортрет. То, что Флинн смог увидеть сразу, Джин не разглядела за все те часы, которые провела за кропотливым и безостановочным рисованием, отдавшись во власть вдохновения и тёмных, пугающих, параноидальных мыслей о том, что необходимо закончить начатое сегодня, иначе её жизнь никогда не войдёт в колею, по которой возможно уехать прочь от обвинения в убийстве и перспектив оказаться за решёткой в ближайшем будущем. Она сделала несколько шагов вперед, приблизившись, попробовав посмотреть на работу так, как это делал Хэйвуд, но вряд ли у неё это получилось. Её взгляд вытягивал на поверхность неровности и острые углы, погрешности и неточности, над которыми ещё работать и работать, но если отрешиться от этого, то Хэйвуд оказывался прав, - это действительно, в какой-то мере, был автопортрет.
- Скорее, иллюстрация, – помолчав, всё-таки вынесла вердикт Джин, - Но и автопортрет тоже, – криво усмехнулась, встретив внимательный взгляд Флинна, - Крылья, видимо, твои, – произнесла она, всерьёз об этом не задумываясь, но стоило этой фразе оформиться, как пришло понимание, - это действительно так. Джин прикрыла глаза, потёрла пальцами веки, оставив без комментариев утверждение об отсутствие сна. Это не было вопросом, значит, не требовало и ответа. Объяснить почему, значило бы, снова оказаться в одном из тех разговоров, которые заканчивались абсолютным непониманием друг друга, так стоило ли начинать.
Флинн сел, а Джин так и осталась стоять на месте, задаваясь одним единственным вопросом: Зачем он пришел сюда? Ответ нашелся быстро, мужчина сам его озвучил, достав из пакета коробку. Узкая, коричневая с тёмным логотипом известной фирмы, специализирующейся на производстве кедов. Девушка подошла ближе, и опустилась на пол напротив Хэйвуда, складывая ноги по-турецки. Взяла протянутую ей коробку. Помедлив, открыла крышку. Прикусила губу, зашуршав бумагой, прикрывающей то, что находило внутри. Это действительно были кеды. Новые, красные кеды. Только что из магазина, где их стоимость превышает износостойкость в разы. Опустив коробку на пол, Джин провела кончиком указательного пальца сперва по картонному краю, а после по черной линии на белой резине подошвы, чувствуя, легкую вибрацию, которая могла бы оформиться в скрип, если приложить больше усилий при нажатии. Флинн не произнёс слова «подарок», - либо он не имел этого ввиду, либо считал чем-то понятным. Джин вытащила кеды из коробки, начиная кусать губу. Обувь она обычно покупала на рынке, выбирая пару по размеру из кучи одинаковых пар китайских подделок. Не потому, что ей не хотелось бы иметь что-то более далекое от привычного, а потому что так было дешевле даже, чем в период распродаж закупать в моллах. Сэкондхенды и рынки предоставляли выбор, пусть и несколько ограниченный, но не требующий лишних затрат, которые Джин не могла себе позволить. После взноса части квартплаты и оплаты мобильной связи, оставалось не так уж много, - часть она откладывала, оставшееся делила на несколько частей – на товары первой необходимости и на карманные расходы брату. Одежда и обувь попадали в этот список только тогда, когда их замена становилась неотвратимой. Чаще она тратила деньги на художественные принадлежности, но и это происходило не больше пары раз в год. Джин нравились красивые вещи, но она никогда не была настолько свободна в средствах, чтобы иметь возможность покупать то, что ей нравилось. И сейчас кеды, принесенные Хэйвудом, она смотрела со смесью грусти и восторга, отдаленно напоминающего благоговение.
- Красивые, – ей бы хотелось иметь возможность позволить себе такую покупку. Ей бы хотелось иметь возможность позволить себе принять этот подарок. Но она не была уверена, что может это сделать. Решив, что ничего плохого не будет, если посмотрит на кеды поближе, Джин вытянула их из коробки. Поставила их на свои согнутые ноги. Взяла один, поднимая ближе к глаза. Провела пальцами по белым шнуркам, поднесла к носу, втягивая химический запах, - запах новой обуви. Перевернула подошвой кверху, потерла выпуклый узор. В этих кедах было все прекрасно. Кроме только одного – они не могли принадлежать ей. Посмотрела цифру размера на язычке, приложила кед к своей ступне, убеждаясь в верности написанного. Она оттягивала тот момент, когда придётся вернуть обувь в коробку, отдав обратно. Ей не хотелось этого делать. Но Джин не могла принять этот подарок, как не могла и заплатить за эти вещи. И все равно продолжала держать их в руках, трогать металлические клёпки, вделанные в дырки для шнурков, рассматривать узорный шов по краям. Сунула ладони внутрь кедов, приложила подошвы к щекам, и прикрыла глаза, вдыхая запах. Она не могла понять, зачем Флинн это сделал. Какое ему дело до того, протёрлась подошва у её обуви или нет? Не хотела придумывать ответ за него. Джин открыла глаза, опустила руки и аккуратно сложила кеда обратно в коробку, расправила бумагу и закрыла крышку. Некоторое время смотрела на коробку, прежде чем поднять взгляд на Хэйвуда. Грусть, то чувство, которое в последние дни было одним из сопровождающих девушку повсюду. Но причина возникновения сейчас была отлична от тех, что вызывали её раньше.
- Флинн…, – всё-таки решилась Джин, мучительно подбирая слова и почти с ужасом наблюдая за тем, как мужчина достает из второго пакета деревянный чемоданчик, - еще одна вещь из тех, что она не могла себе позволить, хотя и мечтала, что когда-нибудь приобретет. Протянула руку, поддерживая одну из выдвижных ножек. Провела по ней пальцами, почти зачаровано разглядывая. Снова лишаясь сил, чтобы говорить. Поднялась, заглядывая в отсек для художественных принадлежностей, сунула пальцы в каждое из отделений. Сильнее прикусила губу, привычно чувствуя кровь на языке. Но это не отрезвляло. Обошла, остановившись у крышки, нажала на неё проверяя на прочность удерживающий механизм. Тяжело выдохнула, устремив взгляд поверх головы Флинна в стену напротив.
- Почему? – качнув головой, Джин перевела взгляд на Хэйвуда. Снова скрестила руки на груди, отгораживаясь от мужчины, не понимая причинно-следственных связей, заставивших его поступить именно так, - втащить к ней на чердак пакеты с подарками, о которых она не просила, которые он не должен ей делать, потому что и так делает много для неё. Хорошо, если ей хватит половины жизни, чтобы расплатиться.
- Я не понимаю…, – призналась девушка, голос дрогнул, слёзы подступили, вязким комком закупоривая гортань. – Мне очень нравится. И этюдник, и кеды. У меня никогда не было таких красивых вещей. Я бы очень хотела, чтобы они у меня были. Но… Они стоят дорого. Я не смогу за них заплатить, – пальцы соскользнули с предплечья, опустились на крышку этюдника, заскользили по поверхности, наслаждаясь гладкостью отполированного дерева, Джин наклонилась вперёд, вдыхая аромат. К подаркам, не требующим ничего взамен, она не привыкла так же, как и ко многому другому – к заполненному холодильнику, к звукам большого дома, к теплу человека, которому не всё равно.
- Почему? – снова повторила она вопрос, понимая, что просто ищет причину, за которую могла бы зацепиться, которая могла бы позволить ей оставить эти подарки себе. Причину, почему Хэйвуд решил сделать их ей. Он не просто решил подарить ей нечто незначительное, а подошёл к вопросу со всей той, присущей ему методичностью, чтобы принести ей именно то, что было ей нужно. И больше всего, даже больше, чем если бы Флинн озвучил цену, которую он хочет за эти подарки, Джин боялась, что мужчина делает это из жалости.

+2

65

Некоторые вещи из всего того, что Джиневра успевала выдавать вслух, пока он о чём-либо думал или просто слушал её, Флинн не понимал. Это он признал уже достаточно давно, если мерить время теми небольшими промежутками, которые они проводили где-то недалеко друг от друга. Сегодняшний день не стал исключением, как не стала им и его реакция молчаливого согласия. Сначала он пытался уточнять, но такие заявления вроде «твои крылья» в уточнениях не нуждались исключительно потому, что Хэйвуд не понимал саму тему, концепцию, по которым словосочетание к нему применялось. Любые объяснения следовало начинать с самого начала таблицей умножения перед тем, как постепенно перейти к сложным дифференциальным уравнениям – не сразу. И не факт, что в итоге эта простая для мелкой истина стала для него настолько же доступной и открытой, скорее, Флинн признал бы своё поражение в попытках догадаться, как и о чём она думает, чтобы получать вот такой результат. Это походило одновременно на предсказуемость и непредсказуемость в одном флаконе, когда в иные моменты он уже строил предположения на счёт её слов и реакций, исходя из собственного опыта и наблюдений, и когда толком понятия не имел, откуда что берётся. К примеру, на счёт обеих коробок  Хэйвуд видел вполне определённую картину. Если бы он оставил их около её двери, на утро, вероятнее всего, обнаружил бы их в таком же точно состоянии напротив своей. Причём чётко сумел бы разобрать, почему мелкая так поступила, что к этому привело в настоящем и прошлом, ибо иногда ему всерьёз представлялось наличие у Джиневры небольшой книжечки или альбомного листа, на котором она ведёт подсчёт того, сколько и за что ему должна. «Я верну» превращалось в присказку, которую Джиневра вставляла в любое предложение, не смотря на его первоначальный смысл и посыл. То же касалось и некоторых других её порывов или слов, ключи к которым он подбирал по одному, просто слушая её разговоры. Но случались моменты, когда оставалось лишь промолчать или кивнуть головой не оттого, что всё выглядело кристально-ясным, а потому что совершенно ничего не было понятно. Иногда - в принципе, вне зависимости от того, Джиневра говорила или кто-то другой. Иногда конкретно из-за неё.
Сейчас ситуация вбирала в себя сразу оба варианта. Флинн абсолютно не разбирался в искусстве и абсолютно не соображал, к чему  конкретно мелкая нарисовала иллюстрацию, и каким образом сюда приплелась некоторая сюрреалистичность рисунка и крылья. Он разделял все увиденные им когда-либо картины только на две группы: нравится и не нравится – больше оценивая их целиком, а не по художественным особенностям, а в данный момент куда больше внимания приковывала мелкая, а не её работа. И всё-таки Флинн посмотрел на мольберт ещё раз, то ли надеясь увидеть подробное описание мелким шрифтом, то ли рассчитывая на озарение. Не произошло ни того, ни другого, разве что всё оставшееся внимание окончательно перешло к Джиневре, сейчас прикладывающей подошвы новой обуви к щекам. Её кинестетическое восприятие било очередные рекорды, и Хэйвуд только наблюдал, как она исследует поверхность кед, как если бы она их не видела вовсе, а только могла изучать подушечками пальцев. Обследовав обувь и изнутри, и снаружи, причём не только руками, мелкая не сделала только одного – она их не померила. Не то, чтобы Флинн переживал за размер, ибо видел, какой нужен, но видел перед собой едва ли не открытое признание в том, что носить она их не собирается.
В точности то же самое по той же схеме произошло и с этюдником, хотя до этого момента сомнения в покупке его не мучили, видимо, дожидаясь момента, пока мелкая не пролезет пальцами по каждому отсеку и не вдохнёт запах новой, не бывшей в употреблении вещи. А уж начало фразы с его имени таким смутно уловимым и знакомым тоном и вовсе не сулило ничего хорошего, однако Хэйвуд не планировал делать вечер хуже, чем он был до того момента, как он покинул работу. Тем более точно такой же вопрос он сам себе задавал,  оттого успел подобрать к нему вполне адекватный понятный и логичный ответ, удовлетворивший его самого полностью, следовательно, подходящий и для мелкой. Свернув пакет и от кед, и от этюдника, он аккуратно отложил их в сторону и краем рта улыбнулся Джиневре, ибо её слова, не дословно, конечно, но угадал. Однако от этого они не стали нравиться ему сильнее.
– Я же их не продавать тебе пришёл, в самом деле, – предположение звучало комично, с какой стороны Флинн ни пытался на него взглянуть, сразу вспоминая уходящую в прошлое профессию коммивояжера, путешествующего по стране в надежде чуть уменьшить содержимое своего багажника, но увеличить – в бумажнике. – Ты не обязана их принимать, если не хочешь. Почему? Так сказал уже – с утра заметил, что твои порвались. Заехал с работы и купил, а по пути обратно попался художественный отдел, и я вспомнил, что ты говорила про этюдник, когда собирала в квартире свои вещи. И не увидел причин, по которым не мог бы тебе его взять. Меньше всего я хотел тебя расстраивать. Точнее, вообще не хотел.
Он пожал плечами и посмотрел на неё не так серьёзно, как ему казалось, он станет смотреть в случае, если ей ничего из принесённого не пригодится. В любом случае, чувствовать себя не в своей тарелке, а уж тем более допускать мысль, что покупки придётся возвращать обратно, Флинн не собирался. Отчасти, а, может, и полностью, в этом заключалась та правда, согласно которой Хэйвуд делал подарок себе в равной степени, как и ей. Ему в некоторой степени становилось любопытно, какие дикие варианты она уже успела накрутить в собственном воображении, и в то же время вряд ли хоть один из них хотя бы немного походил на истину, а оттого Флинн не спрашивал, сворачивая свой интерес.
– Ужинать будешь? – он обернулся обратно на ступеньки лестницы, которые теперь предстояло пересчитать сверху вниз по одной. Как он спустился в прошлый раз, Хэйвуд помнил смутно. Благо, что не упал сразу с верхней. И в данный момент в остаток дня хотелось отдохнуть, а не разбирать по пунктам, почему с него не убудет от кед и этюдника, а если быть точным, даже немного прибавится. Ко всему прочему, мелкой, судя по внешнему виду, отдых требовался ничуть не меньше.

+2

66

Жизнь никогда не казалась Джин простой, строясь на принципах, отказаться от которых, означало бы вовлечь себя в неприятности плюсом к тем, что и так неотступно следовали за девушкой. Чаще всего помощь или подарки имели цену, и только она сама могла решить, готова или нет эту цену уплатить. В большинстве случаев была не готова, а потому старательно избегала любых предложений, обладающих характером авансовых платежей. Кто-то называл это гордостью, кто-то – глупостью, Джин звала предусмотрительностью, продиктованной паническим страхом перед возможностью быть загнанной в долговую яму, выбраться из которой не будет и шанса. В её мире бесплатное приходило только от самых близких, от проверенных временем друзей. Принимать их подарки было неопасно, потому что Джин знала, чем продиктован данный жест, как и могла быть уверенной, что за этим жестом не стоит ничего, кроме желания дарителя сделать приятное. Они не требовали долговых расписок и отработок, не ждали взамен ответных шагов. Принять подарок означало, оказать доверие тому, кто его делал, или взять на себя обязательства, которые придётся выполнять. Глядя, как ползёт вверх уголок губ Хэйвуда, и продолжая водить кончиками пальцев по откинутой крышке этюдника, Джин размышляла как раз об этом. Однажды мужчина уже сказал, что ему ничего от неё не надо, и эту фразу она запомнила слишком хорошо, потому что она вписывалась в её представление о мире обещанием схожим со звучавшим иначе – «с тобой ничего не случится». Вечная борьба с миром, вечная битва за свободное существование, за возможность быть тем человеком, которым хочется быть, идти по той дороге, которую выбрала сама, не способствует доверчивости, не учит открытости и лёгкому отношению к жизни и к поступкам. Джин могла казаться легкомысленной, а порой действительно таковой и была, но в большинстве случаев, проживая свои дни не в ухоженном, богато обставленном доме, где ощущала себя в безопасности, она старалась продумать поступки, когда дело касалось обязательств перед другими людьми. И дело сводилось не к гордости, не к патологическому нежеланию быть должной кому-то, а к страху, что озвученная цена благодарности за широкий жест скажется на её дальнейшей судьбе не лучшим образом, окажется прутьями клетки, выхода из которой нет.
- И часто ты, замечая, что у кого-то порвались кеды, идешь и тратишь время, чтобы купить новые? Не говоря уже о том, чтобы по пути перехватить этюдник? – шутка Хэйвуда разрядила обстановку, рассеяв грусть, возникшую от очередного наглядного подтверждения того факта, что она не может позволить себе подобные траты, а потому вынуждена бороться между желанием владеть этими вещами и необходимостью отказаться от подарка. В глубине души уже приняв решение, Джин всё еще продолжала сопротивляться, привычно не сдавая позиций с первого раза. Выскажи ей всё это кто-то другой, вряд ли бы она поверила, что окончание фразы не заглушено, и вот-вот прозвучит финальное – расплатиться можно и потом. Но, как бы мало она ни знала Хэйвуда, как бы не понимала половины его поступков, у неё не было оснований не верить в то, что мужчине по-прежнему ничего от неё не нужно взамен.
- Я даже не помню, чтобы говорила об этом, – если с кедами всё было до предела логичным, то вопрос с этюдником озадачил. Джин действительно не могла вспомнить, когда успела посвятить Флинна в желание обладать данным предметом из отдела художественных товаров, но больше интересовал не этот вопрос, а очередной, начинающийся с «почему». Почему он запомнил? Но его девушка не озвучила. По части уходов от прямого ответа, Хэйвуд, в её представлении, был мастером, а потому ответила она себе сама, оттолкнувшись от того предложения попытаться дружить, озвученного в контексте согласия остаться жить в этом доме. Просто Флинн был хорошим другом.
Снова опустившись на пол рядом с обувной коробкой, Джин открыла крышку и достала кеды. В очередной раз провела пальцами по выпуклостям резинки на мысках, и теперь позволила себе сунуть в них не ладони, а ступни, примеряя обновку, смиряясь с ней. Затянув шнурки, поднялась, рассматривая, как смотрятся кеды на её ногах, сделала пару шагов.
- Спасибо, – благодарность сошла с языка с трудом, и прозвучала очень тихо, словно, произнеси Джин её громче, слово могло спугнуть уверенность в том, что девушка поступает правильно. – А почему красные? – улыбнуться она так и не смогла, хотя, наверное, подобная сцена требовала именно этого – улыбки, рукопожатия или объятия, - но на все это у неё просто не осталось сил, их и так слишком много ушло на бесконечные решения встававших перед ней проблем, на борьбу с чувствами и эмоциями, переполнявшими и готовыми перелиться через край в очередном потоке бесконтрольных рыданий. Но озвученный вопрос казался ей таким же важным, как и предыдущие. А, возможно, еще важнее. Выбирай она сама, вряд ли бы предпочла этот цвет, яркий, бросающийся в глаза. Цвет, лишенный практичности, скорее предназначенный для украшения. Возможно, именно так он видит её, как она видела его, когда прорисовывала большие крылья, загибающиеся в защитном, оберегающем жесте.
- Попозже, – есть не хотелось, проще было уйти от прямого ответа, отложив это действие на потом. – Мне нужно закончить работу, – кивнула в сторону недорисованной картины, снова занялась этюдником, пробегаясь пальцами по выемкам для художественных принадлежностей, закрыла и открыла крышку, проверила ножки, убеждаясь, что Флинн действительно выбрал для неё один из лучших экземпляров. Джин позволила себе порадоваться. Эта радость была тихой и тёплой, греющей изнутри, убаюкивающей. Она не обладала целительным эффектом, но оказывала поддержку, которой девушке не хватало.

Отредактировано Ginevra James (09.05.2016 11:41:50)

+2

67

Годы, когда Флинн мог позволить себе сбежать с лестницы вниз, не особенно обращая внимание на количество ступенек, а то и не замечая их вовсе, давно уже прошли, и само звучание этого предложения в мыслях вызывало у него то ли усмешку, то ли чувство лёгкого неодобрения, потому что выглядело немного неестественно. Словно ему недавно исполнился не тридцать один год, а перевалило за шестой или седьмой десяток. И связано такое мировосприятие оказывалось вовсе не с физической невозможностью некоторых действий, а с его личным отношением. Скорее всего, ни в десять, ни в пятнадцать лет он никогда не бегал вслед за уходящим транспортом в попытке успеть на посадку, не ребячился просто так, исключительно из собственного хорошего настроения или удачного дня. А сейчас вообще периодически ловил себя на ощущении, что в один не самый прекрасный момент развалится. Случалось это нечасто, в особенно тяжёлые дни, когда с головой накрывала идея бессмысленности работы и криминалистической лаборатории, и полиции в целом, ибо за одним пойманным преступником появлялся не один и не два новых, а выстраивалась целая нескончаемая очередь. Если бы ему пришло в голову подробно изложить для Джиневры свою позицию, описав с начала и до конца так, как она сама могла бы описать свои мысли, непонятные ему, то цветовое решение обуви не вызывало бы столько вопросов. Но для начала такую же точно беседу ему следовало провести с самим собой, в конце концов, он не выбирал яркие цвета и нестандартные решения в своей жизни, похожей на аккуратный гаражный склад без выделяющихся цветных пятен. Тяжелые дни проходили, вливаясь в обычные будни со своими мелкими неприятностями или радостями, в зависимости от того, какой стороной поворачивалась удача, а осознание необходимости своей профессии не оставляло Хэйвуда без уверенности в правильно выбранном направлении движения. И откуда-то из самых недр его самоопределения выползала эта необходимость сделать подарок Джиневре, видимо, чтобы лишний раз убедиться – плохо бывает не всегда, а есть события, вещи, эмоции и люди, окупающие тягостные моменты, оправдывающие постоянное к таким моментам возвращение. Если бы Хэйвуд хотел быть до конца честен перед мелкой, то так бы ей и сказал – одной из причин покупок был плохой день или даже неделя. Но на звание непогрешимого он не претендовал ни сейчас, ни раньше, и не планировал в будущем, слишком муторной выглядела такая задача. Его высказанная мысль «не увидел причин, чтобы не взять» чётко приравнивалась к невысказанной без двойного отрицания – он прекрасно видел причины пойти и купить этот чёртов этюдник и кеды, чтобы потом увидеть результат и почувствовать себя куда лучше, чем вчера, сегодня утром или днём, как зеркало. Это касалось Джиневры, но она задала отличный вопрос, ясно показывающий, что Флинн поступал так и раньше. Яркий подарок, пусть практичный донельзя и, несомненно, нужный, отклик, улыбка, перевод в один из фондов благотворительности или удачно и быстро раскрытое дело с минимальным ущербом для пострадавшего – что угодно в противовес той трубе, откуда он недавно выгребал нечто, когда-то бывшее человеком, тысяче таких же точно других труб, контейнеров, закоулков, съёмных квартир, дорогих апартаментов в его собственном районе и изредка прорывающихся на место преступления родственников жертв. Кражи, хулиганство или вандализм в таких условиях выглядели едва ли не привлекательными, что служило ещё одним поводом для чисто профессиональных шуток, которые вряд ли бы понял посторонний.
Флинн работал спокойно, как работали почти все его коллеги из лаборатории и центра судебно-медицинской экспертизы, просто в данный момент сформулируйся его мысль чётко, он, видимо, пришёл бы к выводу, что Джиневра вносит в его жизнь то оживление, которое не позволят ему застаиваться. Как внезапно забивший в самом центре небольшого заросшего ряской озерца ледяной ключ. Иногда чувствовать себя на пятнадцать вместо тридцати казалось странным, искать в ней успокоение для себя – тоже. И Хэйвуд не искал, оно находилось самостоятельно, поэтому к концу вечера он почти развеселился и точно почувствовал удовлетворение, когда кеды всё-таки оказались именно на ногах.
– Один раз я купил миссис Свипинг зонт, потому что у её собственного треснула спица. Хотя она так и не достала его из упаковки, пока её зонт не сломался окончательно. Считается? У Ская вроде тоже пара мелочей есть, – теперь он слегка над ней подшучивал, хотя отвечал ровно, словно о погоде или о пробках по утрам на мосту, но в конце всё же хмыкнул, констатируя очевидный для себя факт. – Ты много говоришь.
Спускаться пришлось лицом к лестнице по одной ступени, снова вспоминая, когда он вообще это делал по-другому, зато сейчас пользуясь моментом и успевая переговариваться, пока мелкая окончательно не исчезла из виду. Даже при учёте того, что вечер только начинался, ибо он не приехал домой за полночь, ничего готовить не хотелось, как не хотелось долго задерживаться на кухне, так что ответ Джиневры становился в некотором роде принципиальным. Какой-нибудь доставки Флинн ещё мог подождать.
– Потому что мне показалось, что они больше тебе подойдут, – остановившись на второй или третьей ступени, Хэйвуд попытался вспомнить, куда сунул чек, если придётся поменять обувь на другой цвет, но так и не смог воспроизвести этот момент в памяти, а потому решил – значит, не придётся. Заказ еды с доставкой отменялся так же, как и готовка, оставалось только надеяться, что мелкая сама найдёт, чем перекусить. Себе Флинн разогрел банку готового супа и сделал сэндвич, отмечая, насколько нынешний вечер отличается от предыдущего, и даже не в плане настроения, а в той сфере, которую Хэйвуд воспринимал слабо, с большим трудом, касающейся больше эмоций и чего-то, так и не оформившегося в слова. Да, пусть в расследовании они пока застопорились, но и без наличия другого подозреваемого, Джиневра в картину всё больше не вписывалась. Такие результаты не особо обнадёживали, но вот надежду вселяли, оставалось только дотянуть её до состояния полной уверенности, над чем они и работали. Подняв взгляд к потолку, туда, где через этаж осталась заканчивать рисунок мелкая, Флинн устало потёр переносицу, еле заметно улыбнулся и отправился спать, заканчивая вечер едва ли не в детское время.

+1

68

«Знаешь, Гарри, как тяжело бывает говорить, когда слова кажутся теми камнями, что тянут на дно? Когда каждый твой шаг лишь приближает тебя к бездне, и не в твоих силах что-то изменить? Единственная блажь, что позволена тебе – ждать. Ожидание сводит с ума, а большой дом в два с половиной этажа превращается в четыре стены, за которые ты можешь и, одновременно, не можешь выйти. Ложась на смятые простыни постели, ты закрываешь глаза, но лишь для того, чтобы открыть их снова. Если повезёт – спустя несколько часов, но чаще – спустя мгновение. Под веками бродят тени твоих самых страшных кошмаров, мелькают лица людей, которым все равно в кого заденет отдачей, главное, чтобы они сами оставались в безопасности. В уши льётся их шёпот, не убаюкивающий, растравляющий, уговаривающий, отбирающий последние крохи надежды на лучшее. Накрываешься одеялом с головой, прижимаешь подушку сверху, но все равно продолжаешь слышать. Вставляешь в уши наушники, ставишь громкость на максимум, но и в этом не находишь спасения.
Я знаю, что должна бороться, идти вперёд, не опуская рук. Ведь в моей жизни, в том мире, который всегда был открыт для меня, это равносильно смерти. Нужно забыть все приходящие на ум «а если», задушить каждое воспоминание, каждое слово, сулящее мне тот исход, которого я всегда так боялась. И просто делать то, что требуется. Говорить связно, верить в лучшее, терпеливо ждать, не замирая на месте, а продолжая жить, что-то делать. Хотя бы найти работу. Можно даже просто небольшую подработку, которая смогла бы позволить мне задержаться здесь дольше, чем это возможно сейчас. Но у меня нет на это сил. Прямо сейчас нет.
Сегодня… Точнее, уже вчера. Мне впервые захотелось рисовать. До дрожи в пальцах, до невозможности сидеть на месте и задвигать вдохновение. И это помогло. Всё, что я чувствовала в эти дни, все те эмоции, ничем не глушимые, выходящие слезами по ночам, мучающие, тревожные и страшные, излились на бумагу тёмными, тягучими линия, острыми углами и сизыми переливами. Я отдала их, не задумываясь. Но даже отдав их, я не смогла разглядеть то, что увидел Флинн. Знаешь, он совершенно не похож на тех, с кем я когда-либо общалась. Иногда мне кажется, что он не чувствует эту жизнь вовсе, а иногда, что он потерялся, застрял в каком-то промежутке между своим прошлым и здесь и сейчас. Но он умеет смотреть и видеть. Не с безразличием считывает картинку, отмахиваясь пустой похвалой или неодобрением. Он видит разницу и видит те детали, которые даже я могу сразу не разглядеть. Сегодня так и случилось. Автопортрет сказал он. И среди всего того страха и боли, что я выписывала с такой почти одержимостью, я действительно увидела себя. Я рисовала себя под защитой безликого персонажа. Единственное, что я знаю о нём, - у него есть крылья. Они выделяются на фоне сизо-серых красок черными линиями оперения, и, не смыкаясь, они все же выставлены передо мной защитным экраном. Только мне решать, - пройти сквозь него или остаться, ощущая за спиной тепло другого человека.
Может быть, я совсем не знаю Флинна, но я знаю, что у него есть крылья, которыми он пытается прикрыть меня. Почему он это делает, остаётся открытым вопросом. Но, возможно, и не стоит искать на него ответ.
А еще я знаю, что останусь. По крайней мере, пока всё это не закончится. Хотя бы, потому что точно знаю, что нигде не буду в такой же безопасности, как под защитой этих крыльев.»

В этот раз Джин отправила сообщение. Её пальцы, тыкающие в дисплей телефона, перемазанные в краске, слушались плохо, но именно сейчас, избавившись от густого, накрывающего, словно куполом, мрака чувств и эмоций, излив их на бумагу, она чувствовала необходимость сделать это, написать тому, кто чувствует этот мир тоньше и ярче, кто знает все, если ни о том, что творится в её жизни, то о том, кто такая Джин Джеймс. Ей хотелось поделиться с ним, как хотелось и задать вопрос, так и не пропечатавшийся в сообщении, прикрытый описанием ситуации и того, кто оказался рядом с ней, человека, чьё присутствие помогало ощутить себя в безопасности.
Картина была закончена около получаса назад, но девушка всё еще сидела на чердаке. Отправив сообщение, потёрла слезящиеся глаза и вздохнула. Она чувствовала себя опустошенной, вымотанной до того предела, за которым у неё просто не хватит сил подняться и завершить сном хотя бы этот день. Вытянула ноги, посмотрев на всё еще красующиеся на них кеды. Попыталась улыбнуться, но так и не смогла. Рассказ Флинна о подарке для миссис Сви помог не искать никаких иных вариантов ответа на вопрос, почему он решил сделать подарок. Ему просто это нравилось, - дарить нужные вещи. Если закрыть глаза на несколько нюансов, это звучало убедительно настолько, что вполне могло сойти за ответ.
Заставила себя подняться. Сунула телефон в карман и, погасив свет, спустилась на жилой этаж, решив, что воду уберет завтра. Сейчас на это просто не осталось сил. Переставляя ноги, добралась до своей комнаты. Теперь Джин просто называла её своей, без каких-либо приписок о сроках, считая, что может позволить себе эту блажь. Так было проще существовать в этом доме. Минус одна преграда. Флинн опять не закрыл дверь до конца. Сквозь оставленную щель был виден включённый ночник и фигура мужчины на кровати. Джин мазнула по нему взглядом, и отвернулась. Избавившись от эмоций, от горестного осознания, что она висит на самом краю бездны, способной раз и навсегда забрать у неё всё то малое, чем она владеет, чтобы стереть её жизнь, превратив в бесполезное, угрюмое существование, девушка не избавилась от того чувства, которое сейчас, не будучи прикрытым, выползло на поверхность, - чувства одиночества, когда внутри всё сжимается до боли, когда желание быть не одной, быть с кем-то, кто хотя бы мало-мальски и хотя бы прямо сейчас заинтересован в твоей персоне, становится невыносимым. Выдвинув ящик комода в комнате, Джин достала из него одну из футболок, которые использовала в качестве ночнушки, - чёрную с потёртым жёлтым кругом-логотипом группы «Nirvana», - чистое белье, захватила расческу и прошла в ванную.
Краска смывалась, тёмными каплями падая на дно ванной. Тёплые струи воды смывали сизый налёт, покрывший кожу от кончиков пальцев до локтей, но не могли смыть поднимающееся из самых дальних уголков души тревожное, почти болезненное желание быть с кем-то, чувствовать присутствие. Прикрыв глаза, Джин прислонилась лбом к стене. Её мысли раз за разом возвращались к приоткрытой двери напротив, к комнате, где горел свет и лежал человек, который несколькими часами ранее приходил к ней, чтобы подарить подарок. Кому из них он был нужнее, не казалось важным. Гораздо важнее было то, что Флинн захотел это сделать для неё, что он был рядом, всего в нескольких метрах. А еще можно было убедить себя, что он тот, кому действительно не всё равно. Не всё равно, что происходит именно с ней. Этому находилось множество подтверждений, начиная с самой первой их встречи. Это ничего не значило, и вместе с тем, здесь и сейчас это значило слишком много.
Расчесывая волосы, Джин смотрела на своё отражение в зеркале. Тени под глазами стали темнее, черты лица заострились, глаза казались единственным ярким пятном. Чёрная футболка лишь подчеркнула бледность. Она не пойдёт к нему. Не может пойти. Было бы слишком просить у него еще и этого. Шум фена почти глушил мысли. Ей просто нужно лечь спать, отдохнуть, и всё пройдёт. Сон всегда лечить, стирает эмоции прожитого дня. Добраться до кровати, лечь закрыть глаза. Она так устала, что должна уснуть, несмотря ни на что.
Спустя полчаса, Джин всё еще ворочалась: то сворачиваясь, подтягивая колени к груди, то переворачиваясь на другой бок и сгибая ногу в колене. Шорохи и звуки дома снова начали пугать, в них слышались тяжелые шаги отца, возвращающегося глубокой ночью, чтобы начать свою игру, удовлетворить желание почесать кулаки. Иногда Джин думала, не эта ли его черта проявляется в ней, когда она тянет зудящие пальцы, прикасаясь к вещам, трогая их, потому что жаждет узнать, каковы они наощупь. От этих мыслей всегда становилось грустно и тревожно. Тяжёлая капля, сорвавшись с щеки, падает на подушку. Наверное, не только это она унаследовала от него, просто раньше не хотела этого замечать. Думала, что лучше, гораздо лучше всей этой семейки, и сможет доказать это миру. Но этому миру всё равно. Окружающим нет дела до её хороших стремлений, они давно уже всё решили, заведомо записав списав её в утиль, причислив к тем, кто никогда и не желал стать кем-то другим, удовлетворяя лишь узкий круг естественных потребностей.
В начале двенадцатого Джин поднялась с кровати. Она больше не могла это выносить. Каждый звук, каждый шорох проникал в сознание, заставляя вздрагивать, готовиться к худшему. Ей нужна помощь, очень нужна. Просто посмотрит, если Флинн еще не спит, может, он поговорит с ней, как вчера на кухне или несколько дней до этого.
Свет всё еще горел, когда Джин, пересекла коридор. Остановилась, не решаясь войти в соседнюю комнату. В глубине душу надеялась, что Хэйвуд уже спит. Переступила с ноги на ногу. Сделала шаг назад, а потом снова вперед. Облизала губы, сделала вдох и легонько толкнула дверь:
- Флинн, можно я… – он всё-таки спал, просто, видимо, не заметил, когда уснул. Стоило ему позавидовать. Джин выдохнула, глуша окончание фразы, и испытывая смесь горечи и облегчения. Потопталась на пороге, подошла ближе, нужно было выключить свет, чтобы не тянуться к нему, как к маяку, и можно уходить.

Отредактировано Ginevra James (08.05.2016 14:17:12)

+1

69

Самым неудачным признаком крайней усталости или стресса, связанного в первую очередь с работой, всегда оставалась бессонница, причем не обязательно дело касалось именно его профессии. Вызов мог достать где угодно и когда угодно, вне зависимости, дежурство сейчас или выходной день, так что проворочаться полночи в кровати только затем, чтобы во вторую половину разъезжать по ночным улицам в поисках жёлтой полицейской ленты вместо финишной черты, выходило удовольствием крайне сомнительным. Но для Флинна такое положение вещей никогда не было проблемой, потому что он мгновенно засыпал в любой ситуации с единичными, разовыми исключениями. То ли совесть его никогда не мучила, оставаясь чистой, а, скорее всего, большой отпечаток накладывала выработанная за годы привычка. Организм отключался ненадолго, подзаряжаясь, отчего иногда казалось, что он спит чересчур много, хотя на самом деле это было далеко от истины. Ещё одним исключением из тех, количество которых можно было посчитать с помощью пальцев на одной руке, сегодняшний вечер не стал. Пусть солнце уже давно село, но небо оставалось серым, темнеющим куда медленнее, чем Хэйвуд поднимался на второй этаж. Под окнами дома на скейтбордах пронеслись несколько соседних ребятишек, возвращаясь с поздней прогулки, а то и вовсе считая оскорбительным для себя идти домой так рано, и в чём-то Флинн не мог с ними не согласиться.
Свободный вечер позволял чуть дольше проделывать те дела, на которые Хэйвуд в другой день тратил минуты, а то и вообще переносил на следующий более свободный раз, видимо, поэтому на его лице щетина красовалась чаще, чем положено. Отстегнув протез, он постоял немного под душем и, вернувшись обратно в комнату, включил ноутбук, начисто забыв, что вроде бы собирался спать. Решив для себя, словно повесив табличку для всех мысленных вопросов, что всё равно вряд ли бы заснул, покривив душой при этом, но не настолько серьёзно, чтобы вообще обратить внимание, он открыл папку со всеми имеющимися файлами по делу, а заодно и свой блокнот. Больше всего в этот момент Флинн напоминал неподвижное изваяние. Уперевшись локтями в поверхность стола и прижав сложенные в замок ладони к подбородку и губам, он просто смотрел на открытый документ. Слова сливались в один сплошной текст, выученный наизусть, знакомый едва ли не побуквенно, а потому уже не способный ничем удивить. Части головоломки по отдельности выглядели произвольными, а Хэйвуд никак не мог сообразить способ собрать их воедино. Его взгляд замылился, а сознание выстраивало уже знакомые, опробованные и нерабочие цепочки, хотя он искал что-то совершенно новое.
Спустя минут пятнадцать, а то и больше, Флинн всё-таки сдался, хлопнул крышкой ноутбука. От него требовалось отойти на шаг назад, на два, а то и в самое начало, чтобы увидеть дело чуть масштабнее. Забыть на время обо всех своих и чужих размышлениях, иначе они мешали рассмотреть другие варианты, сейчас упущенные и затерянные среди тех самых произвольных частей головоломки. Расписки, патрульная машина, вызов полиции, нападение, ещё один вызов, но теперь уже с сообщением о бомбе – всё это казалось важным по отдельности, но вместе так же оставалось разрозненными фактами, связь между которыми ему требовалось отыскать. Вариантов отвлечься набиралось не особенно много. В прошлый раз для разгрузки он в одиночестве поплёлся в бар, просидев там вечер и выпив целую стопку текилы из двух заказанных. Сегодня выбирал между другими расследованиями и чем-то, в чём мозг требовалось задействовать по минимуму, и остановился на втором. Буквально на днях Флинн вытащил из своего рабочего шкафчика коробку с вещами Бет, и пока не приступал к изучению её личных записей, откладывая этот момент до лучшего времени, потому что о двух настолько важных для себя делах одновременно думать просто-напросто не мог. Оставались книги. В электронном виде библиотека набиралась приличная, по большей части учебная или техническая, так что среди вещей в неразобранных коробках под полками Флинн отыскал подарочное издание одного из бестселлеров детективного жанра, подаренное кем-то на какое-то празднование какого-то события. И раз Хэйвуд абсолютно не помнил, с чем оно могло быть связано, значит, дарили лет шесть-семь назад.
Повествование не столько увлекало, сколько позволяло не особенно сильно напрягаться умственно. Загнув несколько страниц с любопытными неточностями в описании работы полиции и криминалистов, он умудрился немного сползти по подушке вниз и перелистывать страницы, уже не особенно вчитываясь, но кое-как следя за сюжетом. Мысли крутились по кругу, иногда повторяясь и выходя на вопросы, над которыми он уже думал в то или иное время. К примеру, о том, что вечер с не особенно интеллектуальной книгой ничуть не хуже любого другого, в компании или без неё. Настолько чётко и монолитно сложились его привычки, что о чём-то другом думать не приходило в голову, круг его интересов вмещал в себя работу и ещё немного пустого пространства, которое он никогда не пробовал заполнять. Даже мелкая, и та оказалась в пределах досягаемости исключительно через его работу, не говоря уже о Скае или некоторых других знакомых, ставших чуть ближе, чем остальные.
Книга окончательно перестала его интересовать, а строки сливались и переплетались между собой, и лампу на столике около кровати Флинн не выключил попросту потому, что заснул, как засыпал всегда – провалился в чёрную дыру мгновенно без какого-то определимого перехода. Разве что чуткости сна такое выключение у него не отнимало, а потому шорох у входа и тихий голос становились ничуть не худшим фактором пробуждения, нежели будильник. Моргнув несколько раз, Хэйвуд повернул голову на мнущуюся на пороге Джиневру, а потом перевёл взгляд на неплотно задёрнутые шторы. За окном то ли уже окончательно стемнело, то ли ещё не рассвело, а потому мысли об опоздании отметались в сторону сразу.
– Ты чего? – с сонным прищуром спросил он подошедшую ближе мелкую и испытал некое чувство дежавю, ибо такой вопрос в подобных обстоятельствах ей как-то уже задавал. Прежде, чем разглядывать её внимательнее, Флинн подтянулся выше на кровати и потёр лицо руками, а затем и вовсе перегнулся через край вниз в попытках нашарить рукой костыли. В этот раз, скорее всего, он оставил их с другой стороны, так что бросил безуспешную затею и не стал ни подниматься, ни спускать на пол ногу. – Всё нормально?
В неярком свете настольной лампы выглядела она ничуть не лучше, чем на чердаке, а смотрел Флинн сейчас на её лицо, ибо теперь она шастала по дому в одной майке уже без шорт. Лицо пришлось потереть ладонью ещё раз, а заодно прикинуть, что она могла учудить, если не с пылесосом, то ещё с чем-нибудь таким же. Ситуация выглядела для него не более странной, чем все остальные, а собственный вид в одних пижамных штанах не смущал. Смущала она и причина её здесь присутствия, которую у него не выходило угадать. Пододвинувшись ближе к краю, он всё-таки сел и попытался вспомнить, где костыли, ибо в случае чего за ними пришлось бы по привычке передвигаться, опираясь на имеющуюся в комнате мебель, а делать это в её присутствии не хотелось.

+1

70

Бессонница была её частой спутницей, не только в последние дни, когда каждая попытка уснуть превращалась в мучение, но и раньше, до того, как Джин начала снимать жильё. Чтобы погрузиться в сон, ей нужно было почувствовать себя в безопасности. Первое время после переезда каждая ночь начиналась с уговоров, с попыток убедить собственное сознание, что никакой угрозы нет, что звуки и шорохи, шаги за стеной, звуки работающего телевизора – это всего лишь обычные факторы человеческой жизни, а не знакомые, до боли изученные маячки скорой расправы. Позднее ей удалось научиться справляться с собственными страхами быстрее, но сон её редко был настолько глубоким, чтобы сквозь него не фиксировать происходящее. Но до сих пор случались такие ночи, как сегодняшняя. Тяжёлые ночи, когда воспаленное, раздражённое множеством тревог, сознание начинало играть с ней в игры, не отпуская, не позволяя расслабиться. Ожидание тех самых шагов превращалось в паранойю. Дыхание учащалось вместе с сердцебиением, мышцы сводило, а мысли превращались в лихорадочное месиво. Ситуацию усугубляло то, что Джин была одна, не имея возможности успокоиться от ощущения того, что рядом есть кто-то, кто защитит, кто укроет, встанет преградой на пути у неизбежного. Подкроватные монстры, днём кажущиеся иллюзией, о которой легко рассказывать с улыбкой, с лёгкостью, с естественностью, лишь подчёркивающей правдивость, ночами выползали из своих укрытий, превращаясь в реальную угрозу. И приходилось признаваться, хотя бы самой себе, что изжить детские страхи ей не удалось, а, возможно, не удастся и никогда. В такие моменты Джин особенно ненавидела отца, и больше всего боялась его. В такие ночи она больше всего нуждалась в том тепле и безопасности, которое может подарить присутствие рядом другого человека. Но была и разница между ночами, проведёнными в других местах, и этой ночью в этом доме. Хэйвуд не был просто человеком, оказавшимся рядом, не воспринимался, как Элис, к которой можно было заползти под бок, если в этот вечер соседка осталась дома и одна. Джин точно знала, что рядом с Флинном найдёт покой, который ищет, потому что однажды уже находила.
Только успевшая сделать несколько шагов по направлению к ночнику, девушка вздрогнула, когда Хэйвуд пошевелился и сел, сонно щурясь. Не ожидала, что он отреагирует на присутствие с такой чуткостью. Открыла и закрыла рот, хватая воздух, впилась зубами в нижнюю губу, привычно начиная жевать. Перевела взгляд на обложку книги, съехавшей по одеялу в сторону. Видимо, не особо интересное чтиво, или же Флинн устал больше, чем показывал. Снова посмотрела на мужчину, вглядываясь в черты его лица в неверном, желтоватом свете, не зная, что сказать. Некое подобие радости, больше смахивающее на лёгкую форму удовлетворения, смешанное с досадой, - небольшой набор чувств, которые Джин испытывала, наблюдая, как Хэйвуд шарит ладонью под кроватью. Переступила с ноги на ногу. Вопросы, заданные им, казались такими простыми, понятными, не требующими длительных и многословных объяснений, но односложных ответов не набиралось, все, приходящие на ум, казались недостаточными. Возможно, потому, что в этих закономерных вопросах Джин хотелось видеть заботу о ней, о растрепанной, светловолосой девушке, которая не принесла Флинну ничего, кроме проблем. И она потянулась к этой мысли, снова позволяя себе обмануться. Так легко было поверить, что мужчине есть дело именно до неё. 
- Не нужно никуда идти, – голос звучал хрипло, но стоило начать говорить, как за первой фразой последовали и другие. – Я просто… Просто не могу уснуть, думала ты тоже не спишь. Хотела спросить, можно я полежу с тобой, – в данную минуту её не волновало, как выглядит вся эта ситуация в целом, и её просьба в частности. Если первым порывом было сбежать, то теперь уходить на хотелось вовсе. Она не могла уйти. И готова была отдать Хэйвуду всё, что он попросит, лишь бы он разрешил ей остаться. Остаться с ним, только бы не чувствовать этого могильной плитой придавливающего к кровати одиночества, этого панического страха перед каждым звуком, всё нарастающего, превращающегося в ужас.
- Не хотела тебя будить, – Джин чувствовала, как вибрирует и становится тише голос, кажущийся чужим, но на деле являющийся её собственным. Слёзы снова подступали так близко, что требовались усилия их давить в себе, заталкивать глубже. Она сделала еще шаг, другой, подходя ближе к кровати и опускаясь на край, помедлив, подтянула ноги к груди, упираясь пятками в матрас.
- Я не могу спать, – выдохнув, признала она, перефразируя уже сказанное, приближая его к правде настолько, сколько это было возможным. – Мне страшно. Очень страшно. Всё кажется, что кто-то идёт за мной, еще немного, и он обязательно до меня доберётся, – посмотрела на Флинна, смахнула указательным пальцем сорвавшуюся с ресниц и покатившуюся по щеке слезу. Она не знала, как объяснить ему, чтобы он понял, как донести, почему ей жизненно важно остаться здесь с ним, не уходить к себе, не оставаться одной.
- Звучит, как бред, да? – горько усмехнулась девушка, шмыгнув носом, чувствуя, как еще одна слеза скатывается по лицу и повисает на подбородке, но в этот раз не предпринимая попыток её стереть. Какая разница, за ней последуют и другие.
- Когда мой отец приходил домой ночью, я всегда знала, чем это закончится. Приходилось принимать удары на себя, лишь бы он не трогал Эндрю. Даже сейчас, хоть я и знаю, что мне ничего не угрожает, в каждом шорохе я слышу его шаги, и жду, когда повернётся ручка двери. А потом мне начинает казаться, что это вовсе не он, а тот придурок из переулка, и в этот раз он не промахнётся. Потом я вижу довольную рожу Мастарда, и слышу приговор. Настоящий приговор, отправляющий меня за решётку лет эдак на пятнадцать. Можно я останусь? Пожалуйста, – слишком явная насмешка над самой собой, звучавшая в каждой фразе, в каждом слове. Всхлипнув, Джин отвела взгляд, уставившись на свои, покрытые застарелыми и не очень, шрамами коленки. – Пожалуйста…

+1

71

Отсутствие даже толики педантичности в отношении собственных вещей, дома, работы и всего, чего вообще могло коснуться подобное качество личности, с лихвой окупалось для Флинна желанием, чтобы сама жизнь и все её составляющие не выходили из заданных им берегов. На его столах, что в лаборатории, что здесь, частенько царил беспорядок, хотя сам Хэйвуд в нём прекрасно ориентировался, он мог пойти на работу невыбритым, а костюмы, которые периодически приходилось надевать на заседание суда, спустя короткое время теряли строгий вид из-за расстегнутой верхней пуговицы рубашки и ослабленного максимально галстука. Но в то же время Флинн достаточно сильно зависел от контроля и собственных действий, и окружающей действительности. Ему не обязательно было соблюдать формальные правила, но и исключительно своих у него набиралось достаточно: всё должно было идти своим чередом, ему всегда так было спокойнее. Настолько зажатым в тиски достаточно узкой зоной комфорта Хэйвуд стал в течение жизни, раньше всё-таки чувствуя себя более мобильным или свободным, а вот потом сам ограничил тот круг, за который старался не выходить. И Джиневра иногда напоминала ему ветер, распахнувший незапертые створки окон, раздувший в паруса шторы и сметающий со стола ровные и аккуратные стопки бумаг. Просыпаясь от тихого скрипа открываемой двери в комнату, он уже прокручивал в голове вероятные катастрофы локального масштаба, но всё-таки ошибся в любом из своих предположений.
От его привычного уклада жизни оставалось не так уж много, и Хэйвуд не мог, не хотел, да и не умел радоваться каждому изменению, пусть отчасти сам становился их инициатором. Ситуация складывалась таким образом, что ему приходилось притираться, привыкать к присутствию мелкой, а ей, в свою очередь, приходилось свыкаться с новым, хоть и временным, местом жительства, с новыми обстоятельствами и с отнюдь не радужными изменениями в целом. Скорее всего, а то и наверняка, она куда проще принимала изменения в обычной жизни. Флинн почти видел, как легко она могла сорваться вечером из дома, или отправиться куда-нибудь дальше бара на соседней улице. Она не цеплялась за свои привычки, но то, что происходило в её жизни и раньше, и теперь, по мнению Хэйвуда, способно было вывести из строя большинство людей. Эти его наблюдения с самого начала, едва ли не с момента задержания, позволяли ему видеть происходящее не откуда-то снаружи, не из своей лаборатории, читая отчёты, а прямо перед собой. Не касаясь лет, проведённых Джиневрой в кругу своей семьи, но хорошо представляя себе положение вещей и без этого. Да, её просьба показалась ему странной. Ему случалось принимать не самые хорошие решения, продиктованные не самыми удачными идеями, и эта полноправно становилась в их число.          
Вспоминать, куда дел костыли, больше не пришлось, отвечать Хэйвуд тоже не торопился, не до конца понимая, что вообще может сейчас сказать. Иногда ему случалось замечать её реакцию и её отношение, затем списывая их на волю случая, вывернувшего жизнь мелкой наизнанку, отчего теперь она считала себя чем-то ему обязанной. Иногда её поступки, слова или настроения заставляли задуматься, какие именно эмоции и желания вызывает в нём она. И бывали моменты, когда эти два видения наталкивались друг на друга, а Флинн начинал воспринимать определение «друг» с несколько ироничным оттенком. Но основными они не становились. Хэйвуд наблюдал за мелкой от входа, куда не доставал свет лампы от прикроватной тумбочки, смотрел на чёткий абрис её фигуры в прямоугольнике раскрытой наполовину двери, начинал с самого низа, постепенно поднимаясь вверх, не взглядом даже, а больше по памяти. Уже знал, что её щиколотку можно обхватить двумя пальцами, а на обеих коленках полно ссадин, старых и новых; помнил, что при всей её миниатюрности ноги очень длинные, даже её живот уже знал на ощупь, пусть знание досталось ему случайно и с последствиями в виде шишки на голове. На спине мелкой, сейчас полностью закрытой футболкой, Флинн был в этом уверен, всё так же выпирают лопатки, а под волосами на шее чуть пониже затылка можно пальцами нащупать несколько позвонков. И да, в прошлый раз он нащупал их всё-таки губами. Идея «полежать» в данный момент выглядела самой плохой из всех. Однако как раз потому, что его чисто физическое желание не становилось единственным, Хэйвуд кивнул в ответ, отодвигаясь в сторону, когда мелкая присела на край кровати.              
– Нет, как бред это не звучит, – выдохнул но в итоге и отвернулся на секунду к окну, проверяя, поставил ли на ночь его створку в положение проветривания. Ему привычка всегда засыпать легко не далась без боя, хотя он в своё время не мог или не хотел заснуть вовсе не из чувства страха, а их горевшей, не переставая, злости. О таком состоянии он сумел и сам ей кое-что рассказать, но вряд ли это хоть чем-то помогло, зато свежий воздух и некоторые приёмы – вполне. Флинну совершенно не жаль становилось поделиться с мелкой тем, чего она в данный момент хотела, пусть приходилось мириться, во-первых, со своим положением в одной с ней кровати, во-вторых, с её прошлым, на которое он вообще никак не мог повлиять, как и сказать, что всё её опасения беспочвенны. От слов страхи не пропадали почти никогда. И, в-третьих, слёзы. Хэйвуд чувствовал, как они на него давят. – Свет я не буду выключать, так что закрой глаза. Отключаться от мыслей сложно на первых порах, но ничего, попробуй. Просто представь, что кругом ничего этого нет, вообще ничего нет, кроме пустоты и тишины. Никаких снов сегодня – повтори несколько раз про себя. И расслабься.
Опустившись на подушке обратно, он освободил ей место, отодвинувшись ближе к противоположному краю кровати, и посмотрел в потолок, рассматривая изученный вдоль и поперёк орнамент. Видимо, успокаивать девушек, заглядывающих ночью в спальню, в иное время и в ином месте предполагалось совершенно другим способом, однако рядом шелестела покрывалом именно Джиневра. И а у него самого с расслаблением начинали наблюдаться сложности.

+1

72

Наверное, завтра, когда солнечные лучи отвоюют пространство у темноты ночи, день вступит в свои права еще одним временным шагом вперед, ей будет стыдно за слёзы, что сейчас катятся по лицу одна за другой, крупные и солёные, за те откровения, что повисли в тишине комнаты отголосками вырванной из сердца боли, той, с которой Джин давно срослась, позволив стать частью её самой, и той новой, пришедшей внезапно, проследовавшей по цепочке событий, происходящих в жизни девушки. Будет стыдно за несдержанную слабость, продемонстрированную со всей открытостью и искренностью, с той полнотой отдачи, которая бывает только в те редкие моменты, когда все рамки и границы стираются под натиском эмоций. Стыдно за это жалкое, жалобное «пожалуйста», а еще за то, что нарушила самой себе данное обещание, - больше никогда не показывать Хэйвуду своих слёз. Она снова проиграла в вечной борьбе с одиночеством и страхом, снова позволила им одержать верх над разумными доводами, над самой собой. Но сейчас, пока Флинн отодвигался в сторону, освобождая место на кровати, безмолвно отвечая на мольбу позволить остаться с ним, Джин не думала о том, что будет завтра, как и больше не пыталась остановить рыдания, снова прорвавшиеся сквозь, кажущуюся такой плотной и твёрдой, а на деле тонкую и хрупкую стену, выстроенную девушкой на их пути. В данную минуту ей не хотелось быть сильной, не хотелось справляться со всеми своими демонами, выползшими из самых тёмных глубин души, в одиночку. А потому она потянулась всем своим существом в сторону единственного человека, который был рядом и на протяжении нескольких недель протягивал и протягивал ей руку, чтобы опереться. И если раньше Джин противилась этому, отодвигаясь от раскрытой ладони, то сегодня пришла сюда, чтобы найти её, почувствовать ободряющее, не пугающее и надежное прикосновение. Как бы не убеждала себя, что зализывать раны правильнее всего в одиночестве, это была лишь привычка, продиктованная невозможностью найти отклика хоть в одном живом существе. Как бы не стремилась доказать этому миру, что справится со всем сама, раз за разом убеждалась в простой истине – человеку нужен человек. Может быть, кому-то и не нужен, но та, зияющая внутри неё дыра, успевшая лишь на треть заполниться эмоциональными привязанностями, продолжала напоминать о себе. Сквозь неё вползали ледяные ветры одиночества, вязкая туманная горечь ненужности и кислая дождливая пелена недолюбленности. Именно из-за них Джин совершала поступки, о которых потом жалела. Именно в них захлёбывалась, пытаясь найти хотя бы толику человеческого тепла.
Отодвинув одеяло, залезла под него, опуская голову на подушку, освобожденную для неё Флинном. Поднеся ладони к лицу, большими пальцами стёрла влагу с лица, заведомо признавая бесполезность этого действия. Хэйвуд не осуждал её, не считал, что её страхи и невозможность спать – это бред, каприз слишком эмоциональной девчонки, - не отсылал её обратно, а снова протягивал ей руку помощи, предлагал свою поддержку, за которой Джин сюда и пришла. Пусть непонимание было частым спутником их разговоров, в этом он её понимал, возможно, даже лучше, чем ей казалось. Повернулась на бок, лицом к мужчине, свернулась калачиком, прикрывая глаза, слушая умиротворяющий, спокойный голос, размеренно произносящий фразы. Нужно было успокоиться, отодвинуть от себя тревоги, заглушить страх, напитаться теплом и уверенностью, позаимствованными у Флинна, но слёзы продолжали катиться по лицу, тихие и молчаливые, они не хотели останавливаться. Девушка придвинулась ближе к плечу Хэйвуда, уткнувшись в него лбом, а потом и вовсе подлезла под руку, прижимаясь щекой к груди мужчины. Ладонь легла поверх тёмных завитков волос, касаясь их не так, как хотелось Джин прошлой ночью, но ощущая их под пальцами, поглаживая едва-едва. И фраза, одна из тех, что проскальзывали в книгах, но смысл которых ускользал от девушки, - спрятаться на груди, - вдруг стала предельно понятной. Именно это она сейчас и делала, пряталась на груди у Хэйвуда, отгораживаясь его рукой от шорохов и скрипов дома, от собственных страхов и переживаний. Придвинула согнутые ноги ближе, а потом еще ближе, устраивая колено на бедре Флинна. Стук его сердца под ухом, глубокий, громкий, успокаивал, близость давала силы, позволяя делать вдохи и выдохи. Джин пряталась на его груди, и ей больше не было страшно.
- Обычно я представляю что-нибудь хорошее, – рвано выдохнув, едва слышно произнесла девушка. Когда лежишь так близко, ощущая тепло, исходящее от тела другого человека, его дыхание в своих волосах на затылке, можно притвориться, обмануть себя, что ты что-то значишь в его жизни, нет никаких запретов, а потому и говорить можно о важном и личном, делясь тем, чем ни с кем и никогда не делилась. Как и это объятие, к которому она сама принудила Хэйвуда, чувство единение и желание быть откровеннее, чем обычно, были новыми для Джин, и она пробовала их, мысленно касалась пальцами, рассматривая со всех сторон, и находила покой, которого так жаждала.
- Какое-нибудь счастливое воспоминание, когда мне не было страшно. А если это не помогает, то придумываю его. Жизнь, которой у меня никогда не было и, скорее всего, никогда не будет, – открыла глаза, посмотрев на завитки тёмных волос на груди Хэйвуда, погладила их кончиками пальцев, чуть ероша, наслаждаясь тем, как они трутся о кожу. Сейчас, когда слёзы закончились, голова казалась и еще более тяжелой, усталость напомнила о себе с новой силой. Джин вздохнула, шмыгнув носом. Ей не хотелось, чтобы это чувство близости с Хэйвудом пропадало, а потому она силилась держать глаза открытыми и продолжать говорить с ним.
- Но это не всегда помогает. Иногда, когда совсем невыносимо, я иду к Элис, если, конечно, она дома. Она шутит или ворчит, но не прогоняет. Будь ты психологом, ты бы спросил, не хочу ли я поговорить об этом, а потом вывел бы какой-нибудь банальный до нельзя вердикт, что у меня проблемы. Хорошо, что ты не психолог. Хорошо, что ты…, – очередной вздох заглушил остаток фразы. Джин не знала, как сказать это лучше, да и стоит ли вообще это говорить. Хорошо, что ты есть у меня. Спасибо, что ты есть у меня. Даже в этой жажде тихих, откровенных разговоров, эта фраза становилась чем-то чересчур личным. – Хорошо, что ты сегодня ночуешь дома, – это тоже была правда, но другая, не такая трепетная, говорящая о том же, но иначе.

+1

73

Ему в копилку сейчас добавлялось ещё одно отличие из остального ряда уже выявленных. Флинн никогда не думал об этом, но узнавая другого человека, узнавая Джиневру, он каким-то образом лучше узнавал себя самого, непреднамеренно, чисто автоматически сравнивая её опыт со своим собственным, чтобы найти точки соприкосновения. И пусть ощущение безвыходности представлялось ему знакомым, но вот в момент его наибольшего проявления ничего хорошего он не представлял, не потому, что не мог – просто не пробовал никогда. Такое не приходило ему в голову. Рассчитывая варианты и возможные выходы, он думал больше о настоящем, не концентрируясь на будущем, и ничего не ждал. По крайней мере, не ждал чего-то лучшего, ибо оно не казалось ему возможным, а оттого и не надеялся. Говорят, надежда всегда умирает последней, в его же случае она просто-напросто не успевала появляться на свет. Отодвинувшись на вторую половину кровати, в которой он всегда спал один, Хэйвуд почувствовал прохладу простыней и подушки как что-то, связанное больше с внутренними факторами, нежели с внешними. На ум сейчас приходили стандартные расхожие выражения, вроде приветствия и прощания, обыденные и, скорее всего, написанные десятки раз в популярных и пустых книгах об общении, которые он мог только читать, но не понимать смысл. У Флинна вертелись на языке заверения, что ей всего двадцать – слишком мало; что впереди достаточно времени для претворения любых идей в жизнь; и что всё обязательно будет хорошо. Но он ничего так и не сказал именно потому, что сам в половину из сказанного не верил. И всё-таки поражался снова, насколько сильной она и была, и есть, и, по всей видимости, будет. Во многом сильнее его самого, ибо не опускала руки, в то время как он сам уже много лет просто лёг на спину и плыл по течению, хотя выходил из куда более благосклонной к нему среды. Его накрыло этим осознанием, как накрывало уже не раз, хотя впервые Флинн понял такую простую истину ещё в машине около дома, когда привёз Джиневру впервые. Выбираясь из своего семейства, как из ямы, из которой вытащили лестницу, мелкая преодолела колоссальное расстояние. И Хэйвуда в некоторой степени теперь интересовали все люди на её фотографиях, потому что кто-то из них помогал ей, кто-то, наверно, поражался так же, как и он. Откуда у неё взялись все те принципы, заставляющие его периодически скрежетать зубами, но всегда изумляющие? Из какого сплава стержень в её позвоночнике? Неожиданные мысли, учитывая впитывающиеся в ткань покрывала слёзы и тихую, почти детскую просьбу, не оставлять её на ночь одну, однако для Флинна они показались даже чересчур ясными и полностью логичными.
Нет, психологом ему было не стать, даже прочитав всю предоставленную по этой теме литературу, потому что он не понимал азов, не улавливал сути написанного, а потому со многим не соглашался, чтобы не кивать головой слепо. Зато Хэйвуд отлично улавливал разницу между мечтами и целями, видимо, из-за множества вторых, но отчаянного недостатка первых. И отличия мечты от таланта тоже мог себе вообразить, хотя мелкую в этом плане не умел оценивать объективно. Если в её картинах и рисунках проявлялось что-то, что он видел помимо конкретно заданного изображения, и выразить это словами не получалось, то, возможно, для неё эти два определения сливались воедино. И, естественно, она не разрешила бы помочь. Флинн и понятия не имел, как бы это обозвали психологи, только видел возведённую стену и глухую оборону, чтобы внутрь не пробилось ничего ни плохого, ни хорошего, ибо никто не гарантировал результат. Свобода от обязательств. По некоторым счетам он и сам не готов был платить, а потому понимал её хоть в этом. С остальным пока ситуация оставалась неразрешима, как и сам он не знал, в какую сторону ему повернуться на кровати, пока мелкая не поняла, что делает. Выдохнув глубоко и долго, Флинн накрыл сверху её руку, несильно обхватив пальцами ладонь, и оставил покоиться на груди, прекращая её невесомые, но всё-таки ощутимые поглаживания. Вздохнул ещё раз и приобнял Джиневру второй рукой, немного прижимая девушку к себе, чтобы она не оставалась лежать на его предплечье, которое буквально через минуту начало затекать. Её макушка оказалась практически под самым его носом, а сама она едва ли не сверху, но так лежать было значительно удобнее. Флинн успокаивал собственное дыхание и успокаивался сам, теперь больше реагируя на её слёзы и настроение, а не на своё физическое состояние. От слёз ему всегда хотелось бежать куда подальше, вне зависимости от вызвавшей их причины, едва ли не рефлексом его мысли мгновенно уводило от места, где он находился в данный момент времени. Хэйвуд и без диплома по психологии знал, откуда растут ноги у такой проблемы, разве что с некоторых пор с большим или меньшим усилием оставлял себя стоять. В переулке усилий не потребовалось вовсе, а сейчас он больше ощущал не самое знакомое ему чувство, в основном ровное, но от этого не менее стягивающее, весом, видимо, ровно в мелкую, устроившуюся на груди. Оно заставляло его не забыть, но отодвинуть подальше все собранные воспоминания и впечатления о её теле, и сосредотачивалось на ней самой. Вроде как нежность. Флинн не был до конца уверен, не дал бы за это предположение руку на отсечение, просто чувствовал и всё.
– Нет, я не психолог, но как мне кажется, это не очень хороший метод: придумывать то, чего нет или никогда не будет, – он повернул голову на подушке, чтобы захватить взглядом не только её светлую макушку, но ещё часть лба и нос. Немного подумал. В его понимании такой подход только усугублял, и сам Флинн в прошлом погружался в то плохое, что есть, а не думал о хорошем, которого нет, а теперь не знал – какой вариант хуже. – Если только представлять, что может быть. Намечать цель. Но для того, чтобы не снились сны, лучше не представлять ничего, как я и говорил.
Приподняв затылок от подушки, Хэйвуд поддался доминирующему сейчас желанию прикоснуться к мелкой, пусть и так касался уже по всей длине тела. Всё-таки коротко поцеловал в висок и лёг обратно, подтянув обнимающей Джиневру рукой повыше покрывало, ибо из окна уже просачивалась ночная прохлада. Как он вообще оказался в таком положении? Пожалуй, этот вопрос выходил самым неразрешимым из всех.

+1

74

[mymp3]http://cdndl.zaycev.net/99349/1351696/the_cinematic_orchestra_-_that_home_(zaycev.net).mp3|The Cinematic Orchestra – That Home[/mymp3]
Where the doors are moaning all day long,
Where the stairs are leaning dusk 'till dawn

Я не знаю, почему это происходит. И как это называется. Наверное, мне просто страшно. Дело не в контроле. Не в чувстве гордости. Мне никогда не было просто описать свои чувства, куда проще нарисовать. Сегодня это вышло случайно. Я не думала, что мне рисовать, это мне диктовали эмоции, они вели мою кисть по листу, заставляя её выписывать сюжет, вписывать тебя в этот сюжет. И лишь после твоих слов, взглянув на картину, я увидела. Себя тоже. Но первое, что бросилось мне в глаза – ты. Я до сих пор не знаю, кто ты. Но теперь знаю, что ты есть у меня. И когда ты держишь меня вот так, я не боюсь.
Ладонь Флинна, широкая и тёплая, накрыла её пальцы, робко утоляющие кинестетический голод невесомыми касаниями к завиткам волос на груди мужчины. Это прикосновение не было пугающим, от него не захотелось отстраниться или спрятаться. Его хотелось впитать, вобрать в себя, как солнечный свет ранней весной, когда только начинает пригревать, а холодные ветра отступают. А потом Хэйвуд обнял её второй рукой, придвигая ближе, словно заключая в кокон безопасности и умиротворения, делясь той спокойной уверенностью, которая была частью его самого, проглядывая в точных и чётких движениях, в отмеренных, продуманных фразах и действиях. Делясь теплом того, мерно горящего внутри него пламени. Джин не знала, способно ли оно отогревать замёрзшие от одиночества души в целом, но её оно согревало и притягивало. И сейчас казалось, будто она действительно касается его, и пламя льнёт к протянутым рукам, не обжигая и не раня, оставляя на коже тёплые следы нежных прикосновений. Тихо выдохнув, девушка замерла, прикрывая припухшие глаза ресницами. Если отбросить все «но» и «почему», все так и не прозвучавшие вопросы, и не отданные ответы, то, наверное, именно так чувствует себя человек, вернувшийся домой.
Where the windows are breathing in the light,
Where the rooms are a collection of our lives

Когда-то мы с Гарри рассуждали о том, что такое дом для каждого из нас. Тогда я думала, что это место, где тебя всегда ждут, куда тебе хочется вернуться после долгого и тяжелого дня. После любого дня. Но я никогда не задумывалась о том, что я сама могу кого-то ждать в нём. Нет… Не так. Я никогда не задумывалась, что моё ожидание, может для кого-то хоть что-то значить. Я бы хотела вернуться сюда. И я бы хотела, чтобы ты меня ждал.
Усталость сгущалась, становясь всё более плотной и тяжелой. Джин мысленно прокручивала фразы, которые текли вяло, складываясь в едва различимые предложения, не произнесенные внутренним голосом, а возникающие словно облачка пара на границе сознания. Ничего из этого девушка не могла произнести вслух. Да и не хотела. Она знала, как это бывает, когда после приступа угнетённости, гипербдительности, после острого параноидального страха, пронизывающего всё её естество, скручивающего, мешающего расслабиться и заставляющего искать защиты, возникает желание быть до предела откровенной. Благодарность или нежелание больше оставаться одной, что бы это ни было, ни к чему хорошему оно ещё никогда не приводило, а потому Джин предпочитала просто лежать, практически полностью устроившись на Хэйвуде и выговаривать это всё самой себе, ему же оставляя более лёгкие, необязывающие, незначительные темы. Флинн и так делал для неё слишком много, просить его о большем, даже просто попытаться это сделать, девушка не могла.
This is a place where I don't feel alone
This is a place that I call my home...

- Это и называется, - представлять, что может быть, – открыв глаза, Джин чуть повернула голову, встречаясь с мужчиной взглядом. Уголки губ едва заметно разъехались в стороны, приподнимаясь, очерчивая полуулыбку. – Ты можешь ставить цели относительно лично себя, потому что в себе ты можешь быть уверен. Но если в это «может быть» включаются другие люди, за мысли и чувства которых ты не в ответе, - это не может быть целью. Есть вещи, на которые ты сам не можешь повлиять. И в большинстве случаев именно они остаются на ту часть, которая может никогда не случиться, – слова смазывались, цепляясь друг за друга. Джин видела в них свой собственный смысл, но не была уверена, что смогла донести его до Флинна, хотя бы отчасти. Тяжесть усталости становилась всё более ощутимой. Приходилось прикладывать усилия, чтобы держать глаза открытыми, веки дрожали и норовили слипнуться, требуя отдыха.
- Например, я могу стараться, чтобы поступить в университет. Уже несколько лет я только и делаю, что стараюсь. Стараюсь совершенствоваться, оттачивать технику, прикладывать фантазию. Я участвую в конкурсах, в которых никогда не побеждала, прихожу на экзамены, которые сдаю, но всегда находится тот, кто справляется с ними лучше. Я знаю, что для того, чтобы быть художником, совсем не обязательно иметь диплом. Но я хочу его иметь. Хочу узнать больше, хочу уметь больше. Это можно назвать целью. Но это не единственное, что я могу представить. Не единственное хорошее. Иногда я представляю, что у меня совсем другая семья.  Что мои родители меня любят, что им есть дело до того, где я, что со мной. А иногда представляю, что в моей жизни есть тот, кто любит меня не как дочь, сестру или подругу, не как соседскую девчонку, с которой можно неплохо провести время. Человек, для которого мне не нужно меняться, не нужно выворачиваться наизнанку, потому что я всё делаю не так, – закрыла глаза, прекращая сопротивляться, вздохнула. Джин не ожидала, что Хэйвуд коснётся её так, и не смогла не улыбнуться снова, не ярко, но более явно. От лёгкого касания его губ к виску, волна тепла пробежала по её телу, девушка невольно прижалась еще теснее к Флинну, и сама не заметила, как провалилась в сон.

+1

75

Разговоры закончились. Не потому, что сказанного хватало, чтобы окончательно закрыть тему, просто мелкая снова нашла своё потерянное где-то между Старбаксом и залом суда красноречие, оставляя вместо него собственное мелькание молчаливой тенью где-то на втором этаже или чердаке. Флинна такое положение вещей устраивало, и прерывать полившийся медленно, почти сонно, монолог не планировал, как не планировал что-то на него отвечать, пусть мыслей набиралось достаточно. Ему казалось, что Джиневра постоянно заставляет его думать над вещами, ранее остававшимися для него вне поля зрения, но теперь медленно и со скрипом к Хэйвуду приходило осознание неверности такого подхода. Его дом, его рабочее место, его жизнь никогда не навевали впечатление заброшенного посреди леса скита, скрытого от людных мест, а оттого весьма пустынного. Просто раньше он всегда слушал и слышал, принимал чужое мнение или не принимал его, но чаще не особенно старался вникнуть в суть. Ставил себя на чужое место, смотрел чужими глазами, иногда так ничего и не видя, иногда подбираясь почти вплотную к чужому мнению, и всё-таки львиную долю занимали рабочие или общие проблемы, а не смысл и процесс самого мышления. Споры возникали из брошенного слова, из результатов анализов, из выпуска программы новостей. Что-то абсолютно поверхностное в качестве личного, но достаточно глубокое для массового обсуждения. Открыто заглядывая в глаза своим знакомым и незнакомым, Флинн не стремился увидеть, как и под каким углом крутятся шестерёнки, приводя весь механизм в действие. И Джиневра не заставляла его думать по-другому, скорее, побуждала. Как и всегда, вряд ли специально, ибо Хэйвуд не стал бы тратить своё время на занятия, ему неинтересные и ненужные. Она рождала интерес, желание зайти дальше и увидеть больше. Они как будто жили с ней в разных мирах, изредка находя общие по форме и содержанию вещи, способные находиться по обе стороны одновременно. Разбираясь самостоятельно в её словах, Флинн пока не особенно часто интересовался, понимает ли она то, что он ей говорит, если дело не касалось важных моментов расследования, когда иного выхода не оставалось. В этом вопросе, как ни крути, они были обязаны разговаривать на одном языке, а что до остального, то он чаще хмурился и тяжело вздыхал.
Может быть, из-за двоякого отношения к сбору информации, к узнаванию и изучению. Хэйвуд не оставлял свои дела, пока раскопки вглубь не натыкались на самое дно, а все необходимые ответы не лежали перед ним на столе рассортированные, проанализированные и с соответствующими метками. Точно так же он детально рассматривал и мелкую, вникая в её размышления, оставляя для каждого свои собственные мысли, но вот в себе копаться не хотел. Это нежелание покоилось в нём слоем ила, который не тоже хотелось поднимать на поверхность. Куда проще и легче становилось взять готовые, первые пришедшие на ум ответы и не искать ничего дальше. Светлые растрёпанные волосы, белые ресницы вокруг голубых глаз едва ли не на половину лица, тонкая фигура и слишком длинные ноги; короткие шорты и майки, спущенные с одного плеча без единого намёка на бретельку; пальцы, оказывающиеся на его лице, шее или груди всегда внезапно – такого ещё не было. Были вечера в тех же барах, дни в отелях на семинарах, ужины в ресторанах, обстановку которых он помнил куда лучше, чем женщин в его компании. Нечасто, но в количестве достаточном, чтобы в данный момент в собственной кровати он не переставал задаться вопросом – как? Если её вела благодарность, замешанная на страхе и отношении к предложенной с его стороны помощи, возможно, разбавленная тем самым ошибочные видением в нём человека, которым он никогда не был и не будет, то в свою сторону Флинн особенно не смотрел. Разве что, поставил между собой и Джиневрой свои принципы, повесил на грудь почётную медаль друга и прекратил размышлять над тем, что футболка на ней сейчас лишняя, похлопал себя по плечу и над собой же посмеялся. Для Хэйвуда не было секретом его желание по отношению к Джиневре, хотя он и не понял точно, когда перестал видеть в ней просто девчонку, доставшую поддельные права на имя Ширли для похода с друзьями в бар. Перехода не существовало точно так же, как радуга не разбивалась только на семь цветов, резко и видимо отделимых друг от друга. Во всём остальном Флинн и сам не до конца понимал, как к ней относится. Собственная принципиальность позволяла не пользоваться случаем, о чём в дальнейшем могли пожалеть обе стороны, но вот о таких лежаниях в одной кровати, пусть без меча посередине, история умалчивала. Не блуждай по его груди рука мелкой, Флинн с полной серьёзностью сумел бы переименовать себя из друга в подругу, не теряя при этом ни капли смысла, однако сам же Джиневру и останавливал. Видимо, по его поводу не раз упоминаемый психолог не преминул озвучить ещё один вердикт, позволяя составить конкуренцию мелкой. Флинн чувствовал, а размышления, что он чувствует и почему, оставлял на "потом", которое могло и не наступить. И заодно включал себя в круг людей, за мысли которых не отвечал, пусть частично, пусть в темах, касающихся уже начинающей клевать носом мелкой, и уж точно не относился к ней как к дочери, сестре или соседской девчонке. Да и как к другу не мог относиться до конца из-за осязаемой, физической разницы, к которой теперь примешивалась своеобразная забота и неожиданный страх. 
Этот страх мог бы не дать ему ответить ей сейчас, но Флинн промолчал исключительно оттого, что разговаривать оказалось не с кем. Откинув голову на подушку, он снова уставился в потолок, словно там в очередной раз показывали нечто интересное, и кое-как справился с желанием потереть переносицу, ибо руки оставались заняты. По всей видимости, проблемы со сном оказались решаемыми куда проще, чем он мог предположить, зато сам теперь проваливался в сон медленно и с трудом не из-за неудобства, а множества мыслей на завтрашний день, настойчиво лезущих в голову. Он задвигал их чересчур долго, пережимая пружину, и критический момент наступил именно в последние полчаса, пока мелкая устраивалась спать не под боком уже, а сверху. Оттягивать неизбежное дальше не имело никакого смысла, так что с принятием решения Флинн отключился до утра, как проваливался в сон всегда.
Разбудил его даже не будильник, а луч света, естественно, остановившийся через щель в неплотно задёрнутых шторах именно на его закрытых глазах. Правая часть тела онемела, а пальцы на руке он перестал чувствовать примерно в середине ночи, так что вытащил её во сне из-под Джиневры и перевернулся на живот. Теперь ладонь вполне удобно обхватывала мелкую поперёк талии, благо, в этот раз ему не пришло в голову подлезать под ткань её сбившейся выше футболки. Полежав с полминуты, пока внешний мир не прогрузился полностью, Флинн дотянулся до мобильного телефона и выключил будильник, так и не успевший проиграть свою мелодию, затем подтянул к себе вторую руку, погладив ладонью живот Джиневры и натянув на неё повыше покрывало не до конца из заботливых побуждений, а, скорее, подальше от собственных глаз. Хотел, было, сказать, что времени ещё много и можно спать, но мелкая и так не просыпалась, а потому прихватил оба костыля и протез и по возможности тихо вышел из комнаты в сторону душа, чтобы ещё на минуту заскочить чуть позже за одеждой. Сегодня ему предстояло достаточно длительное разбирательство по поводу расследования, которое он уже не мог вести официально. В том, что его передадут Лэндону, Флинн не сомневался, а если повезёт, то надеялся обойтись без участия службы внутренней безопасности. Выходя из дома, он уже перебирал в уме, какие именно экспертизы проводил сам, а какие удавалось отправить Брайту, и картина выходила не такой уж плохой, как если бы СБ начали своё расследование по собственной инициативе. Утверждать, что его отношение к Джиневре Джеймс полностью непредвзятое, не представлялось возможным практически с самого начала. Но в окончательной форме до его сознания дошло только сейчас.

+1

76

4 июня 2015, четверг
Около половины восьмого вечера

Неделя прошла с той ночи, как Джин, приходила к Флинну с просьбой остаться. Та ночь не стёрлась из памяти девушки, наоборот, словно скрепила разрозненные куски информации о Хэйвуде и чувства, которые он вызывал. Близость, зачатки которой возникли ранее, оформилась более определенно. Слишком большой была откровенность, которую Джин себе позволила, а каждое подобное проявление имело последствия. Проснувшись утром, а точнее, чуть за полдень, на следующий день, она чувствовала себя отдохнувшей. Отчаяние, горечь и боль, наполнявшие её дни до этого, рассеялись, словно тучи, и на небосклоне снова засияло солнце, позволяя дышать полной грудью и ощущать себя в безопасности, снова крепко стоять ногами на земле, не кренясь от малейшего дуновения ветра. Джин долго лежала в кровати Хэйвуда, скользила взглядом то по потолку, то по шкафу, пытаясь в древесном узоре угадать намёки на силуэты, рассматривала вещи на полках и бумаги на столе. Её окутывал запах Флинна, и она пыталась завернуться в него, как завернулась в покрывало, обмотав его вокруг себя. Если закрыть глаза, можно было представить, что это его руки обнимают, а к спине прижимается широкая и тёплая грудь, на которой так легко прятаться от кошмаров. Это желание стало подтверждением той робкой мысли, которую Джин позволила себе впервые, - Хэйвуд нравится ей куда больше, чем просто друг. Именно эта мысль привела в чувство, рассеяла состояние умиротворение, заставила прекратить нежиться в чужой кровати и встать. Она напугала, пошатнула то хрупкое равновесие, которое девушка только-только начала восстанавливать. Потому что если это правда, то, что тогда она чувствует к Арчи? Весь день Джин пыталась дать ответ на этот вопрос, прокручивая его в голове вместе с воспоминаниями о Хите, об их общих шутках и знаковых фразочках, о вечерах, проведённых вместе. А вместе с этим и о том, что никогда так не приходила к Хиту искать защиты. Изредка прибегала за этим среди дня, прячась в его квартире, преимущественно, когда хозяин отсутствовал, но не делилась с ним этим чувством страха, не прижималась щекой к его груди в попытке укрыться от него. Джин всегда хотелось казаться сильнее, чем она есть на самом деле, но перед Арчи это желание становилось еще более явным. Перед ним ей хотелось быть другой, не растрёпанной, перепуганной соседской девчонкой, которая может вызвать лишь желание пожалеть, а независимой, бесстрашной, смелой, такой, какой, как девушке казалось, должна быть настоящая женщина в понимании Хита. Хотелось быть способной и сильной, умеющей держать себя в руках, а ситуацию под контролем, гордо сносящей удары судьбы, переживающей их вдали от чужих глаз. Когда-то Джин хотелось стать другой, ненастоящей, не самой собой, лишь для того, чтобы Арчи обратил на неё внимание иначе, чем делал это обычно. И это всегда заканчивалось грандиозным провалом. Перед Флинном же ей вовсе не хотелось кем-то казаться. Даже тогда, в день их знакомства, хоть и представилась чужим именем, так и не назвав своего, Джин была перед ним честна, таковой и оставалась. Собой. И придумывать что-то, пытаться выглядеть иначе, ей не хотелось. Когда голова окончательно оказалась забита, она постаралась отвлечься. В этом ей помог ноутбук Хэйвуда, вокруг которого она ходила несколько минут, думая, что стоило бы спросить разрешения, прежде чем им пользоваться, но звонить Флинну не хотела, не зная, как разговаривать с ним после вчерашнего, и стоит ли вообще придавать этому такое значение. В итоге, убедив себя, что ничего страшного и запретного не делает, воспользовалась им для просмотра вакансий на сайте поисков работы, отправила резюме в несколько мест, после чего позволила себе, наконец-то поесть, разогрев суп в микроволновке, которая долго и недовольно пищала на девушку, а потом чуть не вскипятила блюдо вместе с тарелкой. В тот день Джин особенно ждала возвращения Хэйвуда. Отчего-то казалось, что это важно – посмотреть на него, встретиться с ним взглядом, словно именно позволит ей разобраться в том, в чем разобраться так и не удалось. Но эта встреча не помогла, как и не помогли несколько совместных ужинов в последующие дни. Всё стало ещё более непонятно и, в конце концов, девушка решила просто не сосредотачиваться на этом, отпустив ситуацию, а вместе с ней и мысли о своих чувствах к Флинну. На неделе она трижды виделась с адвокатом, который приезжал в дом Хэйвуда, объясняя ей, как следует себя вести на суде, что говорить, как отвечать. После этих встреч Джин чувствовала себя вымотанной, но заставляла подниматься на чердак и рисовать, снова и снова, оттачивая умения, воплощая то, что приходило на ум. Дважды в её картинах появлялись крылья. Она долго смотрела на них, а потом отодвигала работу в сторону, начиная с начала.
Чуть не пропустила сообщение от Элис с напоминанием о предстоящем спектакле, едва не забыла напомнить об этом Флинну, упомянув два билета на мероприятие.
Вечером четверга собираясь на спектакль, Джин чувствовала волнение. Ей хотелось выбраться, выйти за стены этого дома, ставшего своеобразной тюрьмой, вдохнуть свежий воздух, побыть среди людей не настроенных воинственно по отношению к ней, и возможность это сделать радовала и вдохновляла. Впервые за долгое время девушка потратила на сборы больше времени, чем это занимало у неё обычно, несмотря на то, что никакого особого или официального стиля в одежде посещение любительской постановки не требовало. Извлекла из шкафа два своих единственных платья, которые ей подарил Гарри, и долго стояла перед зеркалом, прикладывая к себе то одно, то другое, - чёрное делало Джин ещё бледнее, голубое казалось слишком праздничным. Решив, что раз под платье нужны чулки или колготки, а у неё нет ни того, ни другого, отложила оба. Натянула обтягивающие чёрные джинсы, в которые заправила белую рубашку, оставив небольшой напуск, вделась в кеды, еще раз полюбовавшись их ярким красным цветом. Расчесав волосы, чуть подкрасила тушью ресницы. Сунула телефон в карман, брызнула духами на шею, и спустилась вниз, ожидая Хэйвуда.

Отредактировано Ginevra James (21.05.2016 20:09:25)

+1

77

К таким неделям, которая выдалась у Хэйвуда до текущего четверга, можно было относиться абсолютно как угодно, но ему в некотором роде загруженность даже нравилась, ибо позволяла направить собственные мысли в исключительно рациональное деятельное русло. Естественно, если не считать объяснений с тем же Блумбергом или Лэндоном. Первого вопросы одолевали в куда меньшей степени, но обсудить несколько насущных проблем всё-таки пришлось. С назначением второго на дело часть опасений отпала. Об изменении отношения коллеги лично к нему Флинн не думал, точнее, не считал подобный момент настолько важным, чтобы навешивать на себя ещё и его. Никаких ожиданий он оправдывать не старался, да и вообще вряд ли о них подозревал. После устроенного допроса в кабинете начальства всё-таки с привлечением службы внутренних расследований, в худшую сторону ситуация не поменялась. Брайт Лэндон не зря пользовался у Хэйвуда безоговорочным уважением, и тот факт, что часть собственных обязанностей пришлось передавать именно ему, Флинна радовал. Квалификация коллеги не позволяла сомневаться, что на суде, если до него всё-таки дойдёт дело, хоть один отчёт, улика или результаты экспертизы поменяются или исчезнут вовсе, а то и заменятся на другие, куда более неприятные для Джиневры.
Но в остальном по нему словно несколько раз проехал каток. Процедура не сильно отличалась от разбирательств, через которые его в полубессознательном состоянии протащили семь лет назад, но вот осознавал теперь их Флинн куда лучше и полнее, а приятного в этом находилось мало. Каждую букву, написанную им за время проведения расследования, подвергли тщательному анализу, а в некоторые дни к вечеру Хэйвуд вообще переставал разговаривать, с мелкой в том числе, ибо наговорился на опросах на долгие недели вперед, пошагово рассказывая собственные действия. Точно, но неполно. О вытащенных из стола антиквара расписках он не распространялся, как и вообще о каком бы то ни было участии Долана в деле. При полной загрузке лаборатории он обеспечил ещё несколько дополнительных человеко-часов на отдел, пусть многого сделать и не успел. На первичном осмотре квартиры он не присутствовал, а отпечатки пальцев у Джиневры дополнительно взял Лэндон, приезжая в участок за образцами ДНК, в остальном официальные действия Хэйвуда сводились к минимуму, так что полностью никакие экспертизы, по орудию убийства также, не исключались.
Возвращаясь с работы домой, Флинн оставлял себе ровно столько энтузиазма, да и сил в целом, чтобы посторонние мысли не лезли в голову, и ему это с успехом удавалось. Так выходило проще, а он всегда ценил простоту, сейчас в полной мере понимая её прелесть. Последствия лично для него от принятого решения сдать дело ограничивались мерами чисто номинальными, хотя обернись дело по-другому, протяни он ещё дольше или упусти шанс стать инициатором, результат вряд ли бы порадовал. Мастард, как оказалось, лишний раз запрашивал повторный анализ сумки Джиневры и найденного в ней ножа, а Флинн никак не мог сообразить, зачем. И над этим стоило серьёзно подумать. В участке он появлялся всего несколько раз, больше ограничиваясь работой на месте, так что с детективом пересечься возможность представилась единожды. И как бы Хэйвуд не оценивал собственное восприятие полутонов и эмоций, не выраженных словесно или действиями, но брошенный на него Мастардом взгляд понять сумел бы каждый без исключения. Флинн соврал бы, скажи, что ему до этого нет никакого дела, потому что детектив напрямую относился к расследованию, и не волновать не мог.
Может быть, не распредели случайность вызовы по-другому, он получил бы возможность встретиться с детективом ещё раз, но судьба распорядилась иначе. С другой стороны, даже направь его лаборатория на этот конкретный вызов, поступивший в четверг с самого утра до начала рабочего дня, то, с установлением личности убитого, Хэйвуда отозвали бы обратно.
Вполне приличная закусочная, сделанная в виде большого автобуса в не самом плохом районе острова, открывалась в восемь, а примерно с шести приходил уборщик и один из поваров. Они-то и обнаружили в мусорном баке с торца заведения труп Томаса Хиггса, бывшего наркомана, а ныне одного из мелких дилеров, совмещающего свои увлечения с любыми другими делами, далёкими от закона. Досье на него не тянуло на роман, но изобиловало яркими и неожиданными поворотами. Стоило Флинну взглянуть на фото из лаборатории судебно-медицинской экспертизы, как он сразу узнал нападавшего из переулка. Со времён последнего попадания в поле зрения полиции Хиггс значительно прибавил в весе, видимо, после того, как завязал с употреблением сам; привёл собственное лицо в относительный порядок, если сравнивать в последними фотографиями из досье; и в целом не оставлял вопросов, почему по составленному фотороботу определить его личность не удалось, сколько бы Хэйвуд не шерстил базы. От мгновенного выезда патруля по известному уже в участке адресу Джиневры спас только Блумберг, в качестве адвоката стоящий стеной между мелкой и правоохранительными органами. Сказать, что со временем смерти мистер Хиггс очень помог – не сказать ничего. Пулей сорок пятого калибра ему разнесло грудную клетку ровно в тот самый момент, когда домой к Хэйвуду заезжал не только сам адвокат, но и прихватив с собой Хаксли, что отметало любые подозрения от мелкой, а заодно и подтверждалось без её присутствия. Однако опознать хотя бы по фотографии убитого она всё же оставалась обязана, а Флинн на данный момент размышлял, каким образом ей это сообщить с учётом того, что о самоотводе он так же ничего до сих пор не сказал.
К телу, как и к найденным на месте преступления уликам, допустили Блумберга, однако сам Хэйвуд пробиться не сумел. Эта смерть становилась краеугольным камнем всего расследования, ибо подозреваемых больше не было. Что-то он упускал, что-то маячило на самой периферии зрения, нужный толчок, зацепка или готовый ответ, но пока Флинн не имел возможности подобраться ближе. Если принять во внимание, что Том Хиггс не был у квартиры антиквара в одиночестве, то… Флинн припарковался около своего дома и только в этот момент вспомнил, что мелкая говорила о спектакле, только теперь открывая ежедневник в своём наладоннике, чтобы убедиться – сегодня. По крайней мере, он не опоздал. Твою мать… Посмотрев на себя, он бегло оценил свой внешний вид и тяжело вздохнул. Следовало бы уточнить масштаб мероприятия, потому что в джинсах и свитере пускали далеко не везде, и Хэйвуд уже начинал надеяться на что-то вроде свободного перфоманса, чтобы не доставать из шкафа костюм, на что в любом случае не было ни времени, ни желания.
Первый же взгляд на красные кеды, ярким пятном выделяющиеся на чёрно белом фоне всего остального, позволил выдохнуть уже значительно легче. Официальные мероприятия Флинн не любил настолько, насколько вообще позволяло его происхождение и воспитание. Перед глазами до сих пор стоял труп Хиггса, пусть и только на фото, голова оставалась забита мыслями о его сообщнике, и куда привычнее для Хэйвуда казалось провести время дома за лэптопом, структурируя собственные размышления. Другая сторона заключалась в том, что отказывать Джиневре он не мог, да и не особенно хотел, понимая, насколько тяжело ей постоянно сидеть дома без возможности выйти куда-либо без сопровождения.
– Тебе идёт, – улыбнулся он, не уточняя, о чём говорит, потому что выглядела Джиневра хорошо, а нравилась ему вне зависимости от того, в чём могла быть одета: в белую блузку или в мешок из-под картошки. Времени оставалось не так много, а потому даже проходить в прихожую Флинн не стал, лишь распахнул дверь шире, чтобы мелкая вышла наружу. – Можно ехать?
Если крупно повезёт, то на спектакле, судя по описанию, полностью любительском, не включат тихую спокойную музыку, в противном случае существовал риск заснуть прямо в кресле. Флинн узнал адрес, уточнил примерную длительность всего действия, состав участников, всего один раз пробив каждого по базе департамента, и то, больше по привычке, чем из необходимости или желания, но вот программкой разжиться не сумел. А к сюрпризам относился прохладно, слишком редко они выходили приятными.

+1

78

Ожидая Флинна, Джин переступила с ноги на ногу, достала из кармана телефон, проверила время и убрала обратно. Вздохнула, дошла до картинок, висящих на стене рядом с дверью, и остановилась, снова принявшись разглядывать. Те же самые пейзажи, которые девушка заметила в самый первый свой вечер, проведённый в этом доме. За прошедшие недели она тоже научилась не замечать их, проходя мимо, но, когда замечала, каждый раз открывала в них для себя что-то новое. Вот и сейчас разглядела луч солнца, выбивавшийся из общей композиции, позолотивший стебли травы в самом углу картины. Лёгкий, едва различимый штрих автора, дающий возможность говорить о подлинности. Такие вещи всегда сложнее всего подделать. Протянула руку, коснулась кончиком указательного пальца рамы, выравнивая. Пейзажи Джин всегда давались не очень хорошо. Для того, чтобы рисовать природу, нужно её чувствовать, видеть, осязать, а ей, никогда не выбиравшейся за пределы города, оставалось судить об ощущениях, которые испытываешь будучи среди лесов и трав, лишь по картинкам, да по кино. Она не могла проникнуть в суть, ухватить главное, но видела это главное на этих маленьких, но по-своему ярких картинах, повешенных здесь не ради удовлетворения тяги к искусству, не ради возможности любоваться вечным рассветом, а в качестве интерьерной композиции. От этого становилось немного грустно, но вместе с тем, приходилось признать, что далеко не каждое творение достойно, чтобы им любовались.
Шаги она услышала раньше, чем Хэйвуд открыл дверь. Волнение, которое Джин испытывала перед встречей с ним неделю назад, улеглось, стёртое его молчанием, той стеной тишины и усталости, которую Флинн носил с собой, приходя домой каждый вечер, но в таком состоянии, что она и не пыталась задавать лишних вопросов. Да и никаких других тоже. Девушка не знала, что происходит в его жизни, а он не спешил делиться этим с ней. И она признавала, что и вовсе не обязан, но тем не менее чувствовала лёгкую горечь по этому поводу. Если от мыслей Джин, по большей части, уходила легко, переключаясь с одной темы на другую, задвигая то, о чём не хотелось думать подальше, откладывая на потом, то уйти от того, что чувствовала, ей всегда было сложно. Чувства рождали желания, с исполнением которых в её жизни всегда были проблемы. Она не могла ждать от Хэйвуда большей откровенности, чем он уже ей дал, но это не означало, что не хотела её. И видела в этом лишь ещё один признак симпатии к нему. Уговаривала себе, что нравится он ей просто человек, как друг. Но знала, что это не так. А от этого, в очередной раз, возникал тревожащий диссонанс, раскручивающий спираль во времени и пространстве, заставляющий задаваться одним и тем же вопросом, - неужели её чувства ничего не стоят? Смириться с этим Джин не могла. Смириться с этим, означало бы признать собственную глупость, которая позволила ей верить в любовь. Ту, настоящую, которой не страшны ни время, ни невзгоды, ни расстояния. Раз за разом отбрасывая этим мысли, она всё равно возвращалась к ним. Сердилась на себя за то, что думала вовсе не о проблемах насущных, о тех, повисших над ней Домокловым мечом, а о чём-то неясном, невыраженном до конца. О чём-то кажущимся непременно важнее, но, вместе с тем, могущим оказаться надуманным и нестоящим.
Повернулась к двери, когда Флинн появился на пороге. Джин заметила его привычку опускать незначительный фразы, те, которые оживляют человеческую речь, пуская общение по общепринятому руслу. И она бы, привычно поздоровалась с ним, не считая неважным такое весомое: «Привет», - если бы не слова, который произнёс мужчина. Ничего такого девушка не ждала, да и, одеваясь на представление, больше думала не о том, что может или не может произвести какое-то впечатление, а о том, чтобы Элис не решила, что Джин считает спектакль событием незначительным. Особого внимания она никогда не привлекала, не умела. А когда пыталась сделать это намеренно, всегда выставляла себя полной идиоткой. Одеваться красиво, красиво говорить, вкусно пахнуть и держать себя так, будто весь мир у твоих ног – Джин была уверена, такому она никогда не научится. Как реагировать на реплику Хэйвуда девушка не знала. Оглядела себя сверху вниз, пока её взгляд не упёрся в кеды, ярким, красным пятном оживляющие чёрно-белую гамму простенького наряда. И тогда всё стало понятно. Конечно, он заметил, что она надела его подарок.
- Да, мне они тоже нравятся. Мне нравятся яркие вещи, но они далеко не самые практичные, – дернула уголком губ, отвечая на улыбку, и кивнула в ответ на вопрос, прежде чем выйти из дома. Отойдя от входа, остановилась, поднимая лицо к ещё не начавшему темнеть небу. Улыбка стала ярче и шире. – Как же здорово на улице, – повела головой, ощущая, как ветер касается волос, и вздохнула, следуя за мужчиной к машине.
- Я так всё лето просижу в четырёх стенах, а, может, и половину оставшейся жизни, – хмыкнула Джин, забираясь на переднее сиденье. – Жаль, что ты задержался. Сегодня у меня получилось что-то отдалённо похожее на макароны. Спектакль длится полтора часа, вроде как без перерыва. Притормозишь где-нибудь? Надо купить хотя бы один цветочек для Элис, всё-таки это её первая значимая роль, – нажала на кнопку, приоткрывая окно. – Обычно летом я хожу рисовать или фотографировать в Центральный парк. Там есть одно место, я его нашла случайно, мне просто нужно было где-то пересидеть несколько часов, не хотелось идти домой. Скамейка стоит вдалеке от общего скопления народу. И летними вечерам там можно увидеть светлячков. Очень красиво. А если их нет, можно лечь на траву и смотреть, как меняются краски на небе.

+1

79

Сразу перейти на посторонние дела, перестроиться с мыслей о работе на что-то куда более приятное у Флинна не выходило. На самом деле, не сказать, чтобы он сильно старался, просто мелкая постоянно так гладко и незаметно переходила из одной сферы его интересов в другую, что границы стирались, так что лёгкая блузка и такой же лёгкий запах чего-то вкусного от Джиневры без труда пробивались через кипы заполненных и подписанных бумаг, объяснительных и составленных при проверке актов, чтобы в итоге затесаться где-то между всем этим, пока Хэйвуд не прекратит тащить за собой ворох размышлений с работы. С таким отношением его только порадовало отсутствие необходимости задерживаться на неопределённое время дома для каких-то неизвестных дополнительных приготовлений. Озвученные макароны не соблазняли и не будили аппетит, ибо с часть таланта, отмерянная для мелкой на кулинарные шедевры, видимо, плавно перешла в художественные способности. Флинн, разве что, втянул носом воздух в прихожей, стараясь уловить, не доносится ли с кухни тонкий с горчинкой запах чего-то пригоревшего, однако получилось лишь глубже вдохнуть ненавязчивый и свежий аромат парфюмерии, который в определённой степени возвращал Хэйвуда из мыслей в настоящий момент времени и в конкретно заданное место. Он едва не прослушал ответ на собственное скомканное приветствие и только кивнул на пояснение Джиневры, потому что и сам считал красный не самым практичным из цветов, если носитель не работал мясником или серийным убийцей. Потерев ладонью лицо из-за провальных попыток отвлечься хотя бы на вечер от работы, Флинн включил сигнализацию и закрыл за мелкой дверь, останавливаясь на верхней ступеньке. Видимо, его общее настроение словно витало в воздухе, так как настрой мелкой уходил не слишком далеко в сторону, принимая во внимание сообщение о половине оставшейся жизни, ибо имела в виду Джиневра явно не его дом, а место куда менее приятное. Ничего значительно не изменилось, никакие озарения или удачные открытия за последнюю неделю не посещали ни его самого, ни команду адвоката, а потому вставлять уверения в обратном для мелкой Флинн не стал, промолчав как обычно. Он прекрасно понимал, что с ней желательно разговаривать, но ничего не мог с собой поделать.
Открыв сначала дверь автомобиля для неё, он уселся на переднее сидение и посмотрел назад. Привычки оставлять свои папки где ни попадя у него не имелось, но в последние дни некоторая рассеянность всё-таки присутствовала. В этот раз никаких документов на заднем сидении не обнаружилось, а потому Хэйвуд плавно тронулся с места по предварительно заданному в навигаторе маршруту, а заодно попытался вспомнить, где поблизости продают цветы. С его необходимой в работе наблюдательностью и вниманию к деталям, с несколькими десятилетиями, прожитыми именно в этом районе, Флинн совершенно не помнил, видел ли где-либо рядом вывеску цветочного магазина или нет.
– Да, конечно. Сейчас что-нибудь найдём, – маршрут менялся несильно, а то и вовсе не менялся, разве что теперь он вглядывался не только в дорогу, но и по сторонам, выискивая взглядом нужную витрину, как только они выехали из спального района и направились по более оживлённым улицам. Под весьма односторонний разговор о светлячках,  траве и красках на небе с собственными мыслями у него возникал некоторый диссонанс, будто мелкая разговаривала на каком-то другом языке, а то и вовсе не с ним, потому что Флинн не мог её понять до конца. Не умещались в едином контексте для него теплые летние вечера в парке с так и не рассказанным Джиневре изменением в составе следственной группы расследования, а труп Хиггса с разнесённой в клоки крупным калибром грудной клеткой не вязался с, несомненно, важным событием в жизни Элис, той самой соседки, от друзей которой Джиневре приходилось запирать дверь в свою комнату и прятать за ней простую пачку с шоколадным печеньем. А оттого ни поддержать беседу, ни ответить хоть что-то связное у Хэйвуда не выходило, оставляя его в точно таком же состоянии, в каком он пребывал последние несколько дней. Ему ещё предстояло решить, как именно и когда сообщить мелкой все последние новости, и в другой день оттягивать неизбежное он бы не стал, но сегодня… Сегодня перебивать её хотелось, как не хотелось с ходу лишать мыслей об описанном месте в Центральном парке, чтобы его заняли мысли на подобие тех, что бродили в его собственной голове. – Как-нибудь сходим туда.
Сказал, не глядя на неё, да и потом оборачиваться не стал, ибо впереди замаячила одна из тех вывесок, которую он упорно высматривал на протяжении последних нескольких минут – цветочная. Припарковавшись почти напротив входа, Хэйвуд вышел из машины, в принципе, понимая, что, скорее всего, мелкая предпочла бы не только выбрать цветы для подруги, но и заплатить за них, однако поворачивать назад оказалось немного поздно. Потерев переносицу, Флинн чуть нахмурился, посмотрел обратно на машину, но всё-таки зашёл в магазин. До головной боли дело пока не доходило, но его поведение при взгляде со стороны самому себе казалось излишне абстрагированным, даже отгороженным, и причины лежали перед ним как на ладони. В кармане очередной раз завибрировал мобильный. Флинн готов был сделать ставку на то, что сообщение от Блумберга, потому что Джиневре в ближайшее время следовало приехать с ним в участок, а для этого она должна была хотя бы знать, зачем. Если адвокат становился стеной между мелкой и полицией, то Хэйвуд временно стал ограждением между ней и адвокатом. Время терпело до завтра или, по крайней мере, до возвращения со спектакля, куда Джиневра просила разрешения пойти уже не одну неделю. Флинн в равной степени понимал обоих: и мелкую, и Блумберга.
Направления их с адвокатом работы разительно отличались, но пересекались ровно в одной точке. Если Блумберг интересовался тем, как можно оправдать Джиневру, задействуя для этого все возможные варианты и ресурсы, то Флинн работал над тем, чтобы раскопать не виновного, то хотя бы нескольких подозреваемых, ибо пока предложить судье, а в дальнейшем, и присяжным, оказывалось некого. Вместе со снятием с расследования Хэйвуд не терял доступ к материалам дела, ибо их в любом случае должны были предоставлять адвокату, а вот новые линии и зацепки уже увидеть не мог, хотя не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять – ничего нового Мастард и не ищет.
Задумавшись над своими мыслями, Флинн не выбирал цветы, только сказал девушке за стойкой, что ему требуется букет для концерта. Состоящих из одного цветка ему не предлагали, и он указал на первый попавшийся в какой-то цветной обёртке с лентами, решив, что выглядит тот вполне подарочно, но уходить не спешил, указав девушке ещё на один букетик размером примерно с его ладонь, не больше. Со скрипом, кое-как, но до его сознания дошёл тот факт, что вечер всё-таки получался не из самых обычных, потому что мелкая пригласила его на выступление, а он согласился пойти. Он бы и сейчас потёр лицо ладонью, словно стирая с него весь прожитый день, но держал в одной руке пышный яркий букет для Элис, второй расплачивался и забирал маленький букетик лобелий.
– По одному цветку у них вроде не продают. Забыл спросить, – открыв дверь с водительской стороны, Флинн убрал большой букет на заднее сидение и протянул мелкой голубые цветы, в её руках выглядевшие ненамного больше. – Это тебе.

+1

80

Пристегнув ремень безопасности, о котором почти забыла, Джин подставила лицо под струи свежего воздуха, становящиеся всё более ощутимыми по мере того, как машина набирала скорость. О чём размышлял Хэйвуд, она не знала, да и не пыталась угадать, как и перестала задавать ему вопрос о том, есть ли нечто новое в деле, в котором её имя значится в графе «обвиняемая». Не потому что не интересовалась этим, как и не считала, что Блумберг или его помощники будут держать её в курсе всего происходящего, а потому что надеялась, что Хэйвуд не станет скрывать от неё любые подвижки в этом деле. Время шло, всё больше дней уходило в копилку прошлого, таких, отличимых друг от друга лишь мелкими деталями, обратить внимание на которые можно было лишь при тщательном прокручивании событий, - здесь на столе лежит открытая книга, а здесь – целая стопка закрытых, на этом кадре солнечные лучи, преломляясь, рисуют замысловатые узоры на стенах и обивке дивана, а вот на этом – из окна в комнату заглядывает лишь сизая хмарь. Джин никогда не оставалась так надолго в замкнутом пространстве, а потому, если первые дни, погруженные в тягостные мысли о несправедливости и овеянные парализующим, выбивающим слёзы страхом, прошли практически незаметно, слившись в один, в сознании девушки обведённый в траурную рамку, временной промежуток, то последующие начали оказывать всё более угнетающее воздействие. Она рисовала, переводя бумагу и краски, стержни, грифели и тушь. Выписывала чёткие линии или наоборот стремилась к плавности, оттачивая выбранную технику в ключе конкретного сюжета до тех пор, пока пальцы не перестанут чувствовать, превратившись в деревянные, лишённые манёвренности, негнущиеся палочки. Читала книги по искусству, найденные в гостиной, бережно перелистывала страницы, разглядывая, порой часами, работы великих мастеров художественного дела. Проверяла почту, надеясь наконец-то найти заветный положительный ответ с приглашением хотя бы на собеседование. Пыталась совершенствовать навык готовки, впрочем, подбираясь к плите и прочим кухонным девайсам с опаской. Не желая переводить продукты тоннами, поскольку чётко осознавала, что не в состоянии заплатить за них, ограничивала свои эксперименты небольшим количеством, радуясь, когда они хотя бы сохраняли долженствующий вид. Это не была её жизнь. И Джин не считала, что может привыкнуть к подобному распорядку дня, полностью погрузившись в него. Про себя саму себя девушка называла – фамильным привидением. Продолжись это и дальше, вполне вероятно, она действительно бы превратилась в бесплотного призрака, не покидающего чётко очерченных границ дома, и присутствующего в них лишь незримой тенью, снующей по углам и изредка требующей внимания к своей персоне, когда становилось совсем уж невыносимо. За двадцать лет своей жизни Джин никогда не проводила такого количества времени не покидая границ замкнутого пространства, и это тяготило. Она больше не заговаривала об этом, однажды уже рассказав. Пока не поймают настоящего убийцу Дэвиса, если вообще когда-нибудь поймают, она не будет в безопасности. Отношения с адвокатом у Джин сложились достаточно откровенные, чтобы она не испытывала иллюзий на счет того, каковы шансы на выигрыш дела. По крайней мере, ей казалось, что Блумберг не будет скрывать от неё подробностей и фактов, готовя к слушанью, обсуждая по десять раз, что именно нужно сказать, как представить, на чём сделать акценты. Но даже имея при себе вызубренную практически до автоматизма речь, Джин каждый раз чувствовала практически панический ужас при мысли, что ей необходимо будет произнести её в зале суда, где на её стороне лишь единицы. Публичные выступления никогда не были коньком девушки, она не испытывала тяги к самовыражению, заключенной в выставлении напоказ красноречия или в попытках примерить на себя другую роль. От того предстоящее мероприятие становилось еще тягостнее, а страха добавляло её и то, что от сказанного Джин зависела её собственная судьба. Сегодня она отодвинула как можно дальше мысли об этом, позволив себе просто насладиться возможностью выбраться из дома, а потому все те темы, которые поднимала в разговоре, крутились в иной плоскости, отличной от той, где обитали судебные.
- Да, тебе бы тоже не помешало, проветрить голову, – хмыкнула Джин в ответ на Хэйвудовское: «Как-нибудь сходим туда». Она не слишком в это верила. К тому же это место, о котором говорила, было то самое, которое она привыкла оставлять только для себя. Особенное. И привести туда кого-то, означало бы поделиться, дать что-то большее. Точка в центре Нью-Йорка, ставшая для девушки символом безопасности, безмятежности, обладала для неё ценностью. У Джин практически ничего не было, того, что можно было бы подарить, кроме вот таких вот ценных мест, где она привыкла бывать одна, куда шла именно для того, чтобы остаться наедине с самой собой. Единственное место, где тот факт, что никому нет дела до происходящего в её жизни не казался слишком явным, ведь так просто было убедить себя, что она здесь намеренно, как раз для того, чтобы остаться в одиночестве.
Хэйвуд припарковался, отправившись в цветочный магазин, а Джин подёргала ремень безопасности, надеясь, что он не решит скупить половину имеющегося товара. Конечно, она хотела бы подарить Элис не один маленький цветочек, всё-таки, какой бы ни была соседка, в какой-то мере она была ей подругой, а девушке часто хотелось иметь возможность сделать друзьям приятное. Но пока что её возможности ограничивались мелкими сюрпризами, если не считать той попытки сделать стоящий подарок Арчи, которая обернулась всеми теми неприятностями, которые теперь висели над девушкой, не желая растворяться в пространстве.
- Ты с ума сошёл? – сглотнув, поинтересовалась Джин, глядя на букет, который принёс Флинн. Пальцы задрожали, и пришлось сжать их в кулак. Она не слишком разбиралась в расценках на цветы, но подобные букеты всегда стоили больше пятидесяти баксов.
- Сколько я тебе должна? – её голос дрогнул, а в голове заработал счётчик, отсчитывая остатки сбережений и сводя их даже не к нулю, а в глубокий минус. Развернувшись на сиденье, она всё еще смотрела на купленный букет, и лишь, когда Хэйвуд протянул ей другой, заметила небольшую композицию нежных, голубых цветов в его руках.
Хлопнула ртом, хватая воздух, не зная, что ответить на простое: «Это тебе». И почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Ей никто никогда не дарил цветов. И как принимать их Джин не имела ни малейшего понятия. Протянула руку, смыкая пальцы на букетике, поднесла его к лицу, вдыхая едва уловимый, лёгкий аромат, и улыбнулась Хэйвуду, немного дрожащей, но благодарной улыбкой.
- Мне никогда не дарили цветы, – опустив руки с букетиком на колени, Джин смотрела на маленькие лепестки голубых цветов. Осторожно коснулась пальцами, погладив. – Не стоило. Спасибо. Они очень красивые, – она не знала, зачем он это сделал, и именно об этом хотелось спросить, но девушка молчала, продолжая рассматривать цветы. Аккуратный, миниатюрный и очень красивый, простенький букет, казался ей прекраснее любого другого.
- На меня похожи, да? – улыбнулась снова, поднимая взгляд на Флинна.

+2

81

Действительно, что ему уже давно следовало сделать, так это проветрить голову. Флинн сам об этом думал ещё  несколько дней назад, когда выискивал в коробках, неразобранных частью и расставленных по собственной комнате, лёгкое чтиво, вытащив при этом именно детективную историю. Намерения расходились с делом, в таком вопросе одного принятого решения оказывалось недостаточно, что становилось, в принципе, ожидаемым результатом. Около семи лет ему понадобилось, чтобы дойти, наконец, до готовности освободить пустующую комнату на этаже от вещей, давно уже никем не используемых, но и эта задача откладывалась на неопределённый срок, пока появится не время даже, не возможность, а достаточно реального желания это сделать. Что говорить о работе и мыслях Хэйвуда, с которыми дела обстояли куда сложнее. Не отвлекаясь тогда, он не отвлекался и сейчас, местами вполне осознано цепляясь за свои размышления, как человек вообще может цепляться за установившийся и привычный порядок. Абстрагироваться от повседневных вопросов, чтобы глубже уйти в изученные, структурированные, знакомые до каждой буквы отчёты – это у Флинна всегда получалось самым наилучшим образом. В обратную сторону идея пока работала со скрипом.
Он никогда не считал себя консерватором. Он вообще особенно никем себя не считал, но теперь приходилось признавать, что идти в одном направлении до упора ему куда легче, чем остановиться, отойти назад и поискать взглядом другие пути. Момент остановки в его сознании оставался именно тем, чем и был по своей сути – торможением, бездействием. И всё положительное влияние такой передышки виделось с трудом. Предстоящий спектакль не выглядел заменой такой передышки, но вполне мог стать ею стать. Думать медленно, но целенаправленно, или двигаться прорывами от вспышки озарения и интуиции до следующего такого же прорыва – он видел плюсы и минусы каждого варианта, оценивал их примерно одинаково, и лучшим выходом считал золотую середину. Стоило признать, в данный момент недостижимую. Даже покупая цветы и на автомате отсчитывая деньги, Флинн краем сознания додумывал незаконченную мысль, так и оставленную в машине, когда он вышел из неё перед домом. Если не только Хиггс, то кто ещё, и как его найти. Сейчас додумал почти до конца, и это «почти» сильно выводило из себя, как маленький зацеп, из-за которого не двигается целая многотонная конструкция. И вместо того, чтобы совершенно бестолку наваливаться на неё всем весом, лучше было отодвинуть её чуть назад и посмотреть, что именно мешает. Начать сначала.
По крайней мере, в чём-то другом его медлительность и неповоротливость оправдывала себя, ибо Хэйвуд мог промолчать тогда, когда любой другой спешил с ответом. Первый же заданный Джиневрой вопрос он сразу счёл риторическим, хотя при должном внимании к деталям и мелочам утвердительный ответ не слишком далеко уходил от истины. Некоторые его действия не поддавались логике или разумным адекватным объяснениям, так что да, в какой-то степени с умом у Хэйвуда было не в порядке. С другой стороны, тихо и по маленькому кусочку он начинал разбираться в мелкой, пусть по совсем незначительной части вопросов, но всё-таки точно зная, что она скажет и какими словами. Пропасть между ними никуда не девалась, не исчезала, да и вряд ли становилась меньше, однако некоторые мостики оставались. Естественно, она спрашивала о стоимости, как и в прошлый раз превращая Хэйвуда в опытного специалиста торговой сети, предлагающего ненужные вещи так, что отказаться становилось чересчур неудобно. Поэтому на второй вопрос Флинн тоже не ответил, выбрав вполне настоящие причины для промедления: пристёгивал ремень, оборачивался на заднее сидение и поправлял большой яркий букет в блестящей обёртке, чтобы тот не свалился по ходу движения на пол. Хотя бы о стоимости второго букета мелкая не спросила, но отвлеклась на него, снова начав говорить, а потому плавно лишая Флинна необходимости вообще как-то комментировать начало её речи, и его такое положение вещей устраивало чуть более чем полностью.     
– Не за что, – в такт ответил он на озвученную благодарность, и тронулся с места, выезжая обратно на маршрут, заданный навигатору до пункта назначения. По времени они успевали с небольшим запасом, лишней минуты ещё и на какую-нибудь закусочную с возможностью перехватить что-то съедобное прямо из машины, не находилось, и Хэйвуд ехал дальше уже без остановок. В данный момент, он, в кои-то веки, понимал синхронность стандартного ответа на «спасибо» со своими мыслями. Букетик попался ему на глаза случайно, а в голову вряд ли закралась бы мысль покупать его специально. Просто так вышло. Сопутствующая покупка заодно с букетом для Элис, вышедшая исключительно похожей на этюдник и по намерениям, и по реализации. Но в одном Флинн с мелкой не соглашался – оно того стоило. Повернувшись на пару секунд в сторону, пока дорога впереди оставалась свободной, Хэйвуд глянул мельком сначала на Джиневру, потом на цветы в её руках и постарался понять, что конкретно она имеет в виду под последним вопросом. В такие моменты пропасть снова ощущалась полностью во всю свою ширину. То ли она ждала комплимента, раз назвала цветы красивыми, а затем спросила, похожи ли они на неё; то ли имела в виду разницу между двумя букетами и по объёму и по обёртке. Всё же улыбнулся ей краем рта в ответ, хотя смотрел снова на дорогу, оставляя для мелкой на соседнем сидении только периферийное зрение. Как вообще отвечать на такие вопросы, знали только некоторые индивидуумы, и Хэйвуд в их число не входил, а потому в ход шло нечто вроде сравнительного анализа. Ни разу вслух он не называл её «мелкой» и подобную общую черту опустил. – Такого же цвета, как глаза.
Повернулся взглянуть ещё раз и утвердительно кивнул, возвращаясь обратно к дороге. В эту часть дня приходилось то и дело сворачивать, двигаясь в намеченном направлении зигзагами, чтобы надолго не застрять в пробке, и большую часть внимания Флинн уделял именно дороге. Однако никак не мог отделаться от пусть лёгкого, но всё-таки чувства некоторого самодовольства, просто от того, что взял этот мелкий букетик не задумываясь, а раньше никто не дарил ей цветы. На самом деле звучало такое признание довольно печально, но закономерно, вписываясь во все остальные детали, которые Флинн о ней узнавал. А в итоге ощущения выходили неоднозначными, и задумываться о них не хотелось.
– Ты собиралась сразу в зал пройти на места или сначала встретиться с подругой? – впереди уже замаячило нужное здание, что послужило для Хэйвуда отличным отвлечением от навязчивого впечатления, опять чересчур школьного, неподходящего. Куда проще становилось выискивать взглядом нормальное место для парковки.

+2

82

Отвести взгляд от букетика, который продолжала держать в руке, оказалось делом непростым. Джин понятия не имела, как реагировать на такие подарки, еще с предыдущего раза не до конца смирившись с необходимостью принять кеды и этюдник. В многочисленных романтических комедиях, которые Элис любила засматривать пачками под весёлый хруст попкорна и длительное, старательное разжевывание мармеладных мишек, липнущих к зубам, в те редкие вечера, когда не притаскивала с собой очередного ухажёра, а меняла горячую ночку в мужских объятиях на посиделки с соседкой по квартире, главные героини, преимущественно, делились на два типа: одни точно знали, чего хотели, а потому подаренный букет оказывался лишь подтверждением пригодности нового избранника, добавляя ему плюсов; другие представляли собой серых мышек, непременно с добрым сердцем, спасающих по вечерам щенков из сточных канав, борющихся за права и свободы или выбирающих себе ещё какое-нибудь такое, общественно полезное дело, у этих с приёмом букетов проблемы были, но не настолько серьёзные, как возникали у Джин каждый раз, когда Хэйвуд умудрялся ей что-то подарить, тем самым совершив непонятный, но приятный жест. Основная проблема состояла в том, что девушка не совсем понимала мотивы его поступков. Она уже сталкивалась с тем, что мужчина старше её, проявлял к ней интерес, но закончилось это не так, как ей бы хотелось. А потому Джин старательно убеждала себя в том, что каждый поступок Флинна – это лишь проявление его доброты и внимания, дружеского расположения, а никак не намёки на интерес иного порядка. Тем самым пытаясь защитить саму себя от повторения ошибки, стоящей ей слишком многого. А ещё потому, что Хэйвуд стал тем человеком, который заставил девушку впервые усомниться в вере, что место, занимаемое Арчи Хитом в её жизни, не может занять никто другой. Признаться себе в этом, означало бы поверить, что увлечение хирургом могло и вовсе быть лишь гипертрофированной благодарностью, вылившейся в увлечение, ничего по сути не стоящее. Но ровно так же и мысли о Хэйвуде, посещавшие её так часто в последние дни, могли быть продиктованы тем же. Джин мягко потерла один из голубых лепестков, наслаждаясь почти бархатной нежностью, ластящейся к пальцам. Но если она не могла разобраться с этим вопросом, то в другом она уже давно обрела уверенность – Флинн Хэйвуд не потребует оплаты собственных действий, а за его поступками не стоит ничего, направленного против ней. Поверить в это тоже было сложно, но продолжи она сомневаться, не смогла бы смотреть ему в глаза. И в подтверждение собственных мыслей, подняла взгляд на мужчину, ловя ответный. Его ответ на вопрос, заданный без задней мысли, заставил девушку снова улыбнуться. Джин откинула панель с зеркалом, и взглянула на своё отражение, поднесла букет к лицу, сличая оттенки голубого.
- И правда, такого же, – это тоже было странно, не цвет лепестков, а то, что Хэйвуд помнит, какого цвета её глаза, тогда как большинство людей, даже тех, кто знал её давно, вряд ли бы смогли с точностью об этом сказать. И хотя бы в том, что ей это нравится, она могла себе не врать. Радость, чистая, яркая, такая, которой Джин давно не испытывала, была похожа на тёплое прикосновение солнечных лучей, только касались они не кожи, а чего-то внутри. Дождавшись, когда Флинн припаркует машину, девушка поддалась переполнившему её чувству и, потянувшись вперёд, коснулась губами его щеки, подкрепляя, кажущееся ей самой таковым, сухое «спасибо». Колючие щетинки спружинили, чуть кольнув, и это ощущение было приятным и волнительным.
- Нет, сразу в зал. Не хочу, чтобы мне в голову прилетело что-нибудь тяжелое. А, зная Элис, которая, наверняка, сейчас вся на нервах, этого вполне можно ожидать, – перевернув букетик, Джин потыкала пальцем в губку, в которую были вставлены стебельки цветов, размазала на подушечках выступившую воду, убеждаясь, что подарок не должен завянуть, за время их отсутствия. – Артисты все немного странные, хотя, если верить общественному мнению, не только артисты, но и все, кто завязан на творчестве. Ну, знаешь, как говорят – «немного не от мира сего». Элис любит драмы, чем больше драмы, тем лучше. Однажды она выгоняла очередного мужика из нашей квартиры, – отстегнув ремень безопасности, Джин повернулась, пряча цветы от прямых солнечных лучей на заднем сиденье, взяла в руки букет для подруги, выбранный Флинном, взвесила в руке, поднесла к носу и передала мужчине. – Бери этого курчавого динозаврика. Так вот, – спустив ноги на землю, вылезла из машины, оглядывая небольшое здание маленького театра, расположенного в дали от центра. Простенькое, без излишеств. И двинулась вперед, продолжая рассказывать: - Это всегда происходило феерично, но в тот раз она побила все рекорды. И не только рекорды, но ещё и зеркало в прихожей, стул и журнальный столик, не говоря уже о всяких вазочках, склянках и флаконах. Вмятины на стене потом пришлось замазывать, прежде чем переклеивать обои, – остановившись у окошка, над которым значилась надпись: «Кассы», - Джин наклонила вперёд:
- Здравствуйте, для Джеймс должно быть два билета, – старичок за пластиковым стеклом подозрительно оглядел её, перевёл взгляд на Хэйвуда, подвергнув и его тщательному осмотру, и только после этого вручил девушке два билета, - белые бумажки, на которых чёрным было отпечатаны номера ряда и мест и название: «Мир разделенный на части безмолвствием», спектакль.
- Интересное название, – хмыкнула Джин. Не то чтобы она серьезно относилась к предстоящему мероприятию, театральные постановки так и не вошли в число её любимых видов искусства, однако девушка пришла сюда не утолять эстетический голод, а поддержать подругу, к которой, несмотря на все особенности, относилась хорошо. У двери, ведущей в здание театра, их встретила старушка, которая проверила билеты, и указала, куда пройти дальше. До зала оказалось несколько метров по прямой, внутри уже собралась публика, в основном состоящая из студентов или друзей труппы.
- У нас пятый ряд, места девять и десять. Вон там, у прохода, – указала рукой Джин, медленно спускаясь по пологой дорожке и стараясь не отдаляться от Хэйвуда. – Если станет совсем тяжко, всегда можно сбежать, – пошутила, подмигнув ему.

+2

83

Как у каждого события, не суть важно, в какой области оно происходило и чего касалось, у впечатлений тоже имелась своя первопричина, Флинн в этом ни разу не сомневался. Ничего и никогда не делалось без мотива, без некого посыла, побуждающего к действию. И это, пожалуй, становилось единственным случаем, когда Хэйвуд соглашался с уместностью произношения слова «никогда», причём соглашался уверенно. Даже произнося про себя в качестве объяснения подарку или поступку стандартное «просто так», он словно округлял, приравнивал друг к другу значения для простоты вычислений. Естественно, в итоге неверных, однако за ним кроме него самого никто и не проверял. Так что всему находилась причина, разве что лежала она немного глубже и немного дальше, чем освоенные им пространства в собственном эмоциональном диапазоне. Пока он отвлекался на подобные мысли, мелкая успела вроде как не поверить ему, сравнивая в зеркале свои глаза с цветом букета, чем вызвала ещё одну полуулыбку. В некоторые моменты её глаза начинали занимать на лице куда больше места, широко распахиваясь, так что не увидеть их оттенок мог только человек слепой, с расстройством цветоощущения или невнимательный. Ни одним из них Хэйвуд не являлся, а сейчас момент получался как раз из числа упомянутых.
Его внимательность распространялась не на все аспекты жизни, оттого он и задавался вопросом, какой мотив и какая причина лежали в основе его отношения. Он сам не менялся уже на протяжении многих лет, не было у него к изменениям ни предрасположенности, ни желания, ни достаточных встрясок, чтобы запустить процесс, следовательно, дело было именно в ней. Джиневра отличалась от всех его знакомых девушек в достаточной степени, чтобы и не пробовать сравнивать, но узнать об отличиях ему довелось по чистой случайности. Как-то он думал о ситуации в баре, и лишний раз убеждался в своих мыслях – он бы её не заметил, скользнул бы взглядом так же быстро, как по всей её компании, и забыл. Возможно, забыл бы ещё раньше, чем нашёл себе другой объект для наблюдения, потому что мелкая не вписывалась в его мировосприятие, в тот образ женщины, способной его привлечь. О внешности речь не шла, но как бы Флинн не открещивался от наличия у себя интуиции, такое умение, по большей части, присутствовало у всех – узнавать людей своего круга. Без значка полиции, без диплома по схожей специальности в руках или таких же точно атрибутов. Даже близко не касаясь характера, моральных качеств или увлечений. Так вот Джиневра существовала не в другом круге, а в другом мире, увидеть хоть край которого позволяло только лобовое столкновение. Флинн зацепил его взглядом на секунду, как цепляют убегающий за окнами автомобиля  пейзаж, но вряд ли этого становилось достаточно, чтобы разбудить интерес. Пробег по крыше стал запоминающимся моментом в его ровной жизни, однако дальше она пошла по накатанной, оставляя инцидент с ремонтниками где-то далеко позади. И всё-таки…
Лобовое столкновение произошло, а из всех неисчислимых различий Хэйвуд пытался вытащить суть. От мимолётного прикосновения её губ к щеке в крови добавлялось несколько градусов, не температуры, так процентного содержания алкоголя. Вполне понятное и не раз испытанное ощущение, пусть не от подобных мелочей, но всё же не удивительное. Скорее, удивительной выглядела сама мелкая, оставалось только решить, почему. То ли из-за упорного расшатывания его нервной системы, а заодно и корневой, ибо периодически его мобильность в отношении к миру больше походила на основательное, давно выросшее дерево; то ли из-за всех тех новых мелочей, которые он о ней узнавал каждый день.
– Да, я заметил, что творческие люди немного не от мира сего, – улыбнулся он в ответ, в данный момент, имея в виду художников, а не артистов. Точнее, одного конкретного художника. Подхватив букет, Флинн закрыл машину и пошёл следом за Джиневрой, опустив всё цветочное разнообразие вниз, чтобы не тащить на вытянутой руке как школьник на выпускном. На самом деле, в настолько заезженных словах смысла набиралось чересчур много, но из-за этой заезженности его отчасти трудно становилось разглядеть. Мелкая, определённо, не принадлежала его миру, не вписывалась в рамки, не помещалась в привычках Хэйвуда, однако это ничуть не мешало ему сейчас находиться здесь, а ей стоять рядом. Наверно, он вполне допускал такую мысль, не она ужималась до его мира, а тот расширялся за её счёт.
Махнув слегка букетом, как отгоняя от себя настолько абстрактную идею, Флинн взглянул на протянутый билет и усмехнулся от названия. В принципе, если разобрать фразу на составляющие, то он даже мог придумать несколько удобоваримых значений для подобного словосочетания, начиная с той части Миранды, которая касалась свидетельствования против себя. Подходящее название для постановки из двух человек в допросной комнате. Над тем, что в скором времени предстояло увидеть, Хэйвуд думать не стал, хватало одних только наблюдений. Билеты, скорее всего, были напечатаны на принтере, а затем разрезаны вручную. Никакой типографии. Здание театра, судя по планировке, переоборудовали под проведение небольших спектаклей с немногочисленной публикой, обивка сидений не выглядела новой, но общее впечатление создавалось приятное, даже учитывая обычную белую простыню либо вместо занавеса, либо как часть декораций. Кроме них народа набиралось не так уж много, об аншлаге явно говорить не стоило, некоторые посетители ещё добирались до своих мест, но около половины так и оставались свободными. Пропустив Джиневру вперёд, Флинн сел у прохода и теперь не знал, куда примостить букет, так что отдал его обратно мелкой.
– Можно и сбежать, если уверена, что твоя подруга не метнёт в след какой-либо частью декораций, – кивнул он, пошутив в ответ, потому что знал наверняка – мелкая досидит до самого конца, что бы ни происходило на сцене, слишком долго ждала этого дня. В приглушённом свете нескольких ламп, расположенных по периметру, её лицо становилось разглядеть сложно, но он всё-таки посмотрел, не нагибаясь ближе. Рамки, стены, границы, всё это её стесняло, и Хэйвуд задумался над одним из первых вопросов, который она задаст, когда он сообщит о смерти Хиггса. Это интересовало его куда больше, нежели происходящее на сцене, а потому он едва не пропустил начало.

+1

84

- Надеюсь, что она будет слишком увлечена своей ролью, чтобы заметить, – рассмеялась Джин, отвлекаясь от созерцания простенького зала и людей, наполнявших его. Посмотрела на Хэйвуда, принимая из его рук букет, поднесла яркое соцветье к носу, вдохнув сладкий аромат, а после устроила цветы на коленях, освобождая руки. Шутки от Флинна уже не удивляли, больше удивляло то, что, несмотря на различия, которые возникали при рассмотрении практически каждого вопроса, чувство юмора у них не особо различалось. По крайней мере, Джин понимала его, и зачастую могла ответить, - улыбкой, смехом или ответной шуткой. Такие настроения у Хэйвуда возникали не часто, в последнее время тем более, а потому этот его ответ становился ещё ценнее. Отчасти девушке хотелось бы думать, что, что бы там ни происходило в его жизни, что бы ни мучило и ни изматывало, ей удалось хоть немного отвлечь мужчину от неприятных мыслей. Поймала его взгляд и, снова улыбнувшись, продолжила рассматривать окружающих, пока свет в зале не погас.
Первый раз на такое мероприятие, как театральная постановка, Джин ходила вместе с Арчи. Ей тогда было немногим больше пятнадцати. Тот вечер, наверное, навсегда останется в её памяти, как поражающее и вдохновляющее торжество, выход в свет, где она впервые не чувствовала себя лишней, ненужной, неуместной, несмотря на непривычный, более того, чужой наряд, принадлежавший подружке Хита, отчалившей в неизвестном направлении. Тогда об актёрской игре она знала в разы меньше, чем сейчас, и смотрела на сцену, где рушился и воссоздавался мир «Доктора Живаго», с восторгом и интересом, как смотрит ребёнок на непонятное, но красочное представление. Тогда для неё это был не просто поход в театр, это была возможность заглянуть за стену, отделявшую её от того мира, частью которого девушка никогда не была, но очень хотела стать, - мира возможностей. Спектакль для неё начался задолго до основного действа. Она озиралась по сторонам, рассматривая людей, принарядившихся для торжественного мероприятия, наблюдала за женщинами в красивых платьях с блестящими, переливающимися на свету аксессуарами, слушала их речи, ловила жесты. Пыталась копировать, представляя себя одной из них, но раз за разом спотыкалась на самых простых вещах. И, не умея играть, выставляя себя кем-то другим, старалась понять, как же это удаётся актёрам, сколько трудов они вкладывают в отработку роли, сколько тратят сил на подчинение образа. Сама постановка запомнилась ей смутно. Из всех восторженных и ярких воспоминаний, оставленных тем вечером, Джин с трудом могла найти те, что рассказали бы ей об увиденном на сцене. Помнила лишь, что ей понравилось, но почему, - сформулировать уже не получалось.
После того, первого, похода в театр, продемонстрировавшего ей во всей красе то, как можно развлекаться, если у тебя есть деньги, не скатываясь при этом по кривой дорожке вниз, были и другие, менее грандиозные, но, возможно, и более искренние. Они проходили не в шикарных, богато украшенных залах, а в небольших зданиях давно закрытых кинотеатров, в парках и на набережных, в подвальных помещениях, на маленьких сценах баров и кафе. В них частично или полностью участвовали знакомые ей люди, молодые и не очень, стремящиеся получить звание актёра или уже имеющие его, желающие блистать в лучах софитов, чтящие и превозносящие актёрское искусство. И часто Джин задавала им один и тот же вопрос: «Как тебе это удаётся?» - ответы были разные, начиная от практики, заканчивая врождённым талантом. Но итог для девушки всё равно оставался тем, что понять до конца ей вряд ли дано.
Когда свет в зале погас, Джин смотрела на сцену, ожидая не раскрученного и вдохновляющего шоу, а желая увидеть это – перевоплощение, на которое сама была не способна. Актёрство, как искусство было ей непонятно, но как мастерство она вполне могла его оценить. Белая простыня, висящая на сцене, никуда не делась, но за ней засветился огонёк, который становился всё ярче, приближаясь к краю. Зазвучавшая музыка была похожа на постепенно нарастающую пульсацию, вибрациями проникающую в тело, улавливаемую сперва на уровне подсознания, а после ощущаемая каждой клеткой. За занавесом началось движение. Сперва – силуэты на фоне мерцающего пламени, двигающиеся в едином ритме с мелодией, танцующие странный и отчасти пугающий танец, напоминающий о древних племенах. Движение и ритм, ритм и движение, никаких иных звуков, лишь пульс и перемещающиеся тени, становящиеся всё ближе к простыне, до тех пор, пока ткань не обрисовала фигуры. Их было всего две – мужская и женская, и они двигались синхронно, протягивая руки вперёд, в зал. Взгляд Джин был прикован к ним. Она не могла коснуться того, что видела, пальцами, но могла считывать это взглядом, следя за движениями. Ей казалось, что напряжение растёт, нагнетаясь с первой секунды музыкой, отдающейся в сердце, сбивающей его с ритма, подчиняющей. И это же напряжение девушка читала в жестах силуэтов, чувствуя, как внутри неё что-то цепенеет, не давая расслабиться. А потом свет снова погас, резко и неожиданно, заставив Джин вздрогнуть. Оставляя только что увиденную картину отпечатком на внутренней стороне век. Дернула в сторону рукой, находя тёплую ладонь Хэйвуда, точно пытаясь спрятать свои пальцы под неё. Неловкий жест, полный безотчётного испуга.
- Не люблю темноту, – наклонившись к нему, прошептала, отчасти оправдывая инстинктивные поиски защиты у него от внешнего раздражителя, оказавшегося неожиданным. Позволяя ему убрать руку, но не торопясь делать это первой. Не задумывалась о том, как это выглядит. Просто ей нужна была защита от сиюминутной вспышки страха, и она знала, где её найти.
Когда свет загорелся вновь, простынь укрывала сцену. Поверх неё был установлен стол и два стула. Элис, практически обнажённая, за исключением обмотанных эластичными бинтами груди и паха, протягивала руки к мужчине в похожем наряде, взмахивала ими и снова тянула. Джин наклонила голову сначала в одну, потом в другую сторону, пытаясь понять с какой точки данные действия будут просматриваться лучше, но так и не нашла нужной позиции. Скользнула взглядом по окружающим, и снова вернулась к созерцанию, как раз на том моменте, где мужчина залепил Элис оглушительную пощечину, отворачиваясь. Джин покосилась на Хэйвуда, пытаясь оценить его реакцию на происходящее, поскольку сама не могла этого сделать, абсолютно не понимая, что вообще творится на сцене.

+1

85

Ни отсутствие света, ни звук, который даже с натяжкой Флинн не мог назвать музыкой, не мешали ему думать. Обстановка менялась, в лаборатории порой царило оживление, о различных местах преступления, куда заносила его работа, вообще не стоило вспоминать, так что его слух был привычен к любым раздражителям. То ли скепсис в отношении качества постановки, далёкой от классической, то ли собственные мысли, не желающие отпускать, не давали Хэйвуду ни единой возможности начать полностью вникать в происходящее на сцене. В этой стороне жизни он считал Джиневру более уверенным ценителем, а потому смотрел в темноту и размышлял, почему ему на ум не приходит самый логичный вывод из убийства Хиггса, который обязательно в самую первую очередь придёт мелкой – отсутствие угрозы нового нападения, и как следствие, возвращение в свою квартиру. В принципе, Флинн сумел бы согласиться с ней, ибо и так прозевал куда больше возможностей, чем было необходимо для повторного появления Хиггса на горизонте Джиневры, пока у неё всё ещё имелась работа, и иногда никого не оказывалось рядом. Но для него эта цепочка не ограничивалась двумя участниками. Во всю сеть отлично влезал антиквар и Хиггс, но оставалось ещё достаточно места на незаполненные пока ещё пробелы. Не увязывалась история в законченный круг, когда Дэвис не поделил что-то с менее квалифицированным подельником, а то и просто наёмником, отчего последняя ссора закончилась убийством. Да, сюда хорошо ложилось нападение в подворотне с целью убрать свидетеля в лице Джиневры, да и выстрел в упор, перемоловший грудь Хиггса в кашу, особенно не выбивался, учитывая род деятельности этого парня. Однако Флинн смотрел не на отдельные части, отлично подходящие друг другу, а старался увидеть картину целиком, а потому видел отсутствие некоторых важных деталей.
Думая уже об этих пустых местах, Флинн следил за перемещениями источника света за простынёй, но только с таким же точно участием, с каким мог наблюдать за редким движением автомобилей за окном дома или лаборатории, пока голова оставалась забита чем-то дельным и нужным в данный момент. Сейчас он больше напоминал себе мысленно о том, что это искусство, чем, действительно, это видел. Хэйвуд, видимо, выступал не самым хорошим вариантом для совместного похода в театр, потому что относился к нему, как и ко всем остальным видам самовыражения, немного плоско, пусть и с приложением воображения. Двухмерные картины достаточно легко обретали глубину и смысл, если Флинн вообще представлял, что на них нарисовано, оттого абстракция, по большей части, оставалась лишь смесью красок. Он не отказывал такому искусству в идее и ценности, просто сам их не понимал и понять не стремился, имея собственное мнение и при нём же оставаясь. В остальном всё оставалось идентично – в музыке Хэйвуд ориентировался на слух, в кино – на визуальный ряд. И везде подключая толику воображения, чтобы домыслить и прорисовать оставленное за кадром, примерно как трёхмерность в картине. Спектакли позволяли с помощью фантазии дополнить декорации, пусть и не самые искусные, до полноценного представления антуража, а хорошая игра актёров – видеть именно персонажей на сцене. И каждая сцена что-то в себе несла, двигала вперёд повествование или раскрывала идею, не лежащую на поверхности, но проходящую словно налётом, как цепочка из оставленных улик выводила на преступника. Это Флинн понимал. А вот происходящее на сцене в данный момент ускользало напрочь.
Звук, рассчитанный больше на вибрацию и ритм, вряд ли чем-то отличался от концертных басов, различимых с улицы, когда вся музыка оставалась в зале, а тени не имели какой-то чёткой формы, чтобы угадать их предназначение. Ещё раз взглянув на билет, Флинн вздохнул, потому что забыл спросить у билетёра программку, где, возможно, имелись хотя бы подсказки к происходящему. Выключить телефон он тоже забыл, так что полез за этим в карман сейчас, нажимая на кнопку и переводя взгляд на сцену, где за эти секунды ничего существенно не поменялось. Не то, чтобы он не старался вникнуть, просто осознавал – некоторые виды творчества его не интересуют и ему не подходят, либо он как зритель не подходит им, и разбираться в них – бессмысленная трата времени.
Возможно, именно из ровного восприятия происходящего, больше похожего на наблюдение, чем на просмотр как таковой, на выключенный свет Флинн особо не среагировал, просто прибавляя методы и приёмы этого спектакля один к другому. Сидящая рядом мелкая его занимала куда больше, а её саму, по всей видимости, увлекал спектакль. На её тихие слова он автоматически ответил кивком, незаметным в темноте, а оттого, скорее всего, пропущенным, и задавать вопросов по ходу спектакля не стал, потому что ответы его практически не интересовали, но ладонь её чуть сжал. Хэйвуд вспоминал Лилу из «Пятого элемента», отмечал некоторое различие фигур, ибо на Элис, в силу гораздо более богатого на формы телосложения, бинты смотрелись несколько по-другому; следил за телодвижениями танца, и признавал, что это зрелище немного выигрывает по сравнению с потоком машин за окном, однако по понятности, наоборот, отстаёт, ибо в дорожном движении существовала своя строгая логика, а в постановке он пока ничего подобного не видел. Как и не мог ухватить идею и смысл, не понимал, что конкретно всем этим автор хочет сказать. Может, от этого и переплетал свои пальцы с пальцами Джиневры, отпускал и слегка тянул за фаланги или нажимал подушечкой большого пальца на центр её ладони, чтобы не скучать слишком уж откровенно, пусть смотрел на сцену, где появились понятные стол и стулья, что выглядело многообещающе в отличие от названия постановки. Молчание Флинн умел понимать только своё собственное. На пощёчине пришлось вздохнуть.   
– С какого момента следует вызывать полицию? – тихо спросил Хэйвуд, наклоняясь к мелкой, стараясь, чтобы в шёпоте не слышалась его кривоватая полуулыбка. Может быть, внезапный удар должен был шокировать публику, но вряд ли кто-то из присутствующих здесь не знал, что такое пощечина. Если раньше подавляющее большинство театров и особенно крупных арен для представлений практически не показывали так называемую «грязь», то теперь могли позволить себе окунуться в неё с головой. Флинн ни малейшего понятия не имел, отчего так происходит, хотя и считал, что реальное изображение вещей такими, какие они на самом деле, не есть что-то плохое. Просто не любил, когда перегибают палку, а то и ломают её вовсе. Для него пощечина, полученная Элис, так и оставалась бессмысленной, однако её лицо с пятого ряда он мог рассмотреть достаточно хорошо, чтобы видеть – на репетициях этот момент явно обходили. Но если он искал причины, по которым начал относиться к Джиневре так, как относился, то одну из них удалось выцепить именно сейчас. Для людей его среды понятие «грязь» сильно отличалось от того, какое могла бы вложить она, и не работай он криминалистом, вряд ли бы заметил. Чисто бытовые, житейские вопросы, откуда вёл своё начало её страх темноты и постоянное ожидание подвоха. И всё-таки каким-то образом Джиневра оставалась в стороне, выбираясь из своей семьи выше. Это Флинн видел куда ближе и осознавал куда лучше, чем любые ухищрения двух актёров на сцене изобразить нечто, о чём знают исключительно режиссёр и постановщик спектакля, возможно, исключая самих его участников.

+1

86

Драма на сцене развивалась. Действие закручивалось спиралью вокруг пары, молчаливо выясняющей отношения. Элис отшатнулась, получив пощёчину, оступилась и упала, садясь аккурат на пятую точку, партнёр по несчастью навис над неё, потрясая кулаками. Музыка вибрировала, нарастая, взлетая к потолку. Шлёпок показался Джин оглушающим. Этот звук сумел на мгновение заглушить все остальные, став единственным доказательством того, что происходящее на сцене реально. Девушка моргнула, отвлекаясь от спектакля и переводя взгляд на свою ладонь в руке Хэйвуда. Он играл с её пальцами, точно находя в этом единственно возможное развлечение посреди странноватого мероприятия, вряд ли ему понятного. Впрочем, Джин и сама бы не взялась сказать, что за великую мысль вложил в происходящее сценарист, но эффекты передачи эмоций, посылы и намёки различала, если не со стопроцентной уверенностью, то лёгкими колебаниями, приходящими не чёткой картинкой, а незаконченным образом, скорее подталкивающим к выводам, нежели дающим их. Звуковое восприятие способно было увлечь её, если бы ни прикосновения. Тактильные ощущения всегда стояли для Джин на первом месте, и способны были настолько занять её, что всё остальное отходило на задний план. Кончиками пальцев она познавала окружающий мир, с помощью прикосновений изучала предметы, вещи, даже людей, находящихся рядом, словно глаза её не способны были разглядеть очертания, фактуру, цвет. Всю жизнь ощущая себя не на своём месте, в окружении не тех людей, испытывая на себе не только побои отца, вечную отстраненность матери и унижение от братьев, но и предубеждение окружающих, готовых списать её со счетов только за одну лишь фамилию и внешний вид, она знала, что такое слепота. Большинство людей, претендующих на отметку о прекрасном зрении в медицинской карте, были слепы. За блеском новой одежды, дорогих аксессуаров, звучных имён, гаджетов последних моделей, они не различали главного, не умели рассмотреть суть человека, не желали прикоснуться к нему, лепя ярлыки и бирки не задумываясь. Джин старалась не походить на них, пыталась вглядываться лучше, искать то, за что можно было бы зацепиться, но глаза подводили, и тогда она прикасалась пальцами. Каждая подушечка рассказывала свою историю, скользя по поверхности, ощущая, изучая, а вместе они собирали единый образ, дополняющий картинку или противоречащий ей. Пальцы были её проводниками, и то, что цеплялось за их кончики, Джин всегда ощущала ярко. Но то, что она чувствовала сейчас, когда Флинн потягивал фаланги, сжимал и разжимал, надавливал пальцем в центр ладони, казалось ей новым, ещё неизведанным. В указательном пальце, прямо под ногтем, тяжестью собирался зуд, накапливаясь, а потом от этой точки к запястью и дальше к локтю, точно разряд тока под кожей, устремилась вибрирующая дрожь. С приоткрытых губ сорвался тихий и хриплый стон, и только осознав, что он принадлежит ей, Джин очнулась, выдёргивая ладонь из руки Хэйвуда. Но волна, электризующая, волнующая, отцепившись от пальцев струилась по телу, заставляя мышцы напрягаться, наполняя жаром. Девушка сжала пальцы в кулак, пытаясь унять дрожь. Сомкнула зубы на нижней губе, привычно покусывая, стараясь дышать ровнее, успокоить участившееся сердце биение. На Хэйвуда она не посмотрела, вернула взгляд на сцену, но, как оказалось, сюжет спектакля ушёл далеко вперёд, и вместо Элис и партнёра, там обозначились незнакомые старцы, напоминающие прежних молодых актёров лишь подобием одеяния. Попытки собраться с мыслями провалились. Кажется, Флинн о чём-то её спрашивал, но она так ему и не ответила, потерявшись в ощущениях, похожих на испытываемые раньше, но более ярких, желанных. Вряд ли он мог себе представить, что только что сделал, и от этого одновременно было и сладко, и горько. Вряд ли бы он захотел повторить это, если бы знал. Да, она и сама не знала, что её тело может так откликнуться на методичные, тёплые прикосновения, не содержащие в себе ни намёка на что-то большее, но вызывающие желание большего. Стон до сих пор звучал в ушах, раздражителем, а от того зубы сильнее впивались в губу. Он не был достаточно громким, чтобы привлечь постороннее внимание, но был достаточно красноречивым, чтобы списать его на что-то другое, разве что предположить, что Хэйвуд сделал ей больно. Но это была бы ложь, а ещё, это могло бы лишить её даже надежды на возможность повторения. Джин прикрыла глаза, понимая, что суть спектакля так и останется для неё за кадром, но не особо-то сожалея об этом. Её тело просило прикосновений, жаждало их, а потому не отпускало, сопротивлялось, не желая успокаиваться, не вибрация уже, а воспоминание о ней, продолжало циркулировать от кончика пальца к локтю, сковывая руку.
Свет вспыхнул неожиданно. Звук аплодисментов заставил вздрогнуть. Джин моргнула раз, другой, сощурилась, пытаясь привыкнуть к освещению. Хотелось повернуться к Хэйвуду и спросить, зачем он это сделал. Только вот вряд ли он поймёт о чём его спрашивают, да и откуда же ему было знать, если даже она сама не знала.
Вместо актёров, который должны были выйти на поклон, на сцене появился плюгавенький мужичок в очках, который, откашлявшись, попросил минуточку внимания и представился сценаристом, а заодно и режиссёром-постановщиком только что просмотренного действа.
- …И вот я решил показать, как современный мир разлагается, – начало его речи Джин пропустила, начав вслушиваться лишь к середине. – Насколько абсурдным выглядит поведение человека, если убрать из него речь. Голос – главный враг понимания! – да, тут, пожалуй, она готова была с ним согласиться. Не удержавшись, бросила быстрый взгляд на Хэйвуда, и пытаясь понять, слышал ли он её голос до того, как она выдернула руку.
- Тишина способна дать больше, чем крик. Любое осуждение в молчании приобретает силу.

Отредактировано Ginevra James (09.06.2016 20:26:04)

+1

87

Глухим Флинн не был. По крайней мере, в этом плане ему повезло, и до своего даже не солидного, а вполне скромного возраста он дожил, сохранив все пять чувств, пусть и потеряв частицу себя. Звучало очень патетически, ровно до той самой степени, чтобы отлично вписаться в происходящее на сцене, а и во всё искусство целиком, хотя на деле Хэйвуд имел в виду куда более приземлённое дословное выражение – то есть, отсутствие ноги. На этом вся прямота его выражений заканчивалась, ибо уметь не видеть, не слышать и не чувствовать хорошо согласовалась с его натурой, когда ему это требовалось. Не сказать, чтобы он часто пользовался своим умением, скорее, это оно периодически заявляло на него свои права, заставляя через какое-то время жалеть о не сделанном, ибо находился словно где-то на другом конце города, не подозревая, что происходит под самым его носом. Но целенаправленно и сознательно тоже приходилось внезапно слепнуть и отказываться принимать простые истины, и чем дольше он знал мелкую, тем чаще закрывал глаза на очевидности, как будто первый раз родился или вообще не соображает, как могут вести себя люди. Делать самого себя дураком с каждым разом выходило всё проще и лучше, находя кратчайшее расстояние между двумя точками и шагая по нему, не оглядываясь по сторонам. Ему это больше напоминало стандартные двухмерные карты онлайн, когда измеренное расстояние по дуге оказывалось куда меньше, чем по прямой линии, ибо глазом не учитывалась кривизна поверхности земли, искажающаяся на плоскости. Иногда такой взгляд служил ему способом защиты от слишком интенсивного потока информации, разве что понимание приходило с такими задержками, что польза сводилась к отрицательным величинам. Сейчас - потому что так ему становилось удобнее и легче.
Возможно, прояви он куда больше желания вникнуть в суть спектакля, на постороннее не хватило бы внимания и интереса, но на сцене актёры продолжали изображать недоступные шарады, даже пытаться разгадывать которые не хотелось, при всём уважении к Элис, а того и так набиралось немного, несмотря на рассказы Джиневры. Флинн не выдвигал никаких обвинений, не относился предвзято, однако из собственных наблюдений не собирался и перехваливать мысленно незнакомую ему лично девушку. Перед ним разворачивалась без звука тестовая ситуация на подготовке патрульных полиции, иллюстрирующая бытовую ссору, хотя в департаменте чуть детальнее воссоздавали декорации, уделяя внимание мелочам. Подготовку Флинн не проходил, но пару раз становился свидетелем подобного обучения – ситуационного, с привлечением массовки для наглядности. Простыня и лаконичность обстановки на сцене не давали забывать, где он находится, однако пару раз Хэйвуд всё-таки проиграл мысленно появление из-за кулис двух полицейских, которых вызвали соседи из-за шума ссоры за стеной. Он бы обязательно поделился своими наблюдениями с Джиневрой, если бы она не смотрела за каждым движением Элис так внимательно, и не отзывалась бы на музыку. На его вопрос мелкая не ответила, оттого Флинн её не отвлекал. Их интересы разнились тем больше, чем лучше он её узнавал. Не диаметрально противоположные, они всё-таки отличались значительно, чтобы он сейчас убивал время по-своему, не сумев оценить гений режиссёра. И от заблуждений в этом случае, как и в любом другом, Флинна никто не застраховывал.
Мелкая смотрела на сцену, но он не увидел ровным счётом ничего, что становилось способно вызвать подобный приглушённый и протяжный выдох, однозначный настолько, насколько он вообще мог быть. Зато руку она отдёрнула, словно ошпарившись. И медленно вращающиеся шестерни, запускающие мысленный процесс Хэйвуда приводили его как раз к необходимости временно оглохнуть. Его незаинтересованность в постановке, его скука, как только ссора на сцене окончательно стала напоминать полицейский тренинг до вмешательства курсантов, привели к вопросу – что он делал с её рукой, чтобы вызвать такую реакцию? За ним тянулся следующий – что он мог бы сделать ещё и не только пальцами, чтобы реакцию повторить и усилить? Если с первым ответом наблюдались некоторые затруднения, то второй слишком блекло представить Флинну не давало развитое воображение и чёткое осознание того, чего он хочет. Выборочная глухота спасала тоже выборочно. Хэйвуд предпочёл не услышать стона, а потому не разбираться в причинах, способных сделать открытие нелицеприятным, но собственные размышления это не останавливало.
Воспользовавшись тем, что зал оставался полупустым, Флинн наклонился вперёд и опёрся локтями на спинку переднего сидения, уложив на скрещенные руки подбородок. Джиневра осталась где-то позади за спиной, а перед ним ссора плавно перетекала по временным периодам дальше, не прекращаясь ни на минуту, отчего стало понятно, почему голос у каждого участника сел ещё до начала. Выглядело глупо для самого себя и своего восприятия – стоило отвернуться от мелкой, чтобы начать подбирать логичные расшифровки сценария спектакля. Безмолвия набиралось выше головы – попробуй разгреби с одного раза. Собственно, вся неделя с него началась и им продолжалась, ибо Флинн так ничего и не сказал Джиневре, хотя новостей получалось прилично. Он не сказал ей, что снялся с дела; не рассказал о Лэндоне, отличном специалисте, но незнакомце для неё; не сообщил о смерти Хиггса; естественно, не упомянул о необходимости опознания. Однако хорошо представил, что хотел бы с ней сделать, чтобы ещё раз услышать такой выдох. Хэйвуд никогда не приписывал себя к числу хороших людей именно из-за подобных моментов, а их не стоило искать специально – слишком много находилось прямо под ногами. И вместе с этим Флинн сам ловил себя на мысли, как усиленно объединяет мелкую и её образ с расследованием. Работа всегда стояла для него на первом месте просто из-за отсутствия каких-либо других мест в списке.
На сцене спектакль подходил к своему логическому завершению в виду возраста актёров, по всей видимости, демонстрирующих скорое окончание ссоры по естественным причинам, и Флинн не особенно всматривался, пока на сцену не вышел режиссёр. Хорошую шутку не следовало объяснять, и Хэйвуд придерживался того же самого мнения относительно более серьёзных вещей, вроде спектакля. Конечно, творческий порыв выражался любыми доступными методами, но Флинн сейчас, занятый своими мыслями, слушал и слышал произносимые со сцены предложения на языке логики первого порядка. Если убрать речь, то поведение абсурдно, и голос – главный враг понимания. Две фразы с конъюкцией между ними становились ложным утверждением, так что Флинн окончательно убедился, насколько он далёк от современного искусства, а уж в финальные, более философские выкладки он не лез вовсе.
– Элис выйдет, или надо идти за кулисы? – Хэйвуд повернулся к мелкой, усаживаясь на своём месте ровно и не порываясь вставать, хотя прекрасно слышал, как тихо скрипнула дверь на выход в конце коридора. Видимо, с голосом, но спокойно без рукоприкладства режиссёр проблемы не решал, или задумка так и не дошла до Флинна в полной степени даже после её подробного разбора. Но спрашивать у Джиневры, как она поняла спектакль, он не стал, пусть и не разделяя мир на части безмолвием, но точно уходя от выяснений причин произошедшего не на сцене, а на двух их соседних местах.

+1

88

Джин вполне отдавала себе отчет в том, что только что произошло. Слишком ярким и очевидным был её отклик на прикосновения Хэйвуда, казалось, совершенно невинные, дружеские, продиктованные скукой и невозможностью занять себя каким-либо иным образом. Что-то такое желание, девушка понимала, как знала и то, каким образом оно зарождается в теле, как собирается тугим, горячим комком в бедрах, иногда легко и едва заметно, иногда, когда биологические часы входят в наиболее гормональную фазу – чётко, почти невыносимо. Знала, как может провоцировать и умножать его алкоголь, стирая границы и рамки, выпуская на свободу вместе с чувствами, утолить которые, пусть даже ложным способом, можно через удовлетворение желания. Всё это Джин чувствовала, как приходящее изнутри во вне, как естественные реакции собственного тела, которые не отпускала на свободу, изредка помогая себе самостоятельно. Но никогда раньше они не циркулировали в обратном порядке, желание не приходило, передаваясь через кончики пальцев, через тепло большой ладони, касающейся руки девушки. Это было ново. Не пугало, но заставляло задуматься о том, а что ещё она могла бы почувствовать, не выдерни руку, позволь Хэйвуду продолжить эту незамысловатую игру, вдруг оказавшуюся столь желанной.
Джин по-прежнему не могла сосредоточиться. Слова вышедшего на сцену мужчины проходили мимо неё, долетая, но увязая в плотном коконе сосредоточенности на ощущениях, которые не исчезли мгновенно, затухая медленно, постепенно освобождая тело от жара, оставляя на его месте легкое недовольство, которое в равно степени можно было списать на десяток самых разных причин, начиная от тех, где Джин признаётся, что хотела бы от Хэйвуда продолжения, заканчивая той, где она напоминает себе, что он точно видит всю эту ситуацию иначе, и никаких посылов связанных с переводом их отношений в интимную сферу в прикосновения не вложил. Украдкой посмотрев на профиль Флинна, девушка задержала взгляд, пытаясь понять, слышал ли он её выдох. Сцепила пальцы поверх букета. Мысли разбегались, не желая собираться в единое целое. Она и не знала, что можно почувствовать что-то настолько яркое от простого прикосновения, никак не связанного с раздеванием и последующим движением к кровати или к заднему сиденью автомобиля. И представить себе не могла, что сама может ощутить нечто подобное, просто взяв кого-то за руку. Или же всё дело было в том, кого именного? Тяжело выдохнув, Джин опустила взгляд на скрещенные пальцы, рассматривая их так, будто видела впервые. С женскими романами она была знакома только в части постельных сцен. Пару раз, когда им с Джеком было решительно скучно, они листали книжки его матери, хранящиеся стопками на полках, и зачитывали наиболее пикантные моменты вслух, искренне потешаясь над описаниями явно далёкими от реальности. По крайней мере, в их мире всё было иначе. Больше чем в половине случаев женщины раздвигали ноги перед мужчинами не из желания получить удовольствие, а либо потому, что хотели что-то получить взамен, либо потому, что иначе остались бы одни, а их не слишком благоверный нашёл бы себе более сговорчивую подругу. Никакого тока под кожей, никаких длительных и томительных прелюдий. Обычный процесс, почти как у животных, а, может, и не почти. Но то, что она чувствовала минутами ранее шло в разрез со всеми теми циничными умозаключениями, которые Джин играючи выводила, когда речь заходила об этой стороне человеческих отношений. Её пальцы, на которые она привыкла всегда полагаться, никогда раньше ей не врали, а значит, и эти ощущения не были ложными.
Флинн повернул к ней голову, задавая вопрос. Ни в его взгляде, ни в тоне, которым была произнесена фраза, ничего, указывающего на то, что мужчина слышал стон, сорвавшийся с губ Джин, не было. Это позволило отпустить ситуацию, отодвинуть ощущения затухающего желания в теле, сосредоточившись на происходящем здесь и сейчас. Всё это можно было счесть за наваждение. Элис давно говорила ей, что Джин просто нужно разок, а может, и не разок развлечься, не забивая себе голову тем, насколько это хорошо или плохо. Секс был одной из любимых тем соседки по квартире, и она очень любила продвигать идею о том, что это необходимость, которая должна быть в жизни любого человека, вовсе не обязательно вкладывать в этот физический процесс что-то ещё. Джин никогда не соглашалась, впрочем, и не спорила, зная, что это бесполезно, позволяя себе сохранять свои убеждения, при этом не мешая существовать убеждениям других. Каждый живет так, как хочет, - эту простую истину она усвоила ещё в детстве.
- Я не знаю, – голос прозвучал хрипло. Девушка откашлялась, переводя взгляд с лица Хэйвуда на сцену, где к мужичку выстроилась очередь из желающих подарить букеты, пожать руку и сделать селфи. – Сейчас узнаем, – вытянув из кармана джинсов телефон, Джин провела пальцем по экрану, снимая блокировку, пролистала список контактов, выбирая тот, где значилось имя соседки, и нажала кнопку вызова.
- Как тебе действо? – усмехнувшись, поинтересовалась Джин, слушая гудки в трубке. – Вряд ли я когда-нибудь пойму этот вид искусства. В следующий раз сходим на что-нибудь понятное, вроде мюзикла «Красавица и чудовище»? – не то, чтобы она действительно приглашала Хэйвуда сходить с ней куда-нибудь снова, но этот вопрос вышел как-то сам собой. И уж точно Джин не была бы против, если бы услышала утвердительный ответ. – Когда я найду работу, и у меня будут деньги на билет. Так что, можешь не волноваться, что я снова займу твой вечер в ближайшем будущем, – отшутилась девушка, опуская телефон, когда в нём зазвучал механический голос, сообщающий, что абонент в данный момент не может ответить на звонок. Мужичок на сцене, набрав полные руки цветов, отошёл в сторону, сообщив:
- А теперь поаплодируйте тем, кто взял на себя труд исполнить роли в этой небольшой постановке, – на сцене показались актёры в количестве четырех человек, сперва вышедшие все вместе, держась за руки. Джин поднялась со своего места:
- А вот и ответ, – подмигнула Хэйвуду, и пролезла между его ногами и спинкой впереди стоящего сиденья. Дошла до сцены, вручила букет Элис, которая наклонилась вперёд, обнимая подругу:
- У тебя появился парень, и ты ничего мне не сказала! – соседка, как всегда, была в своём репертуаре, и вместо радости и благодарности, начала с обвинений. Присела на край сцены, и спрыгнула вниз, прижимая букет к груди:
- Я хочу с ним познакомиться. Надо же рассмотреть поближе. А то мало ли!
- Он мой друг, – только и успела сказать Джин, прежде чем прима сегодняшнего вечера, двинулась вперёд, не желая менять принятое решение. Элис остановилась рядом с креслом Хэйвуда и протянула ему руку, оглядывая мужчину с ног до головы:
- Элис. Как вам спектакль? Простите, не знаю вашего имени, – кивнула на подоспевшую Джин, кокетливо улыбнулась и замурлыкала: – Джинни такая скрытная, ну вы уже это знаете. Ничего мне о вас не рассказала. Давно вы встречаетесь?
- Элис, это Флинн. Он мой друг, – вклинилась в разговор Джин, встречаясь взглядом с Хэйвудом.
- То есть, ты не будешь против, если, скажем, я приглашу его на свидание, раз он твой друг? – повернувшись к подруге, поинтересовалась Элис. Джин пожала плечами, не сразу найдясь, что ответить, но соседка сочла секундную заминку за ответ. Похлопала девушку по плечу и обворожительно улыбнулась Хэйвуду: - Так и знала! Элис в таких делах собаку съела, так что меня не проведёшь. Останетесь на вечеринку? Будут только свои, шампанское и возможность пообщаться с режиссёром. Он мастер, просто гений.

+1

89

Не испытывая ни капли восторга или хотя бы толики воодушевления, возникающих после просмотра или прослушивания действительно мощной вещи, понятной не оттого, что в конце шли подробные и пошаговые объяснения, вроде вложенной инструкции в упаковке лекарств, а чисто на подсознательном уровне, Флинн больше думал о своём, мысленно находясь уже не в театре. Он не переключался мгновенно с одного на другое, просто в спектакль вообще не был вовлечён, да и не считал, что выпади этот «выход в свет» на другое, более удобное время, что-то кардинально могло измениться. За такое отношение от самого себя он оставался не в восторге, но, по крайней мере, себе объяснения давал прямо и без обиняков. Его роль сводилась к сопровождению, пусть не на полшага позади тенью или предметом интерьера, пусть не только водителем, способным доставить на место и затем вернуть обратно, но около того. И именно потому, что другой роли он сам не хотел, не принимал её. Мнение Джиневры по этому поводу Хэйвуд не знал, а уточнять не стал бы в любом случае. Она была и оставалась для него частью работы, частью того расследования, в которое он ввязался по собственной инициативе, а теперь с трудом пробирался к его окончанию. При всех его мыслях, направленных в её сторону, при всех и явных, и смутных желаниях Флинн раз за разом возвращался мыслями к работе, отделяя личное от профессионального так, как умел. Речь шла о честности перед Джиневрой. Только это ему и оставалось – не врать и не сводить ситуацию к упрощенному варианту, когда никто и ничего друг другу не должен. Отстранение от дела в некоторой степени развязывало ему руки, снимало ту часть запретительных постановлений, который он сам себе выписал, опираясь на рабочие процедуры. И, тем не менее, он всё равно ничего не собирался делать. Не из-за опасений, что она неправильно поймёт, её реакции в лоб били признанием, что всё она понимает правильно. Из-за последствий, о которых Хэйвуд старался думать всегда, взвешивая собственные решения, а в данный момент – не только для себя, но и для мелкой, которая тоже вряд ли адекватно могла разделить изменения в жизни, связанные с расследованием, и не связанные с ним.
Флинн перевёл взгляд на сцену, пока мелкая пыталась дозвониться подруге, и вместо обложенного со всех сторон почитателями таланта и цветами режиссёра представил перетянутую эластичными бинтами Элис. Отношения с противоположным полом никогда не казались ему сложными, включая тот период в жизни, когда он едва не обзавёлся женой. Не важно, в какой степени сходились на них взгляды: от одной или нескольких встреч, потому что оба хотят снять напряжение, отвлечься, или просто вполне оценили достоинства друг друга, а такое положение вещей устраивает. Однако он сидел и думал о мелкой, как думал вчера и, по всей видимости, будет думать завтра. В этом заключалась разница и причина, почему, оказавшись в одной кровати, они просто спали и ничего больше. Более доходчиво объяснить на пальцах такое положение вещей он не мог, включая себя самого.
– Сходим, – машинально заметил Флинн, отмечая схожее отношение к постановке, а только потом переключаясь на остальную часть речи мелкой, которую до сих пор особенно занимала финансовая сторона дела. Так или иначе, часть поднятых вопросов сводилась к деньгам, и Хэйвуд отдавал себе отчёт в том, что сам их не считает только из-за их наличия. Его не интересовали подобные подсчёты, однако каждый раз он пытался встать на место Джиневры и посмотреть на ситуацию под другим углом. Её пунктик на вопросах взаиморасчёта он оценил в полной мере, стараясь просто не обращать внимания или, наоборот, объясняя собственные решения и траты. Но с каждым разом всё больше понимал, насколько ей самой сложно чувствовать себя должником, пусть чувство это выходило не совсем обоснованным и однобоким. Шутки по поводу её финансового положения казались Хэйвуду вымученными и натянутыми, но с потерей работы и не самым определённым будущим, пока расследование не закрыто, прокомментировать их никак не сумел бы. Даже за цветы, будь её воля, мелкая попросила бы чек, чтобы наверняка не забыть сумму на будущее.
Взглянув мельком на время, когда мелкая пробиралась через его колени на выход, хотя он вполне мог просто встать, Флинн уже прикинул маршрут, по которому домой можно добраться, минуя вечерние пробки, но всё-таки оставил место на возможное желание Джиневры провести время здесь. Подошедшие ближе Элис и мелкая позволяли оставаться наедине со своими мыслями, ибо больше разговаривали не с ним, а в его присутствии, снова навевая ему сравнения с предметом интерьера, словно его тут почти и нет. Ему и не хотелось здесь находиться, так что ничего плохого Флинн в таком слегка одностороннем разговоре не видел, разве что перехватить инициативу, показать не только воспитание, но и умение общаться с людьми, когда этого требуют приличия, не составляло большого труда.
– Приятно познакомиться.  А вот Джиневра много вас рассказывала, – Флинн поднялся с места и принял протянутую ему руку, но пожал не ладонь, а пальцы, и чуть кивнул в сторону Элис, до сих пор пребывающей в костюме Лилу. Фразы не требовали построения, составленные бог знает когда и выученные наизусть, хотя на секунду у Хэйвуда мелькнула мысль назвать мелкую «Джин», однако к этому моменту он уже произнёс её имя вслух. – Очень концептуальный спектакль, и сильная роль при минимуме декораций. 
На последний вопрос Хэйвуд ответить не успел, путь на подбор слов не уходило много времени, особенно если учесть, что, соблюдая приличия, в половине он просто-напросто соврал, не считая нужным ни вступать в полемику, ни выдавать своё мнение в целом. Он мог бы позволить себе не отвечать вовсе, как и обычно, но сюда хотела прийти мелкая, и выдавить из себя пару фраз особого труда не составляло. Зато теперь перед ним снова с кристальной ясностью встали причины, почему для некоторых организованных мероприятий он подбирал себе пару, несколько раз обратившись в эскорт-агентство. Наблюдать за Элис в её костюме было приятно, но без желания продолжить знакомство лучше наблюдалось как раз со стороны. Спутницы Флинна в таких случаях становилось преградой между ним и нежелательным общением, а сегодня рядом оказалась мелкая. Он уже почти протянул руку, чтобы обхватить её за талию и прижать к себе ближе, и, если бы Джиневра не озвучила их взаимоотношения, а Элис не сделала бы собственные выводы, так бы и поступил, потом объяснив бы мелкой свой поступок. Но не пришлось.
– Спасибо за предложение, но в качестве приглашающей стороны сегодня Джиневра. Что скажешь по поводу планов на вечер? – сказав не так много, Хэйвуд уже устал, а общения с гением режиссуры не представлял вовсе, и всё-таки улыбнулся едва-едва по необходимости. «Только свои» во всём помещении для него концентрировались на Джиневре, а он сам точно в чужие круги не вливался, да и намерения подобного не имел. Следовало обговорить этот момент раньше, но если мелкой хотелось задержаться, то выбора у него особого не оставалось.

+1

90

Это был далеко не первый раз, когда её знакомые рассуждали в ключе, подобном тому, что выбрала Элис. Откуда в людях бралась эта уверенность, что двое людей разного пола не могут вместе проводить время, не являясь при этом парой, Джин понять не могла. Так было и раньше. В школе, да и в некоторых уличных компаниях, частью которых время от времени становилась девушка, она не редко слышала в свой адрес вариации на тему «баба Стивенса», просто потому, что с Джеком они часто попадались на глаза многим именно вдвоём, предпочитая общество друг друга бессмысленному шуму окружающих. Сестра Арчи, первый и единственный раз увидевшая Джин, с ходу посчитала, что соседская девчонка спит с её братом, тем самым расплачиваясь за возможность получать те блага цивилизации, которых была лишена. Так или иначе всё сводилось к сексу. А уж если Джин приходило в голову отрицать выдвинутые предположения, то это, отчего-то считалось лишь подтверждением догадливости их автора, будто факт наличия отношений более близких, чем дружеские, стоило держать в строжайшем секрете, открещиваясь от них всеми возможными способами, как бы это ни было смешно, но только для того, чтобы доказать обратное. Подобные хитросплетения, образующиеся в человеческом сознании, преимущественно женском, были Джин недоступны. Девушка редко пыталась хитрить, предпочитая говорить правду, а потому воспринимая на веру то, что говорили другие, по крайней мере, когда дело касалось бытовых вопросов. Лишённая кокетства вовсе, Джин одно время пыталась копировать ужимки, смешки и жесты женщин, выбирая в качестве пособия сериалы или фильмы, репетировала перед зеркалом, но только убеждалась, что не дано ей это, и выглядит она глупо, пытаясь имитировать громкий и натужный хохот, напоминающий звуки, издаваемые самками животных для привлечения внимания или в качестве сигнала одобрения действий самца. Абсолютное непонимание для чего необходимо выворачиваться наизнанку и строить собой совершенно иную личность, и отчего обычное, прямое общение построенное на честности в такие моменты перестает работать, не давало ей двинуться дальше и продолжать усердствовать в копировании того, что для неё было чуждым. Но, не имея возможности понять причины, по которым раз за разом ей приписывают отношения с кем-то, отвергая само определение слова «друг», Джин успела усвоить, что споры на этот счёт излишни, куда проще оставить людей с их мнением. Предположение Элис не выглядело оскорбительным, но вот её вопрос касательно собственных поползновений в сторону Хэйвуда, вызвал неоднозначные чувства. Джин посмотрела на мужчину, чья речь выглядела натянутой и какой-то заученной, словно он воспроизводил по памяти стихотворение или отрывок текста, не особо вникая в смысл, и задала самой себе вопрос о том, была бы против, если бы Элис стала его девушкой или хотя бы просто провела с ним ночь. Нет, против она бы не была, просто потому, что это был бы его выбор, и не никакой вины Хэйвуда, что рассмотреть в этом ключе Джин он не может, не было бы. Но себе могла признаться, что ей бы это не понравилось. Почему? Вопрос другой. Извиняться за поведение подруги девушка не собиралась, она ей речь не писала, а подобные высказывания, как и отсутствие какого-либо стеснения по поводу своего внешнего вида, были вполне в духе Элис. Если Флинна что-то не устроило в выдвинутых предположениях, то он вполне может сказать об этом самостоятельно. От созерцания Хэйвуда в среде, где кроме них есть кто-то ещё, с кем нужно поддерживать беседу, Джин отвлекло не столько предложение актрисы продолжить вечер в среде её коллег, сколько ответ, который дал мужчина. Отведя взгляд от его лица, девушка улыбнулась подруге.
- Спасибо, Эл, но не в этот раз, – ещё месяц назад, когда её будущее было определённым, Джин осталась бы на вечеринку, да и на то, что могло бы быть после неё. Но сейчас ситуация обстояла совершенно иным образом. До суда оставались считанные дни, и если так случится, что она услышит приговор: «Виновна», - ей бы хотелось провести время в других местах с другими людьми. И сейчас у неё было к Хэйвуду другое предложение, кроме возможной вечеринки и возвращения домой.
- Да ладно тебе. Будет весело! Познакомитесь с нашей труппой, да и с другими творцами. Ты же любишь вечеринки. Ну, по крайней мере, ты на них ходишь, – настаивала Элис, переводя взгляд с Джин на Хэйвуда и обратно.
- У нас планы на вечер, – откликнулась Джин, покачав головой. – На вечеринку мы не рассчитывали.
- Ах да, планы, – рассмеялась актриса, подмигнув подруге. – Я жажду узнать подробности, насколько он хорош в исполнении этих планов, – кивнув на Флинна, почти пропела девушка, - Ну, не хотите, как хотите, – Элис махнула букетом на прощание, и отошла в сторону группки ребят, стоявших поодаль и бросавших на девушку недвусмысленные взгляды. Как всегда внезапная и противоречивая, она была хорошо в выбранном амплуа. Джин же, переварив фразу об «исполнении планов», хмыкнула, переводя взгляд на Хэйвуда. Кое-что о том, как он может «исполнять», девушка могла бы рассказать. Пальцы сжались в кулак инстинктивно, когда воспоминания о напряжении и зуде в кончиках пальцев, оживили отголоски ощущение.
- Пойдём? А ты не очень любишь новые знакомства, да? – дернула уголком губ Джин, начиная движение к выходу. – Ничего, если мы не поедем сразу домой? Не знаю… Если мне не поверят на суде, я не скоро смогу… Мне бы хотелось погулять. Или прокатиться на пароме до Стейтен-Айленд и обратно. Я иногда так делаю. Даже в четвертом часу утра на нём не оказываешься в полном одиночестве, но вид открывается красивый. Статуя свободы, огни города. Такой, знаешь, взгляд со стороны на муравейник. Или на картину. Вроде ты привык жить в этом городе, внутри, а как выглядит всё это снаружи – плохо представляешь, – бросила взгляд на Хэйвуда, начиная покусывать губу. Он вполне мог отказаться, хотя бы потому, что не обязан сопровождать её везде, да и, наверное, ему бы хотелось отдохнуть, а не шляться полночи по городу.
- Я пойму, если ты устал и хочешь домой. Мне кажется, неделька у тебя выдалась та ещё, – Джин практически заставила себя это сказать, понимая, что смириться с отказом, если таковым будет ответ мужчины, придётся, как бы ей этого ни хотелось. Впрочем, она могла бы прокатиться на пароме и одна, если, конечно, Хэйвуд её отпустит и не посчитает это излишним пренебрежением осторожностью. Девушка остановилась возле машины Флинна, не торопясь открывать дверцу, глядя на него в ожидании ответа.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Sense and Sensibility ‡флеш