http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Sense and Sensibility ‡флеш


Sense and Sensibility ‡флеш

Сообщений 91 страница 120 из 158

91

«Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». У Флинна не возникало желания узнавать Элис как человека, потому что ни единой причины, почему она может быть ему интересна, он не видел. Периодически происходили в жизни ситуации, когда случайности не спрашивали его мнения, за последнее время Хэйвуд вполне поднаторел в чисто практической философии если уж не принятия, то не особенного удивления от происходящего. Рядом с ним стоял яркий пример того, насколько глубоко могут задеть его внезапности, насколько плотно войти в выверенный распорядок каждого дня. Но Элис оставалось всего лишь ещё одной стороной, которую Флинн не знал в Джиневре. Эта девушка вовсе не обязана была нравиться ему, как не ставила перед собой такой цели, да и сам он, скорее всего, оставался в её памяти ровно до тех пор, пока двери театра не закроются за его спиной, или она не вернётся к своей труппе. Хэйвуд считал такой обмен равным, договариваясь о нём с самим собой. Личное знакомство не привнесло ничего нового в нарисованный для себя портрет, в небольших упоминаниях или рассказах мелкая передала образ точно, и с замеченными деталями он не конфликтовал. Хэйвуд не знал наверняка, но предполагал некую одинаковость во взаимном рассматривании, пусть не полностью, но относительно сделанных выводов точно. Как только он переставал говорить – буквально испарялся, оставляя Элис наедине с Джиневрой, а оттого не стесняя её в словах и не заставляя выбирать выражения. Она не стала нравиться ему больше, Флинн вообще с такими категориями к короткому разговору не подходил. Намёки получались прозрачными и доступными даже для его понимания, а прямолинейность выходила не той, которую он ценил в человеке. Именно Элис хорошо вписывалась в ту стереотипную среду, в которой за своё место под солнцем приходится бороться, используя любые доступные методы. Может быть, Хэйвуд почти не понимал эмоциональную сторону в общении, но суть улавливал хорошо, складывая свои картины из паззлов, как мелкая рисовала кистями и красками свои.
В мелкой прямолинейность тоже была, особенно когда включалось радио, и она начинала озвучивать свои мысли без искажений. Разница чувствовалась в самих мыслях, в их содержании. Джиневра не считала их единственно верными, а Элис в какой-то степени измеряла любое чужое действие по себе. Хэйвуд мог ошибаться и первым бы признал свою ошибку, но из того, что уже было ему известно, он расписывал дальнейший вечер, а то и более длительное время для подруги мелкой пошагово. Побывав в её квартире, послушав и о ней, и её саму, посмотрев на неё и сравнив со всем своим прошлым опытом за перелистыванием папок с делами, в каждой из которых раскрывалась целая история – почти модель, способная стать неверной, но чаще подтверждающаяся. И всё-таки он её не знал совершенно. 
– Да, не очень, – согласился он на вопрос о новых знакомствах. Не имело решающего значения, нравилось ему общение или не нравилось, Флинн исходил из собственных потребностей, не обращая внимания на потребности других. В чём-то психотерапевт, имя которого уже стёрлось из памяти, хотя фамилия засела там основательно, оказывался прав, но по большей части и понятия не имел о том, что говорил. Отвернувшись от остальных, он потерял почти всех, включая мать, и, поворачиваясь обратно, не увидел никакой разницы. Никого не было что так - что так. В этом плане он достаточно хорошо понимал людей, несмотря на все долгие односторонние монологи психотерапевта о том, что это не совсем так. Хэйвуду доставало своих проблем, другим доставало своих, обмениваться ими или тянуть на себе чужой груз не хотел никто, и он в том числе. Видимо, тогда он походил на Элис куда больше, чем хотел себе признаваться. Мерил исключительно по себе. Может, и сейчас ушёл не слишком далеко. «Если будешь прятать всё в себе и молчать, тебе не станет лучше». Хэйвуд считал по-другому, потому что тот период, в который его всё же прорвало, ему категорически не понравился, наверно, накопил слишком много, отчего досталось практически всем. – А ты не очень оптимистична, да?
Встречный вопрос он задал из-за маленькой ремарки, неоконченной фразы, начало которой встречалось у Джиневры достаточно часто, чтобы не обращать внимания. Ни раньше, ни сейчас Флинн не стал её переубеждать, процентное соотношение шансов выиграть не несло в себе облегчения, если уходило от значения в сто хотя бы на пару пунктов вниз. Если для него самого именно так выглядела уверенность, то для мелкой – вряд ли. А вот проветрить голову не помешало бы, ибо спектакль с этой задачей не справился. Флинн забыл об Элис, скорее всего, даже раньше, чем она о нём, и взглянул на часы, не сумев вспомнить расписание паромов, так как пользовался ими редко. Вечерний наплыв пассажиров заканчивался после девяти, если только час-пик по дорогам и каналам примерно совпадал, так что особенной толкучки не ожидалось, в противном случае он лишний раз подумал бы, и, по всей видимости, отказал. Но плюсы в подобной прогулке тоже проглядывали – Хэйвуд сегодня выступал не только глашатаем плохих новостей, но и отчасти их причиной. А с парома для мелкой оставался только один путь к отступлению – прыгнуть в воду.       
Открыв дверцу машины перед Джиневрой, как обычно, раз она не торопилась сделать этого сама, пока он не подошёл достаточно близко, Флинн уже принял окончательное решение. Он не мог в данный момент ни поддержать разговор о красотах Нью-Йорка, к которым оставался равнодушен, не мог заговорить о чём-то другом, вроде шуточного предложения переправить мелкую через границу в случае плохого исхода дела, слишком уж неуместным получался такой юмор. Опять линейность сознания подводила, не давая сконцентрироваться на чём-то другом, когда он оставался полностью поглощён своими мыслями. По крайней мере, с мелкой не требовалось выдавать подходящие, но обобщённые и размытые фразы для поддержания диалога. Она говорила – он слушал, и такое положение вещей, вроде бы, обоих устраивало.
– У нас же планы на вечер, разве нет? Придётся прокатиться два раза, чтобы машину забрать, – смысла оставлять автомобиль на нижней палубе, чтобы потом ехать через мост обратно, набиралось достаточно, но вот о местах лучше было узнавать заранее. Усевшись на своё место, Флинн включил навигатор. Против прогулки он ничего не имел, но с перехваченного впопыхах обеда в кафе около здания лаборатории прошло приличное количество времени, чтобы теперь искать на карте ближайшую точку фастфуда, где можно взять что-то с собой.

+1

92

В жизни Джин не было единого стандарта, под который она бы стремилась подогнать всех своих знакомых. Она не мерила их едиными мерками, отбрасывая в сторону тех, кто не вписывался в одной лишь ей ведомый формат, и ничего не требовала, позволяя всем, кто входит в её жизнь сохранять индивидуальность. Никто из них не был обязан оправдывать её ожидания, выражаться в одной манере, носить одинаковую одежду и иметь за плечами разнящийся в деталях, но не в целом жизненный опыт. Ей было интересно узнавать разных людей, и она точно знала, что каждый из них, так или иначе, способен научить её чему-то. У живых людей не может не быть недостатков. У кого-то больше явных, у кого-то – скрытых, но так или иначе они присутствуют во всех. Джин никогда не считала, что у неё есть право пытаться менять кого-то, по крайней мере, делать это намеренно. Если в чём-то она считала себя лучше, то могла лишь надеяться, что человек захочет прислушаться к её мнению или перенять её навыки, но никогда на этом не настаивала, более того, не пыталась выпячивать в поисках одобрения или восхищения. У девушки было достаточно знакомых из разных социальных слоёв, и она точно знала, что человека человеком делают ни деньги, ни статус в обществе и ни наличие отшлифованного гувернантского воспитания, а только те качества, которые он может и готов проявить. Манера Элис общаться, никогда не задевала Джин, порой ставила в тупик, порой заставляла задуматься, возможно, потому что девушка знала, что скрывается за маской вульгарности и прямолинейности, временами доходящей до наглости, а, возможно, потому что не понаслышке знала, что каждый обороняется, как умеет. Тот портрет, который в нескольких рассказах о соседке, она нарисовала Флинну, не казался ей отрицательным, по крайней мере, никакой негативной окраске в описание Джин не вкладывала, просто констатируя факты. Некоторые поступки ей не нравились, но пытаться что-то менять, она не стремилась. Не потому, что трусила. Потому что не считала себя в праве судить кого-то. Для сосуществования на одной территории так или иначе приходится притираться друг к другу. Для сносного сосуществования на одной территории приходится позволять друг другу иметь свои привычки, с которыми стоит мириться, даже если они вызывают недовольство или диссонанс. Мир всегда представлялся Джин похожим на коробку с красками, и пусть на яркие оттенки в целом для неё он был скуп, зато она научилась видеть прекрасное в мелочах, наслаждаясь каждым, возможно, незначительным моментом.
- А я люблю новые знакомства. В большинстве своём они могут научить чему-то новому. Каждый человек может, – поделилась с Флинном своей точкой зрения девушка, наблюдая за тем, как он открывает для неё дверцу машины. К этому она уже почти привыкла. Не к самому действию, без которого вполне можно было бы обойтись, а к тому, что он считает необходимым это делать. Её это не оскорбляло, но и разглядеть за этим жестом какое-то особое отношение именно к ней Джин не могла, просто считала это своеобразной особенностью Хэйвуда, а потому перестала пытаться как-то ей противиться.
- Я считаю, что я реалистична, – девушка села в машину, пристегнула ремень безопасности, наблюдая, как мужчина обходит капот и занимает место за рулём. – Я не верю полиции. Тебе верю, а полиции в целом – нет. У них более чем достаточно доказательств, что я виновна. Пусть я знаю, ты знаешь, что они ненастоящие, эти доказательства. Пусть Блумберг об этом знает. Пусть даже существует вероятность, что можно в этом убедить судью, если ему хватит банального рассуждения о том, что такие раны при моём росте нанести Дэвису было бы сложно, и только законченная идиотка потащит орудие убийства на работу, не говоря уже о том, что при задержании никакого ножа не было обнаружено, а меня, к слову сказать, до гола раздели в участке, проводя обыск. Но, может, я глотатель ножей, я же Джеймс, я всё могу, особенно, то, что незаконно, – она впервые рассуждала о деле так, как видела его с той точки, в которой находилась. Ей было горько, что всё складывается именно таким образом, а щели просветов слишком узкие и размытые, чтобы надежда могла пробраться целиком. Джин пожала плечами.
- Я много думала об этом. Точнее, заставляла себя думать. Не то, чтобы у меня было юридическое образование, но мне всегда нравились детективы. Я не могу быть на сто процентов уверенной, что меня не посадят. Что поверят в те несостыковки, которые есть в деле. Что, в конце концов, судья не будет куплен или подговорён тем же этим Свинастордом. Я могу верить в лучшее, но, как по мне, к худшему тоже стоит приготовиться. Не скажу, что меня устраивает этот вариант, но тут уж меня никто и не спрашивает. Ты ведь ни разу не сказал, что всё обойдётся или что всё будет хорошо. А это, скорее всего значит, что ты сам в этом не уверен, – иногда ей требовалось выговориться просто для того, чтобы услышать, как все её измышления звучат вслух. Порой это помогало усмотреть в них не состыковки или  мелкие детали, которые не всплывали при мысленно прокручивании фактов, а порой – просто освобождало от какой-то части груза информации.
Джин фыркнула, когда Хэйвуд заговорил про планы. Повернулась на сиденье, подтаскивая к себе букетик, опустила его на колени, коснулась пальцами лепестков. При взгляде на цветы, улыбнулась, снова поднесла их к носу, вдыхая лёгкий и нежный аромат.
- Ну, планами может быть и – поехать домой смотреть кино или спать. Я же не уточняла. Технически, у нас есть планы на вечер, даже если у тебя они свои, а у меня свои, – подняла взгляд, посмотрев на Флинна. – В этом и заключается смысл – до Стейтен-Айленд и обратно. Надо же оценить вид в обоих направлениях, иначе картина будет неполной, – дернула уголком губ Джин, возвращаясь взглядом к маленьким голубым соцветиям. Ей подумалось, что весь этот набор – приготовления, цветы, театр, паром, - очень смахивает на сценарий свидания. А ещё, что вряд ли бы она отказалась, если бы Хэйвуд назвал это так, но, как он уже сказал, приглашающей стороной выступала Джин, а она, в свою очередь, настаивала, что они просто друзья.

Отредактировано Ginevra James (21.06.2016 20:08:42)

+1

93

Рассуждала мелкая правильно, и логику Флинн прослеживал чётко, отчего ему лучше удавалось её понимать, однако подобная правильность работала в обе стороны. Несостыковки в деле становились очевидны при ближайшем рассмотрении любому, кто вообще утруждал себя таким подробным изучением. По одному кирпичику из опоры обвинения, только кажущегося монолитным, можно было вытащить достаточную часть кладки, чтобы вся конструкция просела и развалилась, но в судебной системе никогда всё не было настолько просто, поэтому Джиневра оказывалась права и в другом – стопроцентной уверенность становилась только после оглашения вердикта. Из-за лазеек, двоякой трактовки, халатности и ещё десятка других причин убийцы могли избежать ответственности даже при наличии свидетелей, а невиновные загреметь в тюрьму на длительный срок. Что касалось мелкой, то без долгих проволочек и более детального изучения улик она уже пребывала бы в окружной тюрьме и до суда, и после него, стоило только оставить ей того государственного защитника, который присутствовал на допросе. Хэйвуд не сомневался в его компетентности, но эта компетентность ограничивалась очень узкими рамками. Из-за отсутствия личной заинтересованности эта рамки становились только уже. Существовало бесконечное множество факторов, способных повлиять на исход дела, что Флинн не брался их перечислять. Периодически глупость ситуации напрямую сталкивалась с процедурами и нормативами, отчего бороться за своё мнение, адекватное и абсолютно верное, не представлялось возможным. От мелких административных исков до серьёзных уголовных дел.
Может быть, ей просто хотелось высказать свои мысли вслух, пусть Флинн их знал и понимал, но незаданный вопрос в свою сторону тоже услышал. Выбирая самый очевидный для себя вариант – не говорить, если не уверен в собственных словах – Хэйвуд ориентировался на то, что мелкую неполная уверенность вряд ли успокоит. Но о том, как ей тяжело оставаться в неведении, не думал вовсе. Пищи для размышлений прибавлялось достаточно, чтобы молчание на протяжении и последней недели, и последнего дня, давило сильнее обычного. С другой стороны, по ходу дела Джиневру консультировал адвокат, сообщая подвижки, шансы и обсуждая стратегию защиты, но, по всей видимости, этого не было достаточно. Блумберг не только производил впечатление аса в своей работе, но и раз за разом подтверждал подобное мнение, отчего Флинн взял за правило не вмешиваться в беседы или, что происходило чаще, вообще на них не присутствовать. Слова мелкой он принял в качестве живого интереса, не из-за любопытства даже, а по необходимости. Джиневра хотела знать, что он думает, но не спрашивала, а сам он никогда не говорил. Ситуация получалась патовая, потому что её решения не существовало в том случае, если она из сторон либо не произнесёт вслух открытый вопрос, либо не обозначит свой интерес.
– Блумберг должен был говорить с тобой о раскладе на данный момент, – точнее, на момент вчерашний, но к этому Флинн собирался перейти несколько позднее, а пока выруливал в конец очереди из нескольких машин перед кассой одного из ресторанов сети быстрого питания. Время прямо сейчас выходило не самое подходящее, потому что перед лобовым стеклом уже светился стенд меню, а из динамика раздался вежливый вопрос, что именно они желают заказать. На секунду повернувшись к Джиневре, Флинн не стал задавать ей вопрос, что взять для неё, потому что знал ответ, пусть не полностью, но направленность всё равно угадывал. Либо ничего, либо в зависимости от стоимости, которую она могла себе позволить прямо сейчас. Снова разбираться с финансовой стороной прямо сейчас у Флинна не было никакого желания, зато перед глазами отчётливо вставало её вероятное меню за день: пара яблок, тосты и, естественно, печенье. Собственно, выбор в меню не сильно уходил в сторону по полезности, зато голод утолял. Взяв два стандартных обеденных набора, Хэйвуд ещё раз посмотрел на мелкую и ответил утвердительно на предложение от девушки у кассы взять мороженное сверху. И только после того, как большой пакет оказался в машине, а мороженное перекочевало в руки Джиневры, ибо самому ему не было нужно, он окончательно собрался с мыслями, чтобы к её мнению и взгляду на ситуацию прибавить свои собственные, заодно немного рассказав, как именно проходят слушания, хотя, скорее всего, Блумберг успел изложить всё это не раз и не два.
– Стопроцентной уверенности и не будет, это слишком хороший расклад, фактически нереальный. Однако шансов на оправдательное решение куда больше, чем на обвинительное. Дело в том, что пока ни я, ни Блумберг не можем предложить никакой альтернативы по подозреваемым вместо тебя, - вслух звучало странно, особенно если до конца пребывать в уверенности, что дело обвиняемой стороны только в том, чтобы оправдать себя. На деле выходило куда сложнее, и Хэйвуд считал, что у адвоката куда лучше получится объяснить это мелкой, тем более она и так не особенно любила полицию. – На данный момент у Мастарда, как и у представителя министерства юстиции нет ни одного веского доказательства твоей вины, в противном случае в залоге было бы отказано, и в дальнейшем этим доказательствам неоткуда взяться. Есть только косвенные улики. Да, дело может дойти до суда, и, я не буду тебе врать, скорее всего, дойдёт. Но принимать решение будут присяжные, выбирать которых будет совместно с прокурором Блумберг. Моё мнение? Моё мнение заключается в том, что придётся сильно постараться, но в тюрьму ты не сядешь.
Он не торопился, как и всегда, не убеждал горячо и быстро, а просто обрисовывал картину, какой сам её видит, а потому успел проехать приличное расстояние. До пристани оставалось не так далеко. Как раз, чтобы подумать, как именно объяснить Джиневре собственное мнение, когда у неё явно возникнет ряд дополнительных вопросов, стоит узнать о Хиггсе. Он и так о нём уже сказал, озвучивая отсутствие других подозреваемых, пусть не прямо, но всё-таки пропустив в своих словах этот момент. Что касалось остального, то, действительно, следовало вывернуться наизнанку для продвижения дела, и как это провернуть, Хэйвуд пока не знал.

Отредактировано Flynn Haywood (24.06.2016 13:44:39)

+1

94

Блумберг говорил с ней о многом, просто потому что это была его работа, говорить с подзащитным. Насколько полно отражали общую картину слова адвоката -  уже дело десятое. С Хаксли было проще, по крайней мере, задавая ему наводящие вопросы, Джин могла вытянуть из мужчины ту информацию, которой с ходу делиться тот не хотел, желая оставить её в счастливом неведении. Это всё чаще это начинало раздражать, как и ответы вроде: «Мистер Блумберг не считает это важным на данный момент» или «Тебе не стоит пока об этом думать». В посыле к общению с адвокатом изначально содержался пункт о том, что Джин говорит абсолютную правду и ничего не скрывает. Видимо, в обратную сторону это не работало, а как доверять кому-то, кто упорно продолжает отгораживаться, укрывая большую часть информации и выделяя лишь важное в данный момент времени, девушка понять не могла. Она вовсе не привыкла, что кто-то решает её проблемы за неё саму, да и считала подобную политику самоустранения проявлением трусости, которую не могла себе позволить. Джин часто приходилось заставлять себя не отстраняться от нежеланных мыслей, прокручивать их в голове в попытках найти решение, вместе панического бегства вглубь себя, но даже несмотря на это она никогда не выбрала бы сладкой лжи или спокойного неведения вместо знания правды или полного погружения в понимание происходящего. Отсутствие каких-либо изменений в открытом деле, действовало угнетающе, но куда сильнее угнетало то, что Флинн, казалось, и вовсе не собирается говорить с ней об этом. Каждый раз, когда она поднимала данную тему, ответ разнился если только в подобранных словах, оставляя суть неизменной – никаких подвижек. Блумберг уходил от темы более виртуозно, сосредотачиваясь на том, как и что стоит говорить в зале суда. Джин не сомневалась, что какой-то диалог между Хэйвудом и адвокатом происходит вне поля её зрения, а оттого чувствовала себя ещё более скованной, а иногда и несчастной. Бесконечное сидение в четырёх стенах, пусть и с возможностью хоть что-то делать, не превращаясь в растение, только усугубляло ситуацию, испытывая терпение, которого оставалось всё меньше.
Джин снова потрогала лепестки цветов, и убрала букетика обратно на заднее сиденье, повернувшись к окну и опустив стекло так, чтобы в щель проникали потоки свежего воздуха. Тиски зависимого положения сжимались всё сильнее. Одно накладывалось на другое, - ожидание, недомолвки, отсутствие каких-либо подвижек, необходимость сидеть дома, отказы, полученные в ответ на разосланные резюме и многое другое, превращающее каждый день в попытку заткнуть внутренний голос, раз за разом разбирающий на составляющие существующее положение вещей. Джин ничего не требовала от Хэйвуда, понимая, что он вовсе не обязан с ней разговаривать, тем более делиться информацией, касающейся расследования. Предприняв несколько попыток узнать, но так и не получив каких-либо новых пояснений, она ждала, что он сам расскажет ей всё, что необходимо, когда придёт время. И считала, что более чем доступно дала понять, что ждёт этого, учитывая все их полночные и не только разговоры. Но время это не наступало. Менялось только одно, отношение Джин не к самому процессу, не к полиции, не к адвокатам, не к криминалистам, а к Хэйвуду, который, по большей части, молчаливо, но присутствовал рядом. Это избавляло её от необходимости разговаривать с самой собой, однако всех, нависших проблем не решало. Девушка потёрла лицо кончиками пальцев. Она не ждала от Флинна такого красноречия, но ещё меньше вот этого последнего – его мнения. Когда говорила об этом, то вовсе не имела ввиду, что ему следует высказать собственные мысли, просто привела пример того, что, по мнению Джин, дало бы ему возможность лучше понять её точку зрения относительно пессимистичного или оптимистичного отношения к вопросу. Девушка перевела взгляд на Хэйвуда, когда он притормозил у окошка ресторана, озвучив заказ. Местами переваренные, а местами недоваренные макароны, ставшие её сегодняшним кулинарным экспериментом, были едва ли не единственным съестным продуктом, который она пыталась употребить, а потому запахи настоящей еды, пахнувшие в окошко, отвоевали часть внимания. Поинтересуйся мужчина её мнением относительно заказа, вряд ли бы Джин согласилась на стандартный обеденный комплект, но Хэйвуд и тут решил не усложнять процесс выбора, сделав его самостоятельно.
- Я разве говорю, что сто процентная уверенность – это реально? – поинтересовалась она, принимая их его рук мороженое и тут же проводя языком по сладкой белой «шапке», возвышающейся над вафлей рожка. – Хотя, для оптимиста было бы реально. Я просто пояснила, почему не считаю себя пессимистом. Что же о Блумберге – да, он много говорит, но не о деле, а о том, как и что подавать на суде, – прихватив губами мороженое, Джин втянула часть в рот, снова посмотрев в окно. – Кого бы Блумберг не выбрал, присяжные – это люди, – пожала плечами, отвечая на высказанное. Она не считала, что относится с предубеждением к людям, это они всегда так относились к ней. И рассмотреть какое-никакое благо в том, что вместо одного человека вердикт будут выносить несколько, Джин не могла. По крайней мере, решительной разницы в этом не видела.
- Приятно слышать, – хмыкнула она, наблюдая за тем, как приближается пристань. – Пусть хоть кто-то так думает. Потому что я считаю иначе, – она могла бы много чего добавить к этому, но не стала. Не хотелось нагнетать ситуацию ещё больше, пусть от настроения, с которым она садилась в машину, поубавилось радости и предвкушения от предстоящего плаванья на пароме.
- Ты припаркуйся, а я пока возьму билеты, вряд ли меня кто-то захочет убить прямо в очереди, – уговорив добрую половину мороженого, обратилась к Хэйвуду Джин.

+2

95

В такие игры Флинн не играл. Иногда следовало отступить на пару шагов назад, совсем недавно он как раз об этом думал, просто чаще не умел предугадать наступление подобного момента, а смотрел на него уже потом, оценивая как свершившуюся данность. Сейчас его преследовало ощущение, что говорить не стоило вовсе, предоставив это сомнительное удовольствие адвокату, его помощнику или любому другому человеку, который понимал Джиневру лучше, чем он сам. Хэйвуд замолчал и замкнулся, больше не отвечая мелкой и высматривая свободное парковочное место рядом с узлом Уайтхолл-Стрит – Саут Ферри. Пустые участки попадались чаще после полуночи, но пока стрелки на часах не добрались ещё и до десяти, лучшим вариантом становилось оставить машину на подземной парковке, чего Флинну делать не хотелось, как не хотелось выискивать во фразах мелкой отдельные слова, чтобы ответить на вопрос говорила ли она про уверенность или нет. В основе его отказа от нормального общения никогда не лежали проблемы, периодически накрывающие любого человека, не подсевшего основательно на антидепрессанты и не достигшего просветления, так что Флинн списывал свою привычку на склад характера, банальную лень и не менее банальный эгоизм. Он не умел подстраиваться точно так же, как кто-то не умел плавать или ездить на велосипеде – ничего сверхсложного в задаче научиться не было, однако он раз за разом доказывал себе и окружающим, что не обязан этого делать, как никто не обязан подстраиваться под него и его же понимать. Они с мелкой обменялись мнениями, и каждый остался при своём. В принципе, такое положение вещей должно было устраивать его целиком и полностью, но, немного подумав, Хэйвуд признавался себе – ожидания не оправдывались. Не ожидая ничего от других, от себя он всё-таки всегда чего-то ждал.
Так или иначе, они находились с Джиневрой совершенно в разных положениях, которые и рассматривали по-разному, не считая того, что взглянуть на места друг друга в этом деле, и увидеть ту же самую картину, не представлялось ему возможным. Взаимодействуя чисто на практическом уровне обмена информацией, к которому он привык настолько, что нечто другое казалось чуждым, Флинн всё же замечал слепые зоны, совершенно непросматриваемые. Желая, а потом и ставя себе цель выяснить интересующие его вещи, больше касающиеся не настоящего времени, а, скорее, чего-то куда более пространного о мелкой, он сам не спешил о чём-то рассказывать, ибо не относился к такому обмену как к бартеру и не думал о его равноценности. В итоге она знала его мысли относительно всё той же практической части расследования, знала о его мнении относительно безопасности и дальнейшей линии поведения, но понятия не имела, почему он считает так, а не иначе. А потому Флинну не следовало обращать внимания на её слова об очереди за билетами со всеми сопутствующими комментариями. На это он ей тоже ничего не ответил, только притормозил у самого причала, чтобы ей не пришлось далеко идти, а сам проехал немного вперёд по дороге, выискивая отъезжающие автомобили, чтобы занять их место.
Около пирса с идеей не спускаться на парковку он оказался не один, но уезжать слишком далеко Хэйвуд в любом случае не собирался. Город только начинал подсвечивать всеми огнями вывесок, но из-за искусственного света, казалось, вечерняя темнота спускается особенно быстро. На длинном пришвартованном у самого края пароме уже вовсю горели огни, так что даже со своего места за рулём блуждающего у пристани автомобиля Флинн видел, что палуба открыта. Протащиться на соседний остров в кабине, отличающейся от вагона метро только своими размерами, ему не улыбалось, с другой стороны антураж для него вообще не имел никакого значения. Настроение не выглядело радужным в начале вечера, не стало таким и сейчас. Как и ожидалось, пассажиры не брали паром на абордаж, стараясь успеть, но и пустынно на пристани тоже не было. Около терминала собирались группками туристы, чтобы посмотреть на статую Свободы, не оплачивая при этом экскурсионный тур, а заодно и те, кто возвращался с работы на соседний остров. Джиневру он слишком быстро потерял из виду, и проблема заключалась в том, что Флинн понятия не имел – стоит ли переживать по этому поводу, как не имел понятия, чем обернётся смерть Хиггса для мелкой, причем не со стороны полиции, а со стороны тех, кто так упорно вешал на неё всех собак.
Даже серьёзно задумавшись, он не упустил из внимания выезжающий со стоянки недалеко от входа в терминал автомобиль, и быстро вклинился на его место и пару секунд просидел неподвижно, раздумывая, взять пакет с ужином с собой или оставить в машине. Неопределённость всего нынешнего вечера словно расшатывала каждый его шаг, отчего лишний раз приходилось решать, куда поставить ногу, дабы не оступиться и не упасть. Прихватив с собой бумажный свёрток, Флинн выбрался из машины, мельком взглянул на букет, оставленный на заднем сидении, и захлопнул дверь. Негустой людской поток вывел его прямо к кассам. Они с мелкой не договаривались, где именно она будет его ждать, но иного варианта у него не возникло. Здесь же висело большое табло с нехитрым расписанием движения паромов, которое не оставляло возможности опоздать или прийти слишком рано, ибо отправления пока происходили каждые тридцать минут, хотя на обратный рейс они могли попасть уже по ночному расписанию, когда паромы отправлялись раз в час. Отсюда жёлтый борт судна не просматривался, но Флинн и не ставил перед собой подобной цели, выглядывая в толпе Джиневру. Её светлая макушка и белая блузка не особенно выделялись на фоне других пёстрых пассажиров, но Хэйвуд увидел её сразу, стоило только обвести взглядом зал. Он уже и забыл о водных поездках между островами, рассмотрел леди Либерти со всех возможных сторон, и теперь принадлежал к той части пассажиров, которые торопятся домой или читают в пути газету. Джиневра же, наверняка, больше походила на туристов, поедающих голодными взглядами каждый новый открывающийся урбанистический пейзаж. Даже тут они находились в совершенно разных категориях, отчего Флинн только невесело хмыкнул и подошел к ней ближе, кивков указывая на уже открывающиеся двери на посадку.

+2

96

Джин вылезла из машины и зашагала в сторону здания, где располагались кассы и зал ожидания. На ходу дожевала остатки вафельного стаканчика, без мороженого напоминающего по виду, а, скорее всего, и по вкусу картон. Если пятнадцатью минутами ранее её мысли крутились вокруг предстоящей поездки, которую девушка не раз осуществляла в одиночестве и преимущественно ночью, когда на открытой палубе можно было встретить лишь влюблённые обнимающиеся парочки, да несколько туристов, источающих энтузиазм, то после состоявшегося короткого разговора, они целиком и полностью переключились на Флинна. Их разговоры, те, которые можно было назвать полноценными разговорами, складывающимися в форме диалога, редко клеились, ещё реже – когда темой выступало нечто серьёзное. Иногда Хэйвуд казался ей существом с другой планеты, а иногда, в зависимости от выбранного им тона, у неё складывалось впечатление, что мужчина пытается научить её чему-то, при этом избирая предметом изучения нечто настолько очевидное и банальное, будто в его глазах она представляет собой несмышлёного ребёнка, которому стоит лишний раз разжевать, для наилучшего усвоения. А вспоминая собственное поведение в присутствие Флинна, - желание потрогать красивые предметы, померить шляпку его матери, расплакаться и признаться в страхах, придя к нему посреди ночи, - Джин понимала, что оснований считать её незрелой и неприспособленной к жизни, у него более чем достаточно. Особенно, если добавить к этому ещё и то, что она благополучно лишилась работы, и в данное время не имеет возможности содержать себя самостоятельно, не говоря уже о том, что не может позволить себе оплатить нормального адвоката. Всё то, от чего она пыталась уйти, когда не желала обращаться за помощью к Арчи, нагнало её теперь с Хэйвудом. И Джин не могла винить его. Сейчас, не испытывая страха, а лишь горечь смирения и лёгкой обиды на саму себя, перестав убегать и прятаться и сложив, наконец-то, разрозненные эпизоды в единую историю, она смогла увидеть ситуацию в целом. Картину, которую изо дня в день наблюдал Флинн, очевидно, воспринимая её с той долей разумной отстранённости, с которой подходил к большинству вопросов. Джин не хотела, чтобы её считали неспособным помочь себе самостоятельно ребёнком, и добилась прямо противоположной реакции. Через призму этих размышлений, все её реакции и чувства на близость Хэйвуда теперь казались особенно глупыми. Ещё более глупыми казались изредка проскальзывающие мысли о том, что он может испытывать нечто похожее. В пору было посмеяться над собой, только вряд ли бы в этом смехе была хотя бы толика веселья. Она так часто уговаривала себя не обманываться, обеими руками отталкивая от себя всё то, во что ей хотелось бы поверить, но в итоге приходила к одному и тому же. И это действительно было по-детски неразумно, только вот относиться к этому с той же лёгкостью, что в детстве, Джин не могла.
Остановилась в хвосте очереди из трёх человек, выстроившейся к окошку кассы, сунула руки в передние карманы джинсов и чуть сгорбилась, опустив голову. В поле зрения попали красные, такие красивые и яркие, а самое главное – новые, только её, кеды. Вряд ли Хэйвуд мог себе представить, что значил для девушки этот его подарок. Иногда он выдавал информацию, присваивая авторство ей, но Джин сама не могла вспомнить чёткой постановки тех фраз, что выдавала в его присутствии. Болтовня тоже была частью её защиты, преимущественно от одиночество. Переступила с ноги на ногу, наблюдая, как двигаются ноги в красных кедах, и тяжело вздохнула, отводя взгляд.
Когда подошла её очередь, достала из кармана десять баксов и протянула женщине за стеклом, попросив два билета на паром. Эта купюра была единственной оставшейся из тех, что не были расписаны и оставлены в качестве взносов за проживания. Мизерных взносов, которые не окупала вся та деятельность по хозяйству, которую Джин вызвалась исполнять. Не говоря уже о том, что она до сих пор должна Хэйвуду новый пылесос взамен сломанного. Сдача в четыре доллара отправилась в карман, а девушка отошла в сторону, встав недалеко от выхода, ведущего к парому. Её взгляд прошёлся по оранжевому судну и спустился к воде. Она так много хотела сделать в этой жизнь, столько всего попробовать, ощутить, но очередной шаг, поворот не туда, и вот снова её опускают на землю, прикладывают посильнее, словно убеждая, что пора прекратить мечтать, смириться с той судьбой, которую давно нарисовали ей окружающие и просто плыть по течению, отказавшись от всех желаний и довольствуясь малым.
Джин подняла взгляд на подошедшего Флинна. Он кивнул в сторону открывшихся дверей, и девушка двинулась вперёд. Показала билеты, и отправилась к открытой части верхней палубы, - оттуда открывался самый лучший вид, если успеть занять места у самого края. Двадцать минут в одну сторону, двадцать – в другую, ещё десять между паромами, если успеть проехать по дневному расписанию. Час жизни. Той части свободной жизни, которая всё ещё принадлежала ей. Может, Хэйвуд был прав, и она действительно пессимистка. Но он не знал другого, не знал, как Джин бы хотелось поверить, что всё будет хорошо, что у неё есть будущее вне тюремных стен, оранжевых комбинезонов, строгого режима, попыток выжить, правильно выбрав покровителей, и ежедневных отработок этого покровительства.
Пальцы сжались на перегородке, огораживающей палубу. Джин прикрыла глаза, подставляя лицо под лёгкие потоки солёного ветра. По рукам побежали мурашки вместе с едва ощутимой дрожью, тяжестью оседающей где-то в желудке.

+3

97

От воды тянуло прохладой и свежестью, насколько вообще мог быть свежим канал между двух густонаселённых островов, придерживающихся экологических норм по большей части лишь на бумаге. Их паром, по всей видимости, отработал сегодня полную смену, так что окна салонов, мимо которых проходили Флинн и Джиневра, не радовали чистотой, что лишний раз показывало правильность выбора открытой палубы на третьем ярусе. Людской поток хлынул по коридорам, разливаясь по установленным рядами скамьям, а их с мелкой пронесло чуть дальше к трапу. Сейчас они больше всего напоминали попутчиков, чисто случайно оказавшихся вместе и стремящихся в одно облюбованное за многочисленные путешествия на пароме место. Из общего – исключительно направление движения, да и только, и Хэйвуд отдавал себе отчёт, что это ощущение не слишком далеко уходило от истины, к тому же молчание не прерывалось, а затягивалось, делая впечатление ещё устойчивее.
На лестнице он немного от неё отстал, в прочем, не специально, а лишь из-за ноги, не позволяющей двигаться настолько же стремительно. Всего несколько шагов отдаляли Джиневру максимально, оставляя перед ним всю прошедшую неделю, две или месяц, не привнося ничего нового. Если бы сейчас он внезапно оказался на свидетельском месте в суде, но ни одни каверзный вопрос прокурора не застал бы его врасплох, ибо Джиневра Джеймс шла в данный момент куда дальше расстояния протянутой вперёд руки, и Флинн её не доставал. Не стоило вспоминать, по каким именно причинам он отказался от дальнейшего ведения дела, однако сами причины чуть расплылись и отодвинулись. Вот только он слишком хорошо знал, как быстро и резко они умели разворачиваться на сто восемьдесят градусов и ускоряться. Хэйвуд никогда не обманывался по поводу взаимопонимания с Джиневрой, под какими бы углами его ни разглядывал, и с какой бы точки зрения ни смотрел. У него каким-то образом получалось взаимодействовать с ней, совершенно её не понимая, а чаще оставаться на одной волне не требовалось вовсе просто потому, что такой диссонанс не мешал, только показывал, насколько по-разному можно видеть одни и те же вещи. Флинн удивлялся, старался вникнуть, но все его попытки носили больше теоретический характер, когда он представлял себя на чужом месте, находил свойственные ему объяснения, и оставался, скорее всего, точно там же, откуда и начинал.
Есть не расхотелось, но пакет из кафе он изрядно помял, пока проходил вместе с толпой на паром, забыв приподнять его повыше и едва не выпустив из рук вовсе. Думая о чём-то одном, часто Хэйвуд переставал обращать внимание на всё остальное, пусть ненадолго, но выпуская из поля зрения. Уже на третьей палубе, открытой наполовину с двойными перилами вдоль борта, он встряхнул бумажный пакет и мельком заглянул внутрь, оценивая повреждения. Тащить что-то с собой вообще не стоило, ибо на данный момент кусок в горло вряд ли бы полез. Обстановка не располагала ни к позднему обеду, ни к разговорам. Не только они вдвоём решили остановить свой выбор на верхней палубе. Рядом уже редко, но ярко светились вспышки фотокамер, хотя с таким подходом к снимкам от фона оставались только неясные огни небоскрёбов и размытые очертания статуи. Каждый день десятки, если не сотни, раз нажимая на кнопку своей рабочей камеры, Флинн хорошо об этом знал. Толпа раздражала. Как бы Флинн не старался удерживать в себе негативные эмоции, не направленные вовне, удавалось с трудом, а то и не удавалось совсем.
Паром уже набирал обороты, а ветер стал куда прохладнее, чем на улицах города. Внизу вода ходила волнами вдоль борта, создавая фон всему происходящему, на который накладывались разговоры пассажиров, смех и возгласы от открывающихся с канала видов. Статуя Свободы медленно проплывала мимо, показываясь с другого ракурса и меняя фон, небоскрёбы вовсю светились прямоугольниками окон, за которыми включили свет, рекламами, фасадным и уличным освещением. Скорее всего, панорама выглядела очень красиво, но Флинн рассматривал не её и даже не мелкую, а ряд скамей на палубе, выискивая свободное пространство, не занятое пассажирами. Такое обнаружилось у самой стены, где часть перил переходило к глухую перегородку, отчего примерно полметра палубы оставалось без обзора на воду. Приобняв ладонью Джиневру за поясницу, Хэйвуд аккуратно направил её в сторону полностью пустых скамей, куда потом и уложил поднадоевший уже бумажный пакет. Толку от его манёвра пока набиралось не очень много, потому что ходить вокруг да около он не любил, да и не умел, а простая, по сути, новость всё равно не шла на язык.
– Сегодня утром нашли тело Томаса Хиггса, который полностью подошёл под составленный фоторобот и нарисованный тобой портрет. Мне удалось посмотреть только на предварительный отчёт, потому что в сотрудничестве с судмедэкспертом по этому делу теперь работает мой коллега. Ты его видела, он приходил взять образец ДНК после ареста, – выговорил в итоге Флинн и оперся поясницей о перила, оставаясь спиной к воде и оставляя там же всё то, на что с таким энтузиазмом предлагала посмотреть мелкая. Культя разнылась, то ли от слишком рано начавшегося и насыщенного дня, то ли по какой-то другой причине, возможно, включающей в себя скорую перемену погоды, так что ровно стоять уже не получалось. – Сейчас подробности знает только Блумберг, и скоро тебя вызовут на опознание. Скорее всего, только по фото.
Мёртвые обычно мало что рассказывали, оставляя только улики, по которым следователи проходили как по дорожке из хлебных крошек, однако в этом случае оружие не сбросили в ближайшем мусорном баке или сточной канаве, а потому Хиггс даже в своей смерти не шёл на сотрудничество. Флинн устало потёр ладонью лицо и почувствовал упускаемые из рук ниточки расследования, возможно, единственные способные распутать весь клубок. Его мысли и его желания защитить мелкую в такой ситуации больше походили на ограждение её от любой мнимой или настоящей опасности, как будто закрывая за ней дверь пустой комнаты с достаточно крепкой дверью, через которую никому не пробиться. Вряд ли это могло считаться заботой, но Хэйвуд понимал её именно так, не представляя себе других вариантов.

+2

98

По мере того, как паром набирал ход, ветер становился ощутимее. Он трепал волосы, то оттягивая пушистые тонкие пряди, то бросая их в лицо, а Джин смотрела на открывающийся пейзаж, не пытаясь что-то с этим сделать. Её история была не первой и не последней, не новой для жизни улиц, где изо дня в день кто-то срывался с края и падал в бездну. Мало кто задавался вопросом, а как он оказался на этом краю, большинство лишь стояло и наблюдало за стремительным падением, бросая в спину почти торжествующее: «Чего и следовало ожидать». Мысли были густыми и вязкими, как жижа в болоте, и Джин тонула в них, чувствуя, как с каждым новым мгновением они всё крепче смыкаются вокруг неё, поднимаясь выше. А вместе с ним нарастал пробудившийся страх, от которого немели и леденели пальцы, а тело застывало, превращаясь в статую, пораженную паникой, не дающей двигаться. Страх безысходности, обречённости, он не был похож на тот привычный, ежедневный испуг, побуждающий Джин к атаке, к борьбе за собственное «я», за свободу, за жизнь. Он не зарождал искры, способной к сопротивлению, а замораживал всё вокруг себя, вытягивая из памяти десятки воспоминаний, связанных с тюрьмой. Не отрывки из кинофильмов, не куски сериальных серий, а рассказы тех, кто окунулся в эту жизнь с головой, сполна хлебнув всего того, что она способна была предложить. Джин помнила их лица, изменившиеся за годы, проведённые за решёткой, но лучше всего – их глаза. У одних они были потухшие и пустые, даже не блестящие, а словно запылившиеся, закрытые матовой плёнкой, за которой нет ничего живого. У других наоборот – сияющие, но не радостью, а злым безумием, отражением внутренних демонов. Люди теряли себя, ломались, превращаясь в перемолотое системой подобие человека, который уже не мог жить так, как хотел когда-то, а потому единственным вариантом продолжения существования становилось возвращение в застенки тем или иным способом. Джин боялась оказаться среди них, ещё сильнее боялась стать одной из них, понимая, что придётся, иначе выжить просто не получится. И это загоняло ещё глубже в болото страха, отчаяния и скрытого, но копящегося бессильного гнева.
Она вздрогнула, почувствовав ладонь Хэйвуда на пояснице. Позволила себе поверить, что это прикосновение не опасно, что несёт в себе лишь обволакивающее тепло поддержки. Прикрыла глаза на мгновение, подавив порыв прижаться к мужчине в поисках защиты и утешения, как делала уже не раз, прячась на его груди от всего, что тревожило и ранило, горечью обиды оседая на языке. Флинн подтолкнул её в сторону, разрывая мучительный, но сладкий кокон внезапно вспыхнувшей надежды, что Джин ошиблась, и на самом деле за всей той чередой поступков, совершённых мужчиной для неё, кроется нечто большее, чем желание помочь попавшему в беду ребёнку. Она столько раз задавала ему вопрос: «Почему?», - на который в ответ получала с десяток общих фраз, а стоило спросить: «Для кого?», - для кого он всё это делает, для неё ли или же для самого себя, скрывая за этим какие-то иные, известные только ему причины. Но теперь было уже поздно спрашивать. Как поздно и давать задний ход. У неё не осталось ни единой возможности справиться со всем этим как-то иначе. Она и так уже по всем статьям выходила полнейшей дурой со степенью везения стремящейся к минус бесконечности. Девушка сделала глубокий вдох, набирая полные лёгкие солёного воздуха, и двинулась в том направлении, в котором подтолкнул её Флинн. Опустилась на сиденье, бросив взгляд за спину. Отсюда ей не разглядеть красот ночного города, не оставить на память свежую объёмную картинку, ради которой они и оказались на этом пароме. Подняла взгляд на Хэйвуда, не понимая в чём причина, а он заговорил, чётко отмеряя фактами новости. Джин закинула ногу на ногу, подсунула ступню под икру, слушая его молча, отстранённо глядя на собственные ладони, обхватившие колено. И после этого он называл её пессимисткой. Она могла предположить, что стояло за нежеланием делиться этой информацией сразу, только не понимала, почему он всё же решился это сделать, и почему именно сейчас. После его слов, сказанных в машине, касающихся того, что должен был, по мнению Флинна, рассказать ей Блумберг, вряд ли бы она увидела что-то удивительное в том, что мужчина предоставил возможность адвокату сообщить ей всё.
Джин отклонилась назад, прислоняясь спиной к перегородке. Инстинктивно накрыла рукой почти подживший порез на предплечье. Чуткие пальцы всё ещё различали борозды шва даже сквозь ткань рубашки, тёрлись о них, пытаясь заглушить мысли, тревожные и горькие. Она услышала и другое, то, что Хэйвуд больше не имеет доступа к делу, но не задала вопроса. Эти слова подтягивались к тем, что были произнесены ранее. Джин не хотелось думать, что Флинн намеренно отстраняется от всего, что связано с делом, но именно эти мысли и выходили на первый план. Он не хотел обсуждать это в машине, давая ссылку на адвоката, а теперь рассказывал, что в сотрудничестве с медэкспертами по делу работает его коллега. Возможно, Блумберг был неплохим человеком, и ещё более неплохим профессионалом своего дела, но для Джин он был чужим, в отличии от Хэйвуда. И говоря о доверии и том, кому доверяет, она имела ввиду именно это, только забыла уточнить, насколько это необходимо Флинну. А может именно так он и давал понять, что не следует цепляться за него, слишком привыкать к его присутствию, потому что когда-нибудь дело закончится, и ей придётся пойти своей дорогой, а мужчина из друга превратится в давнего знакомого, однажды проявившего интерес к судьбе малознакомой девушки. И Джин могла его понять.
- Спасибо, что сказал, – наконец-то откликнулась она. Новая информация добавилась в копилку к уже имеющейся, воспринимаясь, как ещё одна капля, не способная растревожить целое море. Вряд ли Джин могла бояться сильнее. А скорее всего просто до конца не осознала всё то, что сейчас рассказал ей Хэйвуд, всё то, что она, как ей казалось, поняла.
- Теперь я буду знать, к чему мне быть готовой, – голос звучал ровно, почти монотонно. Она не собиралась обсуждать это, и плакать тоже не собиралась. Повернувшись на сиденье, оперлась локтём о спинку, подперла ладонью голову и перевела взгляд на проплывающий мимо пейзаж. Всё складывалось не так, как она ожидала. А в памяти почему-то всплыл образ маленького и нежного букетика с голубыми цветами. Под цвет глаз. Джин бросила взгляд на Хэйвуда:
- Извини, что тебе приходится нянчиться со мной. Но теперь, наверное, уже не придётся. Раз этот тип мёртв, я могу вернуться в свою квартиру?

Отредактировано Ginevra James (03.07.2016 19:24:32)

+2

99

Не привычка даже, а потребность контролировать всё происходящие в собственной жизни теперь выходила ему боком, и Флинн только начинал задумываться, почему. Уходя от конфликтов и потрясений, отметая в сторону любую мелочь, способную поколебать устоявшийся порядок вещей, он не уходил от ответственности, но всё же в какой-то мере ограждал самого себя от случайностей в жизни. Возможно, от самой жизни. И вписывая Джиневру в каждый проходящий день, отчасти подстраиваясь под её присутствие, он очертил слишком широкий круг, куда она теперь входила. Не факт, что полностью, безоговорочно и без остатка, но эта жажда контроля снова вылезла на свет особенно отчётливо. Как-то он уже думал, что в камере ей было бы безопаснее, как безопаснее становилось постоянное присутствие дома. И уже считал её желание продолжать работать в кафе ошибочным, пусть в этом и был прав. Едва-едва допуская изменения в своём быте, он, хоть и мысленно, не считался с её мнением и взглядами, потому что видел и знал куда больше. Гипертрофированная, больная опека, абсолютно ненормальная в простом понимании, но необходимая с его точки зрения. В том числе преподнесённая в качестве утаивания информации, не всей, но той её части, без которой мелкая вполне могла обойтись исключительно для собственного спокойствия, ибо он самостоятельно должен был с этим разобраться, имея и знания, и возможности это сделать. А в итоге Хэйвуд не справлялся ни с тем, ни с другим. Возведённые вокруг мелкой стены не рушились, ибо сами по себе получались соломенными.
Если бы дело обошлось без опознания, вероятнее всего, Флинн вообще не сообщил бы ей о смерти Хиггса, и чтобы осознать ошибочность собственной линии поведения, уходило куда больше времени, чем Флинн располагал. Обернувшись на удаляющийся берег, теперь ставший тёмной полоской, растягивающейся на весь горизонт с искусственными электрическими звёздами по всей своей протяжённости, он потёр лицо ладонью во второй раз и нахмурился, не до конца понимая реакцию Джиневры на его слова. Её отдача получалась… короткой. Короткой и чёткой, как мог бы ответить он сам после такого краткого ознакомления с текущей ситуацией. С его неизменным вниманием к смыслу слов, а не к интонации, с какой они произносятся, с его привычкой больше смотреть на поступки, соотнося их со словами, в данный момент Джиневру он не понимал. Последнее не становилось открытием, но её ответ, насколько бы стройным и доступным он ни был, всё-таки получался алогичным. По существу и доступно. Флинн кивнул бы в ответ, разговаривай он с ней в первый раз в жизни, и не знай её совсем. Кивнул бы и пошёл дальше, раз вопросов по первой части не возникло. Но мелкая постоянно изо дня в день вещала рядом вместо радио, замолкая по многим видимым причинам, и когда причины Хэйвуд всё же не видел, то понимал – что-то не так. Разница становилась очевидна, и оттого Флинн перевёл взгляд на мелкую, разглядывая её внимательнее, словно где-то на ней обязательно проявится верный ответ, стоит только присмотреться. Однако так ему пока ни разу не везло, и не следовало рассчитывать на везение в будущем. Глубоко вдохнув прохладный влажный воздух, он отошёл от перил и уселся рядом на скамейку, отодвигая в сторону бумажный пакет. Левую ногу пришлось вытянуть вперёд, и не стой следующая скамья на приличном расстоянии, Хэйвуд не преминул бы уложить ступню на сидение.
Вторая часть её слов ничего не объясняла, наоборот, выглядела для Флинна полной нелепицей, отчего нахмуриться вышло сильнее, пока между бровей не залегла глубокая складка, пусть больше сейчас хотелось удивлённо их приподнять. Как он и предполагал, первым же предложением, прозвучавшим от мелкой, стал переезд обратно в квартиру, которую она делила с Элис. Но форма выражения мысли привела Хэйвуда в недоумение, и он не сразу нашёл, что именно ответить, ибо все обдуманные и взвешенные слова мгновенно потеснились в голове.
– Я с тобой не нянчусь, – более далёкое по смыслу выражение, характеризующее его отношение к Джиневре, сложно было представить. Даже Скай, относившийся к ней больше как к ребёнку вряд ли подходил под подобное определение, и Флинн не понимал выбора такого оборота. Не имея возможности опереться локтями на колени, раз только вытянул ногу, он тоже откинулся назад на спинку скамьи и усилием разгладил лоб, пока складка окончательно в него не впечаталась. – И не думаю, что это хорошая идея – переезжать обратно. Мне бы этого не хотелось, – он напрягся, проворачивая в уме только что обдуманные мысли по поводу четырёх стен и собственной уверенности, что так будет лучше, – хотя удерживать тебя я и не могу. Хиггс умер не просто так, да и с самого начала было понятно, что за ним кто-то стоит, Долан говорил об этом и не ошибся. По крайней мере, теперь, когда я снялся с дела, у Мастарда, или кого бы то ни было другого из управления, не будет возможности отозвать собранные улики и результаты экспертиз, а это уже половина дела. Осталось решить вторую половину.
Та мысль, одна единственная, которая летала перед его носом все прошедшие дни, подбираясь особенно близко сегодня, но не даваясь в руки, сейчас закрутилась в голове не озарением, а закономерным решением, последовательно вытекающим из всей проделанной работы. Просто требовалось немного времени, чтобы её увидеть, и Хэйвуд почти увидел.
– Ты ведь присутствовала, когда поступил звонок о бомбе в кафе… Когда приедем домой, я покажу тебе фото, может быть, ты вспомнишь этого патрульного, – звонок в полицию из дома антиквара теперь полностью накладывался на отчёт о задержании Джиневры, и тот самый маленький хвостик ниточки, наконец, пролез в игольное ушко. Но собственный вывод следовало проверить, полностью убедиться, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги. Где-то чуть в стороне снова серией щёлкнули вспышки фотоаппаратов, отражаясь на лице Джиневры, и Флинн увидел её на короткие доли секунды, пока полумрак в этом углу палубы снова не оставил больше теней, чем света. – Почему «нянчиться»?
Он видел, что что-то не так, но никак не мог понять, что именно. Возможно, разбирайся Флинн в людях чуть лучше, сообразить не составило бы труда, но он не умел и не знал, как это делать, а потому ориентировался на своё восприятие, на тот способ, которым он узнавал мелкую, каждый раз сравнивая её с ней же самой, но в разных обстоятельствах. Часто ошибался, но и угадывал тоже, и не спросить сейчас не мог.

+2

100

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Механизм был запущен несколько недель назад, когда волей случая Джин оказалась на месте преступления, окунув руки в чужую кровь. И с тех самых пор продолжал работать, накручивая всё новые и новые подробности. Только девушке начинало казаться, что спокойствие достигнуто, а желанное освобождение маячит в доступной близости, как случалось нечто новое, выбивая почву из-под ног, в очередной раз лишая, боязливо распрямившей хрупкие крылья, надежды. Казалось бы, не стоит и вовсе подпускать близко возможность поверить в лучшее, пока нет никакой определённости, но раз за разом Джин тыкалась носом в стену, как слепой котёнок, потому что не могла избавиться от этого острого и такого нужного желания поверить. Смерть Хиггса, человека из переулка, наконец-то обрётшего имя, не казалась удивительной. Ей не было его жаль, и было бы лукавством сказать, что она сочувствует родственникам мужчины, если таковые имелись. Каждый сам выбирает свой путь, по которому движется. И ничьей иной вины, кроме его собственной, Джин не видела в свершившемся. Хиггс пытался убить её, обещая, что тело никогда не найдут. И он поступил бы так, как говорил, если бы ни Хэйвуд, оказавшийся в нужном месте в нужное время. Она помнила болезненно блестящие глаза на некрасивом лице, и до сих пор иногда слышала во сне лихорадочный шёпот, видела отражение лунного света в лезвии ножа и порывистое движение, от которого пыталась отшатнуться. В какой-то мере девушка даже была рада, что его больше нет, хотя делу это и не помогало.
Джин проследила за тем, как переместился Флинн, садясь рядом. В полумраке, окутывающем палубу, ей не было видно его лица, но она чувствовала взгляд, направленный в её сторону. В этот раз он заговорил с ней иначе. Или возможно, ей просто так показалось, и дело было в ней самой, по-другому воспринимающей то, что мужчина говорил сейчас. Он не хотел, чтобы она переезжала обратно в квартиру, которую делила с Элис. И ответ на вопрос: «Почему?», - готовый в очередной раз быть озвученным, вдруг показался неважным. Джин просто приняла эти слова так, как они звучали, не вдаваясь в подробности, уцепилась за них, как за свет маяка в огромном тёмном океане, не желая разбираться в причинах. Что бы ни стояло за ними, что бы ни было в них вложено, они нашли отклик. На мгновение затмив собой все остальное, дав необходимую передышку. Джин пододвинулась ближе к мужчине и, подождав пока он устроится, опустила голову на его плечо. Прикрыла глаза, вдыхая знакомый запах безопасности, покоя и тепла.
- Скажи, когда захочется, – попросила, произнося слова едва слышно. Они давались ей с большим трудом, представляя собой иную откровенность, чем та, которая обычно лилась неудержимым потоком фактов. – Чтобы я знала, что уже пора. Потому что мне тоже не хотелось бы, – в какой-то мере это было откровением и для неё самой, а потому голос дрогнул, и Джин замолчала. Её пальцы царапнули ткань джинсов Флинна на вытянутой вперёд ноге, и девушка зажмурилась, боясь, что сказала лишнее.
Он рассказывал ей о деле, а она слушала, не перебивая, только чуть теснее прижималась к его боку, позволяя воображению стереть всех присутствующих на палубе людей, оставляя лишь лёгкое покачивание парома на волнах и голос Хэйвуда, звучавший в темноте, почти у самого уха. Джин больше не пыталась понять, как он относится к ней. Не задавалась вопросом, просто теряясь в ощущениях, которые дарила успокаивающая близость Флинна и его рассказ, точный и планомерный, но важный, многословный. Он объяснял ей причины, по которым снялся с дела, делился мыслями, не пытаясь научить её жизни или обосновать понятия и без того ясные, говорил, как, возможно, говорил с самим собой, прокручивая детали дела в голове, и Джин была ему благодарна, потому что сейчас он дал ей то, что она просила.
- Я знаю о ком ты говоришь, – помолчав, ответила девушка. – Ну, мне так кажется. Хотя в тот момент единственное, что мне хотелось, вцепиться в рожу Мастарду, потрясающему пакетиком с ножом и рассказывающему собравшимся, какая я мерзкая убийца. Стоило больших усилий, чтобы этого не сделать, – усмехнулась Джин, принявшись водить пальцами по штанине Хэйвуда, задевая шов. – Я не очень хорошо помню, но мне кажется, что был там один знакомый в форме. В прошлый раз он был один, а тут с девушкой, может, напарницей. Мне не показалось это странным, – пожала плечами, вздохнув. Хэйвуд снова сказал это. Произнёс слово, продолжившее эхом отдаваться в ушах. Вряд ли он понимал, что говорит. Скорей всего вовсе не понимал. А Джин на мгновение задержала дыхание, стараясь подавить лёгкую дрожь в теле, возникшую, когда Флинн сказал: «домой». Это был его дом. Иногда, когда ей было особенно не по себе, девушка называла его своим, но всегда оставалось место в сознании, где жило понимание, что это не так. Дом – священное место для неё, для него – лишь коробка, состоящая из стен. И пока она думала об этом, продолжая почёсывать подушечки пальцев о шов на джинсах Хэйвуда, он удивил её, задав вопрос.
- Потому что, – Джин не сразу нашлась, как сформулировать мысль, во многом потому, что не думала, что это требует уточнения. – Тебе я, наверное, кажусь ребёнком, который мало что понимает и от которого одни проблемы, и сам он найти им решение не может. И вместо того, чтобы делать то, что тебе хочется, приходится возиться со мной, – помолчала, перестав водить пальцами по бедру мужчины, оставила их лежать поверх шва. – Но я не ребёнок. Давно уже нет, – выдохнув куда-то в шею Флинну, - И я не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня, – она не знала, или знала слишком хорошо, чего бы ей хотелось сейчас, пока, приподняв голову вверх, но всё ещё касаясь плеча щекой, смотрела на его профиль в полумраке, убеждая мужчину, что уже не является ребёнком. Но ещё лучше знала, что это всего лишь слова, не способные переубедить того, кто думает иначе.

Отредактировано Ginevra James (04.07.2016 21:56:47)

+1

101

Всю жизнь, начиная с того самого момента, как первые воспоминания определялись у него в голове не полупрозрачными вспышками и отдельными детскими фразами, а целиком, Флинн полагался на рациональный подход к изучению мира вокруг себя, к его познанию. Видимо, той части полушария мозга, которая отвечала за анализ, не хватало половины, и она отвоёвывала себе всё сознание целиком, но, скорее всего, ему так просто казалось. Сомнения нечасто посещали Хэйвуда, если только не касались поисков решения какого-либо насущного вопроса. Измерить, взвесить, пересчитать, сравнить – так у него выходило учиться куда лучше, чем подключать ту спящую часть воображения, что никак не связывала фантазии с его собственным или чужим опытом. Задачки в стиле «придумай то, чего нет» его не занимали даже в начальной школе, а потому со временем он всё дальше уходил по выбранному пути, ненадолго запнувшись в двадцать четыре года, постояв несколько месяцев на одном месте, а затем двинувшись дальше. Флинн не считал, что авария и события после неё на него оказали воздействие, протащенное за собой до этого самого момента, просто его характер и его склонности стали чуть глубже и рельефнее. Того, чего нет, не могло возникнуть, и вряд ли хоть кто-то был способен его переубедить. Хотя психотерапевты пытались, и Хэйвуд отдавал им должное. Они говорили вдумчиво, убедительно и доступно, но словно бы не ему. Флинн им верил, соглашался, однако всё сказанное на себя не применял. Так мог бы слушать и кивать водитель погрузчика на объяснения сути работы футбольного тренера. Разная специфика с минимумом параллелей не давала усомниться в словах, но и не помогала понять. Если в любимых им естественных науках всё решал эксперимент, то в отношение к пройденному в жизни этапу получалось как в науках гуманитарных, как в истории, которую переписывали не раз и не два. Дата-событие. И нужная в данный момент трактовка, способная измениться вместе с изменением эпохи.
Не очень много разговаривая уже со школьной скамьи, оставляя себе и время, и возможность подумать и послушать то, что говорит ему внутренний голос, а не множество внешних, Флинн умел размышлять глобально, пусть и линейно, но всё же не упуская из внимания детали, наблюдая и запоминая всё вокруг. Но вот с формулировками получалось туго. Видя перед собой стройные логические цепочки с крепкими причинно-следственными связями, он периодически не мог их описать. Только осмыслить. И оттого больше молчал, завершая виток в замкнутый круг. В его голове на своих местах покоились сделанные выводы, к которым он обращался по мере необходимости, как обратился теперь, стоило всплыть теме обратного переезда Джиневры. Хэйвуд знал, что она в обязательном порядке спросит, но вот дальше сильно просчитался, потому что все заготовленные доводы, взвешенные и аргументированные, не пригодились вовсе. Было, отчего несколько растеряться, глядя на медленно проговаривающие слова губы Джиневры, раз показалось, что слух его подвёл. Хмыкнув себе под нос, Флинн только пожал плечами, оставляя свою речь на той полке, куда можно было больше не заглядывать. Он не хочет, чтобы мелкая переезжала, она с ним согласна – вопрос закрыт, освобождая дорогу следующему, с которым разобраться становилось куда сложнее. По крайней мере, его не требовалось решать прямо сейчас, а без обдумывания Хэйвуд не обходился. Если Джиневру удалось вписать в его жизнь, как раньше в неё вписался Скай, то обратный процесс не должен был вызвать затруднений. Теоретически. Но пока Флинн не видел ни одной причины, почему его стоит запускать, не видел ни одной причины, почему он вообще хочет этого захотеть.
– «Вцепиться в рожу Мастарду»… Думаю, этот пункт числится в достаточном количестве списков желаний, – отозвался Хэйвуд с тенью улыбки в голосе, так и не сподобившись усмехнуться на самом деле, ибо мелкая очень мешала проявлениям тёмного веселья, когда добралась пальцами до его штанины на бедре. К такому Флинн начинал понемногу привыкать, разве что относя проявления её тактильного голода исключительно на свой счёт. Считать, что точно так же Джиневра изучает любого другого человека, словно создавая в своём воображении 3d модель с помощью подушечек пальцев, он даже не пробовал, вероятнее всего, потому что зеркалил свои впечатления на неё.
Перекинув прижатую к телу левую руку по спинке скамьи, Флинн приобнял мелкую, хотя стоило бы просто взять её за руку как в прошлый раз, останавливая её бездумные блуждания вдоль шва на джинсах. В одном она оказывалась безусловно права – проблемы возникали на каждом шагу, а Хэйвуд обращал внимание на каждую из них хотя бы и просто от того, что раньше такие проблемы ему никогда не попадались. В остальном два занятия «делать то, что ему хочется» и «возиться с Джиневрой» друг другу никак не противоречили, наоборот, практически полностью совпадали.
– Я знаю, что ты не ребёнок, – Флинн выбрал фразу не просто так, раз уж сначала думал над собственными словами. «Я не отношусь к тебе, как к ребёнку» - такие слова напрашивались на встречный вопрос о том, как именно он к ней относится, а здесь отвечать даже себе он не торопился. В постоянно вклинивающемся между ними непонимании существовало две стороны. По одной на каждого. Как он не разбирался в мелкой, так и она почти ничего о нём не знала кроме того образа поведения, который видели все знакомые ему люди. Но Джиневра говорила, каждый день давала подсказки, раскрывалась не только в словах, но и в действиях в то время как он молчал и наблюдал. С ней бы он мог поговорить. Флинн подумал об этом как раз, когда повернул голову в её сторону, возможно, и сказал бы, не проглоти слова, пока разглядывал её губы. Другого варианта не существовало в природе, оставляя ему единственное возможное сейчас действие – поцеловать её. Отставить в сторону своё строгое и выверенное рациональное мышление и попробовать на вкус эту каплю неожиданностей и случайностей, глотнуть самой жизни, ключом бьющей в каждой клетке Джиневры.
Скорее всего, в темноте вообще сложно казалось определить, на чём конкретно остановился его взгляд, но это не спасало. Левой рукой, всё ещё обнимающей мелкую, Флинн притянул её немного ближе, сжав чуть сильнее. Его принципы, его споры и внутренние диалоги с самим собой, с более прагматичной и здравой собственной версией, не выдерживали простого чисто человеческого желания прикоснуться к ней губами и поцеловать. Хэйвуд понимал, как не вовремя всё это, как много куда более важных дел требуют повышенного внимания, расставлял приоритеты верно и меньше всего хотел запутывать ситуацию, только-только выбравшуюся на ровную поверхность… Со стороны, но, судя по ощущениям, над самым ухом, прозвучал длинный гудок. Паром причаливал к берегу.
– Приехали… – помедлив буквально мгновение, Флинн отстранился и повернулся за пакетом, который теперь таскал с собой быстро остывающим грузом. – Пойдём?
Возможно, стоило испытать облегчение от резкого и громкого звука, отрезвляющего как ведро холодной воды, но Хэйвуд смутно подозревал, что куда больше ситуация походит на один из «моментов», теперь упущенный.

+1

102

Джин никогда не была влюбчивой. Да и само понимание того, что такое «влюбиться» пришло к ней довольно поздно. Лет в девять-десять, когда её одноклассницы и знакомые девочки во дворе, уже вовсю обсуждали мальчишек, учителей, звёзд музыки и кино, учились красить ногти и наносить ровным слоем помаду, не выходя за естественно очерченную линию губ, собирались стайками разглядывать стащенные у матерей женские журналы наперебой советующие, как стоит одеваться и вести себя, чтобы понравиться представителю противоположного пола, Джин продолжала лазить по гаражам, заброшенному складу, убегать от копов, плеваться и жать руку по-пацански, ругаться смачно и откровенно, не до конца понимая и половины сказанного, пробовала курить, уговаривая сигарету за пяток глубоких затяжек, и вела почти философские рассуждения о том, где бы достать бабла на бутылку чего покрепче, чем пиво, а заодно и чьего брата или старшего товарища уговорить на покупку, да так, чтобы тот не обломал, забрав всё себе. С мальчишками дружить было проще, они не смотрели на неё свысока, не смеялись над неновой одеждой и не унижали подозрениями в воровстве. Изгнать они могли только за предательство или трусость, а остальное их интересовало мало. Для дружбы с девчонками требовалось что-то большее. Сегодня всё могло быть хорошо, а завтра, каким-то чудесным образом ситуация менялась, и тебя уже обходят стороной, потому что кто-то там сказал, что ты что-то там сказала. Джин так и не удалось этого понять. Возможно, потому что так и не получилось близко сойтись хоть с какой-то представительницей своего пола, хотя она и пыталась. Иногда, наблюдая за тем, как девчонки собираются вместе, демонстрируют друг другу обновки или, перебивая друг друга, рассуждают о достоинствах некого медийного лица, Джин хотела стать частью этой стайки, но казалось, что в ней не хватает чего-то важного, раз фотографии незнакомого мужчины не вызывают такого восторга, а одноклассник Джексон, которого все поголовно считают красавчиком, кажется напыщенным индюком с баскетбольным мячом вместо головы. Пару лет спустя, когда мальчишки начали засматриваться на девчонок, обсуждать их достоинства и недостатки, и постепенно отдаляться, однажды и вовсе сообщив, что Джин, конечно, им как братан, но всё-таки баба, а у них свои есть мужские дела, в жизни девочки появился Джек, но ситуация с влюблённостью никак не изменилась. Как бы ни судачили окружающие, приписывая ей тесные связи со всеми теми ребятами, с которыми она проводила время, сколько бы раз не слышались ей отголоски разговоров, в которых проскальзывало «подстилка Стивенса», понять отчего она должна спать со всеми, с кем общается, Джин так и не смогла. Как не смогла и посмотреть на Джека как-то иначе, чем на друга. Пару раз даже пыталась представить, что у них что-то завязывается, но в итоге ей просто становилось смешно и немного стыдно. Она отлично видела в Стивенсе мужчину, но никак не того, по которому могла бы так томно вздыхать, как это делали одноклассницы, глядя на объект своей влюбленности. В какой-то момент Джин и вовсе поверила, что не способна на что-то подобное. Казалось бы, что может быть проще, у иных девчонок объект воздыханий менялся раз в пару недель, а то и дней, а ей не удавалось даже сиюминутно почувствовать что-то похожее на те самые «бабочки в животе» или желание кого-то поцеловать. В конце концов девушка просто перестала об этом думать, лишь изредка позволяя себе фантазировать, но всегда не о ком-то конкретном, а о неком человеке без лица, у которого тёплые руки и безопасные объятия. Всё это усугублялось ещё и тем, что ни один знакомый ей парень не проявлял к ней никакого интереса, кроме дружеского. С ней легко обсуждали тех или иных девчонок, подкалывали, шутили, звали на очередную вылазку поближе к звёздам, но, казалось, как девушку совсем не воспринимали.
Ей было почти семнадцать, когда Джин поняла, что влюбилась. Арчи Хит не был ей ровней, как не был и ровесником. Между ними лежала пропасть не только возрастная, но и социальная. Он был первым взрослым мужчиной в её жизни, который не напивался ежедневно до зелёных чертей, не матерился через слово, не был завязан в тёмных делишках и жил нормальной жизнью, имея не только образование, но владея одной из ведущих профессий. Чувство было странное. Никаких бабочек в животе так и не появилось, но появилось другое – нестерпимое желание побыстрее увидеть его, беспричинная радость от простых мыслей о том, что он просто есть в её жизни, и ещё более яркая – от скорой встречи. Сначала она была довольна и этим, пытаясь по мере сил разобраться, что всё это значит, и что теперь ей с этим делать. Присматривалась и приглядывалась к Хиту, пытаясь понять, чувствует ли он это изменение, поменялось ли что-то для него, и может ли так оказаться, что мужчина просто ждёт от неё какого-то сигнала. Чем больше смотрела, тем больше ей хотелось верить, что да, ждёт. Советы, как это делать, Джин черпала на просторах Интернета, постигая то, что другие давно уже зазубрили и испробовали на практике. Ей было страшно и волнительно делать каждый новый шаг навстречу, но сколько бы их она ни делала, ни один не получил отклика. Хит по-прежнему видел в ней ребёнка, улыбался и благодарил или отстранялся, когда Джин ждала продолжения. В конце концов очередная попытка, ещё один шаг к нему был встречен информацией, что у Арчи появилась женщина, а потому теперь они, наверное, будут реже видеться. Это было точкой, после которой девушка просто перестала бороться. Но даже приняв это решение, даже испытав чувство отвергнутости, слишком знакомое, чтобы не распознать его, Джин не стала относиться к хирургу иначе.
Пару месяцев назад ей исполнилось двадцать. Она по-прежнему считала, что чувства к Арчи такие же, какими были чуть больше трёх лет назад, только вот сейчас её голова лежала на плече Хэйвуда, и Джин думала вовсе не о Хите. В какой момент это случилось, судить не бралась, намеренно не цепляясь за эти мысли, не пытаясь рассуждать, искать первопричины или давать название тому, что испытывала к Флинну. Знала только, что в этом мгновении, когда она сама, преодолевая страх и волнение, испытывая лёгкую, невесомую радость откровенности только что произнесённых слов, потянулась к нему, делая робкий шаг вперёд без подготовки, без анализа, основанный лишь на желании сделать это, нет место никому другому, кроме этого мужчины, у которого тёплые руки и безопасные объятия.
Хэйвуд прижал её теснее, и Джин замерла в ожидании, задержав дыхание. Участившийся стук сердца эхом отдавался в ушах, а она вглядывалась в склонившееся к ней лицо, пытаясь сквозь полумрак разглядеть направление взгляда, положение губ. Пальцы продолжали тереться о штанину, добавляя ощущений. Девушке хотелось, чтобы он поцеловал её. Не так, как в больнице или у кафе, не так, как тогда, когда вернулся домой, автоматически совершая ряд действий. Не ради подкрепления истории или победы в споре, не от усталости и неспособности фиксировать события. Только для них. Потому что он понял её движение и захотел на него ответить, сделать шаг навстречу. Потому что не просто знает, что она не ребёнок, но и не относится к ней, как к ребёнку. А ещё потому, что она для него тоже уже не просто друг.
Флинн сжал её ещё сильнее, и Джин закрыла глаза, подчиняясь желанию это сделать, всё равно сквозь темноту ничего не разглядеть. Чуть выше подняла подбородок, приоткрыла губы. От волнения все сложнее было дышать, и она снова задержала дыхание, зная, что вот сейчас это произойдёт. И уже робко радуясь этому ответу. Потому что все те поцелуи, которые случались в её жизнь раньше, не были теми самыми, настоящими, такими, от которых что-то внутри замирает. Все они были неуклюжими попытками, в которые не вкладывалось ничего, хотя бы отдалённо похожего на желание получить ответ от определённого человека. Все они были продиктованы чем-то иным – стремлением не чувствовать себя одинокой, доказать что-то кому-то или просто сиюминутным порывом получить ответ на вопрос: «А что, если?». Сейчас всё было по-другому. Джин знала, что делает, и почему так хочет получить ответ. И все движения Флинна, которых насчитывалось не так уж и много, говорили о том, что он готов откликнуться на её желание.
Ответ девушка получилась вместе с паромным гудком. Не такой, которому уже успела обрадоваться, вобрав в себя до капли всё возникшее между ней и мужчиной напряжение. Не такой, которого ожидала. Но вполне закономерный. Как в задачах по геометрии, которые Джин не любила, но решала на раз – что и требовалось доказать.
Сложно сказать, было ли слово, произнесённое Флинном описанием ситуации или просто констатацией факта, что паром причалил. Так или иначе, оно отлично характеризовало оба варианта. Лишь на мгновение Джин позволила волне разочарования и горечи накрыть ей с головой, настолько, чтобы вновь перекрыть доступ кислорода в лёгкие, но на этот раз не от предвкушения, а в попытке затолкнуть глубже подступившие слёзы. Совсем неново для неё. Привычно. А уже потом подняться, переступить с ноги на ногу, и ответить, почти весело и чуть устало:
- Да, пошли, – дополнительных объяснений не требовалось, этого было вполне достаточно. О чём бы он ни думал в тот момент, когда теснее прижимал её к себе, итог оставался однозначным и более чем красноречивым. Винить Флинна было не за что, оставалось только сокрушаться над собственным идиотизмом, но с другой стороны, она хотя бы проверила. Теперь уж точно можно с чистой совестью говорить, что они просто друзья. Вряд ли Хэйвуду придёт в голову когда-нибудь попрекнуть её этой попыткой сблизиться.
Джин двинулась в сторону палубы и пристроилась в хвост очереди, медленно движущейся вниз и к выходу.
- Не успеем мы на дневное время, придётся подождать немного дольше. Зато будет время поесть, а то ты, наверное, последний раз что-то жевал часов десять назад, – хмыкнула глядя в сторону воды и переставляя ноги каждый раз, когда впереди идущий делал шаг вперёд. Справляться с эмоциями у Джин получалось с переменным успехом. Иногда они выходили из-под контроля, переливались через край, но чаще ей удавалось закупорить их до того момента, пока она не останется одна. Пока что смотреть на Хэйвуда девушка не решалась, чувствуя неловкость, к которой примешивалось лёгкое чувство стыда. Но она знала, что справится с этим, нужно только заставить себя перевести взгляд на мужчину. Преодолев внутреннее сопротивление, Джин так и сделала, растянув уголки губ в полуулыбке и сощурившись чуть сильнее, чем требовалось:
- Если, конечно, успеем занять места в зале ожидания.

+1

103

Сколько бы он ни рассуждал о моментах, постоянно возникающих перед глазами, под самым его носом так явно, что пропустить их не представлялось возможным, Флинн понимал – упускаются они не сами по себе и не просто так. Понимание не давалось легко, как и всё остальное в жизни, разве только он не ощущал себя тугодумом настолько часто, насколько приходилось испытывать подобное чувство в последнее время. Хэйвуд упускал их самостоятельно, без какой-либо посторонней помощи. Как песок сквозь пальцы они просачивались на землю, а он ничего не делал, чтобы собрать ладонями полные пригоршни. О прошедшем времени без необходимости Флинн не думал, однако теперь само собой выходило по частям складывать один к одному каждый случай, дабы увидеть их едва ли не полную идентичность. Под его спиной в прошлый раз провалился не пол, а складное кресло, не мешая, а позволяя, наоборот, прижать к себе мелкую плотнее, подлезть ладонью под футболку, добираясь, наконец, до двух ямочек на пояснице. Эти углубления на её коже давно не давали ему спать спокойно, прибавляясь к тонким щиколоткам чуть-чуть шире обхвата большим и указательным пальцами, а заодно и к мелким шрамам на коленках, к затылку со светлыми вьющимися локонами, больше похожими на пух, к выступающим лопаткам и ключицам. Действительно, приехали… Да и звук сигнала оставался всего лишь звуком, пусть достаточно громким, но не имеющим никакого отношения к двум людям на скамье в самом углу палубы. Корабль не тонул, эвакуацию не объявляли, но Флинн продолжал упорно цепляться за любой возможный предлог, чтобы отодвинуть от себя мелкую. Оставайся у них в запасе несколько минут пути до причала, он воспользовался бы вспышкой фотоаппарата одного из туристов, оставшихся поодаль, звуком покатившегося по настилу палубы выпавшего из чьих-то рук стакана, громким всплеском смеха или жарким обсуждением видов – не важно. А затем обязательно придумал бы себе очередное объяснение, невероятно благородное, а при ближайшей рассмотрении особенно циничное. Его убеждения относительно Джиневры никуда не исчезали, оставаясь на своих местах, но для использования в качестве щита больше не подходили.
Хэйвуд ни на долю секунды не допускал мысль о её меркантильном интересе, ибо уже с десяток раз повторил свою позицию. Ему ничего не было от неё нужно. Но мелкая так отчаянно, с такими усилиями стремилась отвоевать свою независимость, начиная, видимо, с младшей школы пробиваться вверх своими силами, что Флинн поневоле с оглядкой относился к каждому её порыву. Он не подходил на роль благодетеля, однако понятия не имел, как это выглядит со стороны. Как и понятия не имел, какими глазами мелкая на него смотрит. И именно на этом моменте вся его защита падала, потому что Флинн лишь отчасти волновался за Джиневру, допуская возможность её заблуждений на его счёт. А в остальном, скорее всего, начинал бояться сам. Из чувства лёгкого дискомфорта переходя к полноценным опасениям, он обращал на неё внимание не в плане физического влечения, точнее, не только в нём. Принимая решения на основе сделанных выводов, Хэйвуд всегда подключал голову. Отстранённо, почти холодно делая выбор относительно вещей, совершенно не подходящих рассудку. Даже вспоминая собственною недопомолвку чёрт знает сколько лет назад, он не чувствовал в себе никаких существенных изменений. Ни повышения давления, ни тахикардии, свидетельствующих о том, что у него вообще есть сердце. Не в качестве органа кровеносной системы, а в более абстрактном смысле этого слова.
Суть заключалась в одинаковом влиянии мелкой на него и касательно физического влечения, когда руки следовало удерживать в карманах, и просто в общении, сидя на кухне посреди ночи или наблюдая за разворачивающимся на сцене провинциально театра спектаклем. Если первое Хэйвуд понимал отлично, второе тоже принимал без каких-либо затруднений, то одновременное их присутствие уже вызывало то самое чувство угрозы, от которого он в очередной раз успешно абстрагировался. Женщины приходили и уходили, либо не успевая осесть в его памяти чем-то кроме имени и нескольких фактов из жизни, либо, как бывшая невеста, оставаясь ровным воспоминанием. Знакомые и близкие знакомые не заставляли его чувствовать себя полным идиотом, каким он чувствовал себя сейчас, приставным шагом спускаясь по сходням на причал или таким же приставным шагом возвращаясь с чердака на второй этаж дома. Джиневра каким-то образом теперь обосновалась не в двух категориях, как раньше, а заняла целых три, отчего Хэйвуд приходил в некоторое замешательство и выгадывал время, искренне считая, что оно нужно обоим. Может быть, с окончанием дела мелкая продолжит жить своей жизнью, ограничив, наконец, благодарность и осознав собственную свободу и от внимания полиции, и относительно своих возможностей. С таким подходом и с такой медлительностью ему светило остаться далеко за бортом, но Хэйвуд в любом случае предпочёл бы такой вариант. Рисковать самому было куда лучше, чем подвергать риску Джиневру, пусть по факту на данный момент ни о каком риске речи не шло вообще.  
– Не помню, честно говоря, – пожал Флинн плечами на замечание о еде, хотя спиной его жест мелкая увидеть никак не могла, да и вышло движение дёрганным и резким, как если бы с плеч свалились последние десять минут, проведённые на пароме, а он не успел их подхватить, теряя теперь окончательно. Ему остались только некоторое разочарование и неудовлетворённость, но к таким ощущениям Хэйвуд давно привык. Как к низкому старту в сторону выхода отнеслась Джиневра, он старался не думать.
В зале, вопреки ожиданиям, народу оказалось не так много, подтверждая правильность решения владельцев паромной переправы увеличивать промежутки между рейсами ночью. Кроме них двоих во всём зале набиралось не более пятнадцати человек, хотя до следующего рейса оставалось ещё около получаса. Со свободными местами проблем не возникло, и Флинн присел на край скамьи, оставляя часть Джиневре. В освещенном помещении, когда взгляд становился открытым, смотреть на неё приходилось урывками, чтобы не сползать ежесекундно с глаз на губы, хотя спустя минуту или две Хэйвуд перестал за собой следить, ибо интересовала его мелкая полностью, а не отдельные её части. Если быть совсем точным – все части в комплексе его интересовали абсолютно одинаково. И мелькнувшая мысль попробовать говорить с ней точно так же, как она разговаривала с ним, теперь заняла слишком много места, чтобы её игнорировать. Разве что Флинн не знал, нужно ли ему это. И нужно ли ей. Над этим следовало серьёзно подумать.
– Ни разу не ездил на пароме просто так. Да и вообще редко приходилось, по работе в основном. Сложно взглянуть на город как на картину, если только её рамки не из жёлтой полицейской ленты, – отвернувшись, чтобы достать из пакета один бургер себе и второй Джиневре, Хэйвуд ненадолго замолчал, ибо начал не с того, снова возвращаясь к самой неудачной за вечер теме. Однако именно так он видел пирс, и чаще всего думал о том, какие нелицеприятные находки можно было бы обнаружить, если досконально изучить дно канала. В прудах Центрального парка такое часто происходило, пару раз воду сливали для удобства поисков, так что просто любоваться водной гладью и утками у Флинна с некоторого времени не получалось. При таком отношении пессимистом из них двоих оказывался именно он. – Даже Метрополитен-музее последний раз был с экскурсией от школы лет двадцать назад.
Откусив от своего бургера, Флинн порылся в пакете и достал банку газировки. Ужин выходил не самым плохим за всю историю, пусть еда остыла и полностью потеряла вкус. Зато он разглядывал окружающую обстановку и других посетителей больше как турист, впервые оказавшийся на острове, не обращая особого внимания на камеры и их расположение, на местонахождение пульта охраны и на мелочи, на которые обычно привык смотреть. А заодно протягивал мелкой картонную коробку с холодным картофелем-фри, по вкусу таким же точно картонным, что ничуть не смущало. Джиневра коротко, но живо описала причины, по которым любила ездить на пароме, и первую часть прогулки Хэйвуд пропустил, так что старался начать смотреть её глазами хотя бы сейчас.

+1

104

Острая игла разочарования вошла глубоко, раня сильнее, чем в прошлый раз. А, возможно, Джин просто так показалось, потому что те чувства давно угасли, а свежая рана ещё не успела отболеть своё. Она знала, что справится, как справлялась десятки раз до, просто для этого потребуется чуть больше сил и ещё немного времени. Неловкость не растаяла полностью, когда девушка всё-таки заставила себя посмотреть на Хэйвуда, но первый раз всегда был самым сложным, последующие же давались уже без особого труда. Мужчина никак не стал комментировать только что произошедший эпизод, сделав вид, что ничего не случилось. Во многом Джин была ему за это благодарна, зная, что обсуждение, попытки оправдаться или дать пояснение собственному поведению, заставят её чувствовать себя ещё более глупой, не говоря уже о том, что будут выглядеть унизительно в любом случае. Но существовала та маленькая, едва заметная часть, в которой горечь мешалась с чувством вины и обиды, вызывая к жизни один единственный, набивший оскомину вопрос: «Что со мной не так?». Сам по себе вопрос был нелепым, и при здравом рассуждении Джин понимала, что абсолютного и единичного ответа на него получить невозможно. Просто данный конкретный человек воспринимает её иначе, чем ей бы хотелось. Не его вина, её собственная. Ведь это она напридумывала и захотела чего-то большего, того, что Флинн просто не смог ей дать. Как не смогла дать мать или отец, как не смог дать Арчи или десятки других людей, после каждого из которых новая иголка входила в сердце, оставляя невидимую взгляду точку-рану. Когда-нибудь Джин точно научится выстраивать вокруг себя стены толще и прочнее тех, что уже успела возвести. Когда-нибудь она настолько срастётся с этими чувствами одиночества и отвергнутости, что вовсе перестанет их замечать. Но сейчас она всё ещё была той девчонкой, которая, впустив кого-то в свою жизнь, не могла просто взять и выкинуть его оттуда. Всё ещё верила, что если кто-то не смог откликнуться на её чувства, то найдётся тот, кто сможет.
Мгновение сиюминутной откровенности, вылившееся в импульсивное желание потянуться к Хэйвуду, сделать шаг ему навстречу. И лишь потом полное понимание того, почему это произошло. Её порыв не был предложением ему себя в благодарность или от скуки. Однажды потеряв контроль над ситуацией, позволив чувству горечи и злости захлестнуть её настолько, что стало всё равно, теперь она знала, - секс даже не пластырь, а тающая повязка, которая лишь мгновение скрепляет края раны. То, что она предлагала Флинну, пусть и не думая об этом раньше, было куда больше. Не выверенное, не разложенное по полочкам, без выписанных в колонку «за» и «против» преимуществ и недостатков. Чистое, незамутнённое желание быть ближе, быть друг для друга чем-то большим. И продиктовано это было не его защитой, не помощью, которую оказывал, не подарками, внезапными и такими точными. Дело было в нём самом, в тёплых руках, в безопасных объятиях и в том, что мужчина принимал Джин в них, прикасаясь к ней так, как никто до него не пожелал коснуться. Слишком сложно и, вместе с тем, слишком просто.
Эмоциональная волна схлынула, пока девушка спускалась по лестнице, отсчитывая ярусы парома. Оставила после себя лишь понимание, что обернись всё иначе, у Джин осталось бы воспоминание не только о первом настоящем поцелуе, но и весь вечер превратился бы в настоящее первое свидание. Эта мысль уже не могла ранить, а потому стала лишь окончательной точкой, пробкой, закупорившей сосуд горечи, чтобы девушка наконец смогла сделать глубокий вдох, устраиваясь на скамье в зале ожидания и глядя на Флинна без смущения и неловкости в ярком электрическом свете ламп. Сложила ноги по-турецки, отвоевывая себе большую часть сиденья, и взяла протянутый ей гамбургер, зашелестев обёрткой.
- Наверное, ты видел много ужасов за время работы, – было странно слышать от Хэйвуда нечто подобное, мысли, как кусочки паззла складывающиеся в рассказ о себе. Но Джин слушала его с интересом, пережёвывая большой кусок бургера, и лишь сейчас понимая, насколько проголодалась. Как и он, она вряд ли сказала бы точно, когда ела в последний раз. Помнила только, что яблоко было вкусное. – И на этом берегу, и на том. Но если воспринимать город, да и весь мир, как одно большое место преступления, никогда не увидишь ничего другого, – крошки падали на джинсы, но девушка не спешила их стряхивать. Только стёрла большим пальцем кетчуп, оставшийся в уголке губ. – Я не вижу город, как картину. Это, скорее, как живой организм. Если приглядываться, можно заметить, как гаснут одни огни, и зажигаются другие. Он постоянно движется и изменяется. Не скажу, что часто катаюсь на пароме, иногда мне помогает прочистить мысли. И всегда есть выбор, - вернуться обратно тем же путём или пойти пешком. Когда спускаешься по мосту, метрах в трехсот есть маленькая итальянская пекарня. Там самый лучший кофе, который я пробовала. А если сделать это часов в пять утра, то можно получить самый свежий круассан в придачу. Но иногда я катаюсь на пароме не для этого, – перевернув гамбургер боком, Джин снова откусила и некоторое время молчала, пережевывая. – Иногда просто для того, чтобы почувствовать, что такое вернуться туда, где тебя ждут. Потому что город всегда ждёт, – слова складывались в предложения просто. Темнота за окнами только добавляла желания быть ещё чуточку откровеннее. Она успела дожевать свой бургер, пока Флинн говорил. Открыла банку с колой, оторвала от неё язычок-открывашку и убрала в нагрудный карман рубашки. Перевернула пальцем оставшийся болтаться маленький металлический квадратик и сделала глоток.
- Когда я первый раз попала в Метрополитен, я часа два просто разглядывала потолки и своды. Мне казалось, что я попала в какой-то сказочный дворец, из которого меня сейчас просто выгонят, – рассмеялась Джин, делая ещё несколько глотков. – Я там бывала часто. Иногда просто приходила посмотреть. Иногда – порисовать. Но Бруклинский музей мне нравится больше, – протянула руку за картошкой, вытягивая по одному, уже вялому и остывшему жёлтому брусочку и запихивая в рот целиком.
Тебе же не нужна открывашка с твоей банки? Я их собираю. Им можно найти применение в картинах. Но пока что я их просто складирую. Когда-нибудь найду, – взяла из стопки салфетку, вытерла пальцы, снова сцепила их на банке с газировкой. Обвела взглядом зал, рассматривая редких пассажиров, стремящихся попасть на следующий паром.
- Иногда я смотрю на них и придумываю им жизни. Кто они такие, почему здесь. Ты, наверное, сочтёшь это глупостью. Но мне помогает расслабиться, освободить голову от мыслей. А ещё, вот так вот пофантазируешь, и вроде бы вы уже не просто незнакомцы, а вполне себе даже знакомые. А чтобы не забыть, я зарисовываю их в паре штрихов. Жаль нет карандаша, не думала, что мы окажемся здесь, – разговаривать с Флинном о чём-то постороннем, не касающемся дела, было по-прежнему просто. Проще, чем с многими другими, кого она знала. А оттого информации получалось больше.

+1

105

Такое видение сложилось у Флинна далеко не сразу, однако он не мог вспомнить сейчас, когда воспринимал реальность по-другому, хотя бы просто потому, что не обращал на это никакого внимания. Если его не очень сильно, за редким исключением, интересовали люди, находящиеся в непосредственной близости от него, то посторонние вообще словно бы оставались за кадром. Внимательность, даже дотошность, с которой Хэйвуд подходил к работе, в повседневных делах лопалась мыльным пузырём, лишаясь львиной доли собственной практичности, а оттого оставляла его почти слепым к окружению. Он и сам без посторонней помощи сумел бы подобрать несколько примеров, вспоминая висящие на стенах прихожей картины, вросшие в привычный вид дома настолько плотно, что Флинн отдельно их больше не воспринимал, да и не узнал бы, попадись ему репродукция в журнале. Однако общий вид, стоило убрать или заменить самую маленькую деталь, так же менялся, заставляя приглядываться внимательнее и искать причину изменений. Может быть, таким образом он оставлял для себя достаточно пространства исключительно под интересующие его вещи, а заодно достаточно времени и самоотдачи, позволяющей считать себя хорошим специалистом в выбранной области. Вместо того чтобы хватать по верхам множество интереснейших вещей, приближаясь к званию полиглота, Хэйвуд оставался узким специалистом, докапываясь глубже в чётко ограниченных для самого себя пределах.
Мир не представлялся ему местом преступления, ибо, если окончательно утрировать подобное определение, он им и был. Сама работа год от года изменялась несильно с выходом новых процедур, постановлений, техники работы и аппаратуры, кое-где облегчающей задачу, а кое-где открывающей новые возможности. И сам Флинн тоже менялся еле-еле, больше походя на дерево, уходящее всё глубже корнями в землю. Но вот отношение его всё-таки претерпевало изменения и из-за нарабатываемого опыта, и из-за собственных сугубо личных переживаний, испытанных за почти уже десять лет работы в одной и той же области. Он мог видеть много другого, если хотел, однако по большей части подобного желания у него не возникало. В двадцать лет, возможно, энтузиазма было несколько больше, больше веры в справедливость, в систему, больше надежд и ожиданий, но в этом Хэйвуд вряд ли отличался от многих других людей не обязательно своей профессии. Хотя, кто знает, может быть, в тот период он куда легче принял бы слова мелкой и понял их практически сразу, пусть походил на неё тогда ничуть не в большей степени, чем сейчас. Флинн не перебивал её сейчас, наблюдая за подходившими в терминал запоздавшими на последний дневной рейс парома пассажирами, и внимательно слушал всё то, что она хотела ему сказать. Радио снова включилось, а это не могло не поднять ему настроения. И всё-таки… Всё-таки что-то было такое в её словах, за что он зацепился не сразу, но вообще не заметить не смог.
Ему никогда не пришло бы в голову кататься на пароме просто так, пусть выбирался в город Флинн достаточно часто, не имея определённого маршрута, а именно «прочистить мысли». И не будь его сейчас на этой скамье в ожидании парома, на ней не оказалось бы никого, ибо в своих рассказах мелкая нечасто упоминала свою компанию. Хэйвуд помнил развешанные по стене над её кроватью фотографии, отчасти помнил лица на них, но окружение у Джиневры почему-то получалось ничуть не гуще, чем у него самого. Если хорошо подумать, то для Флинна свежий круассан в пять утра на другом конце города, съеденный в полном одиночестве, выглядел почти точно так же, как обрамление нарисованной им картины в полицейской ленте. Именно из-за Джиневры, потому что для Хэйвуда такое обособленное существование не казалось странным, но вот мелкая со своей невероятной общительностью совершенно не вписывалась.
Слишком много мыслей крутилось в его голове, чтобы однозначно выбрать единственную или несколько, которые он сумел бы озвучить, а потому Флинн отломил колечко от своей банки и молча протянул мелкой, не представляя, каким образом его можно использовать, да и зачем вообще это делать. Конечно, крышки от газировки даже близко не лежали рядом с просмотренным пару часов назад спектаклем, однако Флинн и в такой мелочи оставался куда ближе к консерваторам, чем к современным свободным художникам, как бы в целом смешно это ни звучало.
– Моя работа для меня, наверно, похожа чем-то на твоё отношение к рисованию. По крайней мере, я не хотел бы ничем другим заниматься сейчас точно так же, как не хотел, когда выбирал профессию. Конечно, части иллюзий пришлось лишиться, но их с самого начала практически не было, я знал, куда иду, – скомкав бумажку от бургера, Флинн прицельно метнул её в ближайшую урну, зная, что попадёт. Ставать и идти потом, чтобы поободрать комок упаковки, совершенно не улыбалось. – И мне не понятно, как город может ждать. Точнее, чего ждать? Наверно, слишком абстрактно для меня, – хмыкнул в ответ Хэйвуд. Идти на встречу с городом  и считать его же местом одного большого преступления, состоящего из множества маленьких. Он не мог сказать точно, что из этого вызывает смутное неудовольствие сильнее, но понимал, как видит в такой ситуации Джиневру – одинокой. Несмотря на те самые лица на фотографиях. Себя таким он не считал, ибо не стремился к общению, любому, пусть и такому странному.
– Зато в единственном музее, который я посещал больше двух раз, ты, вероятно, вообще никогда не бывала, да и вряд ли захотела бы пойти. Музей полиции Нью-Йорка на бульваре Олд-Слип, – конечно, больше его интересовали длинные стеллажи с собранными уликами по самым громким преступлениям, раскрытым и нет. Поначалу, ещё в школьные времена, Флинну казалось, что изучи он внимательнее каждый экспонат, и его непременно осенит новой догадкой. Сейчас такие взгляды вызывали смех, но тогда казались очень реальными. На сей раз смяв пустую коробку из-под картофеля-фри, Хэйвуд повторил бросок, но ошибся и промахнулся, а вставать с места всё равно пришлось. Отойдя на пару шагов от скамьи до урны, он заодно запихнул в неё пустой теперь пакет и обернулся к мелкой. Сколько раз Флинн задавал себе вопрос, как именно она его видит, и теперь мог получить ответ хотя бы частично. Тем более они сейчас не сидели рядом, а сам Хэйвуд разглядывал Джиневру со стороны в один-два метра, не более того и прекрасно знал, как и с какими ощущениями смотрит. – И какую бы жизнь придумала мне, если бы видела в первый раз?
Приукрашивать мелкая никогда бы не стала, её прямолинейность оставалась на стороне Флинна в то время, когда сам он оставлял свою собственную не у дел. Временно, обдумано и целенаправленно. Спонтанных поступков за последнее время и так хватало, чтобы прибавлять к ним дополнительные. До прибытия парома оставалось не так уж много времени, но его хватало с лихвой, к тому же двадцать пять минут в обратном направлении и целые дни дальше оставались в полном распоряжении Хэйвуда.

+1

106

Люди, собравшиеся в зале ожидания, не казались Джин одной объёмной толпой, некой обезличенной субстанцией, которую ведёт одна воля и за которую говорит один голос. Она редко могла посмотреть на скопление народа в таком ключе, всегда чётко видя каждого, выделяя очертания силуэта, подмечая детали одежды и аксессуары, но больше всего внимания уделяя, конечно, лицам. Их девушка коллекционировала, запоминая черты, форму и расположение глаз, лбы, носы и рты, морщины, родинки и шрамы. В их многообразии, уникальности ей виделось истинное искусство самой природы, зашитое в генах и передаваемое из поколения в поколение отдалённым, но всё-таки напоминанием о предках. И в каждом из этих лиц была своя, неповторимая красота, которую легко разглядеть, не прикладывая усилий. В изъянах, в несовершенствах её, на взгляд Джин, было даже больше, чем в отшлифованных до блеска фотографиях на страницах журналов. Собирая в память, как в копилку, образы и облики, черты и линии, она старалась воспроизводить их после на бумаге, перенося каждую с особой бережностью и тщательностью, и рисовала до тех пор, пока воспоминание не накладывалось на изображение с той долей точности, которая казалась девушке наиболее достоверной. Большинство из людей, чьи портреты нашли место на страницах её блокнотов и тетрадей, так и остались безымянными. Иногда, по ночам, ворочаясь без сна, что часто с ней случалось, Джин придумывала для них жизни, выписывая подетально в сознании. Порой даже оставляла пометки рядом с портретами, если на утро удавалось хоть что-то вспомнить. Отчасти эти люди становились ей на какое-то время семьёй, пополняя ряды родственников, куда более приятных, внимательных и заботливых, чем те, которые у неё были. Девушка относилась к этому увлечению с юмором, никогда не забывая, что всё это лишь плод её воображения, но редко могла отказать себе в подобной блажи. Никому хуже от этого не становилось, а ей самой давало силы, которых бывало не хватало, и ободряло, помогая двигаться дальше, шаг за шагом продвигаясь в этот враждебный, но такой прекрасный мир. Она понимала, что всё это глупости, очередная попытка заглушить одиночество, которое, несмотря на наличие в её жизни близких людей, тех, чьи фотографии висели в изголовье кровати, часто выходило из-под контроля, продолжая оставаться незаживающей, лишь стянутой по краям и не такой большой, раной.
- А как ты решил стать криминалистом? – Джин отвлеклась от созерцания окружающих и перевела взгляд на Флинна. Черты его лица она успела запомнить давно, но так и не смогла собрать их на кончики пальцев, сохраняя образ не только визуальный, но и тактильный. Больше всего ей хотелось дотронуться до родинки на веке, которая, давно запала ей в душу, став не главной, но одной из интересных особенностей. Теперь знала, что не сможет прикоснуться, и от этого становилось грустно. – В том смысле, что, мне кажется, это же не приходит сразу? И почему именно криминалистом? Тебе нравится собирать паззлы? Мне одно время жутко хотелось иметь паззл, но взять его было неоткуда. Но я сделала его сама. Не то же самое, конечно, но было довольно интересно, по крайней мере, в качестве опыта. Может, когда-нибудь я куплю себе замок или водопад, или вид на ночной Бруклинский мост, который надо собрать из пары тысяч фишек. Позову тебя, будем развлекаться, – Джин улыбнулась, подмигнув Хэйвуду, и взяла у него колечко от банки, спрятав в карман к тому, что уже там лежало. Сделала несколько глотков из банки, допивая колу и с интересом наблюдая за тем, как мужчина упражняется в баскетбольных подачах.
- Чего ждать? Возвращения, конечно. Город – это организм, со своими сосудами и органами. С сердцем и печенью, с лёгкими. Вот, например, лёгкие – это Центральный парк. Поэтому, чисто теоретически, он вполне может ждать моего возвращения, – пожала плечами, для неё это было просто, даже элементарно. Хэйвуд мог попробовать разубедить, но для Джин бы ничего не поменялось. Так ей было проще, знать, что её ждут. – Ведь всегда хочется вернуться туда, где тебя ждут, разве нет? – к этому сводилось многое в жизни девушке, ещё один звоночек одиночества, слишком явный, чтобы не быть замеченным. – А, может, это мне так кажется. Знаешь, меня не то чтобы очень ждали когда-то. У меня есть друзья, и я знаю, что они, по большей части, всегда мне рады, но никто из них бы не обрадовался, если бы я, скажем, начала наведываться каждый день. Навязчивость губит дружбу. И каждому нужно личное пространство. Мне тоже. Но я бы хотела, чтобы у меня был кто-то, кто ждёт меня. И кого могла бы ждать я. Всегда, – откровение за откровением, то лёгкое, звонкое и простое, потому что является частью повседневного образа жизни, то такое, как сейчас, - гораздо глубже, с самого дна души. Джин внимательно смотрела на Флинна, продолжая улыбаться уголками губ. С ним это было не сложно, может, потому что Хэйвуд слушал её так внимательно, что хотелось говорить ещё больше, а, может, потому что он уже занял в её сердце место, и от этого возникало желание делиться с ним.
- Там я не была, но почему не захотела бы? Я люблю узнавать новое, и это было бы интересным опытом, – собрав обёртки и коробочки, девушка легко соскочила со скамьи и дошла до урны, даже не пытаясь выбросить всё это по методу Флинна, сгрузила свою ношу и вернулась на место, в этот раз вытянув ноги вперёд. – А что тебе там нравится больше всего?
В музей полиции её ни разу не заносило, но Джин не лукавила, когда говорила, что ей бы это было интересно, как интересно было многое из того, с чем она не сталкивалась в повседневной жизни или сталкивалась только номинально.
- Одно время я хотела стать врачом, как Арчи. Вообще, заболела этой идеей после всех его рассказов о больнице и хирургии. Хотя он всегда говорит об этом скорее с сарказмом. Мне казалось, что это здорово, быть врачом, спасать жизни, бороться со смертью, лечить. Я много читала о медицине, даже скачала себе приложение-симулятор по проведению операций. Но в итоге поняла, что мне никогда не стать врачом. Во-первых, конечно, такие деньги я найду, только если банк ограблю, а во-вторых, всё-таки это не моё. Врачом нужно быть по призванию, или не быть вовсе. Как, наверное, и в любом другом деле. Но я много нового узнала. И мне было бы интересно узнать что-то о полиции, – Джин не ожидала, что Хэйвуд откликнется на её слова так, просьбой-вопросом. Флинн редко проявлял любопытство, и оттого это становилось вдвойне заметно. Сжав губы и прищурив один глаз, оглядела его с ног до головы, дёрнула уголком губ:
- Отчасти мы это уже проходили. Помнишь, тогда в той квартире, когда из бара убегали? Но если бы я с тобой не разговаривала, и не знала, что ты умеешь виртуозно вскрывать двери, то, пожалуй…, – она никогда об этом не задумывалась. Даже тогда, когда рассталась с Флинном после ночи, проведённой в чужом жилище, потому что он не был просто прохожим. Мужчина говорил и у него было собственное имя, что автоматически лишало необходимости придумывать что-то своё. И теперь Джин пыталась представить, чтобы она могла придумать для него, если бы не знала вовсе. – Скорей всего, я бы решила, что ты юрист или экономист. Занимаешься, чем-то серьёзным и требующим внимания, умеешь найти нужное решение среди тысячи неверных. Окончил престижный ВУЗ пару лет назад, имеешь стабильную работу со средним окладом. Живёшь в просторной квартире, где есть всё самое необходимое. У тебя есть жена, милая и весёлая девушка, которая выращивает цветы на подоконнике, гладит тебе рубашки и каждый вечер кормит отличными ужинами. Вы познакомились ещё в универе, долгое время встречались, пока не поженились. И маленькая дочка, - единственный человек, чьи звонки ты никогда не отклоняешь, даже если очень занят. Стабильно, размеренно, всё под контролем. Может, решила бы, что именно сейчас вы принимаете решение, не сменить ли квартиру на дом, переехать в пригород, например, там родить второго ребёнка, завести собаку. Чтобы иметь возможность каждую четвёртую субботу проводить барбекю, собирая всех соседей. И, наверное, я бы решила, что ты счастлив, но недостаточно. Как будто, у тебя всё есть, но чего-то главного не хватает. Как-то так, хотя не ручаюсь, всё-таки я тебя уже хоть сколько-то знаю. А чтобы ты придумал мне? – ей было интересно, сможет ли Флинн включиться в эту игру, а если сможет, то какую жизнь придумает девчонке, с самой первой минуты знакомства оказавшейся сплошной проблемой.

+1

107

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
На каждое его слово она набирала десять, а то и двадцать собственных, заставляя Флинна сильнее чувствовать всю разницу, которая открывалась между ними, но и подкидывая новые мысли для обдумывания, ибо похожие черты тоже были. Не общими воспоминаниями или соприкосновением отдельных областей мировоззрений, а смутным ощущением, которое сходу не желало формироваться, оставляя все возможные выводы на время «потом», когда Хэйвуд будет более сосредоточен или, наоборот, немного отпустит вожжи. За Джиневрой он угнаться не старался, слушая её размышления не как часть диалога, а больше как её личный рассказ. Ко второму можно было относиться спокойно, не вставляя комментарии и не пытаясь высказать свою точку зрения. Они оставались настолько разными, что Флинн представлял её слова историями, рассказанными в свободный вечер на пристани в ожидании парома до дома. Начиная с улиц города, связанных в целый живой организм, чего он не понимал, ибо город для него оставался совокупностью построек, инфраструктуры и людей, его населяющих, которые единственные могли окрасить то или иное место определённым эмоциональным оттенком. И заканчивая самодельными паззлами и скачанными приложениями по проведению операций. Чересчур эфемерно, чтобы до Хэйвуда такой поток информации доходил в первозданном виде, не преломляясь через его собственные взгляды на жизнь. Это его сильно заинтересовывало, потому что Флинн не видел на глазах Джиневры розовых очков, заставляющих поволноваться, ибо рано или поздно они всё-таки разбивались, причём постоянно осколками внутрь, но и практичности, граничащей с приземлённостью, в ней не замечал. Скорее, она оставалось той самой творческой личностью, о каких недавно рассуждала – не от мира сего. Подтолкни или дунь, и унесёт так высоко, что обратно поймать не представится ни единой возможности. Парому, как и Центральному парку, по мнению Флинна, абсолютно неважно было, кто именно возвращается к ним изо дня в день, нагруженный странными понятиями ожидания. С самого утра, которое некоторые называли глубокой ночью, бригады служащих вычищали из шлангов палубы, приводили в порядок скамейки в парках, а оставляли не так уж много следов от всех посетителей, прошедших за день. Флинну такие взгляды виделись наивными, оторванными от реальности, как иногда отрывалась от неё сама Джиневра, и вряд ли в подобных вопросах реальности их сильно отличались.
Или же просто у него самого мнение по озвученному вопросу оставалось если не прямо противоположным, то разительно отличающимся. Потому что он хорошо знал, прочувствовал на своей шкуре, когда совершенно не хочется возвращаться туда, где его ждут. Именно оттого, что ждут. Не желая оправдывать ничьих ожиданий и ощущать ответственность, слишком тяжёлую, чтобы взвалить на себя и нести дальше, Хэйвуд в одно время отлично сумел отсечь любую вероятность возникновения таких же точно ситуаций. То ли просто не хотел переживать всё заново, то ли понимал, насколько неправ. С этой точки зрения ходить в определённое место Центрального парка становилось безопаснее и проще.
– Нет, не всегда, – он начал откуда-то с середины, что не сразу  удавалось сообразить, на какую фразу из целого потока речи Флинн отвечает, а сейчас ему не очень хотелось этот вопрос пояснять, особенно вспоминая, к чему привело его нежелание появляться дома, когда его не просто ждали, а в нём откровенно нуждались. Да, сейчас, спустя годы, он признавал свою вину, но тогда чужое ожидание давило, не оставляя места для свободного вздоха, пока в один день не исчезло настолько резко, что с тех пор особо свободно вздохнуть так и не вышло. И вместе с этим Хэйвуду на ум приходил вечер неделей раньше, когда он сидел в автомобиле на дороге возле собственного дома, мельком смотрел на то и дело отодвигающуюся штору соседей, на припаркованную напротив этой шторы машину, и не выходил в сторону своей входной двери, потому что тёмные окна не побуждали желания идти. Даже не от двойственности, а от тройственности своего отношения к вопросу, скорее всего, риторическому, как и многие другие, которые успевала выдавать мелкая, Флинн начал не издалека, но с точки, более близкой к началу. – Мои родители оба были адвокатами, так что предполагалась некоторая династия, вот только с людьми работать у меня не очень получается. Как ты и сказала: не моё. Хотелось заниматься чем-то более практическим, «в поле». Детектива из меня не вышло по тем же причинам, зато криминалистика подошла отлично. Это не совсем паззл, его, скорее, как раз судебные следователи собирают, а вот криминалисты эти кусочки находят, чтобы было, с чем работать. Если образно. Вот в музее как раз по стеллажам и экспонатам можно увидеть либо собранную картину раскрытого преступления, либо разрозненные фрагменты так и оставшегося нераскрытым.
Мелкая не говорила этого специально, вот так вскользь пропуская в речи, отчего потом сама же не могла вспомнить собственных слов, а Флинн хмыкнул на фразу о паззлах на несколько тысяч фрагментов, чтобы потом при случае вытащить её из памяти. А пока узнавал по описанию в нескольких словах Хита, пусть в большей степени приписывал ему, скорее, реализм и умение в коротко, но чётко обрисовать ситуацию так, чтобы даже Хэйвуд понял с первого раза. И слушал, что именно мелкая придумала бы конкретно для него, выцепи взглядом из толпы, как он чёрт-те когда давно выцепил её компанию, забрёдшую в бар. И, как ни странно, она ушла недалеко от истины, если бы обе его ноги остались бы при нём. Флинн усмехнулся себе под нос и вернулся обратно на скамейку, снова усаживаясь рядом с Джиневрой.  
– Могло быть правдой при некоторых обстоятельствах, – взглянув на мелкую, он откинулся на спинку сидения и подумал больше о заключительной части её небольшого описания, ибо считал, что можно быть либо счастливым, либо нет, но уж вряд ли наполовину. О своей бывшей невесте он обычно не вспоминал, да и этих редких случаях почти никогда мысленно не обращался по имени, хотя бы её не протаскивая за собой из прошлого, что несколько облегчало ношу. Разве что, выбери они с отцом другой маршрут до дома, на цветы и ужины всё равно не стоило рассчитывать, потому что практичность его бывшей давала серьёзную фору его взглядам. Скорее всего, в карьере она уже давно и серьёзно обошла Флинна. – Тебе я вряд ли что-то придумал бы. Честно говоря, я редко обращаю внимание на людей кругом, да и фантазия у меня не насколько хорошая. Одно могу сказать – имя Ширли мне в голову не пришло, даже подключи я воображение.
Сейчас вытаскивая из памяти бар и побег из него, Флинн не мог вспомнить, что именно о ней думал, скорее всего, потому что ничего и не думал, а сразу принялся наблюдать. Жертва в квадрате – не самое плохое определение, выбранное из первых попавшихся, когда мелкая буквально в первые двадцать минут пребывания в баре оказалась на полу. Но больше так к ней он, определённо, не относился.

+2

108

Конечно, она утрировала, говоря о людях, ожидающих. По крайней мере, именно так и могло показаться, несмотря на уточнения, более детальной расшифровки которым Джин не дала, считая, что и так достаточно откровенности вылила на Хэйвуда. Ничего страшного в этом не было, и, несмотря на преследующие девушку разочарования, несмотря на баррикады подозрительности, которые выстроила вокруг себя, несмотря на стремление не зависеть и не быть должной, Джин ни на мгновение не пожалела о том, что сказала или сделала, как была уверена, что не испытает сожалений о том, что ещё успеет сказать или сделать. Но были темы, задевать которые, особенно после случившегося, а точнее так и не случившегося на борту, казалось похожим на выпрашивание жалости, что позволить себе она уже не могла. Даже в этом, почти беспечном, но на деле открывающем многое, разговоре, в который, как всегда, без прикрас вставляла собственные мысли со стороны, наверное, кажущиеся наивными, она оставляла себе то личное, что могла выдать лишь, находясь на грани полного отчаяния, погруженная в собственные страхи, как это уже было, когда пришла в комнату к Хэйвуду поговорить, а в итоге осталась на ночь. Взгляд Джин остановился на лице мужчины, зацепившись за полюбившуюся ей родинку на веке. Руки пришлось сунуть в карманы джинсов, так сильно зазудели кончики пальцев, наполняясь желанием коснуться, перекатить маленькую тёмную выпуклость. Девушка изучала Флинна не только по привычкам и поведению, не только по редким диалогам, складывающимся удачно, когда он выдавал ряд подробностей о собственной персоне, некрасноречивый, не изобилующий уточнениями и чаще всего не имеющий никакой эмоциональной окраски, узнавала что-то новое просто прикасаясь к нему, и гасить желание это делать было сложно, но ей стоило научиться этому сейчас, чтобы после не стало ещё мучительнее.
- Династия. Честно говоря, я думала, такое только в кино бывает, – улыбнулась Джин, сломив сопротивление кармана, пытающегося не пустить левую руку. – Тогда точно надо сходить. По-моему, это интересно. А как определить, какая находка является кусочком паззла, а какая нет? И откуда ты знаешь, что именно это нужно взять с собой, а остальное можно оставить? – наклонила голову в сторону Флинна, заставив себя оторвать взгляд от родинки, скользнула по лицу, на мгновение задержавшись на губах, и избрала куда более безопасную точку – глаза. Тема криминалистики как таковой Джин никогда не занимала, хотя детективные сериалы девушка уважала, и порой могла провести пару-тройку часов за просмотром. Но то не имело ничего общего с реальной жизни, и в этом состояла разница. Она не верила в систему правосудия, а потому большую часть профессий занимающих нишу именно в этой сфере, обходила стороной, не пытаясь углубляться. Но ей нравилось, как о своей работе рассказывает Хэйвуд, и то новое, что узнавала, действительно казалось интересным, а ещё не самым простым.
- Наверное, это не всегда приятно? Ну, в том смысле, что места преступлений – это не всегда квартиры или дома, где хоть какая-то относительная чистота присутствует. А у тебя есть какие-нибудь забавные или просто занимательные истории из опыта работы? Что-нибудь вроде, - а потом на самом углу непримечательного конверта мы нашли важный отпечаток, позволивший раскрыть дело? – Джин редко задумывалась о том, насколько придуманные истории о людях могут быть приближенными к правде. Главным в них было не это, а сам факт создания. Всё равно возможности узнать достоверность ей никогда не представлялось, и теперь, прослушав ответ Хэйвуда, приподняла брови, отчасти удивляясь самой себе, но в большей степени тому, как звучала сказанная фраза.
- Ты собирался жениться, но манёвр не удался? – смягчив любопытство улыбкой, поинтересовалась Джин, внутренне напрягаясь. Это не должно было её волновать, по крайней мере, настолько, но волновало. Прикусила губу на мгновение, пытаясь восстановить пошатнувшееся равновесие. Удалось это только после следующих слов мужчины. То, что Флинн не стал придумывать для неё какой-либо судьбы, удивительным не было, но отчасти, задавая ему эту задачку, Джин хотела узнать, как он видит её, как воспринимает, а потому была немного разочарована столь кратким ответом.
- А какое бы пришло? – единственное, за что он дал ей возможность зацепиться, было имя, которое Флинн мог бы подобрать ей, если бы не знал. Хоть что-то, что можно было бы причислить к описанию и восприятию. Паромный гудок возвестил о том, что можно подниматься на борт.
- Вот и он. Можно ехать домой, – снова улыбнулась девушка, помедлив, прежде чем произнести последнее слово, а потому и вышло оно несколько иным, вкрадчивее и нежнее, с каким-то едва заметным придыханием, почти благоговейным. Не просто слово, а целое понятие, для неё ставшее отдельным живым существом, которое тоже ждёт возвращения.
- Я отправила резюме в пару мест. Честно говоря, не уверена, что кто-то откликнется, но попробовать стоит. Врать бы, конечно, не хотелось, да и подводить тоже. Но мне нужен источник дохода, а иного варианта никто ещё не придумал. Если мне всё же назначать собеседование, я же смогу сходить? На такси доеду, например, – продвигаясь вслед за другими пассажирами на паром, спросила Джин, обернувшись к Хэйвуду.

+2

109

Особенных поводов улыбаться не было, но Флинн всё равно улыбнулся, глазами больше, чем губами. Не от интереса Джиневры к его профессии, потому что её отношение к полиции он успел хорошо понять и усвоить, тем более оно подтверждалось работой Мастарда и многих остальных, с чем мелкой пришлось столкнуться лично на его собственных глазах. Больше от сути любопытства, ибо оно заставляло вспоминать своё отношение к работе и пытаться вписать хотя бы один случай в категорию «забавных». Нет, забавных историй Хэйвуд никогда не рассказывал и редко слушал, пусть переосмыслить и поделиться какими-то подробностями в конце рабочего дня или в его середине хотелось практически каждому, просто баек Флинн не травил, обходя такие моменты стороной. А улыбался сейчас в дополнение ко всему и из-за упомянутого важного отпечатка, обнаруженного в самом углу конверта. Дела сложные и интересные, многоступенчатые и достойные упоминания не только в криминальной хронике, встречались слишком редко, чтобы считаться правилом. Такие вещи писать хорошо удавалось только сценаристам и романистам, заставляя свою публику гадать над решением заданной в самом начале задачи, а заодно веселиться на счёт героев детективных циклов, ибо рядом с ними обязательно кто-то умирал, куда бы их ни занесла судьба. Мисс Марпл, Джессика Флетчер и иже с ними становились самыми настоящими вестниками смерти, и именно такие, как они, могли бы обнаружить если не самый важный отпечаток, то железобетонную улику. Хотя, насколько Флинн успел понять из прочитанных на досуге детективов в целях немного разгрузить голову на беллетристике, в основе их метода лежали не улики, а полученное при свидетелях признание.
В основе работы криминалиста не было ничего таинственного или романтического. Хэйвуд и понятия не имел, что в своём воображении уже успела нарисовать мелкая, но сомневался, что картинка будет хоть отдалённо напоминать реальность. Сбор всего, что можно собрать, и анализ всего, что поддаётся анализу – дотошная и кропотливая работа, от случая к случаю становящаяся рутиной. Кражи в магазинах под камерами или бытовые ссоры, заканчивающиеся рукоприкладством; найденные в подворотнях трупы без документов или случайные убийства на улицах – ни в одном из них не оставалось места на ту самую долю киношной загадки, какую обычно изящно обходили разве что поклонники особенно чёрного нуара. И всё-таки, как и сказала мелкая, династии она тоже представляла исключительно в кино, однако…
– Никогда не знаешь точно, что надо взять, а что оставить. Общие процедуры изъятия улик подходят для большинства случаев, но не для всех. Как-то пришлось забирать с места преступления штук семь ящиков, в каждом из которых умещалось по три стоуна земли и цветов. А потом всё это перебирать, – вряд ли эта история тянула на роль занимательной, но никаких других у Хэйвуда в запасе не было. Обычно криминалистов вызывали на места, где было, с чем работать. Курьёзные случаи происходили, но их свидетелями становились в основном патрульные или детективы, оставляя криминалистов наслаждаться исключительно профессиональным юмором. – Однажды целую группу вызвали на заявление о пропаже ребёнка. Такие вызовы одни из самых неприятных на самом деле, но в тот раз девочка играла в прятки со старшим братом, закрылась в шкафу и заснула там. Когда нашлась, часть района уже успели оцепить, разослать патрульным ориентировки и опросить половину дома соседей.
На этот раз улыбнулся Флинн заодно и губами, потому что такие случайности встречались, и вспоминать их становилось приятно, как и рассказывать мелкой, в отличие от прошлого случая в промышленной зоне, когда без комбинезона химзащиты в одном пластиковом фартуке пришлось туговато. Наверно, стоило сказать, что такая работа особо никогда не приятна, какими бы ни были условия: спуск на свалку или пентхаус в дорогом отеле. Она и сама могла догадаться об этом, стоило только вспомнить испачканные кровью пальцы, которые он безуспешно оттирал своим платком, чтобы взять отпечатки. Может, именно поэтому на этот заданный вопрос Хэйвуд не ответил, а если быть точным, то не так давно как раз на него он бы ответил в первую очередь, промолчав на остальные. Чтобы Джиневра больше ничего не спрашивала, напоровшись на односложность ответов, в конце концов, Флинн делал так достаточное количество раз, чтобы такой стиль общения вошёл в привычку и закрепился. А сегодня вечером он и так говорил чересчур много, чувствуя, как иссякает положенный запал слов, оттого на следующий вопрос, которых у Джиневры всегда находилось намного больше, чем у него ответов, Хэйвуд отвечать не стал, неопределённо пожав плечами. Этот эпизод с нынешнего дня казался настолько незначительным, что вспоминать его не стоило, просто к слову пришлось, куда интереснее для него становилось любопытство Джиневры.
– У тебя красивое имя, но я вроде уже говорил. Тебе подходит, – какое бы имя пришло ему на ум? Хэйвуд не помнил точно, перебирал он варианты в прошлый раз, когда усомнился в истинности имени Ширли, или оставил всё как есть, но вот теперь точно не сумел бы ничего придумать, даже если бы очень захотел, ибо привык называть Джиневру её именем. Возможно, она хотела услышать что-то другое, спрашивая не просто так, но Флинну абсолютно ничего другого в голову не приходило. – Только полное – Джиневра.
Отойдя от скамьи поближе к сходням, он посмотрел, как остальные пассажиры так же начинают подтягиваться к выходу из терминала, чтобы разбрестись по парому, пусть никакой спешки и толкучки не было и в помине, оставив час-пик на начало и конец рабочего дня. Движение позволяло подхватить мелкую ладонью за поясницу, больше по желанию, чем из необходимости, раз народу подходило не очень много, и направить её на паром. В минуты посадки, когда разговаривать не казалось удобным, Хэйвуд вспоминал каждый случай, когда он встречал Джиневру, и разрешение съездить на собеседования не казалось ему лишним, потому что в первую встречу она отползала по полу от наступающего на неё ремонтника, во вторую – в наручниках уходила с места преступления, в третью – едва не оказалась зарезанной недалеко от собственного дома. И продолжать линию Флинн мог достаточно долго, чтобы сейчас настолько же долго думать над ответом по поводу новой работы. Поиск вообще не казался ему хорошей затеей, пока следствие не закончено, но он не мог не отметить для себя тот факт, что Джиневра всё-таки ищет. Не смотря на свои страхи на счёт вынесения судом решения.
– Сможешь сходить, конечно, – согласно кивнул головой Хэйвуд, поднимаясь по лестнице на ту же третью открытую палубу, на которой они приплыли на остров. Паром был уже другим, но сами суда не отличались, так что скамья чуть в стороне от остальных присутствовала. – Какого плана работу ты ищешь?
Он подозревал, что резюме в пару мест подразумевают под собой нечто похожее на тот же Старбакс, но предпочитал узнать наверняка. По её призванию и интересам вакансии Флинн представлял себе слабо, если вообще представлял, однако не хотел верить, что вариантов нет совсем. Он думал над тем, как и чем мог бы помочь, но вместе с этим куда больше  размышлений уходило на мысленное преодоление её сопротивления, да и отчасти своего собственного. Если сам он никогда не позволил бы сделать некоторые вещи за себя, то считал, что Джиневра в этом отношении на него всё-таки чем-то похожа.
– Её звали Джессика, вернее, её и сейчас так зовут. И да, манёвр не удался, – внезапно произнёс Хэйвуд и хмыкнул, ибо это имя произносил впервые лет за шесть, оттого звучало оно чужим и непривычным. На мысли его натолкнуло сравнение, ибо со своей бывшей невестой он находил великое множество точек соприкосновения. Они были похожи не во всем, но во многом, и её мысли Флинн знал достаточно хорошо, чтобы практически со стопроцентной уверенностью знать – его имя она не произносила примерно столько же, да и относилась к нему абсолютно точно так же, как он к ней. Насколько Джесс отражала его характер, настолько же Джиневра не походила на него, и это его удивляло, скорее всего, из-за разницы в восприятии. Из-за разницы в отношении, из-за разницы в мыслях. А сейчас он даже особых подробностей расставания не помнил, никаких драматичных нюансов, накладывающих отпечаток на долгое время, никаких эмоций, хотя те, несомненно, были. Просто он попросил её уйти, объяснил свою позицию, разжевал тот факт, что негодяй именно он, так что всё в порядке. И она ушла. – Это давно было, около семи лет назад. Просто под описание вспомнилось.
Если Флинн не мог точно вспомнить, что конкретно чувствовал тогда, то очень хорошо понимал, чего не чувствовал. И, опять же, сравнивал сейчас, глядя на мелкую и делая свои собственные выводы, отчего произнесённое только что имя, видимо, произносилось в последний раз.

+2

110

Понять насколько поверхностным является представление о той или иной профессии, базирующееся на сюжетах большого количества сериалов, можно только заглянув глубже в реальность происходящего, почитав литературу, а лучше, пообщавшись с теми, кто изо дня в день примеряет её на себя, отправляясь по утру на работу и возвращаясь глубокой ночью. Джин слушала Хэйвуда с интересом, получая удовольствие от их простого и лёгкого разговора, не требующего от неё никаких усилий. Заданный вопрос о специфике работы криминалистом приходил ей на ум и раньше, за просмотром фильмов, где по сюжету был найден очередной труп или совершено иное преступление, но столь простого ответа девушка не ожидала. Ей казалось, что всё же должна иметь место быть какая-то система, тайный кодекс, помогающий вычленять из бесконечного множества предметов, собранных на месте преступления, те, что следует упаковать и те, что следует оставить и не обращать на них внимания. Всё оказалось куда легче и вместе с тем сложнее.
- Как-то раз я даже гуглила этот вопрос, – призналась она, продвигаясь рядом с Хэйвудом к сходням. Закусила губу, слишком ярко чувствуя жар ладони сквозь тонкую ткань рубашки, и отвела взгляд в сторону, наблюдая за тем, как огни фонарей на пристани отражаются в воде белыми кругами с жёлтой каймой. Понять этот жест Джин было сложно, но умение успешно убегать от тех тем, в которых не хотелось разбираться, ставя окончательную точку, помогло и здесь, просто насладиться краткими мгновениями тепла, позволив другу поддержать или направить. Слово «друг» даже мысленно прозвучало с усилием, но девушка пообещала себе, что научится произносить его по отношению к Хэйвуду.
- И всё равно удивлена, что всё так просто. Нахватал побольше, утащил подальше, и там сиди разбирай. Прям драконий подход какой-то, – лестница позволила отстраниться от ладони, - ещё один шаг, который пришлось заставить себя сделать. Но это было привычным, и куда более странным показался бы прямо противоположный исход. На мгновение девушка задумалась о том, что бы сделала, найди её сиюминутный порыв поделиться теплом с тем, кто заставил его зародиться внутри, нашёл отклик. Но, отсчитывая ступеньку за ступенькой вверх, не могла найти ответа, решительно не зная. Такого с ней никогда не было, а потому и здесь в помощь были только сюжеты сериалов и фильмов, где главные герои вдруг переходят из одной стадии в другую, позволяя себе большее. Пришлось вздохнуть и снова вернуться в созерцательную реальность. Даже если бы ответ у неё был, это ничего бы не изменило, так какая разница.
Серьёзно? – рассмеялась, обернувшись к Хэйвуду. Споткнулась о ступеньку, не рассчитав высоты подъема, но успела вцепиться в перила прежде, чем распластаться на ступеньках. – Вот уж действительно забавный случай. И с хорошим концом. Такие, наверное, редко встречаются, – встав на ноги, Джин продолжила подъем, в этот раз не пытаясь вертеться, а глядя под ноги. Остановилась только тогда, когда добралась до верхней палубы. Сцепила пальцы на перегородке, глядя на воду и открывающийся вид далёкого от природного пейзажа. Она хотела бы услышать предложения Хэйвуда касательно тех имён, которые могли бы ей подойти, но и предложенный ответ её вполне устроил.
- Это всего лишь имя, – заметила, пожав плечами. – Вряд ли бы что-то изменилось, зови меня Ширли или Мегги, или ещё как-нибудь иначе. Оно даже написано с ошибкой в официальных документах, но ты, наверное, заметил, – понаблюдав за тем, как паром отчаливает от берега, а прибывшие на остров пассажиры покидают зону видимости, Джин кивнула в сторону кресел и села, снова закидывая ногу на ногу и подтыкая ступню под лодыжку. Но в этот раз не пытаясь отвоевать себе места на плече Хэйвуда.
- Да, на самом деле, любую. Я мало на что могу претендовать. Официантки или посудомойки, да даже полы мыть пойду, если возьмут, главное, чтобы не в дом к кому, а то потом окажется, что я что-нибудь спёрла, – Джин улыбнулась, позволяя самой себе шутить на эту тему, она редко воспринимала подобные шутки в свой адрес от других. – Можно и продавцом, куда-нибудь в книжный магазин, например. В идеале, конечно, мне хотелось бы работать в какой-нибудь картинной галерее или на выставках, но для этого нужно образование, – помолчала, прежде чем добавить, - Каким бы ни был исход слушанья… Я не хочу сидеть в этой клоаке постоянного накручивания и ожидания. Мне нужно что-то делать, или я, неровен час, рехнусь и буду вместо твоего домашнего привидения, жить на чердаке и подвывать по ночам, – и снова рассмеялась, надеясь, что Хэйвуд не воспримет это, как наглость или угрозу. Впрочем, Джин не замечала у мужчины проблем с чувством юмора. Признание о том, что у него была невеста, выслушала молча, пытаясь сквозь окружающий полумрак разглядеть выражение лица говорящего, но это ей так и не удалось.
- То есть описание попало? – поинтересовалась весело, оценивая собственные успехи в этом нелёгком деле угадывания, но уже тише задала вопрос, выбрав его из череды других, самых разных, выстроившихся в сознании в длинную очередь.: - Ты любил её?

+2

111

Из занятого угла на самой крайней скамье третьей палубы парома несколько первых минут после отплытия можно было подумать, что такие путешествия в позднее время не слишком рентабельны для компании, ибо создавалось обманчивое впечатление некоторой пустоты, словно людей набралось куда меньше, чем присутствовало в здании термина. Только когда шум воды поутих и стал более мерным, голоса и негромкие переговоры достигли открытой площадки, на которой кроме них с Джиневрой остались всего несколько человек. К ночи температура опустилась, пусть летом её перепады всё-таки становились не настолько заметными, но близость воды давала о себе знать. Большая часть пассажиров, видимо, решила не забираться слишком далеко. Флинн мог и ошибаться, но в такое время возвращающиеся с работы люди по численности перевешивали количество туристов. Это чувствовалось отчасти по той самой тишине, сбивающей с толку на первых минутах. На самом деле, её тоже удалось заметить не сразу, ибо у мелкой находились ответы на любое сказанное им слово, а потому звук её голоса утихал ненадолго, заставляя Хэйвуда на короткое время задуматься, как давно она увлеклась криминалистикой, чтобы в свободное время гуглить принципы и методы сбора улик на местах преступлений. На свой счёт он подобный интерес списать не догадался, для него ответ крылся в куда более неприятных причинах. Вряд ли мелкая решила бы расширять свой кругозор, не окажись в том положении, в котором пребывала сейчас.
В любом случае, сделанный Джиневрой вывод, как бы обобщение всех немногочисленных слов, который Флинн успел сказать по этому поводу, не уходил далеко от истины, но, тем не менее, ею не являлся. Любой фантик от конфеты мог оказаться на полу места преступления не случайно, вопрос заключался в том, как привязать его к делу. Даже со следами ДНК фантик не превращался в улику просто потому, что так хотелось судебному следователю. Но в упрощённом, донельзя утрированном варианте любой подход становился элементарным, однако при ближайшем рассмотрении обнаруживалось огромное количество нюансов и деталей, о которых говорить у Хэйвуда не было никакого желания, причем не только с мелкой. Ему тоже бывало любопытно, почему она рисует и как именно работает её воображение, однако при обсуждении жесткости щетины на кисточках он и сам бы заскучал.
Пояснять собственные мысли Флинн не стал, снова уходя в собственную привычку не отвечать на фразы, которые, по его мнению, никакого ответа и не требовали. Что касалось забавных случаев, то при желании с этим вопросом мелкой следовало обратиться к Скаю, ибо у него таких историй набиралось куда больше и куда интереснее. Вряд ли курьёзный случай с перепутанными в лаборатории пробами, который долго вспоминали в отделе, был способен заинтересовать кого-то, не представляющего, о чём вообще идёт речь. Хэйвуда сейчас куда больше занимало равновесие мелкой, способной случайно кувырнуться через перила бортика, не рассчитав угол наклона над ним или оступившись.
– В курсе, – отреагировал он куда охотнее на тему имени. Джиневра всё никак не хотела её оставлять, отчего ему казалось, что она придаёт очень большое значение допущенной в документах ошибке. Еще пару месяцев назад при знакомстве она упоминала вскользь, а он не преминул запомнить обстоятельства появления имени, а заодно и историю об одноимённой стриптизёрше. Все свои мысли по этому поводу Флинн уже высказал, и даже при желании не сумел бы добавить ничего сверху того, что теперь мелкая в его сознании не отделялась от Джиневры. Но привычка, скорее, искать решение возникавших проблем, а не просто сопереживать, как обычно вылезала на передний план. Возможно, мелкая просто пыталась поддерживать разговор в то время, когда из него в этом дела получался не очень хороший помощник, но Хэйвуд уже шагал чуть дальше. – Его можно исправить, это не очень долго и несложно. Но, по-моему, не стоит.
И всё-таки такая тема становилась куда более простой, нежели обсуждение предполагаемого места работы мелкой. В принципе, ничего другого Хэйвуд и не ожидал, но в данный момент мысленно приводил для себя целых две причины, по которым не сумел бы поддержать решение Джиневры. Да, ему не могло не нравиться то воодушевление, с которым она приступила к поискам. Не буря энтузиазма, но достаточно мотивации, практически опровергающей его собственные слова на счёт пессимизма мелкой. В тюрьму она не собиралась, что бы ни говорила и какие бы упаднические настроения ею ни владели. Но, чёрт возьми, она заслужила куда большего, чем работа официантки. Джиневра оказывалась права, для той области, в какой она с её талантом могли бы реализоваться, требовалось образование, либо знакомства. И с тем, и с другим Хэйвуд хотел помочь, но не стал бы этого делать. Во-первых, без разрешения, во-вторых, по собственным убеждениям. По-другому, кроме как примерить такую помощь на себя, а затем подумать над собственной реакцией, он приблизиться к пониманию пока не сумел. Может быть, в будущем, когда проблем на горизонте станет хоть сколько-нибудь меньше, лучшим выходом станет просто спросить у мелкой её мнения, но Флинн не считал, что что-то кардинально поменяется. Второй причиной было и оставалось расследование и статус в нём мелкой. Может быть, в каких-то определённых организациях на такое положение вещей при трудоустройстве закроют глаза, однако как раз из-за этого Хэйвуду меньше всего хотелось, чтобы мелкая там работала. В итоге он лишь коротко и невесело улыбнулся на её шутку о чердаке, и так уже ставшем любимым местом её обитания. Ко всему прочему внезапное продолжение разговора сбивало с толку. Насколько сам Флинн резко упомянул свою бывшую невесту, настолько же мгновенно Джиневра подхватила, вставляя свой вопрос, когда он меньше всего этого ожидал.
– Скорее, не описание, а временные рамки, поэтому вспомнил. Понятия не имею, попало бы оно или нет, – пожал плечами Флинн и наклонился чуть вперёд, укладывая локти на колени и наблюдая за медленно, но верно приближающимся берегом. Для ответа на второй вопрос ему не требовалось думать, ибо самому давно всё стало понятно до прозрачности, но Хэйвуд чуть помедлил, формулируя мысль, а замет удивляясь самому себе, насколько нелепо и странно она могла прозвучать вслух. – Я уважал её, ценил её мнение. Взгляды на многие вещи у нас сходились.
Может быть, звучало чересчур сухо, но Хэйвуд видел в этих нескольких словах прочный базис, логичный и понятный, устойчивый настолько, насколько он вообще мог таким быть. Стоило только повернуться чуть назад и посмотреть на мелкую, чтобы лишний раз убедиться в собственном мнении, ибо ничего более хаотичного и непредсказуемого на данный момент и нельзя было представить. Ни одного чёткого ответа, никакой железобетонной уверенности в собственных мыслях и действиях, даже в желаниях полный раздрай, к какому Флинн не привык, а оттого чувствовал себя словно в подвешенном состоянии, как будто и сам мог кувырнуться за борт от любого неверного движения.

+2

112

Подогнув ногу, Джин развернулась на сиденье, открывая себе больший обзор на берег и огни, самых разных форм и размеров. Впервые она совершала это путешествие не одна, не чувствуя того щемящего чувства одиночества, которое мешало дышать и оседало горечью на языке. Запас слов у Флинна явно вышел или пропал весь запал поддерживать беседу, но от этого не становилось неуютно, не хотелось тут же выдумывать десятки тем, чтобы не дать разговору угаснуть. Шум голосов на нижних палубах, плеск волн, свежий, прохладный, солёный ветер, путающийся в волосах, и молчаливое тепло сидящего рядом человека, который, несмотря на более чем понятный отказ от возможности стать кем-то большим для неё, всё же таковым и был. В этот момент Джин чувствовала себя почти счастливой, отложив на время тревожные мысли о суде и следствии, о перспективах и возможностях, о допросах, пояснения и речах, подготовленных для присяжных. Такой, какой не была достаточно давно, чтобы сейчас пожелать задержать это мгновение, вцепиться в него пальцами, не дать испариться в воздухе, растаяв, как предрассветный туман под лучами солнца.
- Почему? – тихо задала вопрос, пристраивая локти на спинку сиденья. Один из любимых её вопросов, которые девушка задавала слишком часто. Она не списывала слова Хэйвуда о том, что не нужно ничего исправлять в документах, на какой-то личный интерес, ей просто было любопытно его мнение, заставившее мужчину высказать свои мысли в подобной форме. Он редко вставлял в свою речь связки вроде «по-моему», а оттого Джин каждый раз цеплялась за них, не чувствуя угрозы. Не команда, но попытка поделиться, которая всегда воспринималась ей, как нечто наиболее ценное, понятное, близкое. Точно это небольшое дополнение к предложению делало их беседу более личной, о чём бы они не говорили. А на этом и строилось её мировосприятие – на чётком отделении своего от чужого, на границе, проходящей между общественным и личным, где в одно невозможно было и заглянуть, а другое хотелось прижать к сердцу и не отпускать. Ещё одно понятие, которое вместе с пониманием слова «дом», девушка почти олицетворяла, бережно сохраняя в памяти моменты, когда рядом с кем-то чувствовала себя на своём месте. С Флинном чаще чувствовала, чем нет.
Ей хотелось услышать его ответ на вопрос о любви. Это казалось важным. Джин не чувствовала ни ревности, ни зависти к незнакомой Джессике, мысленно добавляя к уже воссозданному в зале ожидания образу черты, которые, на её взгляд, мог бы оценить Хэйвуд. Больше общаясь с представителями мужского пола, нежели женского, несмотря на разницу в социальных положениях знакомых, она давно усвоила простую истину – каким бы ни был мужчина, в женщине он в первую очередь ищет красоту, физические достоинства, которые редко затмеваются какими-то иными достижениями. Почему-то Джессика виделась ей брюнеткой, с идеально уложенными, прямыми волосами. Обязательно женственная, с изгибами и выпуклостями в нужных местах. Всегда с иголочки одетая, уверенная в себе и держащая спину ровно. Эта незнакомая женщина не знала недостатка в материальных благах, говорила чётко и по делу и знала, как и что должно быть. Не говоря уже о том, что у неё-то уж точно не было проблем с законом. Джин давно привыкла к тому, что не вписывается в подобные образы, старалась перебороть и неуклюжесть, и порывистость, и неумение держать себя в обществе, но слишком быстро забывалась. Умение быть сдержанной, статной, окутанной флёром загадочности женщиной ей казалось непосильным, но время от времени она всё равно старалась хоть чем-то походить на тот образ, который, наверное, ещё в утробе матери отпечатывается в голове мужчины.
Хэйвуд всё-таки ответил. Хотя, увлёкшись собственными рассуждениями, Джин уже и не ожидала этого. Перевела на него взгляд, вглядываясь в очертания лица в темноте, пытаясь разглядеть выражение, с которым он это произнёс.
- Разве это имеет что-то общее с любовью? – многие говорили, что любви не существует, что это выдумка, чтобы развлекать юных дев и домохозяек. И спроси кто-нибудь Джин, верит ли она в её существование, скорей всего девушка ответила бы, что нет. Но она верила. Со всей наивностью и чувствительностью, на которые только была способна. Как и знала, что далеко не каждому суждено её встретить.
- Наверное, это именно то, что я назвала «счастлив, но чего-то не хватает», – дернула уголком губ, снова отводя взгляд. Она никогда не ловила Хэйвуда на лукавстве, но ей бы хотелось, чтобы сейчас он лукавил. Потому что тогда бы Джин могла бы спросить его, каково это. Потому что тогда бы в его жизни было бы что-то светлое, настоящее, наполненное чувством, трепетом, и такое далёкое от распорядка, правил и числовых таблиц.
Паром издал гудок, оповещая о приближении причала, Джин вздохнула и спустила ноги на пол:
- Дорога обратно всегда казалась мне быстрее, наверное, потому что мне особо некуда возвращаться, – как и всегда в случаях подобных откровений, сопроводив слова улыбкой, девушка поднялась и, подождав Хэйвуда, отправилась обратно к лестнице, продолжая думать о том, что мужчина только что сказал ей. Уважать и ценить мнение – Джин готова была признать, что это составляющие любви, но их недостаточно, чтобы завершить картину.

+2

113

Один из любимых вопросов Джиневры, если не самый любимый из всех, который она задавала по любому поводу вне зависимости от того, считал ли Флинн их стоящими внимания. Вот и теперь она интересовалась собственным именем с таким упорством, какого иногда не проявляла в других обстоятельствах, насущных и важных. Для Хэйвуда всё склонялось к расстановке приоритетов, поэтому он мог долго и упорно думать над каким-то одним вопросом, отодвигая все остальные на потом, а то и вовсе отвечая вскользь, не тратя на них чересчур много времени. Сегодня, вчера, да и завтра центровым в его отношениях с мелкой было и оставалось проводимое расследование, напоминающее о себе в любой удобный и неудобный момент. Наверно, все его хоть сколько-нибудь близкие знакомства всегда сопровождались общим интересом, вокруг которого и выстраивалось общение. Немного выдвинуться за рамки удалось Скаю, ибо с ним границы точек соприкосновения размывались до практически полной прозрачности, но всё-таки от линейности собственного мышления Хэйвуд избавиться не мог. Одна центральная линия, и множество мелких от неё ответвлений, но не настолько раскидистое дерево любопытства Джиневры. Такое Флинну в полной мере понять и осознать всё никак не удавалось. Зато многое говорило о ней самой. Стоило бы спросить, какое имя она предпочла бы для себя сама, будь у неё выбор, хотя именно этот незаданный вопрос и подразумевало озвученное мельком не предложение даже, а возможность. Всё, что она сейчас хотела знать, он ей уже говорил так или иначе, в данном случае – буквально несколько минут назад. Не понимая, чего конкретно она хочет, сделать или услышать, Хэйвуд следил за мелкой, но ориентировался больше только на себя. Достаточно эгоистично с его стороны, но гораздо честнее, чем если бы он с ней молча соглашался.
Отвечать Флинн не торопился, только коротко взглянул на Джиневру, а затем снова перевёл взгляд на воду. К этому, скорее всего, привыкли уже оба. Вечное хаотичное движение мелкой по одной ей известным орбитам становилось едва ли не полной противоположностью его некоторой медлительности, пусть сам Флинн называл её основательностью. За одну его мысль, сказанную вслух или удержанную для одного себя, Джиневра успевала построить целый город песчаных замков и населить его людьми. Она говорила, что думала, а он думал, что говорил. И в данный момент пытался сообразить, что он вообще делает и где находится. Катается просто так туда и обратно на пароме после посещения абсолютно дикого представления, модернового и концептуального, но не вызывающего ничего, кроме недоумения, как его вообще угораздило там оказаться.
– Такого больше ни у кого нет. Не самая плохая причина, верно? – всё-таки зря он не стал развивать тему собственной работы, ибо в таком случае слов ему хватило бы на куда более продолжительный период. Так много он давно уже не разговаривал, потому что рабочие и деловые разговоры не считал. Они являлись частью его жизни, были вписаны в распорядок и не вызывали натужной необходимости искать ответы не где-то вовне в открытых источниках, а в себе самом. Возможно, в этом и заключалась основная разница. Хэйвуду куда проще удавалось перенаправлять информацию, фильтруя её через себя, а не выдумывать. Поэтому он никогда не слыл хорошим рассказчиком и ни за что не преуспел бы в должности, где помимо прочего требовалось воображение, больше художественное, чем техническое. Сравнить что-то с собственным опытом, со всеми своими знаниями, скомпоновать, вылепить новый метод или предложение по работе не составляло труда. Делиться мыслями о пространных вещах чисто из своего к ним отношения выходило сложно. Но раз он уже плыл на пароме между двух островов, потрудившись обратить на это внимание лишь в самой середине, то мог себе позволить повторить ещё раз то, что итак ей уже несколько раз говорил. – И оно мне нравится.
Больше вряд ли стоило от него требовать, поэтому второй вопрос Флинну проще было принимать в качестве риторического. Он не часто признавался себе в собственной несостоятельности, вряд ли отличаясь в этом от любого другого человека, к тому же с одинаковым результатом Джиневра могла бы поинтересоваться его мнением по поводу новых открытий в ядерной физике. Хотя сравнение самому Хэйвуду казалось неудачным, потому что с последним можно было разобраться. Имеет ли его отношение что-то общее с любовью? Отличный вопрос, если задать его кому-то другому, но точно не Флинну. Он пожал плечами, и раз Джиневра ответила за него самостоятельно, больше ничего не сказал, да и думать об этом тоже не особенно хотел, ибо сейчас не видел никакой разницы. Это не играло роли: было что-то общее или не было, тем более спустя столько лет. Если мелкой хотелось поразмышлять на сей счёт в том же ключе, в каком она придумывала биографии совершенно незнакомым людям на улице, то Хэйвуд не протестовал.
– Не знаю, – подумал он вслух в тот самый момент, когда прозвучал гудок, сообщающий о прибытии парома в пункт назначения. Он точно знал, с чем ничего общего совершенно не было, а на причину смотрел прямо сейчас, когда поднимался с места и тянулся по лестнице вслед за остальными пассажирами в сторону терминала. Но мелкая об этом не спрашивала, а если бы и спросила, Флинн не стал бы отвечать. Но она точно оказывалась права во впечатлении о времени, ибо вряд ли следовало подозревать паром в превышении скорости на воде, хотя и путь туда вышел если не коротким, то обрывающимся внезапно, о чём Хэйвуд вряд ли забыл бы так скоро. По сути, им и сейчас некуда было возвращаться, потому что обоих никто и нигде не ждал. И если верить логике мелкой, то это должно было восприниматься в не самом радужной ключе, однако Флинн никакого уныния не чувствовал, как и не ощущал, что чего-то лишён. Может быть, возвращайся он на данный момент в одиночестве, то краем сознания, отгоняя от себя это неуместное желание, рассчитывал бы на небольшое, почти невидимое ожидание с запахом пригоревших макарон или убранного с глаз подальше сломанным пылесосом. Но он был не один. Видимо, вся разница заключалась исключительно в определениях. Некуда и не к кому. И с первым вариантом Хэйвуд ни одной проблемы не видел, чем решил поделиться с мелкой, как раз открывая перед ней пассажирскую дверцу автомобиля, оставшегося практически единственным вдоль обочины в виду позднего времени. – Сейчас есть, куда.

+2

114

- Действительно, далеко не самая плохая, – рассмеялась Джин в ответ на слова Хэйвуда. – Но знаешь, для школы этот факт был как раз одним из наиболее плачевных. Почти каждый учитель норовил ткнуть меня носом в то, что я даже имя своё пишу с ошибкой. И в большинстве случаев это происходило на глазах у всего класса. Поэтому «ошибка природы» некоторое время было одним из тех оскорблений-прозвищ, которые крайне меня бесили, – поделилась она. Девушка не была из тех, кто скучает по школьным годам. Эти годы не принесли ей практически ничего хорошего, лишь добавили к и без того проблемной жизни в стенах родного дома неприятных эмоций, от которых частенько хотелось укрыться, если не получалось дать достойный отпор. Спускаясь по лестнице, Джин вела ладонью по перилам. Разглядеть ступени в неверном свете удавалось с трудом, а полагаться на собственную координацию не приходилось. Бросила взгляд на отражение огней в воде и улыбнулась:
- Хотя мой друг Джек всегда говорил, что это прозвище можно зачесть за комплимент. Но он мальчишка, ему в школе было легче, конечно, когда он не мерился достоинствами с моим братцем. А если бы не мерился, то мы бы и не нашли общего языка. Кто ж смотрит на десятилеток, когда тебе семнадцать? – найдя очередную тему, которую ещё не застрагивала в разговорах с Флинном, продолжила болтать Джин, пока они спускались и сходили с парома. В этом и заключалась особенность Хэйвуда, на которую девушка давно обратила внимание, - он слушал всё, несмотря на то, что именно она рассказывала. И делал это не так, как многие – пропуская мимо ушей с десяток предложений, вроде бы пребывая и здесь, и не здесь одновременно, -  делал это вдумчиво, словно каждое сказанное слово его действительно интересовало, а каждая рассказанная история, всплывшая совершенно случайно, не казалась надуманной и скучной. Комментарии мужчина давал редко, так же редко, как задавал встречные вопросы, но по прошествии какого-то времени мог вытащить какой-нибудь факт, доказывая, что произнесённые слова не ухнули в пустоту, оставшись на границе сознания, откуда благополучно стёрлись следующим потоком информации. Но Джин не исключала, что подобное видение является лишь её собственным, и именно ей хочется, чтобы Флинн слушал, потому что это только подстёгивало девушку говорить больше.
- Как-то я подслушала, что Колин хочет его проучить, - подкинуть травку и стукнуть директору. Он так и сделал, но я успела раньше. Знала, что получу за это, и что братец никогда не скупится на подлости, а учитывая, что все мы учились в одной школе, глаз и ушей хватало, то после испытанного позора, когда у Джека ничего не нашли, много времени Колину не потребовалось узнать, кто стоит за провалом его гениального плана, – Джин обернулась к Хэйвуду, - Была у него такая мерзкая привычка, залетать в ванную и делать фотки, желательно, чтобы при этом я была голышом, конечно. И не всегда мне удавалось блокировать дверь, потому что замок там давно снесли. Эти фотки он и расклеил по школе. Сейчас, может, я бы и отнеслась к этому легче, но тогда мне хотелось буквально его убить. Самое забавное, что мне же потом и пришлось всё это убирать, потому что учителя поверили Колину, а не мне. А он утверждал, что я не самая умная, и так пыталась привлечь внимание понравившегося парня, – пожав плечами, девушка остановилась около машины Флинна и улыбнулась ему, когда мужчина произнёс слова, слишком похожие на те, что уже говорил. В прошлый раз они звучали немного иначе, но тогда он звал её домой, а теперь они возвращались туда вместе. Тепло, яркое, опаляющие прокатилось по телу, отразилось в улыбке, согрело кончики замёрзших пальцев. Джин забралась на переднее сиденье, ожидая, когда Хэйвуд сядет рядом. Потянула ремень безопасности, защёлкнула его в держателе. Да, теперь ей было куда возвращаться. По крайней мере, сегодня точно. И это путешествие на пароме снова выходило уникальным ещё по одному параметру. Девушка снова посмотрела на Флинна, когда он занял место за рулём. Как бы там ни было, несмотря на недопонимание и разочарование сегодняшнего вечера, итогом были вовсе не они, а это вот тепло, подаренное фразой, в которую мужчина вряд ли вложил что-то особенное, но она сама по себе была особенной для Джин, потому что словно вся целиком состояла из уюта и надёжности места, называемого домом.
- Да, – подтвердила она, - Сейчас есть, – и постаралась вложить в эти слова всё то, что чувствовала, но не была уверена, что ей это удалось.
- Знаешь, я никогда не брала никого с собой на паром. Не потому что считала, что они не оценят. Просто это место казалось мне таким, личным что ли, куда никого не пускают. Уголок, где можешь погрустить или подумать, вроде бы не один, но в одиночестве. А сегодня мне просто захотелось оставить это впечатление, ощущение поездки по воде, вид города, и я не жалею, что взяла тебя с собой. Это и так было особенным для меня, теперь будет ещё особеннее, потому что тебе удалось привнести в это что-то новое, – именно так это и было. Теперь Джин знала, каково это – не быть одной там, где привыкла проводить время в одиночестве. И теперь знала, что может впустить Хэйвуда во все те уголки, которые привыкла делить лишь со своим собственным «я», при этом не испытав чувства утраты или дискомфорта. Некоторое время девушка молчала, пытаясь осмыслить эти чувства, но так и не смогла подобрать им иного определения, кроме того слова, что решало многое – «друг». Не удовлетворившись этим в достаточной мере, но отложив на потом, начала медленно возвращаться к проблемам, которые никуда не делись за время недолгого путешествия туда и обратно.
- А что надевают на суд? Блумберг говорит, что мне надо выглядеть серьёзно и сдержанно, но вместе с тем на свой возраст. Но я понятия не имею, что бы это значило. У меня не так много одежды, чтобы воссоздать что-то подобное. Нужно надеть платье? – этот вопрос давно её занимал, но Джин всё откладывала его, как и многие другие. Она так и не решилась уточнить у адвоката, не желая показывать ему свою полную несостоятельность ещё и в этом, но Хэйвуд и так знал о ней слишком много, а потому этот вопрос девушка решила адресовать ему.

+2

115

Руки на руле сжались так сильно, что костяшки пальцев побелели. Дорога впереди не требовала чересчур пристального внимания, оставаясь пустынной, что могло показаться странным в вечернем Нью-Йорке, если бы Флинн специально не выбирал окольный путь вдоль хайвэя по чуть более узким улицам. Окончательно выехав в знакомые районы, расчерченные правильной и ровной сеткой авеню, Хэйвуд практически прекратил думать над маршрутом. Он знал город достаточно хорошо, катаясь по нему каждый день в разные точки на вызовы, что представить себе карту пробок в это время суток не составляло никакого труда. По крайней мере, больше обычного голову автомобильным движением можно было не забивать, пусть смотрел он исключительно на дорогу, снижая скорость, когда это требовалось, и останавливаясь на светофорах. Порядок, а в данном случае – соблюдением правил, так прочно укрепились в его жизни, что Флинн почти не обращал на них внимания, действуя больше автоматически. Всё остальное, наоборот, так сильно выделялось на однородном, изученном вдоль и поперёк фоне, что отвести взгляд и не обращать внимания не представлялось возможным. Поэтому он слишком сильно сжимал руль, хотя на его лице, скорее всего, совершенно ничего постороннего не отражалось. Мелкая, рассказывая свои истории, то и дело поглядывала на него, но в тусклом свете от лампочек на приборной панели вряд ли могла увидеть многое. На поворотах, когда взгляд можно было отвести в сторону, Флинн поймал своё отражение в окне боковой двери, пока за стеклом проносилось тёмное здание, и стиснул зубы. Для него выражения чужих лиц чаще оставались загадкой, если не считать странных, далёких от истины изображений в книгах с просветительскими подписями. Улыбка означала радость, слёзы означали грусть, в спектр радуги делился ровно на семь цветов, которые легко запомнилась с мнемоническими фразами о Жаке-звонаре и охотнике на фазанов. Но Джиневра, наверняка, могла углядеть больше, а недостающую часть придумать для себя самостоятельно, поэтому Хэйвуд смотрел на дорогу и чувствовал, как каменеют мышцы лица в одном единственном выражении, вполне пригодном для игры в покер.           
Все его размышления, вопросы и споры с самим собой происходили глубоко внутри. Флинн хорошо слышал Джиневру, понимал каждое сказанное слово, но не мог придумать ничего путного, что послужило бы хорошим оправданием для неё резкой смене его настроения. От лёгкого и тихого веселья по поводу обсуждения работы криминалиста, к таким же точно лёгким воспоминаниям многолетней давности, теперь уже никак не него не влияющим, к полной замкнутости, когда голос мелкой оставался единственным в салоне движущегося по городу в сторону дома автомобиле. И Хэйвуд понятия не имел, как ей это удаётся, как у неё выходит с таким почти пренебрежением рассказывать о каждодневной борьбе, в которой ей приходилось участвовать. Возможно, он сумел бы понять, держи она подобные воспоминания в себе, как делал он сам. Возможно, ему удалось бы хоть немного приблизиться к пониманию, если бы она сейчас делилась с ним ими как тяжёлым грузом, который очень хочется снять, но не так просто и мимоходом, как делала сейчас. Флинн злился по большей части не на неё, но и на неё всё-таки тоже, потому что ему казалось невозможным так относиться к себе и своей жизни, словно Джиневра и не видела себя вовсе, не знала, чего достойна и чего заслуживает. Ему не хватало других знаний о ней и других историй, когда происходило не что-то из ряда вон выходящее, а хорошее. Даже воспоминания о Центральном парке вытекали из желания оказаться в своём собственном месте в одиночестве, где хоть какое-то время никто не сумеет её достать. И это, пожалуй, злило его больше всего после её семьи. Её учителя и бывшие коллеги не вызывали такого количества раздражения, но тоже вносили свою лепту. Не зная саму Джиневру или зная её настолько поверхностно, что никакого путного мнения составить не получалось, он и сам легко мог бы прийти к таким же точно выводам, как и они. Обвинять их в чём-то для Хэйвуда становилось полным лицемерием в то время, когда он и сам первоначально сомневался в её невиновности, из-за чего пришлось обратиться к Скаю. Её жизнь, воспитание, среда, к которой она выросла, и семья шли впереди мелкой, закрывая её, словно ширмой. Он увидел сначала их, а потом уже рассмотрел её саму. Но даже повторяя про себя сделанные выводы, логичные настолько, насколько могли таковыми быть, не основываясь на фактах, а лишь на предположениях, Флинн всё равно не мог до конца взять себя в руки.
Изредка кивая, давая понять, что слушает, он никак не мог отделаться от желания свернуть шею Колину и любому другому, кто так к ней относился, и сам же невесело смеялся над заведомой проигрышностью собственных мыслей. На этом поле даже слабым игрокам он не годился в подмётки, оставаясь таким же беспомощным, какой, наверно, чувствовала себя она. Ко всему прочему в таком желании не было абсолютно ничего рационального. Совсем недавно он спокойно и взвешенно размышлял над возможностями для её младшего брата, и тогда стройности и последовательности в его мыслях было куда больше. Стараясь вернуться к этому своему состоянию, Флинн глубоко вздохнул и свернул на узкую дорогу вдоль улицы, ведущей до дома, и слегка ослабил хватку на руле. Он не умел так просто переключаться с одного на другое, от фотографий в ванной без замка к небольшой прогулке на пароме между островами, и не желал уметь. В отличие от Джиневры, видимо, Хэйвуд отличался куда большей злопамятностью, а потому все её рассказы о семье засели в нём достаточно плотно, чтобы теперь он мог обдумывать их вместо неё. Такая мелочь, настоящий пустяк, по его мнению  – общественный паром – становился буфером между двумя другими темами, зажимающими мелкую в тиски. Если не семья, то обвинение в убийстве. Только припарковавшись прямо напротив ступеней к входной двери, Флинн удосужился хоть что-то сказать.
– Никогда не обращал внимания, что другие надевают в суд, – сам он всегда надевал костюм, потому что так диктовали те самые правила, о которых он редко задумывался, но в отношении некоторых нюансов работы всё-таки следовал, пусть это не сильно ему нравилось. Приборная панель погасла, и машина затихла, но Флинн не слишком торопился выходить, подбирая слова для описания того, каким он видит наставления Блумберга. – Платье, только если ты себя будешь чувствовать удобно в нём. И лучше что-то светлое. Каждый, кто не знает тебя, может оценивать сначала только внешний вид, как бы для себя отвечая на вопрос: могла ли эта девушка убить человека? Так что не старайся выглядеть как-то по-другому и надень то, в чём самой будет комфортно. Но не забывая, конечно, про уважение к суду.
Закончив не самой удачной шуткой и не в самый удачный момент, Хэйвуд в первый раз за всю поездку повернул голову полностью к мелкой, снял ладони с рулевого колеса и пару раз сжал пальцы, разгоняя кровь. Сейчас от неё его ничего не отделяло, ни одной мало-мальски ощутимой преграды не было, и в темноте салона его мысли даже близко не касались здания суда или будущего слушания. Глубоко вздохнув снова, Флинн в очередной раз сам начал возводить нужные ему стены, выстраивая выученные на зубок причины, по которым не стоит смотреть на её губы, не желательно слишком долго останавливаться взглядом на глазах. И думать о мелкой как о сидящей рядом девушке, до которой легко дотянуться.

+2

116

В жизни Джин хорошее мешалось с плохим настолько часто и настолько тесно, что отделить одно от другого было так же невозможно, как разделить уже слившиеся цвета на полотне. Это была её жизнь, в которой при отсутствии поражений и трагедий, не было бы тех счастливых минут, приобретений и побед, что были редкими, но от того становились ещё более драгоценными. Она не считала, что достойна всего того, через что ей прошлось пройти, потому что знала, к чему приводит подобный подход, в кого превращаются люди смирившиеся, привыкшие к тусклой и беспросветной ежедневной серости. Именно поэтому и стремилась выбраться из той среди, в которой родилась. Билась до последнего, чаще фигурально, но иногда и реально. Ей не хотелось быть похороненной заживо, став тем, откатавшим своё футбольным мячом, облезшим, продырявленным, оставленным посреди лужи, чтобы каждый желающий мог время от времени подойти и пнуть как следует. Джин боялась этого, как боялась тишины и темноты больших пространств, тяжёлых шагов за дверью, пьяного бормотания отца. До внутренних судорог боялась судьбы пленницы, запертой в четырёх стенах бетонной коробки, где нет ничего, кроме вечно голодных, злых детей, которых приходится рожать раз в пару лет, а потом кормить чем попало и одевать в застиранные чужие вещи. Боялась однажды посмотреть в зеркало и увидеть там собственные глаза, пустые, полные безразличия. А потом горько разрыдаться, включив посильнее воду. Потому что на мгновение в забитой бытом голове вдруг вспыхнул и тут же рассеялся образ лёгкой и свободной, гордой девчонки, любящей рисовать, впитывающей в себя окружающий мир вместе со всеми его оттенками, полутонами и тенями. Джин боялась потерять себя. И пока шла вперёд, оступаясь и падая, но продолжая двигаться, знала, что не потеряет. Всё то, что уже было в её жизни, всё то, что ещё будет, казалось ей лишь мгновениями истории, о которых, как о мёртвых, стоит говорить либо хорошо, либо ничего. И она говорила, рассказывала Хэйвуду эту свою историю, не жалуясь и не пытаясь вызвать у него какие-то чувства, делясь воспоминаниями, пытаясь продлить то пьянящее, лёгкое, как дымка на воде перед рассветом, чувство близости, возникшее между ними в зале ожидания и на пароме. Пусть в нём нет и никогда не будет ничего межполового, оно всё равно оставалось ценным и сокровенным таинством между двух людей, уже не началом дружбы, но одним из моментов, когда она расправляет крылья и ложиться на заданный курс. Флинн молчал, не поддерживая разговора, но Джин знала, что он слушает её. Только вот эмоциональный отклик, изредка улавливаемое выражение лица, когда свет уличных фонарей, мимо которых они проезжали, освещал салон, не были ей понятны. По мужчине всегда было сложно сказать, о чём он думает, и девушке так и не удалось понять этого сейчас.
- Но ты же часто там бываешь, разве нет? – переспросила Джин, в ответ на слова о том, что Хэйвуд никогда не обращал внимания на то, что другие надевают в суд. – Ты же туда ходишь в  костюме? Если я заявлюсь в джинсах и футболке, меня сразу посадят, даже не задумываясь, могла я или не могла, – невесело усмехнулась, понимая, что так и не получила ответа, хотя надеялась на него. Это не добавляло спокойствия. Она и так нервничала, думая о суде, боясь, что напрочь забудет всё то, что репетировали с ней Блумберг и Хаксли, что скажет что-то не то. И мысли Хэйвуда о том, что её, в первую очередь, буду судить по внешнему виду, как раз и была той, направляющей, когда девушка задавала вопрос об одежде. Наверное, стоит задать этот вопрос Гарри, уж он-то точно знает, что именно стоит надевать, а чего не стоит. Или, в конце концов, пересмотреть пару серий «Хорошей жены», прежде чем окончательно отчаяться, поверив, что что бы ни надела, разницы уже никакой не будет.
- Хотя, какая разница. У меня в шкафу нет ничего подходящего под официальный стиль, – в конце концов, махнула рукой Джин, разглядывая в темноте дом Хэйвуда. Вот и закончилось их сегодняшнее путешествие. Своеобразный выход в свет. Она успела насобирать целый ворох воспоминаний. Не совсем таких, какие хотела бы получить, но и такими они были гораздо прекраснее, чем всё, что может её ожидать, если приговор будет: «Виновна».
- Спасибо. За этот вечер, – Джин улыбнулась, повернувшись к Флинну, и снова, повинуясь минутному порыву, потянулась вперёд, коснувшись губами его щеки. Щетинки приятно царапнули нежную кожу, вызывая желания почесать о них кончики пальцев, восприимчивые и чуткие.
- Что-то хорошее в бесконечной череде переживаний. Наверное, к тому моменту, как будут выносить приговор, я стану лысая и обгрызу ногти до локтей, – пошутила, берясь за рычажок, открывающий дверь. – Этот вечер будет моей тихой гаванью. Во всяком случае, из всего, что у меня есть, в тюрьму я смогу взять с собой только воспоминания. И мне бы хотелось, чтобы они были тёплыми. Как ты, – подмигнула Хэйвуду, открыла дверь, выбираясь наружу. Закрыла её за собой. Переступила с ноги на ногу, обняла себя руками за плечи, глядя в тёмное, звёздное небо. И улыбнулась снова, вдыхая аромат ночи. Джин верила, что каждый город пахнет по-своему, как пахнет по-своему каждый дом. Ещё совсем недавно её домом был целый Нью-Йорк, и она любила его так, как только могла полюбить этот, полный огней, вечно спешащих, безразличных людей мегаполис. Но сегодня её домом стало вот это, на первый взгляд, типичное и неприметное строение в два этажа, куда ей хотелось возвращаться, потому что её там ждут.

+2

117

Следующее утро для Флинна началось настолько рано, что правильнее было бы воспринимать его продолжением второй половины ночи. Бессонницей он никогда не страдал, скорее всего, потому, что не пытался уснуть, когда сон к нему не шёл, а занимал освободившееся время каким-либо полезным делом, чтобы потом урвать себе пару часов отдыха на работе или в машине, отодвинув и опустив водительское сидение. В этот раз Хэйвуду просто-напросто требовалось подумать, обсудить с самим собой и взвесить предстоящее предварительное слушание, а заодно наметить план на день, пусть он и так успел с десяток раз продумать расписание. Однако мысли то и дело сбивались на проведённый с мелкой вечер. На данный момент никакой теплоты, озвученной Джиневрой, Флинн не испытывал, да и не стремился испытать. Он не смотрел на прогулку под тем углом, какой её видела мелкая, потому что оставалось слишком много точек обзора, которые привлекали его внимание. Злость никуда не ушла и не растворилась за прошедшие несколько часов, наоборот, отстаивалась и конкретизировалась, находя свои истоки и проделывая новые русла. Особенно её подогревали последние из сказанных вечером Джиневрой слов, отдающих не смирением даже, а обречённостью, никак не приукрашенной попытками пошутить над серьёзностью положения. Мелкая делала проведённое вместе время ещё одним из своих светлых воспоминаний, о которых приятно подумать, но для Флинна это выглядело совершенно несоразмерным, словно бурный восторг от выигрыша двух долларов в лотерею, при стоимости билета в пятёрку. Он не желал, чтобы положительные впечатления Джиневры замирали на такой низкой отметке, и в то же время не брался судить, как именно она смотрит на вещи. Чувствовал раздражение от снова всплывшей в беседе фразы про тюрьму, и не мог с ходу разобраться в подобном разностороннем наплыве ощущений, ни одно из которых даже близко не было приятным.
Выключив будильник на мобильном примерно за сорок минут до того, как он должен был прозвонить, Флинн откинулся на подушку и прислушался к звукам в доме и вне его. На улице утро только-только начиналось, а в стенах дома всё-таки пока задержалась ночь. По карнизу за окном стучали редкие капли дождя, зарядившего несколько часов назад, а в данный момент сошедшего до неприятной мелкой мороси, как будто в лицо кто-то невидимый и крайне неприятный брызгает из пульверизатора. Небо ещё не посветлело окончательно, а учитывая месяц и час, светлее не станет и дальше, пока не разойдутся тучи, однако Хэйвуд особенно на это не рассчитывал. Затянуло плотно. Серость проникала в комнату, через просвет между не задёрнутыми до конца шторами, отчего казалось прохладнее, чем было на самом деле, к тому же даже редкие цветные пятна, вроде обложек книг или переброшенной через спинку стула рубашки, словно бы выцвели на несколько тонов. Флинн не придавал особого значения погоде, если только вызов не приходился на место под открытым небом, но сегодня чуть нахмурился, поднявшись с кровати и в несколько прыжков добравшись до окна. Мелкая заметит. Заметит и, скорее всего, проедется по поводу мороси и серости на улице в негативном тоскливом ключе. И избежать этого никакой возможности не представлялось. Мокрый пейзаж, несмотря на июнь, выглядел по-осеннему холодно и ветрено.
Вытащив из-под кровати костыли и стараясь особенно не шуметь, ибо в доме стояла гробовая тишина, Хэйвуд проковылял до душа и обратно, всё-таки прислушиваясь к тому, что творится за дверью мелкой, когда проходил мимо. Видимо, там не происходило ровным счётом ничего, и хотя бы пару часов он не собирался менять положение вещей. Лучше бы ей было поспать подольше, ибо день не обещал стать лёгким.
Спустя всего около получаса он уже пристёгивал протез и встряхивал пиджак от костюма, в котором собирался отправиться вместе с Джиневрой в суд. Галстук висел незавязанной полоской на шее, а рукава рубашки Флинн уже успел закатать до середины предплечья, чтобы не мешали. Вчера мелкая так и не придумала, что именно наденет сама, но отсутствие в её гардеробе всего, что именовалось «официальным стилем» было исключительно к лучшему, по его мнению. В принципе, она могла одеться точно так же, как и вчера вечером, лишь бы не копировала внешний вид государственных служащих, абсолютно ей не подходящий. Возможно, Блумберг придавал одежде излишнее значение, сам же Флинн в это время перебирал в памяти основные тезисы, с которыми собирался выступать адвокат. Предварительное слушание при упрощенном подходе служило только одной цели – зачитать обвинение, а затем спросить у обвиняемого, признаёт ли он свою вину. Периодически адвокаты и вовсе отказывались от подобной формальности, если дело было громким, а само слушание не столь важным. Для Флинна сейчас куда важнее было знать, что в зале по большей части будут присутствовать официальные лица. Никаких родственников и друзей убитого не предполагалось, а списки на всякий случай он просмотрел несколько раз. В остальном ход заседания Хэйвуд знал едва ли не посекундно, потому что присутствовал на них не единожды, да и теперь успел поговорить с Блумбергом и узнать, что тот думает по этому поводу.
Поэтому никаких бумаг или лэптоп Флинн с собой на кухню не взял. Не включая верхний свет, он удовольствовался лишь лампой над разделочным столом в самом углу. Вокруг её неяркого белого света темно-серый пасмурный полумрак стянулся плотнее, оставляя остальную часть кухни в дождливых утренних сумерках. В такую погоду сонливость особенно неохотно отпускала, тем более половину ночи Хэйвуд не спал, так что первым делом он сварил кофе и отпил из кружки приличный глоток, а лишь затем взялся за завтрак. Аппетита как такового не было, но фартук поверх брюк и рубашки он всё равно повязал, начиная делать что-то попроще, типа омлета. На счёт мелкой никакой уверенности у Флинна не было, только если она не начнёт с удовольствием уплетать свою порцию под аккомпанемент разговоров, что в тюрьме такого ей больше не перепадёт. Тяжело вздохнув, Хэйвуд достал ещё одну кружку и пачку печенья, услышав, как на втором этаже завозились.

+2

118

[mymp3]http://cdndl.zaycev.net/66509/122925/maria_mena_-_just_hold_me_.mp3|Maria Mena – Just Hold Me[/mymp3]
Comfortable as I am
I need your reassurance
Comfortable as you are
You count the days

«Знаешь, Гарри, сегодня мне было хорошо. По-незнакомому хорошо. Пальцы Флинна скользили по ладони, и показалось, что я коснулась сгустка электричества. Оно было такое живое, такое настоящее. Ужалило кончики пальцев, заставив их вибрировать, и потекло дальше, прострелило руку от запястья до локтя. Как будто играло на какой-то внутренней струне, натянутой до предела. А ведь я и не знала, что такие струны есть у меня. Что-то внутри откликнулось, зазвучало, запело. В этом жесте не было ничего пошлого. Он сделал это бездумно, глядя на сцену в маленьком зале районного театра. И я знаю, что для него это ничего не значит. Но, Гарри, меня так никогда не касались. Я хлебнула эмоций, и они закружили меня в этом потоке электричества, вспыхнули и осыпались искрами. Он тёплый, Гарри. Но всё это тепло внутри, под слоем отстранённости, отчуждённости, серьёзности. И это прикосновение, как отголосок того, что скрывается под той толстой бронёй, что он воздвиг вокруг себя, нарасти за годы жизни. Она похожа на мой панцирь, о которым ты как-то писал, но в ней лишь одно маленькое окошко, которое… Не знаю, открывалось ли оно когда-нибудь. Но мне кажется, что сегодня я смогла подглядеть немного, что творится за этим стеклом, хотя оно и отражает свет.»
But if I wanted silence
I would whisper
And if I wanted lonelyness
I'd choose to go
And If I'd like rejection
I'd audition
And if I didn't love you
You would know 

Джин хлебнула эмоций, - тока желания, искрящегося вокруг воспоминаний о постановке, свежести морского воздуха, разочарования от полученного отказа и тепла дружеской беседы, бальзамом пролившегося на душу, смятение и неуверенность, страх и боль, в которой волновались, словно океан за бортом парома, на котором была совершена вечерняя прогулка. Девушка впустила Флинна в один из тех уголков в этом городе, который считала своим. И только когда путешествие завершилось, поняла, что сделала это без оглядки, не раздумывая, позволяя мужчине стать частью мирка, раньше делимого только с самой собой. Она не раз представляла, как совершит это маленькое путешествия с кем-то, кто будет ей важен, кто обнимет тёплой рукой за плечи, привлекая ближе, не давая мёрзнуть на прохладном ветру. Кто поделится с ней частицей важного для себя или совершенно неважного, просто пришедшего на ум. И только разделив это мгновение с Хэйвудом, окончательно поняла, насколько мужчина стал ей близок.
You say you see the light down
At the end of the starrow hall
And I wish it didn't matter
I wish I didn't give you all

«Это не всё, что случилось. Слишком много эмоций. Слишком привлекательным было тепло. Я рискнула и в очередной раз провалилась. С треском, под фанфары паромного гудка. Я хотела этого поцелуя, Гарри. Если уж себе не могу признаться, то уж тебе-то можно. Но он не поцеловал. И хорошо хоть не заговорил об этом. И хорошо, что не извинился. Тогда бы я почувствовала себя ещё большей идиоткой, возомнившей о себе слишком много… Чересчур много для человека, который должен быть благодарен за то, что есть, не прося большего.
Самое смешное, что я понятия не имею, что делала бы, если бы он всё-таки поцеловал меня. Потом, когда всё это закончилось бы. Я никогда не была девчонкой, которую целуют, которую хотят поцеловать. Свой парень, подружка, соседка, тётя, - но не та, которую целуют, потому что цепляет. Я твою глупости на эмоциях, а потом не знаю, что с ними делать. Я хочу большего, хочу хлебнуть ещё, но не имею ни малейшего представления, что делать с последствиями. Как пережевать их настолько, чтобы измельчёнными они глотались лучше».

But if I wanted silence
I would whisper
And if I wanted lonelyness
I'd choose to go
And If I'd like rejection
I'd audition
And if I didn't love you
You would know

Джин не спит. Она рассматривает потолок, - белеющий в полумраке комнаты прямоугольник, - и мысленно пишет письмо Гарри. Ещё одно из тех, которым не суждено быть отправленными. Таких писем было множество, и будет ещё столько же. Не потому, что она не доверяет Диксону, а потому что не хочет его волновать, тревожить. Друг, оказавшийся племянником, нашёл свою точку опоры, пусть она и не кажется ему достаточно стабильной пока. А она справится, как всегда сама, потому что не умеет по-другому, потому что то, с чем приходится справляться, давно стало привычным, въевшимся, точно грязь под ногти, которую никак не вымыть никаким мылом. Одиночество стало привычкой, как и борьба. И отучится от этого, как бы ни скручивало внутренности, как бы ни рвалось наружу, как бы ни требовало удовлетворения, ещё сложнее, чем позволить себе мечтать и верить в лучшее.
Она пытается повторить ответы на вопросы, которые раз за разом вдалбливали ей Блумберг и Хаксли, но они не хотят всплывать в памяти. Мысли разбредаются, цепляясь за эмоции, за воспоминания, и складываются в строки очередного неотправленного послания. Утром она войдёт в зал суда, ей будут зачитаны обвинения, на неё обратятся глаза всех присутствующих. От одного этого хочется тут же подорваться и бежать, бежать, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этих глаз, от осуждения, от обсуждения. Волна страха захлёстывает, придавливает к кровати. Джин дышит рвано, с трудом. Зажмуривает глаза и снова цепляется за те строки, которые хотела бы написать Диксону, которые никогда ему не напишет.
«Рядом с ним мой страх трансформируется, бледнеет по краям, пытаясь рассеяться, превратившись в ничто. А ледяная корка одиночества покрывается испариной и начинает таять. Он тёплый, Гарри. И я могла бы доверить ему отогреть меня, если бы только он захотел…»
Poor little missunderstood, baby
No one likes the sad face
But I can remember life without him
I think I did have good days
I think I did have good days

Джин слышит, как просыпается Хэйвуд. Как передвигается по комнате, как появляется в коридоре и останавливается у её двери. Вдыхает глубже, задерживая дыхание. Сердце тревожно стучит в груди, бьётся быстрее. Так легко представить, как мужчина поворачивает ручку, входит и заключает её в тепло своих объятий. Ей хочется этого почти так же сильно, как и того, чтобы он прошёл мимо.
Вода журчит за стеной. Джин выдыхает, чувствуя одновременно разочарование и облегчение. Бросает взгляд на часы, понимая, что ещё есть время, и продолжает лежать, рассматривая потолок. Страх больше не давит, он отступил, не рассеянный серым утренним светом, а отодвинутый ощущением присутствия другого человека. Только сейчас Джин осознаёт, что идёт дождь. Барабанная дробь капель проникает в сознание, заполняя его, убаюкивая. И девушка соскальзывает в сон ровно на тот неполный час, что ей оставил Флинн. Она знает, - в его руках спалось бы спокойнее и дольше.
Отключает будильник после первого звонка. Рывком поднимается с кровати и шлёпает босыми ногами до окна. Пасмурно и серо, практически так же, как и на душе. Добирается до ванной и долго стоит под тёплыми струями воды. Укладывать волосы, как показывают в рекламах шампуней или в фильмах, она не умеет. Расчесывает влажные пряди, направляя на них горячий воздух, дующий из фена, и оставляет лежать на плечах. Тонкие и пушистые, они растреплются ещё до того, как Джин спустится вниз.
Вернувшись в комнату, снова роется в шкафу. Флинн сказал, что нужно что-то светлое. Блумберг хотел, чтобы это было что-то серьёзное и сдержанное, но вместе с тем, подходящее ей по возрасту. На рукавах белой рубашки после вчерашней носки заломы. Джин откладывает её в сторону, и снова смотрит на голубое платье, ни разу не надетое. Оно лёгкое, воздушное, красивое. Его подарил Гарри. И она выбирает его. Ей хочется почувствовать тепло поддержки всех тех, кого она впустила в свою жизнь, кого осмелилась полюбить. Платье от Диксона и кеды от Хэйвуда, - не слишком серьёзно, вполне на её возраст.
Внутри словно всё онемело. Волнение сковывает плечи. Звякают бирюзовые бусины, когда браслет ложится на запястье. Джин смотрит на своё отражение и сама себя не узнает. Приглаживает распушившиеся локоны и делает глубокий вдох, прежде чем выйти из комнаты, прихватив с собой телефон. Спускается вниз, глядя на фотографии, развешанные у лестницы. Останавливается у пейзажей на стене у двери. Касается кончиком пальца угла рамки. Ей хочется вобрать в себя как можно больше, прежде чем покинуть этот дом. Вдруг она больше не вернётся сюда.
Переступает порог кухни. Хэйвуд, конечно, надел костюм. Ей нравится, как он выглядит в нём. Волнение трепещет. Тиски страха, сжавшие лёгкие, на мгновение ослабляют хватку. Девушка пытается заставить себя думать о том, что предстоит сделать сегодня, но думает о другом – как Флинн отреагирует на её наряд. Знает, что никак, но ей так бы хотелось получить иную реакцию.
And why can't you just hold me?
And how come it is so hard?
And do you like to see me broken?
And why do I still care?

- Доброе утро, – произносит хрипло, заставляя себя двигаться вперёд. На стойке пачка печенья, кухню заполняют запахи и звуки. Тепло человеческого присутствия пытается заставить расслабиться. Джин не уверена, что сможет есть. Пальцы леденеют, подрагивают, естественной, привычной реакцией на внутреннее напряжение.

Отредактировано Ginevra James (30.08.2016 08:36:31)

+2

119

Обычно перед слушаниями Флинн не поднимался так рано, точнее, не имел столько свободного времени в запасе, которое, казалось, просто некуда было деть. Чайник вскипел дважды, наполняя свою часть кухни паром и словно согревая её, омлет не требовал к себе излишнего внимания, оставаясь самым простым блюдом. Хэйвуд готовил его с закрытыми глазами и на полном автомате. Если кто-то вкладывал в приготовление еды душу, то он просто научился делать несколько видов блюд так, чтобы их можно было есть с аппетитом, и не отводя взгляд в сторону на что-то более эстетически красивое. Сегодняшний завтрак исключением не стал, тем более голова Флинна работала по совершенно иному направлению. Обычно адвокат сопровождал своего подопечного до суда, но Джиневра в компании не нуждалась уже потому, что ехала не из федеральной тюрьмы, а из дома, поэтому встреча с Блумбергом переносилась на вестибюль здания суда. На часы с завидной периодичностью Флинн не поглядывал, так как хорошо знал, сколько оставалось в запасе, и расходовал время не особенно продуктивно. А если быть точным, натурально его убивал.
Как только омлет на сковородке подрумянился со второй стороны, он выложил его на большую тарелку и разделил пополам, нарочито медленно завершая каждое движение. Сверху доносились обычные утренние звуки, шаги и шум воды из ванной комнаты, пусть обычными для Хэйвуда они стали не так давно, а то и вовсе не стали, просто так удобнее становилось их обозначать. Он уже было начал представлять, что именно делает мелкая, ориентируясь по звуковому сопровождению, но быстро бросил подобное занятие из-за не к месту хорошей фантазии, когда в других вопросах она ему напрочь отказывала. В любом случае, никаких особенных мыслей до появления на кухне Джиневры его не посещало, да и волнение перед предварительным слушанием не переваливало за грань стандартного, потому что никаких неожиданностей со стороны судьи Хэйвуд не предвидел, несмотря на возможные дополнительные вопросы или требования прокурора. Да, мелкой тяжело было бы услышать запрос со стороны обвинения отказать в предоставлении залога и поместить обвиняемую под стражу, но вероятность согласия судьи сводилась к нулю, так что он не нервничал. Должно быть, такой вариант развития событий Блумберг с мелкой тоже уже обсуждал, а потому Флинн предпочитал не лезть не в свою вотчину. Он никогда не отказывался от работы, не отступал перед довольно сложными задачами, но вот куда Хэйвуд точно не полез бы, так это в области, ему недоступные. Каким бы желанием помочь он не горел, какие бы надежды на него не возлагали, но в вопросах ему незнакомых Хэйвуд не ориентировался, и решать их не лез по умолчанию, предпочитая отказаться в самом начале. Пробовать ради того, чтобы пробовать, он не видел смысла. Таким образом он не лез в дела адвоката, где Блумберг давал ему сто очков вперёд, обсуждая и влияя только на ту сторону дела, которую понимал и разбирал сам. В здании суда Хэйвуд ходил исключительно туристическими тропами, и работу проводника возложил на плечи адвоката.
То же самое касалось ситуаций, с которыми он сталкивался раньше, но к которым не мог относиться по-прежнему. Разговоры о заседании суда, о ходе расследования, о новых зацепках, вытащенных только вчера и требующих повышенного внимания, о работе в целом, отходили на второй план, стоило в дверном проёме появиться мелкой. Флинн глубоко вздохнул, продолжая собственные тренировки дыхания, ставшие с некоторого времени едва ли не привычкой, и налил во вторую чашку кофе. Его взгляд в сторону мелкой вышел слишком быстрым, но образ влез в сознание целиком. Только спустя секунду или две Хэйвуд криво, одной стороной рта улыбнулся и посмотрел на неё снова. Голубое платье и красные кеды. Давая вчера расплывчатые советы по поводу одежды, он вряд ли сумел бы выразиться более точно. Голубое платье и красные кеды ни на ком не выглядели бы так же, как на ней, и именно поэтому Флинн улыбался. Блумберг, а Хэйвуд был в этом уверен полностью, ни за что не одобрил бы подобный наряд, но отношения к формальному слушанию это не меняло, так что он ничего не стал говорить относительно предпочтений адвоката, оставляя вид мелкой сейчас исключительно для себя. И всё-таки улыбка на лице продержалась ровно столько же времени, сколько понадобилось на её возникновение, ибо вид мелкой вырисовывался предельно ясно, разве что не хватало тёмных мешков под глазами и лопнувших капилляров. Скованные движения строевым шагом сразу приковывали взгляд. Каким бы проходным ни было слушание, мелкую оно касалось напрямую так, как он не сумеет себе представить, пока сам не окажется в точно такой же ситуации.
– Доброе, – автоматически ответил Флинн, не подключая к короткому приветствию голову и думая о другом. С такими же точно распущенными взлохмаченными волосами он её видел не раз и не два; видел с заплетенными косичками, с небрежно спущенной с плеча майкой за мытьём полов; с настоящим вороньи гнездом спящей под боком. И слишком хорошо помнил каждый всплывший сейчас в сознании отрывок. Флинн многое бы отдал за её хотя бы относительное спокойствие, за выражение лица как из любого воспоминания, в данный момент приходящего на ум. Бессильное чувство. Та самая область, куда Хэйвуд не стал бы соваться, потому что ничего в ней не понимал и мог только наобум шарить вокруг себя руками. – Время ещё есть, можно спокойно позавтракать. Ты готова? Всё помнишь?
Теперь его голос звучал точно так же, как она двигалась – без какой-то живости, без хоть сколько-нибудь яркой эмоциональной окраски. Флинн кашлянул, ибо и сам это почувствовал, но больше ничего с этим делать не стал, пусть кричащее желание чуть встряхнуть мелкую, отвлечь, чёрт с ним, даже не самым удачным способом, засело занозой, которую так просто не вытащить. Поставив перед Джиневрой тарелку с половиной омлета, он придвинул ближе чашку кофе, хотя сам к своей порции даже не притронулся. Посмотрел на опущенную вниз кисть мелкой и подавил порыв взять её за руку, на сей раз не по чисто практическим причинам, а только ради прикосновения.

+2

120

Тонкая ткань платья волновалась вокруг колен, лёгкая, невесомая, словно дымка тумана. Джин шаг, ещё один, подходя к стойке. В венах вместе с кровью пульсировала всего одна, такая незначительная и такая много значащая мольба: «Скажи что-нибудь. Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь». Тугая и плотная тишина мыслей давила прямо на плечи, пригибая их, заставляя горбиться. Девушка забралась на стул, поставила локти на столешницу. Она не видела кривоватой улыбки, поднявшей уголок губ Флинна вверх, перестала смотреть в тот момент, когда мужчина мазнул по неё взглядом и отвернулся. Ей стоило думать о другом, - о предстоящем заседании, о вопросах и взглядах, об ответах и убеждениях, о Блумберге с его тактикой и стратегией, о том, как будет смотреть в глаза тем, кто верил в неё всегда, если вдруг окажется за решёткой. Но Джин не хотелось в очередной раз перебирать эти мысли, как бусины чёток, гадая, что же ждёт её впереди. А потому думала она не об этом, а о мужчине, надевшем фартук поверх рубашки и брюк, приготовившем её завтрак, наполнившем эту кухню звуками и запахами, теплом присутствия. О том, чьё лицо за последние недели раз за разом появлялось на страницах её блокнота. О том, на чьей груди было так сладко и безопасно засыпать. О том, кого она научилась не бояться, от кого не ждала подвоха или толчка в спину, заставляющего упасть.
Пальцы коснулись печенья. Вытянули из пачки коричневый кругляш с тёмными точками изюма. Джин поднесла его к носу и вдохнула сладкий аромат миндаля и шоколада. Вздрогнула, когда тарелка с омлетом опустилась перед ней, а Хэйвуд заговорил. Хотелось посмотреть на него, заглянуть в тёплое спокойствие тёмных глаз, попробовать перенять его. Но она не сделала этого, заставила себя не делать, продолжив рассматривать стоящие на столешнице предметы и продукты. Не была уверена, что сможет сдержаться, что не прижмётся к нему в поисках защиты, уверенности, того чувства безопасности, которого ей так не хватало. Подступили слёзы, обожгли, и Джин прикрыла глаза, заталкивая их обратно. Она не может позволить себе плакать. Не должна жалеть себя, тем более сейчас, когда нужно собрать все свои силы, чтобы отстоять свободу, а вместе с ней и несоизмеримо большее – будущее, в котором у неё обязательно будет всё, что только можно пожелать.
- Я не уверена, что к этому можно подготовиться, – слёзы отступили, отодвинулись, но всё равно прозвенели в хриплом голосе. На второй вопрос она не знала, что ответить. Казалось, что помнит всё, а вместе с тем – ничего. А потому, заговорила о другом, вертя в пальцах печенье, то снова прикладывая к носу, то откладывая на свободный край тарелки:
- Когда я увидела эту кухню, она показалась мне куском другого мира. По сравнению с остальными комнатами дома, выглядит иначе, ощущается по-другому. Какой-то тёмный уголок за безупречным фасадом идеально обставленного жилища. Она казалась мне мрачной и сдержанной, с какой-то внутренней силой, которую сразу и не разглядишь. И я поняла, что она похожа на тебя. Это единственная комната в доме, которая лучше других отражает тебя. Даже твоя собственная спальня больше похожа на перевалочный пункт, а не на конечную точку следования. А здесь всё иначе, – голос дрогнул, и Джин замолчала. Тихо вздохнула, отрывая взгляд от столешницы и всё-таки поднимая его на мужчину. – Я хотела сказать… Хотела…, – слёзы снова поднялись, сопротивляясь прилагаемым усилиям, в горле запершило. Девушка молчала, продолжая бороться за право говорить, но теперь уже не могла отвести взгляд от Хэйвуда, рассматривая его пристально и внимательно, точно пытаясь запомнить его ещё лучше, сохранить в памяти именно этот образ – такой домашний, а оттого ещё более тёплый.
- Я хотела сказать тебе спасибо, – прошептала, боясь говорить громче, зная, что вибрация и звук склонят чашу весов в сторону слёз, и солёные капли уже нельзя будет сдержать. – Твой дом оказался тем местом, в которое мне впервые по-настоящему хотелось бы вернуться. И ты… Дал мне возможность, которой у меня никогда не было. Почувствовать себя как дома. Иногда я действительно представляла, что это мой дом. Знаю, что глупо, но это помогало мне держаться. Для меня всегда было важно это, чтобы у меня был дом. Настоящий дом. И каждый раз, когда ты говорил что-то вроде: «Пойдём домой», - мне так хотелось тебе поверить, – наверное, он не понял её, впрочем, Джин и сама не до конца понимала, как именно стоит сформулировать то, что хотела сказать, просто говорила и говорила, чувствуя, как сдаётся под напором невыплаканных за ночь слёз, как они уже стоят в глазах, собираясь с силами, чтобы задрожать на ресницах.
- Спасибо, Флинн. Я никогда этого не забуду, – прошептала совсем тихо, наконец-то находя в себе силы отвести взгляд, опустить его на тарелку, в которой остывал омлет. Джин знала, что не сможет проглотить его, как и печенье, которое оставила в покое, окончательно отложив в сторону. Слишком много ей хотелось сказать Хэйвуду. Что бы там ни случилось сегодня, она должна была попрощаться с ним так, чтобы мужчина понял – он сделал для неё гораздо больше, чем представляет, и Джин ценит это, помнит и будет помнить, постарается ответить ему тем же, если только ей представится случай, если только она сможет сделать для него хоть что-то.
- И я рада, что ты поедешь со мной. Ты очень нужен мне рядом, – последнее признание самое сложное. В нём слишком много смыслов. В нём смысл лишь один.

Отредактировано Ginevra James (01.09.2016 11:25:34)

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Sense and Sensibility ‡флеш