http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Sense and Sensibility ‡флеш


Sense and Sensibility ‡флеш

Сообщений 121 страница 150 из 158

121

[mymp3]http://cdndl.zaycev.net/99349/4028172/the_cinematic_orchestra_-_arrival_of_the_birds_(zaycev.net).mp3|The Cinematic Orchestra – Arrival of the Birds[/mymp3]
Не столь часто, как могло бы показаться ему самому, но всё же периодически у Флинна возникало ощущение, что он может понять чуть больше сказанного другим человеком. Уловить некий подтекст или скрытый смысл, пусть при более детальном рассмотрении это всегда оказывались сделанные выводы, соотношение слов к ситуации и поступкам в этой ситуации. Эмпатия так и оставалась на нуле, а Хэйвуд упорно старался сделать это значение и вовсе отрицательным за счёт анализа и многочисленных попыток выстроить модель чужого поведения со своими правилами и законами. В конце концов, абсолютно алогично себя вели люди с неустойчивой психикой, остальных просто требовалось понять. И вот тут Флинн стопорился, оставаясь едва ли не на самом старте, когда другие стремились к финишу. Джиневра относилась к числу тех людей, которые не теряли равновесие надолго, выискивая и находя свою собственную точку опоры. Причём относилась к их числу она самим Хэйвудом, несмотря на его ухмылки относительно творческой натуры, все его смешки, когда казалось, что ноги мелкой отрываются от земли, и её уносит в неизвестном направлении. Нет, она была сильной, очень сильной, цепляясь за ориентиры, сотворённые ею самой, ибо в её среде и в её семье такие считались редкостью, если вообще были. Одного этого знания ему становилось достаточно, чтобы не проверять гибкость её внутреннего стержня, сгибая его всё сильнее и сильнее. С этим справлялись обстоятельства.
Редко, но случались моменты, когда он думал, каким образом обернулась бы ситуация, выбери он другой день, чтобы пойти в бар, или не обрати никакого внимания на его название, а потому проехав мимо. Каким образом вывернулись бы шансы, задержись он в суде чуть дольше, а потому попав в квартиру антиквара, когда Джиневру уже увезли. Абсолютной стойкости не существовало, по крайней мере, Флинн в неё не верил. И само знание того, что где-то предел мелкой всё-таки существует, ему хватало, чтобы не желать даже кратковременного к нему приближения. Логично и оправданно этой же логикой. Возможно, именно она сейчас позволяла думать, что Хэйвуд видит чуть больше, чем обычно. Словно глядя на стереокартинки, совершенно непонятные при первом невнимательном рассмотрении.
Он настраивался на мелкую. Не специально, но вытягивая максимум из её голоса, её поведения, её глаз, ставших блестящими. За неимением лучшего как всегда принимался наблюдать и отмечать собственные наблюдения. И в том, что он видел, не было ничего образного или абстрактного, а блеск в глазах становился фактом, а не оборотом речи. Слёзы выходили теоретически ожидаемыми, но практически Флинн из раза в раз терялся и не знал, что с этим делать. На данный момент необходимость что-то предпринимать отпадала сама собой, ибо мелкая в своих словах ушла куда-то в сторону от сегодняшнего дня, рассказывая, каким видит дом и кухню. И на это Хэйвуд тоже обращал внимание, чересчур пристальное, чтобы не возникло этого зудящего ощущения двойного дна. Если кухня, по словам мелкой, отражала его, то желание сказать об этом – её саму и её состояние. В кои-то веки Флинн запоминал, но откладывал в сторону смысл речи отдельными кусками, и пытался рассмотреть его весь целиком. Успехи не радовали. Нахмурившись так, что между бровями залегла глубокая складка, он не выпускал взгляд Джиневры, раз уж она всё-таки подняла на него глаза. Может быть, поэтому стало яснее. А, может быть, Хэйвуду так показалось, потому что он вытянул одну единственную мысль от мелкой – благодарность. Мысленно будто бы загибая пальцы, на шестом разе упоминания слова «дом» он отчасти приблизился к своему собственному пониманию того, что говорила Джиневра. Если всю жизнь на хлипких дверях в свою комнату, когда представлялась такая возможность, Джиневра вешала замок, то жилище, доставшееся ему от родителей, могло считаться именно тем, что она сейчас описывала. Флинн рассчитывал на нечто несравнимо меньшее, когда предлагал мелкой пожить у него. Планы оставались на месте неизменными, в то время как желания менялись, смутные ощущения росли. И мелкая благодарила его за дом, видимо, ещё за помощь, за всё в целом, и словно бы прощалась.
Отогнувшись чуть назад на своём месте, Флинн задел взглядом часть прихожей и снова посмотрел на Джиневру. Удивительно, что она не собрала свои вещи, вернее, маленькую часть из них, которую позволят взять с собой. Складывалось устойчивое ощущение, что она не думает сюда возвращаться. И именно это не оформившееся, но подозрительно правдоподобное чувство позволило Хэйвуду отойти на два, на пять шагов назад и увидеть, наконец, окутывающий мелкую страх. Складка между бровями стала глубже, а Флинн снова окунулся во внутреннее проигрывание всех слов и объяснений, которые до неё доносил, в размышления по поводу того, о чём рассказывал ей Блумберг.
– Джиневра, послушай, это всего лишь формальность, которых уже были десятки между судьёй и Блумбергом, просто сегодня требуется твоё присутствие. Встреча займёт меньше часа, даже если судья будет читать очень и очень медленно, а Мастарда не будет вовсе, – он говорил ей это всё уже несколько раз, и прекрасно помнил каждое сказанное слово. – Естественно, мы вернёмся. Скорее всего, уже к полудню.
Запнувшись на последнем слове так, что проглотил окончание, смазав фразу, Флинн замолчал резко даже для себя. Ко всем предыдущим разговорам прибавлялся ещё один, ничем от них не отличающийся, ибо ни одного из них не было достаточно. Страх мелкой можно было подцепить пальцем и растереть между подушечек, как только первая капля скатится из её глаз. Через него ничего не проходило, никакие доводы, железные аргументы и уверения. Желание отвлечь мелкую, вывести её из устойчивого, даже навязчивого состояния, вернулось с новой силой, как раз чтобы Флинн понял, почему так усиленно его в себе пестует.
Свои навязчивые состояния он знал наперечёт, и только недавно в нём начали проявляться выбивающиеся из общего ритма. Если достаточное количество раз повторить про себя причины, по которым мелкая находилась от него на другой стороне улицы, они станут аксиомами. Её неуверенность в решении по делу, её благодарность за помощь, высказанная буквально с минуту назад на тот случай, если Флинн вдруг засомневается. Однако он не сомневался, он всё это прекрасно знал, а потому и искал дополнительные оправдания. И пусть ненадолго, но разрешал себе её, разрешал себе Джиневру. Потому что хотел отвлечь её, пробившись за этот влажный блеск в глазах, раз уж слова она больше не воспринимала, потому что просто хотел её.
Поднявшись со своего стула, слишком далеко стоящего от буравящей свою тарелку взглядом мелкой, Флинн подтянул его поближе, не обращая внимания на скрежет ножек по полу, и наклонился к ней. Он и не думал заниматься бесполезной ловлей взгляда Джиневры, так что просто протянул руки, обхватил ладонями её лицо и поднял к себе. На её щеке всё-таки осталась влажная дорожка, заставившая Флинна глубоко вздохнуть. Большим пальцем стерев слезу, он вспомнил, когда уже делал так, стоя посреди проулка, освещённого только фарами его въехавшей в мусорные баки машины. Сказать становилось проще, чем сделать, но он всё-таки произнёс вслух полупросьбу-полутребование.
– Не бойся, – его это касалось в равной степени. Флинн не думал, что она его испугается, и не мог отделаться от мысли, что крупно ошибся вчера на пароме, как раз чтобы исправить свою ошибку сейчас. Снова рассмотрев глаза Джиневры так близко, он медленно спустился взглядом через горбинку на её носу и ниже к полным губам, к искусанной нижней и чуть вздёрнутой верхней, словно каждую секунду мелкая хотела что-то спросить, но изо всех сил сдерживала себя. Не удержавшись, Флинн сначала дотронулся подушечкой большого пальца до её рта, коротко, не давая себе времени передумать, а мелкой сообразить, а лишь потом прикоснулся своими губами. Легко и мягко, практически ненавязчиво, если бы сам не понимал, что вряд ли выпустит мелкую, но всё же держа в узде свою жадность до неё, выпуская лишь самую малость, чтобы притянуть Джиневру ближе за затылок. Чёрт с ними, с принципами. Чёрт с ними со всеми хотя бы на то короткое время, когда он мог вот так к ней прикасаться.

+2

122

[mymp3]http://cdndl.zaycev.net/315786/2054810/of_verona_-_breathe_(zaycev.net).mp3|of Verona – Breathe[/mymp3]
Слёза-предательница всё-таки сорвалась с ресниц. Покачнулась и прочертила влажную дорожку на щеке, немым свидетельством ещё одного поражения девушки в борьбе со страхом. Стараясь облечь в слова то, что чувствовала, Джин действительно прощалась с Хэйвудом и с его домом, и от этого на душе становилось только тяжелее. Было всё равно, как мужчина отреагирует на высказанное неприкрытое желание остаться в этом жилище, сделавшись частью самого понятия дом, бережно хранимого в сердце, взращиваемого, укрываемого от тревог и жизненных невзгод. Откровенность, которую девушка отдавала на откуп сейчас, не шла ни в какое сравнение с теми, в настоящий момент кажущимися крохами, деталями, щедро предлагаемыми Флинну раньше. Потому что в ней было гораздо больше личного, вымученного, не пройденного, не отодвинутого в сторону, а тщательно культивируемого, оберегаемого. Джин больше не цеплялась за свою гордость, позволив той отдохнуть мгновение, подождать в сторонке, пока хозяйка представала перед мужчиной в роли, которую всегда старалась задвинуть подальше, которую ей никогда не давали в полной мере принять на себя обстоятельства, - беззащитной и испуганной девчонки, жаждущей стабильности, тепла и уюта, ищущей безопасности и надёжности в стенах строения, показавшегося ей при первом посещении практически нежилым. Рядом с Хэйвудом Джин могла позволить себе это. Не выпрашивая и не ожидая ничего взамен. Просто урвав минуты, чтобы снять броню, дав отдых уставшим от её веса плечам. И всё равно продолжала сопротивляться, словно защитный механизм давно вышел из строя, а ржавчина спаяла петли, не давая открыться в полной мере. Девушка отвернулась, отвела взгляд, вытаращивая глаза, пытаясь сквозь слёзы разглядеть предметы, вернуть зрению чёткость. Но раз за разом терпела поражение и начинала щуриться.
Open up your eyes
To the possibilities
Take it there love the fear
You'd be surprised
How good it feels
To just let go

Движение воздуха рядом. Скрип ножек стула по кафелю. Джин не придала этому значения. Она слишком сосредоточилась на борьбе, чтобы позволить себе даже мимолётную мысль о том, что Хэйвуд захочет прикоснуться к ней. Тепло ладоней на щеках оказалось для неё сюрпризом. Ещё до конца не осознавая, что происходит, девушка смотрела в тёмные глаза Флинна, оказавшиеся так близко, гораздо ближе, чем она мечтала минутами ранее. Слишком близко, чтобы отказаться верить в происходящее. Не вздрогнула, не отшатнулась, но замерла, разглядывая его. Мягкое движение пальца, скользнувшего по лицу вслед за внимательным взглядом, опалило. Джин показалось, что одного этого касания хватило, чтобы кровь прилила к губам, вызывая зуд и жар. И ни мгновения, чтобы осознать. Ни секунды, чтобы сфокусировать взгляд. Лишь неровный выдох ртом и следом мягкое, нежное касание губ.
Веки дрогнули, опускаясь. Джин подалась навстречу Флинну, сдвинувшись на самый край занимаемого стула. Ответила на поцелуй без раздумий, практически без запинки, словно только этого и ждала. И в этот момент ей было абсолютно всё равно, что мужчина может подумать о ней, что она сама подумает о себе после. Потому что сейчас никакого «после» не существовало. Только влажный жар губ, приоткрывающихся на встречу другим губам, едва ощутимые, мягкие касания языка, трогающего, исследующего, вбирающего сладкий, пьянящий вкус поцелуя, который дарит уверенность, спокойствие и чувство безопасности, помогает нащупать твёрдую почву и встать.
And breathe, breathe with me
Breathe, breathe with me

Ни о каком контроле Джин не думала, но даже если бы подумала, вряд ли смогла бы проявить силу в этом вопросе. Она жаждала этого поцелуя ещё вчера, легко и не задумываясь попросив об этом Хэйвуда. Но если на тёмной палубе парома мужчина не пожелал этого, то сейчас Джин добирала то, чего не получила раньше, откликаясь на прикосновения Флинна с жаром, о наличие которого даже не подозревала.
Беспокойные пальцы разжались и, мгновение спустя, уже исследовали щетину на подбородке и щеках мужчины, спотыкаясь, почёсывая подушечки, от чего тягучее и вязкое электричество бежало к запястьям и дальше – к локтям. А потом потянулись дальше, зарываясь в тёмные волосы, прокладывая путь к затылку, где остановились, но не замерли, продолжая вибрировать и подрагивать.
Джин наклонилась вперёд, оставляя позади все тревоги и печали, выныривая из глубокого, вязкого омута страха, в котором пребывала все те часы, что провела в одиночестве. Пусть Хэйвуд думает, что хочет. Пусть целует из жалости или из чистого желания поддержать, или из-за чего-то там ещё, недоступного её пониманию, лишь бы не останавливался, лишь бы продолжал касаться её вот так. А она урвёт эти мгновения, оставит их для себя одной, ни с кем не поделившись, кроме него. Сохранит в памяти, нанизав на воображаемую нить каждый из этих мягких, сладких поцелуев, заставляющих хотеть большего, забывать о времени и месте нахождения, обо всём на свете, что бы там ни стояло на пороге, не ожидало за пределами дома.
You can have me
Touch me slowly
Kiss me softly
Take me under
Whisper loudly
Push into me
Mark my body
Lose control now
Take me over

Открыла глаза, когда с губ сорвался тихий и глубокий стон, похожий на ту откровенную вибрацию, которая прокатилась по лёгким вчера в тёмном зале театра. Хотелось оказаться ближе, почувствовать широкие, большие ладони на коже, - мягко глядящими, крепко сомкнутыми. И она снова потянулась вперёд, опуская одну ладонь на плечо Флинна, второй – продолжая ерошить волосы на его затылке. Язык толкнулся вперёд, проникая глубже, очерчивая зубы, проходясь по нёбу. Не выпускать, не дать ему отстраниться. Отдать ему столько, сколько возможно. Не с жадностью, но с пылом, с желанием чистым и незамутнённым, зажжённым в ней им самим. Без страха. Потому что с ним ей не было страшно. Дышать этим дыханием. Вбирать его в себя. И множить касания губ, делить на прикусывания и посасывания, на втягивания и бережные касания языка, зализывающего, ласкающего.
Take me over
Breathe
Take me over
Breathe with me
Take me over

+2

123

Сдержанности хватило ровно до момента, когда Джиневра подалась вперёд и раскрыла губы. Настойчивость, которую Флинн не хотел применять; требовательность, касающаяся практически всего в его жизни, но отступающая в моменты нахождения на зыбкой территории компромиссов с самим собой, внезапно на короткое мгновение отошли мелкой, отвечающей ему сейчас сразу, словно в правильности действий не стоило сомневаться. Не присущая ему тактичность, выползшая из тёмного угла, где прозябала до редких моментов, построенных на шаблонах разговоров, как совсем недавно в театре после спектакля, в данный момент успела лишь чуть поднять голову, сметённая напрочь податливостью мягких губ Джиневры. Из лёгких касаний, осторожных и лёгких, выплавлялось желание прижать мелкую ближе, наплевать на свои обеты и попробовать её губы, рот, язык, изучить, составить тактильный портрет. Уже сейчас Флинн почти неосознанно чувствовал, как тень мелкой ложится на его мысли, вернее осознавал её, видел теперь воочию, замечая как в первый раз, хотя она оставалась там уже сравнительно давно. Она, её глаза, губы, её нос, ключицы, острые лопатки, длинные ноги, разбитые коленки, светлые волосы, брови и ресницы, её тело полностью, она вся целиком. Её болтовня, её молчание, горелый запах из кухни и спрятанный далеко в кладовой пылесос, её увлечённость и энтузиазм, её дикие истории. И его личное ощущение ошибки, которую он совершил не вчера даже, а чёрт-те сколько времени назад, всё его потеряв. А потому сейчас, без предварительного, совершенно несчастного выражения лица Джиневры у Старбакса, без её жертвенных выкрутасов из-за спора с коллегами, без белых больничных коридоров и его собственного желания показать, что за свои слова часто приходится отвечать, Флинн касался Джиневры как в первый раз. Исследовал её, узнавал, проводил языком по искусанной нижней губе, втягивал её в рот, никуда не торопился, а останавливался на каждом моменте. И продолжал сдерживать себя, потому что хорошо знал, насколько это необходимо, и в первую очередь ему самому. Воображение временно отдыхало, предоставляя Флинну возможность прикасаться к мелкой, вместо того, чтобы думать об этом, и чувствовать её ответные касания, ощущения от которых уходили вниз по позвоночнику.
Свои собственные руки он оставлял на месте, но платье, её голубое невероятное платье, оставляло открытым часть плеча, до которого хотелось дотронуться, и пока Флинна не потянуло губами куда-то ещё. Его ладонь накрывала едва ли не половину предплечья, зато позволяла почувствовать больше, провести по руке мелкой от локтя и до начала проймы рукава, чтобы пальцами подлезть немного под ткань, словно скрытая от глаз полоска её нежной кожи обладала особой восприимчивостью к прикосновениям. Для Флинна так оно и было хотя бы потому, что так он касался её в первый раз и хотел успеть больше, не пропуская ни одного сантиметра на её теле, где бы тот ни находился: под коленками, на щиколотках, на запястьях, внутренней стороне бедра или затылке. В этом вопросе Хэйвуд признавал в себе эгоиста целиком и полностью, не думая исправляться или чувствовать уколы совести. Оттого сначала ловил губами стон Джиневры, отозвавшийся куда глубже. Если до этого момента Флинн держал себя в руках, то теперь это давалось куда сложнее, а ему стала требоваться некоторая передышка, чтобы не давать себе волю. И всё-таки, заглянув в едва открывшиеся слегка осоловелые полуприкрытые глаза Джиневры, он почувствовал, как его ладони опускаются, обхватывая её за пояс и не давая окончательно съехать со стула. Флинн встал со своего места, подсадил мелкую с самого края по центру сидения и чуть надавил одной рукой на её колено, чтобы обнять её плотнее. Легкая ткань юбки на её платье поднялась немного вверх из-за разведенных в стороны ног, и Хэйвуд мог бы облегчённо вздохнуть оттого, что просто на них не смотрит, иначе его ладони нашли бы для себя новое место, к которому на теле Джиневры он ещё не прикасался. Но она и так не желала его отпускать. Движения губ становились более настойчивыми, языком Флинн больше не изучал рот Джиневры, пробуя на вкус снова и снова, а проникал внутрь со сводящим с ума ритмом, выражающим его желания.
Где-то на фоне, на самой границе слышимости, его бесконечно раздражало тихое, но непрекращающееся жужжание, на которое Хэйвуд вообще не сразу обратил внимание, как вряд ли обратил бы его, если бы в кухне внезапно прорвало трубу или на улице произошла авария. Однако та его часть, которая всё ещё старалась удержаться на поверхности сознания, отвечая за мысли и действия, пусть всё более тщетно, заставляла слышать звук и узнавать в нём вибрацию телефона на столе. Звонить ему могли десятки людей по тысяче причин, и, в отличие от вчерашнего вечера и паромного гудка, Флинн не отстранился, просто несколько опомнился. Отпустив губы мелкой, но не отпуская её саму, под своё тяжёлое дыхание он наклонил голову и коснулся носом нежной тонкой кожи Джиневры в ямке под ухом, а потом и губами, глубоко вдыхая тонкий цветочный аромат её волос. Духами она бы его убила окончательно. Телефон на столе завибрировал снова, а Флинн в это время вёл линию через подбородок до другой стороны, чтобы поцеловать мелкую под вторым ухом и постараться не съезжать губами на шею.
А затем зазвонил уже её телефон, на сей раз громко и с мелодией. Промежуток между звонками не давал усомниться в том, что звонит, скорее всего, один и тот же человек, а таких у Хэйвуда на примете было всего два – Блумберг и его помощник. Вздохнув, Флинн опустил подбородок на макушку Джиневры и замер, так и не выпуская её из кольца своих рук. Обе ладони лежали неподвижно на её пояснице. В окружающем мире ничего за прошедшие минуты не поменялось, и в то же время поменялось катастрофически много. Телефон мелкой замолчал, видимо, переходя на голосовую почту, сообщение на которой Хэйвуд не хотел бы услышать, а он лишь перевёл взгляд на часы, отмечая время. Свободного оставалось не так много, но они никуда не опаздывали, имея некоторой запас. Всё-таки убрав одну руку с пояса мелкой, он подцепил отдельный светлый локон и пропустил его между пальцами.
– Надо ехать, – сказал, скорее, себе, нежели ей, но всё равно убрал подбородок с её макушки и опустил ниже голову, чтобы посмотреть ей в глаза.

+2

124

Ей не с чем было сравнивать. В её жизни никогда не было такого сочетания касаний и эмоций, которые они вызывают. Этот поцелуй стёр всё, что Джин вообще знала о поцелуях, укрепился новым знанием, запечатлевшимся не только на губах, но и на теле. Податливое, точно расплавленное, её тело льнуло к Хэйвуду, требуя придвинуться ещё ближе, вобрать ещё больше сладкого, надёжного жара, не просто отогревающего что-то внутри, а заполняющего пустоту. Близко. Опасно близко. Желанно близко. Пальцы скользили по его затылку, спускались на шею, подныривали под ворот рубашки, касались кожи на спине. Ноги раздвинулись шире, чтобы сомкнуться на его бёдрах, обнять плотнее, более полно ощущая присутствие. Окутанная эти жаром, присутствием, сдаваясь под напором и отвечая, втягивая глубже настойчивый язык и выпуская вместе с частыми выдохами сбившегося дыхания или с едва различимыми стонами, заполняющими кухню робкой мелодией единения, Джин потерялась в ощущениях, растворилась в них. Казалась самой себе чужой, потому что была всего лишь частью общего, жаждущего и берущего, и снова жаждущего существа. Не было мыслей, только чувства и желание касаться, вбирать и снова касаться, выводя на теле Хэйвуда невидимые глазу узоры кончиками пальцев и языком, узнавать вкус его кожи, как она пружинит под мягкими, но настойчивыми нажатиями, и слушать, как мужчина говорит с ней, не произнося ни слова. Совершенно незнакомое, новое и объёмное ощущение, жажда иного уровня, заставляющая забыть обо всём, что было до, не думать о том, что будет после. Не страшно, не больно и не тревожно. Жарко, сладко, сводяще с ума. Ладонь Джин проскользила по спине Хэйвуда до пояса. Рубашка не поддалась, и пришлось решать вопрос иначе – пуговицы оказались более послушными. Целовать, прижимать, касаться. Собирать жар его кожи на кончики пальцев, ерошить волоски на груди, выпускать дыхание в его рот, чтобы вдохнуть дыхание в ответ. Это не утоляло жажду, только множило её. Посторонние звуки вместе со всем окружающим миром отодвинулись, исчезая за границей сознания, оставляя Джин и Флинна в ещё большем уединении, в котором не было место ничему из вне. Только полное погружение друг в друга, взаимное желание быть ближе, дарить и получать, изучать и исследовать. Ни вибрации телефона Хэйвуда, ни мелодия её собственного мобильника, не спугнули Джин, не заставили остановиться. Махнуть рукой на всё, потому что подождут, потому что сейчас, в этой кухне, в этот, совершенно обычный летний день, творилась магия желания, прерывать воздействие которой было нельзя. Одна мысль об этом казалась невыносимой, болезненной, точно удар под дых. Хотелось большего, несоизмерим большего. Хотелось, чтобы это не заканчивалось, чтобы жар множился под учащённые удары сердца, чтобы выходил сквозь приоткрытые губы учащённым дыханием, являющимся лишь частью общего дыхания. От прикосновений широких ладоней, от подсунутых под ткань платья пальцев, к жару примешивался ток, стекающий по позвоночнику, бегущий по телу в разные стороны, заряжающий, толкающий дальше, вперёд, за новой дозой, за новым прикосновением. Джин не узнавала себя и не хотела узнавать, только придвинуться ещё ближе, ощущать каждой клеткой тела тело не просто другого человека, тело Хэйвуда, сильное, большое, жаркое и желанное.
Задрожала, почувствовав прикосновение губ за ухом. Запрокинула голову, позволяя прочертить линию по подбородку к другому уху. Губы пылали, пульсировали, искали продолжения, стремясь снова прикасаться, ласкать и вбирать, открываться навстречу.
Джин выдохнула, прижимаясь лбом к груди Хэйвуда, вдыхая свежий запах его тела. Прикрыла глаза. Пальцы скатились по его спине, позволяя рукам сомкнуться вокруг пояса. Девушка дышала тяжело, нехотя пытаясь успокоиться, понять, что это было и что ждёт её дальше. Нежилась в крепких руках, радуясь этой близости, находя в ней успокоение и защиту от проблем из вне и от внутреннего одиночества. Наверное, нужно было что-то сказать, но Джин совершенно не хотелось этого делать. Нужно было ехать, двигаться, идти, встречаться с людьми, говорить, но ничего этого делать не хотелось. Она подняла голову только тогда, когда Флинн наклонился к ней ближе. Посмотрела на него, вгляделась в лицо, и протянула руку, мягко погладив приятно-колючую щеку. Улыбнулась, ощущая это движение губ иначе, по-новому, как-то робко и вместе с тем тепло. Щёки горели, как и тело, кажущееся чужим, слишком мягким, точно расплавленным, это было приятно и незнакомо.
- Не хочу никуда идти, – тихо призналась, следя взглядом за выражением глаз Хэйвуда, продолжая касаться его лица, водить по нему пальцами, легко и невесомо, наслаждаясь самой возможностью делать это так. – Хочу остаться здесь… С тобой, – совсем не лишнее признание, но совершенно бесполезное. Джин знала, что им пора, и они никак не могу остаться здесь. Но это не значит, что её хочется это делать. Совсем не хочется.
Потянулась вперёд мягко чмокнув губы Хэйвуда. Прочертила пальцем линию его носа и выдохнула:
- Флинн…, – не вопросом, мелодией, завибрировавшей на сдвоенном окончании. Потянулась вперёд, потёрлась щекой о щёку. Нежилась в его руках, не желая отпускать, не желая находиться далеко от него. Продолжать чувствовать, касаться, вбирать в себя жар его присутствия и ободрять себя мыслями, что это возможно, что это реально.
- Ладно, – вздохнула, чуть хмурясь, нашла ладонь мужчины, переплетая пальцы. – Надо, так надо.

Отредактировано Ginevra James (04.09.2016 10:59:39)

+2

125

Следя за собой, Флинн совершенно выпустил из вида, что в это время может делать мелкая, а теперь чувствовал результаты своего однонаправленного внимания, причём, во всех смыслах этого слова. Сознание фокусировалось. Сначала на общей картине, а потом и на отдельных её частях. Взгляд Джиневры, как ему показалось, больше был направлен куда-то в пространство, нежели на него самого, что в сочетании с всё ещё чуть раскрытыми припухшими и яркими губами, а заодно и заливающим щёки румянцем, выглядело смертоубийственно. Её светлые волосы и сейчас не были аккуратно уложены, но Флинн всё-таки представил, как они будут выглядеть, разметавшись по подушке, естественно, на его кровати, а потом просто вспомнил эту картину, ибо уже видел её, разве что без такого взгляда. Чего он хотел добиться? Отвлечь её, перевести мысли мелкой в иное русло, вытеснив страх, поцеловать не по-дружески, но всё равно коротко, дав себе слабину, а ей тему для размышлений, над которой самому можно будет подумать позже, уже после слушания. В итоге он хотел зажечь свечу, а вот горящую спичку поднёс к запальному шнуру чего-то куда мощнее. Стоило ли удивляться после этого взрыву? Если опустить львиную долю обстоятельств и последствий сделанного шага, то Хэйвуда в какой-то степени начинала забавлять эта ситуация. Он точно знал с самого начала, что пощечины за проявленное самоволие не дождётся, был практически уверен в ответе с её стороны, сколь бы самодовольными не казались такие рассуждения, но вот её ноги да своих бёдрах, да ещё и скрещенные за спиной, не был готов увидеть. Ладно, о расстёгнутых пуговицах на рубашке мог бы и догадаться, вспоминая, с каким самозабвением Джиневра откручивала одну из них на чердаке. Всё в комплексе с выражением её лица и теми ощущениями, которые он испытывал в данный момент особенно остро по сравнению с остальным временем, проведённым в компании мелкой, заставляли Хэйвуда вспоминать, когда такое с ним случалось в последний раз, в итоге так и не вспомнив. Он отмечал, что и при такой позе Джиневра всё ещё сидит по центру стула, и оттого не прижимается к нему вплотную, а покрой брюк всё же куда более свободный, чем у джинсов, которые он обычно носил. С другой стороны, сильнее хотеть её, чем прямо сейчас, вообще не представлялось возможным. Может быть, время такой лёгкости в отношении поступка, в котором он выступил инициатором, истекало с каждой прошедшей секундой, Флинн никак не ожидал вместо нескольких мгновений, украденных у собственных решений, принципов и вороха причин, почему так делать не стоит, едва не разложить Джиневру на кухонном столе, вообще не соображая, что делает. Или, наоборот, слишком хорошо это понимая. Такие мысли его не коробили, ибо полностью от начала и до конца выражали его желания, не увиливая в сторону и не прикрываясь моралью.
Скорее всего, раньше Флинн не до конца представлял такой вариант возможным. Стоило мелкой вытворить что-нибудь, посмотреть на него, дотронуться, оказаться в пределах видимости или вообще исключительно в мыслях, подключалась фантазия, но ничем кроме фантазии Хэйвуд это не считал. «После окончания расследования» едва ли не приравнивалось в его сознании к «никогда», и себе-то уж он не стеснялся объяснять доходчиво, почему. Не трогал её сам и отходил в сторону, когда мелкая тянула руку к нему, чтобы ни в коем случае не поколебать собственную уверенность, не увидеть даже краем глаза, насколько может быть не прав. В итоге ей сейчас ничего не мешало, ни он, ни обстоятельства, дотрагиваться до него и водить пальцами по лицу, отчего хотелось поднять руки и прижать её ладони к своим щекам, то ли останавливая, то ли удерживая их там. Это вообще казалось чересчур странным, что Джиневра легко может потянуться к нему и так же легко поцеловать в любое время, когда у неё вообще возникнет подобное желание, и странным именно потому, что ничего странного в этом Флинн не видел. Вывод сбивал с толку, и сразу его осмыслить не получалось, как не получалось с остальным, что хоть как-то касалось Джиневры.
Что он мог ответить на её слова? «Я тоже»? Такой ответ полностью соответствовал бы истине, и казался Флинну естественным, но по своему обыкновению он промолчал. В конце концов, он так и не удосужился отпустить её и отойти в сторону, хотя это и удалось бы не сразу, учитывая положение её ног. Хэйвуд улыбнулся немного рассеяно, задев взглядом галстук на сидении третьего стула. Последней каплей становилась мысль предложить мелкой завязать его. Почему нет? Но вместе с этим стало слишком много всего за раз, чересчур, чтобы спокойно выдерживать. С его молчанием Джиневра продвигалась в нужном направлении самостоятельно, хотя теперь у Флинна не возникало особых сомнений, что она услышит всё, что он ей и до того не раз говорил.
– Это ненадолго, – всё-таки произнёс он, пока совершенно не думая, что будет потом, ибо это не казалось ему настолько же важным, как то, что есть сейчас. Возможно, потом и покажется, но явно не в данный момент. Одной рукой даже начинать орудовать становилось неудобно, поэтому свою ладонь пришлось вытянуть себе обратно, чтобы заправить в брюки со спины почти вытащенную оттуда рубашку и застегнуть все пуговицы, до которых мелкая успела добраться. В отличие он его внешнего вида, одежда Джиневры выглядела в точности так же, как в тот момент, когда она зашла на кухню, что вызвало ещё одну улыбку, потому что себя она не ограничивала. Потянувшись и достав галстук, Флинн подержал его в руке несколько секунд, словно размышлял над дальнейшими действиями, а затем накинул его на шею и завязал в несколько движений. Посмотрел на мелкую, а затем на часы. Теперь время бежало куда быстрее, а потому следовало уже выдвигаться, не забыв перезвонить Блумбергу, пока он не придумал собственную версию пропущенных звонков, впрочем, скорее всего, недалеко уйдя от истины. На столе вокруг телефона мелкой никакого подобия сумки не наблюдалось, так что Флинн сделал вывод, что её и нет, а значит, расчёски тоже. Может быть, запах её шампуня был каким-то особенным, а, может, Хэйвуду просто нравилась её светлая копна волос, но разворошить и то подобие причёски, которое имелось первоначально, он успел основательно. Разгладив её локоны руками, пропуская прядки между пальцами, он снова опустил взгляд на её губы. Губы, по которым всё сразу становилось понятно. Ладони замерли в её волосах, а Флинн негромко кашлянул. – Надо ехать, – снова сказал исключительно себе, не обратив внимания на то, что повторился. – Убери омлет в холодильник, и пойдём.
Ему хотелось посмотреть на её ответ, на то, как полные слегка покрасневшие губы начнут двигаться, но Хэйвуд не стал. Считал, что успеет позже, когда торопиться будет некуда, и вытащил свои пальцы из её волос, не сделав ничуть аккуратнее, и абсолютно об этом не жалея. Очередного звонка от адвоката ждать не стоило, поэтому  Флинн набрал его номер сразу же, как накинул на плечи пиджак и похлопал по карману, проверяя наличие ключей от машины. Выслушивая сообщение, касающееся встречи в суде, к чести Блумберга, без единого дополнительного комментария, он протянул ладонь Джиневре, не поторапливая её, но уже разворачиваясь к выходу из кухни. Почти всё его внимание переключалось на разговор с адвокатом, однако в этом «почти» оставалось достаточно места для мелкой, как оставалось в последнее время всё чаще, если не сказать – всегда.

+2

126

Мир казался каким-то другим и, одновременно, таким же, каким и был до этого. Кухня никуда не делась, предметы и продукты остались на своих местах, даже дождливая серость дня не исчезла. Но всё это больше не воспринималось, как привычное и знакомое, как дурной знак или как олицетворение прощания и плохого предзнаменования. Словно солнце встало, раскинуло свои длинные лучи, обогрев и осветив. Только не за окном, а где-то глубоко внутри, там, под грудью, куда Джин положила руку, прижав ладонь. Вторая взлетела вверх, прикасаясь к губам, которые тоже ощущались иначе, словно чужие, пульсирующие, горящие. Девушка смотрела на Флинна и не могла отвести взгляд. Ноги разжались, опускаясь вниз. На бледных щеках ярче вспыхнул румянец, когда Джин осознала, насколько тесно прижималась к Хэйвуду, насколько откровенно показала ему то, о чём раньше не хотела даже задумываться – желание, которое вызывал в ней он. Глупо было бы начать отрицать это. Самой себе можно было признаться, - они никогда не были просто друзьями, и уже давно она хочет видеть этого мужчину не другом, а кем-то гораздо ближе. От этих мыслей становилось не по себе. Они вызывали одновременно робкую радость и чувство протеста. Не потому, что Хэйвуд был недостоин или недостаточно хорош. Потому что он был и достоин, и достаточно хорош, чтобы не делить то, что Джин к нему испытывала, с кем-то. Это было бы нечестно по отношению к нему. Это было нечестно. И пусть сейчас девушка не думала ни о ком другом, не могла представить на месте Флинна другого, где-то глубоко внутри, даже не чувств, а мыслей, всё ещё был, уже не образ, воспоминание о том человеке, в которого она была влюблена или считала, что влюблена. Но как бы ни бились эти мысли, зажатые в тиски эмоций, им было не по силам побороть то чувство лёгкости, почти восторга, которое переполняло Джин. И так просто было задвинуть их глубже, чтобы они не омрачали это мгновение, не взывали к совести или к чувству долга. Ей нравился Хэйвуд. Понравился ещё тогда в чужой квартире, где она рассматривала оставленные в беспорядке вещи, прикладывалась к горлышку бутылки с ромом, а потом спала, прижавшись к широкой и тёплой груди. Сейчас знала, что это «нравится» давно напиталось, разбухло, превратившись в чувство более робкое и менее чёткое, но от этого такое же настоящее, назвать которое Джин не спешила, хотя отлично знала, как именно оно называется.
Внимательно наблюдала за тем, как Хэйвуд приводит себя в порядок, как завязывает узел на галстуке, затягивая. Зуд в пальцах обозначился острее. Странное желание протянуть их вперёд и помочь обозначилось острее. Опустила ладони на колени, поправила лёгкую ткань подола. Это было бы совсем по-домашнему, почти по-семейному. От этой мысли закололо где-то внутри. Там, где сейчас росло и ширилось желание продолжить, потому что того, что только что случилось оказалось мало, слишком мало, чтобы насладиться, чтобы прочувствовать до мгновения, до вдоха. А вместе с тем и понимание того, что вряд ли Хэйвуд относится к этому так же, как и она. Он хотел успокоить её. Протянул руку помощи, пусть и сделал это так, как сделал. Он пожалел её, а она позволила, только теперь ощущая, насколько всё это пошатнуло равновесие, чем обернулось. Но прикрыла глаза, всё равно позволяя себе наслаждаться ощущением его пальцев в волосах, испытывая желание прижаться к этим ладоням, безмолвно прося о продолжении. Слишком много невысказанного, до конца неосмысленного. Но это вовсе не мешало хотеть большего именно с ним.
Выдохнула, медленно соскальзывая со стула. Колени подрагивали, делая и без того неровный шаг, ещё более неуверенным. Взяла тарелку, нашла ей место в холодильнике, вылила кофе из чашек в раковину, смыв струями воды из-под крана, а заодно и поплескала себе в лицо, не растерев капли тыльной стороной ладони. Вытерла руки о полотенце, а потом догнала Флинна, успев стянуть мобильник со столешницы. Без раздумий приняла протянутую руку, сплетая свои пальцы с его в жесте, таком естественном и таком непривычном. На языке вертелся вопрос, желанием определённости, хоть какого-то понимания, но Джин не задала его. Он остался лишь во взгляде широко распахнутых голубых глаз, всё возвращающемся и возвращающемся к лицу Хэйвуда: «Кто я для тебя? Кто я для тебя теперь?». И именно это казалось сейчас самым важным. Ни заседание, ни судья, ни адвокаты, ни присутствующие в зале, ни заготовленная речь и те вопросы, на которые предстояло отвечать именно так, как учил Блумберг. А то, кем она является для Флинна. И может ли так случиться, что ошибается, думая, что всё это лишь жалость и желание поддержать. Может ли так случиться, что мужчина испытывает к ней что-то, хотя бы отдалённо похожее на её собственные чувства.
Джин уже привычно опустилась на переднее сиденье машины Хэйвуда, нехотя расцепляя пальцы, которые продолжали тянуться к мужчине, стремясь длить и длить хоть какой-то тактильный контакт. Наверное, нужно было что-то сказать, но на ум ничего не приходило, кроме всё того же одного вопроса. Она не готова была услышать ответа. Молча начала обкусывать губы, в этот раз отзывающиеся сладким покалыванием, напоминанием о самом ярком поцелуе в жизни Джин. О первом настоящем поцелуе. Никогда ещё её так не целовали. Никогда ещё она не испытывала ничего похожего. Об этом тоже хотелось поговорить. Сцепила пальцы в замок на коленях. Взгляд раз за разом съезжал с вида, открывающегося за лобовым стеклом, на лицо Хэйвуда.
- Ты останешься на всё слушанье? – Джин всё-таки нашла вопрос, который по степени важности ещё десяток минут назад занимал одну из лидирующих позиций, но теперь был основательно смещен вниз. И уж в этом она точно могла себе признаться, - он нужен ей в зале суда. Ей нужно видеть его лицо, чтобы знать или хотя бы верить, - она не одна.

+2

127

За время, пока Флинн не обращал на окна, за стёклами ничего существенно не поменялось. Дождь уже не моросил, как ранним утром, а облеплял всё окружающее прохладной водяной пылью, от которой некуда было деться. Среди серого, коричневого и молочно-белого на улице для его взгляда находилось только одно яркое цветное пятно – Джиневра в своём светло-голубом платье и ярко красных кедах. В прочем, на данный момент Флинн обращал больше внимания на её открытые руки. До машины следовало спуститься по лестнице с десяток ступеней, но и за это время насыщенный влагой туман успел осесть на одежде, а в случае с мелкой – на коже. Если приглядеться, возможно, Хэйвуд разглядел бы покрывшие её мурашки, но он специально не смотрел, как не смотрел на её ноги, ещё находясь на кухне. В такой пасмурный день улица словно стала уже и короче, отодвигая весь остальной город на задний размытый план совершенно по-осеннему. До машины пришлось едва ли не пробежаться, хотя это слово теперь использовалось Хэйвудом всегда с этими приставками «едва ли» или «почти», если только он не надевал беговой протез. В остальное время приходилось только ускорять шаг, но не более того, а потому у автомобиля он долго не задержался: быстро открыл свободной рукой дверь для Джиневры и захлопнул её, как только мелкая оказалась внутри. Обойдя машину кругом, Флинн забрался внутрь, тряхнул пятернёй в волосах, сбивая собравшиеся капли, и включил ненадолго печку. Вернуться за кофтой для Джиневры они уже не успевали, да и поздно становилось думать, почему никто из них этим заранее не озаботился. Флинн и так смотрел только лишь на дорогу, чувствуя чужой взгляд правой стороной лица, как будто мелкая умела физически им прикасаться. Будь времени побольше, вместо прохладного душа вполне сгодились бы минут пять нахождения на улице, но за неимением лучшего Хэйвуд старался переключить мысли на бытовые, насущные вещи. Дурацкая ситуация, если не сказать больше, и не только потому, что он чувствовал себя некомфортно, пока так и не справившись с наглядным олицетворением своего желания к мелкой. Дурацкая ещё и потому, что подобная ситуация вообще с ним случилась, ибо лет десять такого не происходило. Флинн на секунду или две задумался, хотел ли он когда-нибудь кого-то настолько сильно, но быстро отбросил мысли в сторону, ибо они ничуть ему не помогали.
Отключившись на дорогу, он заполнял свою мысленную пирамиду Маслоу, разве что наложенную каким-то образом на мелкую, отчего потребности становились общими. И остановился на второй ступени – на безопасности. Снова расставляя по местам собственные приоритеты, которые никогда никуда и не сдвигались, Флинн понимал, что существенно в нём ничего не изменилось, как не изменилось в его отношении к Джиневре, ни в восприятии её как таковой. Мельком всё же посмотрев, как она снова обкусывает нижнюю губу, он не обнаружил ни одного нового направления мыслей. Ему не хотелось ничего у неё спрашивать или выяснять, потому что все делящиеся на две половины вещи тоже ни на миллиметр не подвинулись. Что было и так ясно, оставалось ясно, а чего он не понимал, вряд ли прояснится так просто. Мелкая давно занимала особое место в его сознании, а сейчас Флинн удосужился к ней прикоснуться. Для него проведённое с ней сегодня на кухне время достаточно просто вписывалось в его к ней отношение, и что-то объяснять Хэйвуд не стремился ни себе, ни ей. К тому же на данный момент лучше вообще не концентрировать на ней внимание по вполне практическим причинам, позабытым с подросткового возраста.
Молчание удавалось удерживать достаточно долго. Флинн не стремился создать его сам, но был благодарен Джиневре за то, что она не разговаривает с ним сейчас. Возможно, потом, не просто после слушания, а ещё несколько позднее, когда дело всё-таки удастся передать в отдел по борьбе с наркотиками для расследования на ряду с убойным, Хэйвуд серьёзно озаботится причинами, по которым мелкая могла к нему прикипеть. Нет, он не страдал заниженной самооценкой большую часть собственной жизни, исключая те редкие эпизоды, которые напрямую связывались с отсутствием ноги и последствиями её потери. Флинн подозревал, насколько Джиневра может его чисто физически хотеть. Складывал два и два, и пора ни разу не получил ничего, кроме четырёх. Однако не знал наверняка, достаточно ли этого. Ему, ей. И переносил мысли об этом, включал в планы разговоры, думал, что всё ещё успеет, главное, перешагнуть ту вторую ступень пирамиды, на которой они находились, и подняться выше.
Примерно на середине пути с лёгким перевесом к пункту назначения Джиневра всё-таки задала вопрос. На взгляд Хэйвуда, довольно странный. Не самый неожиданный из всех возможных, но очень близко к этому. Вряд ли для кого-то другого Флинн стал бы делать столько же, сколько для неё, хотя не знал точно, ибо потребности такой никогда не возникало. Может быть, он даже говорил ей об этом, однако память снова становилось особенно избирательной: Хэйвуд помнил её слова даже касательно мелочей, а вот свои – далеко не все. Он не особенно много разговаривал, редко говорил не подумав, а потому не считал, что упустил что-то весьма существенное. Видимо, ошибался в очередной раз.
– Конечно, – первоначально это казалось ему плохой идеей. Даже не так: первоначально Флинн вообще не рассматривал подобный вариант, а везти мелкую в суд должен был либо Блумберг, либо Хаксли, ибо криминалисту на заседании нечего было делать априори. Теперь, официально решив вопрос со своим участием в расследовании, Хэйвуд чувствовал себя куда спокойнее, а другие варианты, кроме как отвезти, привезти и оставаться где-то рядом с мелкой, чтобы она была в пределах досягаемости, не приходили ему на ум. И странно, что приходили на ум ей. Больше к этому утверждению ничего не добавлялось, оно стало окончательным для него, просто Флинн снова оказывался в том поле мыслей Джиневры, в которой сам чёрт ногу сломит, не говоря уже о нём, и так не слишком хорошо разбирающимся в людях.
Они уже проезжали мимо здания суда, где наверху длинной мраморной лестницы возле колонны Флинн рассмотрел фигуру Хаксли. Помощник адвоката не был единственным, но внимание Хэйвуда основательно цеплялось за такие мелочи, тем более Блумберг успел сообщить в телефонном разговоре, что Хаксли их встретит. Проехав мимо и обогнув здание, Флинн поискал свободное место на стоянке, в такое ранее время ещё не забитой окончательно, заглушил мотор и обернулся к Джиневре. Хотел что-то сказать, но слова на ум не шли, тем более сколько раз он уже объяснял, как именно будет проходить заседание. Зачитывание обвинения, заявление Джиневры о том, что она невиновна, и дальше работа исключительно Блумберга. Как по нотам. Столько раз он всё проверял и уточнял, что никакой ошибки быть не могло по умолчанию. – Если закончится дождь, можно съездить в Центральный Парк. Первая половина дня у меня свободна полностью.
Пиджак Флинн всегда ей мог одолжить свой, пусть его можно было обернуть вокруг мелкой дважды, но сказать вряд ли хотел именно это. С другой стороны, раз сказал, значит, хотел. Протянув руку, не касаясь её кожи, Хэйвуд подцепил пальцами кончик завязанного бантом пояска на голубом платье, потянул чуть-чуть, только до лёгкого натяжения, потёр между подушечками и отпустил, так и не коснувшись самой Джиневры. За окном на горизонте уже с боковой стороны здания маячила фигура Хаксли, напоминая не только о себе, но и о причине визита в целом, а потому задерживаться дольше становилось никак нельзя.

+2

128

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Джин смотрит в боковое окно автомобиля, наблюдая за тем, как капли дождя катятся по стеклу. Машина – маленькая капсула. Микромир, в котором всё ещё присутствуют отголоски того чувства, давно поселившегося внутри неё. Того, принять которое было так сложно, а теперь оно стало частью её, наверное, одной из лучших. Дом. Сколько раз девушка шла самой себе навстречу, позволяя принять осознание того, что она дома, там, где её ждут, где не страшно засыпать и просыпаться, где тёплые руки подхватят и не дадут захлебнуться, где тёмный взгляд будет следовать за ней, поддерживая не хуже ладоней. Знала, чем это заканчивается. Знала, что не должна давать слабину, потому что, несмотря на то, сколько раз её нос встречался с ручкой грабель, продолжает верить и надеяться, продолжает привыкать слишком быстро, а потом сама же оказывается виноватой, когда боль выворачивает наизнанку. Некого будет винить, кроме себя, когда придётся оставить комнату на втором этаже, где кровать такая большая, что в ней с комфортом разместились бы трое, когда придётся упаковать обратно вещи на чердаке, покидая эту маленькую личную студию, в которой так просто чувствовать. Пальцы ползут по стеклу, следуя за движением капель, чертят дорожки. Гладкая поверхность холодит подушечки, со временем лишая их чувствительности. Джин не смотрит на Хэйвуда. Ждёт ответа. Она знает его. Но до сих пор не находит в сил поверить окончательно. Принять, что мужчине, сидящему за рулём, не всё равно. Это пугает, потому что влечёт. Колет под рёбрами и тянет. Слишком часто Джин позволяет себе делать вещи, которые потом приносят боль. Когда-нибудь её просто смоет этой волной, и ни одна протянутая рука не окажется достаточно сильной, чтобы помочь противостоять. Когда-нибудь, но не сейчас.
Ответ звучит не так, как она ожидала. Он звучит гораздо лучше. От него тепло распространяется по всему телу, заполняя каждую клетку, отогревая замерзшие подушечки пальцев. И Джин бросает взгляд на Флинна, позволяя себе улыбку, - робкую и лёгкую, почти нежную. Ей хочется потянуться к нему. Коснуться колючих щетинок на щеках и подбородке, почувствовать не ладонями, а кончиком языка. И радоваться ощущению этой шероховатости, чувствуя близость, пробуя предоставленную возможность касаться без объяснений так, как хочется. Но она не двигается. Просто смотрит на него, следит за выражением лица.
Если бы я могла рассказать тебе всё то, что чувствую, что бы ты мне ответил? Если бы узнал, как обидно мне было, что вчера ты отстранился? И как мне хочется прикоснуться к тебе снова, так, как ты касался меня на кухне? Мне бы так хотелось знать, кто я для тебя. Всего лишь ещё одна жертва? Уличная девчонка, которой нужна помощь? Которая выглядит такой беспомощной, что пройти мимо очень сложно? Или кто-то другой, ближе и роднее? Но ты мне не скажешь, даже если я задам эти вопросы вслух. А я не уверена, что хочу, чтобы ответил. По крайней мере не сейчас. Сейчас я хочу верить, что всё то, что ты делаешь для меня – это не альтруизм, не чувство долга или совесть. Это не какое-то развлечение, которому ты придаёшься время от времени, встречая на местах преступлений тех, кого считаешь невиновными. Сейчас я хочу верить, что ты делаешь это именно для меня. Потому что тебе хочется защитить меня. Потому что я нужна тебе хотя бы в половину так же, как ты нужен мне.
Джин не сразу реагирует на фразу про прогулку. А когда смысл сказанного доходит до неё, моргает, прекращая внутренний монолог. Медлит чуть дольше, чем обычно, прежде чем заговорить. Как будто его слова – это ответ на те вопросы, которые она так и не решилась произнести вслух.
- Было бы здорово, – произносит, снова улыбаясь. – Светлячков, конечно, ещё не будет, и на траве не поваляешься, но после дождя там так здорово пахнет. Наверное, в настоящем лесу ещё лучше. Но Центральный Парк – единственный кусок природы, в котором я бывала. А ты когда-нибудь был в лесу? – заглядывает в тёмные глаза, борясь с желанием приблизиться. Здание суда и фигура Хаксли на заднем плане, не отвлекают. Хочется задержать мгновение, остановить время, ещё насладиться разделённым на двоих уединением посреди шумного города. Губы всё ещё горят, откликами на поцелуи, а Джин кажется, что они молят о продолжении. Она смотрит на то, как пальцы Флинна подцепляют поясок её платья, - предмета гардероба, который ей и некуда больше носить, - и думает о том, какие большие у мужчины ладони. И раньше замечала, но сейчас это кажется особенно занимательным. Эти руки могут обхватить её талию, сомкнувшись на ней плотно и приятно. Во рту становится сухо. Зубы снова впиваются в нижнюю губу. Джин накрывает пальцы Хэйвуда своими, смыкает поверх, удерживая или пытаясь удержать.
- Флинн… – нужно придумать что-то, сказать хоть что-то, чтобы продлить это мгновение, чтобы не выскакивать сразу их машины, не мчаться в здание суда. Но на ум ничего не приходит, а взгляд девушки скатывается на губы Хэйвуда, замирая. Она хочет коснуться их снова. Почувствовать, как жаркий ток струится по позвоночнику, когда этот мужчина касается её. Когда он целует её так, словно действительно этого хочет.
- Если они скажут… Не знаю, если меня закроют. Ты будешь навещать меня? – сложно отвести взгляд. Джин рвано втягивает воздух ртом, а потом, не давая себе передумать, подаётся вперёд. Её поцелуй робкий и неуверенный. Прихватывает нижнюю губу Хэйвуда, касаясь языком. Смотрит в глаза немного испуганно. Всё равно, увидит кто-нибудь или нет. Главное, чтобы он позволил ей это. Всего один вдох перед прыжком в воду.

+2

129

Стараться отвлечь Джиневру от вполне конкретных мыслей по поводу предстоящего заседания суда, при этом думать о нём постоянно самому, не сбиваясь на постороннее, у Флинна выходило с переменным успехом. И доля успеха напрямую зависела не только от него самого, а потому за последствия он отвечал не в полной мере, хотя, несомненно, именно этого и хотел. Всегда оставаясь человеком, в первую очередь живущим своим настоящим, теперь он то и дело прикидывал, выгадывал, выстраивал цепочки относительно близкого будущего, и никак не мог от этого занятия оторваться, раскрывая о себе чересчур много нового, слишком естественно у него это получалось. Обращая внимание на настоящий момент, оценивая его и возможные степени риска, Хэйвуд приходил к выводу, что всегда так делал, и всегда считал такое положение вещей правильным, потому что впереди ничего не менялось изо дня в день и из года в год. Очень легко ошибиться, что его и подводило, так как не имело никакого смысла загадывать наперёд, находясь на гладкой и ровной прямой линии, где ни прошлое, ни настоящее, ни будущее не имело решающего значения, ибо находилось перманентно на одинаковом уровне. Возможно, только сейчас ему начинал открываться собственный взгляд на жизнь. Взамен историй, рассказанных мелкой, о себе Флинн не сумел бы добавить ничего. С ним ничего не происходило. Отдельные интересные дела, отдельные вспышки событий, никак не отмеченных ни в календаре, ни в расписании, плановые и внеплановые встречи, душевные спады и подъёмы, но всё в строго заданной амплитуде, не выходящей за определённые рамки. В следующий раз, когда его мир поколебался бы значительно и до самого основания, ему, видимо, следовало потерять ещё что-то из конечностей и оставшихся дальних родственников, с которыми он в любом случае не поддерживал тесной связи. Хэйвуд ничего не делал сам – в этом заключалась и его проблема, и его возможность жить на ровной линии, ставя вешки в любом её месте и точно зная, что они не отличаются ничем, кроме расстояния между друг другом.  
– Не могу сказать, не помню, – он, действительно, не воспроизводил в памяти ни единого отрезка собственной жизни, связанных с походами или чем-то подобным, и вовсе не потому, что их не было. Но если такое случилось, пока ездил по Европе после школы или ещё чуть дальше в детстве, то впечатления сгладились, ибо Хэйвуд ни одно из них не оценил по достоинству, думая только о выбранном на правлении и о том, что ему интересно. Он не умел смотреть на мир теми же самыми глазами, какими смотрела на него Джиневра, ни разу не пробовал, не видя в этом ни пользы, ни смысла. Событием становилось то же самое посещение музея криминалистики, но вот дорогу до него и обратно Флинн словно стёр из памяти за ненадобностью. Видимо, если бы не его работа, то у него не осталось бы вообще ничего. Теперь он это понимал, не полностью, но хотя бы отчасти. Зрелище выглядело не очень здорово – как будто не существовать вовсе вне стен лаборатории. И подобную однотипность, даже вполне определённую недоделанность, если вовсе не ущербность, Флинн начинал наблюдать только с появлением чего-то нового в своей жизни, чего-то, что в неё абсолютно не вписывалось, но всё равно существовало. Сначала обособлено, потом притираясь ближе, чтобы он рассматривал новые горизонты внимательно и детально. И с недавнего времени Флинн только этим и занимался – рассматривал, отрываясь вперёд на один шаг, или один день, а, возможно, неделю или месяц.
В отличие от него Джиневра не слишком много внимания уделяла мерной последовательности, в которой Флинну виделась крайняя необходимость. Она больше придумывала различные варианты, выбирала из них самый плохой и делала его собственными ожиданиями, что Хэйвуда невероятно злило. Не важно, сознательно или подсознательно выискивая для себя стимулы, она всё равно не переставала думать и говорить о той самой нарисованной у себя в голове мрачной картине. Стремясь понять её, он чувствовал себя непривычно и странно, подбирая сравнения для более лёгкого восприятия. Словно затёкшие от долгого пребывания в одном и том же положении мышцы сводило и кололо, пока кровь разливалась по застоявшимся сосудам, возвращая им чувствительность чересчур резко, а потому болезненно. Как и сейчас, стоило только выслушать ещё одно предположение, которое ему казалось необоснованным, а вот самой Джиневре нет. Словам она не верила, ибо он повторил их достаточное количество раз, чтобы всякие сомнения в этом отпали. Может быть, и к лучшему – столько говорить он не привык, оставляя силы для действий. Но причины, приводящие к такому тотальному недоверию, Хэйвуду нравиться чисто теоретически не могли. Сказать об этом он не успел, да и вряд ли стал бы вообще. Если его мысли медленно перетекали в здание суда, потому что при любом раскладе к неожиданностям следовало подготовиться заранее, и он прикидывал, сделал ли всё, что мог, или где-то упустил важную деталь, то Джиневра думала о предстоящем заседании абсолютно по-другому. Флинн так и не сумел полностью принять её порыв на свой счёт, скорее всего, именно из желания понять, как и что она думает; из-за собственного стремления оценить все риски и последствия теперь для самой Джиневры. Кроме страха Хэйвуд не видел в ней сейчас практически ничего, а как её от этого избавить, никакого понятия не имел, разве что ответить на этот снова отчаянный поцелуй. Тянуться к ней с самого начала было неудобно, мешало всё, начиная от расположения кресел, и всё-таки он справился с собой, не утягивая мелкую к себе на колени. Пока она не отпустила его пальцы, Флинн положил её ладонь на своё плечо, больше показывая ей, что именно надо делать, доводя одно прикосновение до объятия, короткого, немного вывернутого из-за позы, но достаточно тесного, чтобы она сообразила – он здесь и никуда не денется. Пусть ей это нужно было лишь из страха перед будущим, ей пока неизвестным, и не более того. В этот раз получилось не продвигаться вперёд быстро, да и вообще не продвигаться вперёд, едва коснувшись припухлой нижней губы Джиневры языком, а дальше очерчивать её рот одними своими губами. Настойчиво, чтобы успеть за такой короткий срок, но мягко. Снова для обоих, ибо Флинн хорошо понимал отсутствие времени, и всё же удерживал всё от него возможное. В последний раз коснувшись губами самого уголка рта мелкой, Флинн всё же ответит на заданный вопрос, больше не пускаясь в объяснения, почему никто никуда её не закроет.
– Нет. Тогда придётся организовывать твою перевозку в старом рефрижераторе через границу с Мексикой, – серьёзность тона осталась чуть разбавленной поднятым вверх уголком рта, ибо Хэйвуд шутил, но лишь отчасти, и не задавал себе лишних вопросов, от какой именно. Выйдя из машины, он махнул рукой Хаксли, указывая боковой вход, и открыл дверь перед мелкой. Дождевая взвесь не поредела за прошедшее время, но припарковался Флинн удачно, отчего от навеса их отделяло не такое большое расстояние. Объяснять мелкой своё желание пройти именно через боковой вход он не стал, тем более вряд ли вообще она знала расположение дверей в здании суда, а Хаксли лишних вопросов не задавал. Опасения о наличии прессы подтвердились только отчасти, и Хэйвуд удовлетворённо кивнул самому себе. Специально о дате заседание узнавали немногие, в основном из печатных изданий, а сторона обвинения создавать шумиху не спешила, и Флинн отчетливо понимал, почему. Слишком слабая позиция, недостаток улик, плюс возможность предстать в невыгодном свете. Показав своё удостоверение охране на входе и пройдя через рамку, Хэйвуд поискал взглядом Блумберга и обнаружил адвоката возле лифтов. Поддерживать мелкую за спину не было никакой необходимости, как и на пароме, но Флинн всё равно вёл её через холл к адвокату, чтобы дальше пройти сразу в зал заседаний.

+1

130

Она не знала, как можно было побывать в лесу и не вспомнить этого. Как можно столкнуться с природной силой, вдохнуть свежесть запахов, прослушать птичьи трели, коснуться шероховатой коры деревьев или окунуть руки в траву и забыть об этом. Джин бы не забыла. Вобрала бы в себя всю полноту нового пространства, всю новизну, постаралась бы прочувствовать каждое мгновение, как чувствовала их всегда, попадая в незнакомые места или в места знакомые до последней трещины на потолке, до завитка на обоях – полно, до конца, со всеми эмоциями, которые они способны были дать, со всеми впечатлениями, которые несли в себе. Хотела бы спросить у Флинна, как ему это удалось, и добавить ещё десяток вопросов, собиравшихся в сознании, точно группка мотыльков, летящих на свет, но не спросила. Послушно подалась вперёд, опуская ладонь на плечо мужчины, ощущая его близость теплом в теле, радостью принимая его ответный поцелуй, настойчивый, мягкий, крепкий, разбивающий страх, скопившийся в теле, уверенностью. Она и не знала, что можно целовать кого-то вот так, смешивать с кем-то своё дыхание, упиваясь процессом, не утоляя желание быть ближе, ещё ближе, а растворяясь в прикосновениях губ. А, может быть, и знала, просто не верила, что когда-нибудь сможет прочувствовать это вот так. Джин захотелось научить Хэйвуда помнить, поглощать момент не размытым карандашным наброском, тонущим в водах воспоминаний, а красочной и цельной картиной, запечатлевающейся в памяти. И захотелось, чтобы он научил её забывать те вещи, которые не хочется помнить. Она выдохнула, позволяя ему отстраниться, смиряясь с тем, что действительно пора идти, пора встретиться лицом к лицу с предстоящим и, возможно, наконец-то отпустить то напряжение, которое скопилось внутри за долгие дни, прошедшие с момента обвинений, лёгших на её плечи. Посмотрела на него, фыркнув в ответ на фразу о Мексике:
- Знающие люди говорят, что её можно перебежать, не будучи запертым в коробку, – это было мало похоже на настоящее веселье, но шутка разрядила обстановку, а поцелуй позволил Джин поверить, что Хэйвуд рядом и не оставит её теперь, когда они дошли до одной из главных вешек, расставленных на пути к вынесению окончательного приговора.
- Буду зарабатывать на жизнь разрисовыванием самодельных сомбреро, а по вечерам пить текилу и танцевать. Хотя, танцор из меня тот ещё. Примерно как из кузнечика, которого бьют током, – силы рассмеяться ей дало ощущение большой и тёплой ладони на спине, поддерживающей, направляющей. И открывшийся ей в этом промежутке времени новый вариант зависимости от Хэйвуда не вызывал протеста. Потом Джин сможет подумать об этом, а сейчас она просто позволяет, не ему, себе ощущать насколько привязалась к этому мужчине, не чувствуя себя при этом слабой, а словно становясь сильнее.
Торопливый шёпот Хаксли, поинтересовавшегося, какой размер ноги у девушки. Недовольное выражение лица Блумберга. Даже зал суда, в котором собрались десятки незнакомых ей лиц. Не заставили Джин оступиться, отступить хоть на шаг, помедлить мгновение. Пока она ощущала тепло ладони Флинна. Даже когда пришлось отойти, проходя к отведённому ей месту подсудимой, она всё ещё чувствовала присутствие Хэйвуда за спиной, черпая из этого силы. Его рука, точно оставила след на коже, и теперь он помогал Джин не отталкивать мысли, вспоминать всё то, чему её учили, - как давать показания, что и когда говорить.
- Не говори, пока тебя не спросят, – она лишь раз обернулась, узнать, где Флинн нашёл себе место, после чего полностью переключила внимание на Блумберга, повторявшего всё то, что уже говорил ей не раз. Кивнула, подтверждая, что услышала. – Помнишь ответы на вопросы? Не переживай, если не полностью. Если чего-то не помнишь, не придумывай лишнего, – краткие инструкции не уместились полностью в оставшийся отрезок времени.
- Встать, суд идёт! – прозвучало слишком громко, почти оглушительно. Но Джин повиновалась, наблюдая, как из боковой двери появляется мужчина в мантии судьи. Пальцы задрожали, и пришлось сжать их. Сама не заметила, как задержала дыхание, вспоминая, как делать вдохи и выдохи лишь после того, как вновь опустилась на стул. Девушка чувствовала себя, как на экзамене, - смешенное ощущение реальности и нереальности происходящего. Словно всё это не является частью её жизни, а каким-то отрезком кинофильма, который она смотрит едва ли не со стороны, вместе с тем, являясь непосредственной его частью. И только непрекращающееся трепыхание страха, зудящая вибрация внизу живота, давало понять – это реально, и, возможно, это один из главных экзаменов в её жизни.
Был зачитан номер дела, объявлена суть вопроса и названы оппоненты, прежде чем слово перешло к стороне обвинения, начавшей рьяно и напористо. Джин наблюдала за женщиной в светло-бежевом костюме, сидящем точно по фигуре, практически не слыша её слов, лишь видя, как двигаются губы, как она двигается, как смотрит – то на судью, то на зрителей, собравшихся в зале. Другого определения для заполнявших зал людей за спиной девушка не нашла. Блумберг коснулся её руки, заставляя сосредоточить внимание на нём, и кивнул в сторону конторки рядом с судьёй, куда Джин и прошла, не чувствуя под собой ног. Опустившись на сиденье, нашла взглядом лицо Хэйвуда, и это словно привязало её к этому миру, заставив реальность стать чётче.

+1

131

Просторный холл, глянцевые полы и несколько внутренних колонн должны были настраивать на определённое настроение, возможно, визуально иллюстрировать величие вместилища правосудия, но Флинн бывал здесь достаточно часто, чтобы мрамор ступеней и дерево перил не производили на него должного впечатления. Потолки уходили ввысь, расходуя пространство, видимо, чтобы влезла вся необъятность закона, раскачивая наверху огромные люстры, лампы в которых, скорее всего, менять всегда было проблематично. В коридорах, ведущих к лифтам, на лестницах и возле пожарных выходов, откуда можно выбраться к местам для курения, толпились группки или пары собеседников, в разговорах которых, Хэйвуд это хорошо знал, часто проскальзывали детали только намечающихся, или уже совершённых сделок в кабинете судьи, обмен информацией, зачастую конфиденциальной, обсуждения дел, отчего повязка на глазах Фемиды приобретала совершенно другое значение. Лучше, действительно, этого ей было не видеть. Без договорённостей между адвокатами и прокурорами, без уступок в одном, чтобы выиграть в другом, колёса системы двигались бы куда медленнее, а то и вовсе останавливались, не в силах преодолеть препятствия без нужных свидетелей и нужных сведений, за которые, как и за всё остальное, следовало платить. И всё-таки Флинну всегда больше нравилось в полицейском участке, где местами смутно проглядывало то же самое отношение, однако в остальном всё оставалось куда прямолинейнее и проще. Высшие инстанции требовали от составляющих их винтиков некоторой гибкости, а Флинн ею обладал только на свой собственный манер.
Но, как бы то ни было, своды здания суда добивались некоторого эффекта, ибо Хэйвуд словно переключился на работу. Если Джиневра умела помнить, то он – забывать, пусть сам называл это по-другому. Абстрагироваться. В данный момент Флинн абстрагировался от себя самого, сидевшего недавно в машине или чуть раньше на кухне, от ещё десятков мелочей, сейчас уходящих на второй план за цели более важные и проблемы более насущные. Перед глазами оставалась только одна Джиневра, обвиняемая в убийстве второй степени, и не совершавшая его. Раньше Хэйвуду куда легче удавалось выйти на узкую линию мысли, направленной только по одному выбранному направлению. И, видимо, потому, что так он мыслил постоянно. Теперь во внешнее спокойствие и сосредоточенность вмешивалось глухое раздражение, как будто подталкивающее его изнутри к своему месту в рядах зрителей. На самом деле, можно сказать, первое предварительное слушание прошло в то время, когда судья назначал сумму залога, но мелкой не обязательно было это знать, ибо подобное знание оставалось чисто техническим и не самым нужным. Сейчас подготовка стороны защиты выглядела солиднее, разве что по виду прокурора этого нельзя было сказать.
Мельком осмотревшись по сторонам, Хэйвуд отметил, как мало мест занято с ним рядом. Джиневра вполне определённо выразилась на счёт своей семьи, так что никого из Джеймсов Флинн увидеть и не ожидал, а увидел бы – удивился. Но никого другого тоже не было, то ли потому, что мелкой не требовалась поддержка, то ли потому, что она никого не предупредила и не желала втягивать исключительно в свои проблемы. Хэйвуд вздохнул и перевёл взгляд на половину обвинения, где прокурор уже начала с жаром высказывать свою позицию, которой он мог бы поверить в самый первый день, увидев выходящую из комнаты Джиневру с наручниками на запястьях. Теперь все слова будто проваливались вниз и падали на разделочный стол, где Хэйвуд отделял каждое предложение и добавлял к нему мысленно контраргумент. В профессионализме прокурора он не сомневался, хотя бы и только потому, что не знал о ней ничего, однако по её словам уже вырисовывались некоторые выводы, а Флинн умел следить и улавливать пусть не эмоции, то выдаваемые логические связки в рассказе. На присяжных её речь произвела бы большое впечатление, но в данный момент слова уходили только для одного судьи. Они все, и обвинение, и защита, собрались сегодня в зале заседаний, чтобы судья вынес решение относительно привлечения мелкой к уголовной ответственности. У прокурора оставались какие-то сомнения и надежды на этот счёт. У Флинна сомнений не было. Джиневра не раз говорила о предвзятости, и Хэйвуд не стал бы ей возражать, однако личное отношение здесь и сейчас наталкивалось на процедуры и решения, которые не удавалось обойти только по своему желанию. Поэтому он работал в системе и ясно видел, зачем и для чего работает.
Обвинение выложило свою версию произошедшего, а Флинн уже следил взглядом за Джиневрой, вызванной для ответов на несколько имеющихся вопросов. За её слова он не переживал, ибо она чисто теоретически не сумела бы сказать ничего, что сделает ситуацию хуже, чем сейчас, разве только решит сделать чистосердечное признание и согласится с собственной виновностью. Это не мешало переживать за неё саму, без ясной причины и именно с теми чувствами, которые Флинн оставил на массивных ступенях при входе в здание. Мелкой здесь не место, она не должна была оказаться под прицелом амбициозной сотрудницы министерства юстиции, которой Мастард, видимо, слегка приврал относительно результатов расследования. Следовало лучше готовиться, уделить папкам с делом не десять минут, а разобрать каждую деталь в отдельности. Чтобы не смотреть на мелкую так, как он секунду назад смотрел на неё, Хэйвуд взглянул на прокурора. Она говорила, словно дело лежало у неё в кармане, задавала отличные вопросы, обходящие все нестыковки в произошедшем убийстве, но всё это выглядело увесисто и сильно только потому, что Блумберг пока молчал. Финальным аккордом, чего Хэйвуд не ожидал из-за неудачности подобного решения, стало поданное ходатайство об исключении доказательств. Его фамилия, прозвучавшая в прошении, вызвала у Флинна улыбку, мрачную и нехорошую, какую мелкая вряд ли когда-либо видела на его лице, только однажды разглядев его таким, каким он был или мог быть – в комнате родителей. Если кроме этого никаких козырей в рукаве обвинения больше не имелось, то Хэйвуд всё-таки преувеличил способности прокурора. Загадывать он не стал. На бесконечно долгую минуту ему удалось не думать о Джиневре вовсе, отойдя в сторону ближе к тени. Он понимал, Блумберг к нему не обернётся, да и, скорее всего, адвокат знал заранее всё то, о чём Хэйвуд догадался только сейчас. Хмыкнув, Флинн сверлил взглядом прокурора в ожидании, пока Блумберг возьмёт слово. Джиневра дано уже заняла своё место за столом адвоката, и оставалось только радоваться, что она сидит к нему спиной.
Естественно, ходатайство было отклонено. Обвинение желало убрать из дела отчёты о характере нанесённых ран и результаты теста ДНК, так как назначенный криминалист себя дискредитировал. Блумберг аккуратно и последовательно доказал, что никакого отношения к отчётам Хэйвуд не имеет, и подпись доктора Лэндона везде стоит не просто так. Ему хватило на это всего двух-трёх минут, после чего методично и уверенно адвокат начал разбивать все доводы обвинения. Судье не оставалось ничего другого, как вернуть дело прокурору на дорасследование, оставив залог в силе. Но облегчение Флинн испытал только от возможности для Джиневры отложить свои планы по поводу заключения. Теперь можно было вспомнить. Выдохнуть и как будто согнать с лица выражение, продержавшееся на нём чересчур долго. Хотя теперь, когда и сотрудник со стороны министерства юстиции в курсе происходящего, стоило бы ожидать новых подводных камней. Не всякий прокурор так просто мог отказаться от дела, и не стоило рассчитывать на удачу в таком вопросе. Флинн потёр переносицу, будто вспомнил что-то неприятное для себя, и согнал это впечатление.
– Идею с сомбреро придётся отложить, – тихо сказал он мелкой, как только они с адвокатом поравнялись с его местом на выходе из зала. Вместо желания увидеть, как подобно карточному домику рушится вся линия обвинения, как прокурор отступает назад, признавая собственное поражение, как до неё доходит в конце концов, неверно выбранная позиция, к Флинну пришло голубое платье в сочетании с красными кедами и светлыми до белизны волосами.

+2

132

Вопросов много. Они сыплются, как из рога изобилия, агрессивные, жесткие, произносимые безапелляционным тоном. И в каждом звуке резкого с хрипотцой голоса прокурора слышится приговор: «Виновна». Но это помогает Джин сосредоточиться, выпрямиться на стуле за конторкой, смотреть прямо и без страха. На бледных щеках розовеют пятна румянца, выдавая волнение. Голубые глаза словно отвоёвывают себе всё больше места на лица. Каждый раз, когда она становилась центром всеобщего внимания, - терпела поражение, даже если пыталась бороться, даже если боролась. Этого не изменит ни голубое платье, в котором Джин чувствует себя непривычно и скованно, ни попытки переиграть в гляделки прокурора, которая, кажется, только наращивает агрессию с каждым новым взглядом на обвиняемую. Но это могут изменить красные кеды и тёмный взгляд на серьёзном лице мужчины, нашедшего себе место в этом зале, так далеко от неё, что Джин остаётся лишь по памяти дорисовывать выражения. Гораздо легче, когда бьёшь не одна, когда всё ещё ощущаешь тепло ладони на спине, будто она оставила там свой след. Главное не оступиться, сохранить тон, почти нейтральный, не заразиться резкостью, когда фразы отскакивают от зубов, стремясь поранить собеседника. Ей нельзя терять контроль. И когда новый вопрос выбивает её из колеи, Джин снова смотрит на Хэйвуда, - то прямо, то бросая взгляд искоса, чтобы просто убедиться, она не придумала его, а близость между ними – не плод её воображения. Страх отступает, растворяется вместе с холодом оцепенения. Отогреваются кончики пальцев, всё сильнее горят щёки. Выступления на публику, серьёзные мероприятия, где нужно держать лицо, не допуская эмоций ни в жесты, ни в слова – не для неё. Прикрывая глаза на мгновение, Джин представляет, что находится не в зале суда. Чердаке в доме Хэйвуда, место, где на атмосферу влияет её присутствие и настроение, где всё может измениться только если она сама этого захочет и, немного, если этого захочет он. Глубокий вдох, прежде чем снова посмотреть на прокурора, завершающую свою речь. Посмотреть не сквозь призму страха и отчаяния, а так, как Джин привыкла смотреть на людей – открыто, прямо, вычленяя из общего отдельные детали, чтобы понять, как они создают цельную картинку. Образ этой женщины накладывается на десятки других, виденных в кино и сериалах. Она действительно одна из тех блистательных юристов, которые умело ведут дела, - собранная, выдержанная, следящая за собой, умеющая себя подать, знающая, что нужно говорить и как это делать. Такая, какой никогда не стать Джин. Какую она представляла, наблюдая за тем, каких женщин впускает в свою жизнь Хит, какими восхищается, отдавая первенство. Такой, какой девушка хотела бы быть.
Джин снова бросает взгляд на Хэйвуда. И вместо того, чтобы думать о происходящем здесь и сейчас, вспоминает жаркие поцелуи на кухне, словно обещания, что всё будет хорошо. И её губы отзываются на эти воспоминания, сладким зудом, который не унимает даже лёгкое и привычное покусывание. Возможно, ей вовсе не обязательно становиться кем-то другим.
Облегчение от возникшей мысли длилось недолго, ровно до того момента, как прокурор потребовала изъять данные из отчётов, упомянув имя Флинна и его заинтересованность в благополучном исходе дела. Джин снова смотрела на Хэйвуда. Меньше всего её хотелось быть проблемой для него. Но именно этим она и была. Вечная проблема для всех, кто её окружает.
Девушке разрешили вернуться на своё место рядом с адвокатом. Никто не спешил заковывать её в наручники и оглашать приговор. Джин не сразу поняла, что вообще происходит, но поднялась вместе со всеми присутствующими, когда судья покидал зал суда. Подняла взгляд на Блумерга, ожидая пояснений. Мужчина улыбнулся ей, подмигнув, и сказал только, что на сегодня они закончили, и счёт один – ноль в их пользу.
- Не думаю, что буду сильно скучать по этой идее, – приложив ладони к, всё ещё горящим, щекам, улыбнулась Хэйвуду Джин. Блумберг попрощался на выходе из зала, у него на сегодня было ещё несколько дел в здании суда. Занявший его место Хаксли проводил Джин и Хэйвуда до выхода, но вся его речь на протяжении пути, сводилась к ничего не значащим умозаключениям, изредка соскальзывающим на положительные отзывы в сторону того, как девушка отвечала на вопросы. А Джин просто передвигала ноги, время от времени бросая взгляд на лицо Флинна и борясь с желанием прижаться к его плечу.
- Как ты думаешь, она всегда была такой? Прокурор, – задала вопрос, когда Хаксли исчез из поля зрения. Дождь за время слушанья стал только сильнее, вовсе не желая прекращаться, и теперь заливал мостовую и спешащих по ней людей.
- Кажется, Центральный Парк отменяется, – наблюдая за мужчиной без зонта, успевшим вымокнуть едва ли ни насквозь, заметила Джин. Ей бы хотелось показать Хэйвуду те места в парке, о которых она ему уже рассказывала, а, может быть, найти новые, но погода явно противилась этому. И единственное, что им оставалось – отправиться обратно, домой, где они снова останутся наедине. От этой мысли внутри всё затрепетало. По позвоночнику побежали мурашки, жаля, заставляя держать спину ровнее. Захочет ли он продолжить то, что было начато утром? Может ли он захотеть этого?

+2

133

Сравнение Блумберга сегодняшнего заседания с игрой, в одном из раундов которой они одержали победу, показалось Флинну более чем уместным, ибо дорасследование становилось неокончательным успехом, а отсрочкой на некоторое время. Обе стороны постараются воспользоваться отведёнными днями по максимуму, а положение на данный момент продолжало оставаться примерно одинаковым. Без внятного ответа на вопрос: кому выгодно столь упорное стремление подставить мелкую под удар, как оказавшуюся не в том месте и не в то время – они топтались в отправной точке, сделав всего несколько шагов вперёд, но так и не сообразив, в какой стороне находится финиш. Только адвокат действовал по заранее продуманной схеме, как на теннисном корте отбивая одну косвенную улику за другой, чтобы не пропустить ни единого серьёзного повода сомневаться в невиновности Джиневры, что касалось Хэйвуда, то тут действовать приходилось вслепую как ему самому, так и Долану, пока разбиравшемуся с расписками антиквара. Всё, что имелось в их распоряжении, это результаты действий второй стороны, которая часто оставляла за собой вполне заметные следы, и по ним можно было пройти. А их действия становились слепыми вдвойне, потому что Хэйвуд не представлял, сумеет ли Мастард отказаться от обвинений, и если не сумеет, то почему.
Эти мысли проворачивались у него в голове раз за разом, останавливаясь на маленькой фотографии из личного дела патрульного, который первым среагировал на вызов из жилого здания, где находилась квартира убитого. На тот вызов, что оказался не зафиксирован в службе спасения. С возвращением дела на дорасследование, прокурор был обязан отдать адвокату все имеющиеся документы по делу, чтобы Блумберг выстроил свою линию защиты. Если для этого документы особенно и не требовались, то Хэйвуд особенно хотел полистать пока не попавшие в его руки отчёты и вынести для себя несколько пометок, убрав пару вопросов, отмеченных на полях в собственном блокноте. Видимо, куда проще становилось сразу приписать мелкую в качестве свидетеля, чем пробовать выставлять виновной – к такому выводу всё больше склонялся Флинн. По крайней мере, в таком случае копать глубоко никто бы не стал, тело Хиггса обнаружили бы ровно на том самом месте, а то и не обнаружили вовсе, и папка с делом к этому времени уже исчезла бы в недрах архива. Но в самом начале кто-то решил по-другому, а Хэйвуд хотел выяснить – кто и почему.      
Предварительное слушание произвело на него двойственное впечатление. С одной стороны стало с определённостью ясно, какие именно данные имеются на руках у обвинения, причём особой опасности они не представляли, если разбирать каждый пункт в отдельности. Но с другой – та самая лёгкость, с которой Блумберг смёл обвинение, заставляла настораживаться и выжидать, ибо ничего ещё не было окончательно ясно. Погода словно вторила размышлениям Хэйвуда, дождь перестал распыляться плотной взвесью и зарядил основательным ливнем, скорее всего, ненадолго, но они с мелкой на выходе из здания попали на самую его середину.
– Какой такой? Не понял вопроса, – Флинн перестал всматриваться в небо, не светлеющее даже на краю горизонта, и повернул голову к мелкой. Она могла иметь в виду абсолютно что угодно, начиная с внешнего вида и заканчивая характером и профессией, даже если бы в данный момент Хэйвуд не думал о своём, не рассчитывал в уме следующие шаги, которые следует предпринять, всё равно бы не понял, о чём идёт речь. Особой исключительности в прокуроре он не увидел. Нельзя сказать, что многим из них приходилось обвинять невиновного. Приходилось абсолютно всем. Точно так же, как и адвокаты работали отнюдь не всегда с честными клиентами. Просто каждый их них старался минимизировать ущерб для своей стороны. Хотя этой девушке всё же следовало лучше подготовиться. Однако вопрос отвлекал, вытаскивал Флинна обратно к порогу здания суда, к единственному яркому пятну на порожках... Он хмыкнул едва слышно и щелкнул по кончику носа мелкой согнутым указательным пальцем. Может быть, к единственному яркому пятну во всей его жизни за последние годы – наверно, так было бы правильнее. – Он никуда не убежит. Успеем ещё.
Сняв пиджак, Флинн накинул его на плечи мелкой, кое-как пряча от дождя, раз забыл зонт где-то в багажнике автомобиля, а то и вовсе дома в прихожей, редко им пользуясь, ибо много времени проводил на улице исключительно по работе, а там от зонта толку обычно не было никакого. Автомобиль на стоянке он оставил не слишком далеко от входа, но и до того места следовало ещё добежать, что в его положении становилось исключительно оборотом речи. Спустившись на пару ступеней вниз, куда уже доставал ветер, принося крупные дождевые капли, Хэйвуд достал ключи от машины и нажал на брелок, машина ответила коротким миганием фар.
– Беги, давай. А я за тобой. Только пиджак накинь, – в принципе, никто и никогда со стороны не сказал бы, что у Флинна отсутствует часть ноги. Иногда он и сам об этом забывал, но чаще всего помнил. С современными протезами, особенно наблюдая за другими, такими же, как он сам, он чувствовал себя некомфортно как раз потому, что слишком много внимания обращал на то, что такого пристального внимания и не стоило. В конце концов, он-то остался жив. Перейдя на быстрый шаг, почти на лёгкий бег, Флинн не ощутил никакого дискомфорта, даже хромал несильно, а потому в машине оказался вымокший лишь частично. Рубашка липла к телу только на плечах, а в волосах собрались редкие капли. Глупо было радоваться такой мелочи, но Флинн улыбнулся, заводя машину и выруливая со стоянки по привычному маршруту, каким всегда ездил. Слушание завершилось ровно в то самое время, что он рассчитывал, так что до смены в лаборатории оставалось около четырёх часов, если никто не позвонит с просьбой подменить на вызове. С временно отпадающим из-за погоды Центральным Парком рождалось ещё несколько идей по времяпровождению, в конце концов, на Манхэттене имелась целая куча мест, где он бывал часто или не был ни разу, и которые упоминала мелкая, но больше всего хотелось домой. Посидеть за своим ноутбуком, сделать несколько звонков на счёт патрульного и материалов дела, и всё-таки немного не так. Если глобально для Флинна ничего не изменилось, то теперь желание просто посадить мелкую на колени, дотронуться до выступающей косточки позвоночника прямо под волосами, поцеловать её, перестали быть невыполнимыми. Хэйвуд думал о большем, сворачивая в узкий проезд между домами, следуя указаниям рабочего, перекрывшего дорогу, видимо, из-за ливня или аварии впереди, но не ставил перед собой цели, словно ребёнок, глядящий на упакованный подарок, но пока не разворачивающий его. Наверно, это и было предвкушением, тем ожиданием, которое само по себе становилось ценным. Только поймав себя на этой мысли, Хэйвуд резко ударил по тормозам, обнаружив, что впереди проезд тоже заблокирован, а позади них нет больше ни одной машины, хотя на дороге до поворота их было достаточно.
– Пойду посмотрю, в чём дело, – Флинн кивнул мелкой и вышел под дождь, хлопнув за собой дверью машины.

+2

134

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
- Такой…Да, не важно, – Джин посмотрела на Хэйвуда и махнула рукой. В сущности, не было никакой разницы, была ли прокурор такой от рождения или всему виной воспитание, среда, борьба с миром. Сейчас, когда первое слушанье оказалось позади вместо с парализующим страхом и волнением, заставляющим щёки гореть, а надежда робко встрепенулась, расправляя тонкие, полупрозрачные крылья, мир снова обрёл для девушки прежние очертания, в которых тьма всегда оттеняет свет. Но было здесь и новое, то, что заставляло тяжёлые капли дождя, отстукивающие дробь по мостовой и разноцветным куполам зонтиков, сверкать таинственным блеском, приковывающим внимание. То, что наполняло прохладный летний воздух особенной свежестью и ароматом. Оно было похоже на вдохновение, ощущением внутреннего подъёма, желанием творить и действовать, двигаться, что-то делать. Сворачивалось в узел где-то в животе, переплетением нетерпения и испуга, неверия и желания поверить. Обостряло чувства, делало их насыщеннее, позволяя прочувствовать каждую эмоцию полнее. Джин не хотела давать этому название. Слов для таких вещей всегда бывает недостаточно. Слишком мало букв, чтобы вместить всё то, что происходит внутри, чтобы отобразить чувства, каждое из которых имеет свой оттенок и цвет, складываясь в единое изображение. А, быть может, девушка просто не знает таких слов, которые умеют передавать самое важное, не замыкая его в обыденные рамки буквенных выражений. Но она бы и не хотела их узнать. Потому что есть вещи, которым не нужно быть озвученными, чтобы существовать.
Джин рассмеялась, звонко и радостно, сама не ожидая от себе такого смеха. Проливной ливень, мраморные ступени и монументальные колонны здания суда, закрытые и собранные люди в деловых костюмах, спешащие по своим делам, - мир вне. И мир внутри, замкнувшийся вокруг девушки в голубом платье и красных кедах и мужчины, - лёгкий щелчок по носу, тёплый взгляд тёмных глаз, проникающий глубоко, говорящий с ней, дарящий ощущение сопричастности, ни с чем не сравнимого единения, словно у них одна тайна на двоих, связавшая их невидимой нитью. И не было жаль, что они не поедут в Центральный парк. Потому что он действительно никуда не убежит, а ещё потому что хотелось домой. Туда, где можно забраться с ногами в кресло или рисовать день напролёт, стоя перед мольбертом в небольшой комнате на чердаке, на какое-то время принадлежавшей только ей одной. Туда, где можно было протянуть руку и запутаться пальцами в тёмных волосах Хэйвуда, пересчитать кончиком языка все щетинки на его подбородке, наконец-то побороть весь ряд пуговиц на рубашке, коснуться волосков на его груди не ладонью, а щекой, прижимаясь и слушая, как бьётся сердце – уверенно, гулко, надёжно. Попытавшись разок одёрнуть себя, не позволить уходить в фантазиях дальше, Джин махнула рукой, на этот раз мысленно. Здесь и сейчас ей хотелось верить, что у неё есть всё то, чего желалось, о чём мечталось. Что у неё есть Хэйвуд. Не только как друг, поддерживающий, не дающий упасть, помогающий, а как человек, которого хочется касаться и от которого хочется получать ответные прикосновения, чьи большие и тёплые ладони она хочет почувствовать на своей коже, даже там, где никто раньше её не касался. Особенно там.
Когда ты смотришь на меня вот так, мне кажется, что мир отодвигается. Мне становится тепло, а кончики пальцев чешутся и зудят. Мне хочется рисовать. Не кистью и не карандашом. Мне хочется рисовать ими на твоей коже. Но я боюсь. Боюсь, что ты сожмёшь мою ладонь слишком сильно, не позволяя, останавливая. Боюсь, что позволишь, но только из жалости, из нежелания обидеть. И я так боюсь, что позволишь, потому что хочешь этого так же, как и я. Потому что тогда я наконец-то сделаю этот шаг. Тот, последний, который никогда и не думала делать, стоя на самом краю парапета на крыше. Когда я думаю об этом шаге, мне кажется, что не так уж это и важно, кто я для тебя. Главное – кто для меня ты.
Продолжая улыбаться, Джин поднимается на носочки и касается губами щеки Хэйвуда. Быстро, слишком быстро, словно боится обжечься. Тут же отступает, натягивает край пиджака на голову и выбегает под дождь, спеша к машине. Резиновые подошвы кед скрипят и скользят, брызги разгоняемых шагами луж, летят в разные стороны, капли оседают на голых ногах. Но это не приносит неудобства. Джин веселится, чувствуя себя ребёнком. Теми маленькими девочками в ярких дождевиках и резиновых сапожках, которые с разбегу прыгают в лужи, шлёпают по ним и смеются. Ей тоже хочется смеяться, а ещё танцевать, раскинув руки, ощущая капли, медленно стекающие по коже. Но вместо этого она открывает дверцу и забирается в салон автомобиля. Сдвигает пиджак обратно на плечи, глядя, как приближается Хэйвуд, соскакивая со ступенек. Её ждёт что-то, гораздо больше этого детского удовольствия. По крайней мере, в это хочется верить. Конечно, если она сама позволит. Джин постоянно забывает, что у Флинна отсутствует часть ноги, и вспоминает только в редкие моменты, вроде этого. Хэйвуд не похож на инвалида, в его поведении отсутствует та составляющая, которая вызывала бы чувство жалости. Никогда не даёт усомниться в своей полной состоятельности. И девушка только шире улыбнулась ему, когда мужчина занял место за рулём. Протянула руку, едва дотронувшись кончиками пальцев до вымокшей рубашки на плече, оставляя себе на память это ощущение – мокрая ткань на горячей коже.
Дорога обратно была совсем иной. Джин больше не смотрела в окно, погружённая в омут собственных страхов, не дающих сделать выдох, она смотрела на Хэйвуда, говоря с взглядом, рассказывая ему всё то, что не могла и не хотела облекать в слова. Отказываясь от слов, наверное, впервые с момента их знакомства. И ей нравилось то, что она видит. Один взгляд ложился поверх другого, как мазки краски, насыщая цветовую гамму, дополняя. Каждое новое отдельное касание, чтобы в итоге получить единую картинку. Остановка стала для неё неожиданностью. Слишком увлеклась безмолвным разговором, приносящим удовольствие, незнакомое ранее. Джин знала лицо Хэйвуда, успела изучить его настолько, что могла нарисовать по памяти, собрать все линии на одном портрете, ничего не упустив. Но снова и снова возвращалась к нему взглядом, то прикрывая глаза ресницами, то смотря искоса, то – открыто.
Кивнула на его слова, поёжившись от хлопка дверцы, и вздохнула. Отогнула солнцезащитный козырёк и посмотрела на своё отражение в маленьком зеркальце. Щёки всё ещё розовели, голубые глаза блестели в полумраке. И самой себе показалась незнакомой. Закрыла козырёк, откинулась на спинку сиденья, поёрзала. Заглянула в боковое зеркало, пытаясь разглядеть Хэйвуда, но дождь размывал полумрак подворотни, размазывал его по поверхности запотевших стёкол, стирая картинки происходящего снаружи. А потом, сквозь шуршание и стук капель пробились звуки, слишком знакомые, вынутые из той части её прошлого, которая навсегда останется с ней. Удары. Щёлкнул кнопка, удерживающая ремень. Джин распахнула дверцу выскакивая из машины. Дыхание как-то разом сбилось, сердце застучало быстрее.
- Флинн, – её крик зазвенел в тёмном проулке, отскакивая от потрескавшегося кирпича стен домов. Дверца так и осталась открытой, дождь застучал по кожаной обивке сидений. А девушка сорвалась с места, стремясь попасть туда, где Хэйвуд в окружении тёмных фигур, упал на землю. Трое на одного. Слишком много даже для того, кто привык к драке. Взгляд заметался по подворотне, выискивая хоть что-нибудь, что можно было бы использовать в качестве оружия, но ни за что не зацепился. Однажды им с Флинном удалось убежать от преследователей, желающих расправы, и на мгновение Джин показалось, что это ремонтники, те самые, всё-таки догнали их.
- Держи девчонку, – хрипло и надсадно. Один из троицы хватает её за руки. Девушка пытается вырваться, бьёт ступней по щиколотке, метит коленом промеж ног, но мужчина резко разворачивает её спиной к себе, блокируя движения. Размытый свет фонаря на мгновение отражается в лезвии. Место, в котором оно прижимается к её горлу тут же начинает щипать.
- Давай, дёрнись ещё раз, – насмешливый голос над самым ухом. Джин дышит тяжело, признавая поражение. Всё её тело трясётся. Пиджак давно соскользнул с плеч, оставшись валяться где-то между машиной и этим местом, местом, где двое продолжают наносить удары Хэйвуду.
- Какого хрена? Отпустите его! Прекратите! – она знает, что это не прекратится. В её голосе звенит отчаяние. Голубое платье промокло насквозь, тонкая ткань липнет к телу. Девушка смотрит на Флинна, не может отвести взгляд, точно он приклеился к распростёртому на земле телу того, кого ей так хочется защитить. Нападающие точно знают, что делают. Бьют сильно и резко, не скупясь, не соизмеряя силу. Пинают в живот, в спину, метя в почки. Джин сжимает зубы на нижней губе, чувствуя вкус собственной крови. Хочется рвануться вперёд, вцепиться в горло, в волосы, оттолкнуть, закрыть собой. Но вместо этого приходиться стоять, с шумом выдыхать через нос и дрожать. Не от страха, не от холода, от переполняющих эмоций, от безысходности.
- Правильно, детка. Сейчас с дружком твоим закончим, займёмся тобой. Ты хоть и тощая, но горячая, – от хриплого смеха новая волна дрожи бежит по телу. Джин выдыхает и делает новую попытку вырваться, но снова чувствует лезвие у шеи. – Глотку тебе вспороть, чтобы не дёргалась? А дружок твой давно заработал, а то больно резвый, лезет, куда не просят. Сидел бы на жопе ровно. Он у нас кровью харкать будет, надолго запомнит. Смотри, какое ничтожество, котлета, а не мужик, – Джин сжимает зубы сильнее и закрывает глаза. Она не хочет этого видеть. Её грызёт собственная беспомощность, никчёмность, неспособность помочь тому, кто всегда помогал ей. Грубые пальцы вцепляются в подбородок, трясут её голову, поворачивая в сторону сцены избиения:
- Нет, ты смотри. Видишь, как корчится, богатенький мальчик. Из таких дерьмо выбить - не хрен делать. Они только из него и состоят, никчёмные уроды. Ну что, что ты можешь, а? – лезвие впивается в шею. Джин открывает глаза и встречается взглядом с Флинном. Прости меня...

+2

135

Ошибка была его в первую очередь, и никто другой за ним больше не занимал. Выходя из машины под дождь, Флинн понятия не имел, к чему это может привести. Обычный маршрут от здания суда до дома откладывался в памяти с такой же точно чёткостью, как и до лаборатории. Хэйвуд привык прокладывать свой маршрут с учётом пробок, только торопясь на вызов, в остальное время доверяя изъезженным вдоль и поперёк путям. Свернув вслед за движением дорожного рабочего на боковую улицу, почти проулок, он думал только о пункте назначения, строил планы, на сей раз допуская в них толику мечт. Проезд между домами не смутил Хэйвуда и потому, что он ездил так множество раз, чётко до натянутой жёлтой полицейской ленты. Квартал или и того меньше, стараясь обогнуть расставленные у стен мусорные баки или коробки. Никто другой не рискнул бы сворачивать, объехал бы по встречной или, на крайний случай, немного опустив стекло, поинтересовался бы у рабочего, как долго придётся подождать. Но Флинн облажался. Облажался серьёзно и по-крупному, полагаясь на заученные действия, практически автопилот, переключаясь на куда более приятные мысли, каких у него давно уже не было. Спускаясь по ступеням здания суда, он сам же для себя выводил и подвергал сомнению ту лёгкость, с которой удалось обойти все усилия прокурора. Он верно и разумно мыслил, догадываясь, что с таким поворотом событий не следует расслабляться, наоборот, выискивая подвох. А потом всё это растерял за несколько десятков минут в машине по пути к дому, оставив свою настороженность мокнуть под дождём у здания суда. Забылся. И за такое отношение пришлось расплачиваться.
Сделав всего несколько шагов по направлению к препятствию, перекрывающему выезд, сквозь струи хлеставшего дождя Флинн разглядел тёмно синий бок большого мусорного контейнера, выкаченного прямо на середину пути. Стоял он тут, скорее всего, не минуту и не две, а потому вряд ли хоть одна машина успела проехать этой дорогой на параллельную улицу. Даже полностью пустой бак Хэйвуд вряд ли бы сдвинул без посторонней помощи, так что в данный момент не стал и пробовать, а направился обратно, обходя автомобиль, чтобы проверить, сумеет ли выехать задним ходом, ничего ненароком не зацепив. Даже сейчас ему в голову не сразу закрались мысли о странности происходящего, но успей он сесть обратно и заблокировать двери, ничего существенно бы не изменилось. Мельком глянув на Джиневру, плохо различимую через дождь и залитое боковое стекло, он прошёл дальше назад по проулку, отшвырнув по пути носком ботинка какую-то свёрнутую картонку. Ни одной машины следом за ним с дороги в этот узкий проезд не свернуло, и путь оставался свободен. И вот это уже не могло не настораживать. Ошибка, маячившая перед носом, но упорно незамечаемая Флинном, теперь бросилась в глаза и заставила его остановиться и сделать несколько шагов обратно к автомобилю.
Зато три фигуры, отлепившиеся от стен, то ли вынырнувшие из-за двери, ведущей к проулку, Хэйвуд заметил сразу, как сразу же определил направление их движения. Сначала и связи как таковой не улавливалось совершенно, сколько раз он сам выезжал на места ограблений, пусть настолько продуманные варианты с предварительной подготовкой попадались ему не столь часто. Флинн не собирался вступать в конфронтацию, как не думал оказывать сопротивление, на сей раз по двум причинам. Первая оставалась неизменной – реальная оценка собственных сил, не давала даже начинать думать в сторону глупых безрассудных поступков. Вторая причина в данный момент сидела в машине. Мне не нужны неприятности. Фраза звучала для Хэйвуда не только на сложившуюся ситуацию, но и, скорее, на всю его жизнь. Однако сказать ничего подобного он не успел, ибо сразу без перехода и предупреждения получил удар под левое колено, отчего нога подогнулась, пусть выстоять всё-таки удалось. Эти трое оказались здесь не просто так и не случайно именно перед его машиной закрыли дорогу, потому что знали и его самого, и куда надо бить. Трое. Об этом Флинн подумал, но никаких выводов не сделал, и мгновенно выбросил вперёд кулак, чтобы достать ближайшего из нападающих. Не достал. Второй удар под колено стал куда более внушительным и сильным, а после такого равновесие удержать не удалось. В протезе что-то треснуло, и этот звук стал словно отправной точкой, последним моментом, когда Флинн ещё не до конца прочувствовал боль. Стопа с хрустом вывернулась, делая протез бесполезным куском металла и пластика, пристёгнутого к культе, а сама нога отозвалась под ремнями вспышкой боли. И если Хэйвуд считал, что это серьёзно, то буквально следующие несколько секунд, пока не оказался на мокром асфальте. Он знал это очень хорошо, пусть никогда на собственном опыте – падение в уличной драке равносильно проигрышу. И он проиграл заведомо, пусть происходящее вообще сложно становилось назвать дракой.
Тот, кто пребывал в полной уверенности, что слова ранят больнее всего, никогда не получал удар ногой под дых, никогда не слышал отчётливо, как хрустит сломанное ребро и так же отчётливо этого не чувствовал. А Флинну ничего не оставалось, как закрыть руками голову, потому что больше ничего сделать он не мог. Ни дернуть за ногу одного из нападавших, чтобы повалить на землю, ни подняться самому. Из-за ослепляющей боли, нарастающей с каждым полученным ударом, он вообще слабо понимал, как теперь быть. Одной из мыслей, никак не завязанных на болевых ощущениях, оставалась то и дело звучащая в мозгу фраза. Сиди в машине. Сиди в машине, не выходи и заблокируй двери.
В своей жизни Хэйвуд впервые столкнулся с серьёзной болью только после двадцати лет, ни разу ничего себе до этого момента не ломая и отделываясь лёгкими травмами или растяжениями. Он не представлял, что это такое, но боялся интуитивно, подсознательно. Один раз пережив несколько часов зажатым в автомобиле и практически оторванной ногой, пока спасатели резали металл, чтобы вытащить его и труп отца, лежащий рядом; один раз проведя около полугода реабилитации за изучением того, какие бывают боли от острых режущих, до непрерывно тянущих, он всё равно к этому не привык, вообще не представлял, как можно привыкнуть. Через удар Флинн слышал, что именно ему говорят, вбивают в его тело простой посыл не лезть, куда не просят. Вдалбливают так, чтобы он запомнил раз и навсегда. И единственное, на что ему хватало выдержки и сил, раз с попытками встать было окончательно покончено – не отвечать. Слишком простой вышла победа в первом раунде у Блумберга, слишком… Потому что вместо худенькой девчушки, появившейся в квартире не в то время, на кону стояли личности совсем других людей. Пока её тут не было, пока она сидела за пределами поля зрения в машине, Хэйвуд старался не думать о ней, но разве могла Джиневра усидеть на одном месте, даже собрав в кулак весь свой здравый смысл.    
Всё-таки он дёрнулся. Даже зная, что это если к чему-то и приведёт, то к новым выворачивающим наизнанку вспышкам боли. Урок предназначался для него, пусть всё никак не усваивался, но вид прижатого к шее мелкой лезвия отозвался во всём теле, рождая злость такую сильную, что резь в груди на несколько мгновений отошла на второй план. Чем он мог ей помочь сейчас? Чем, если сам был виноват, подставив под удар обоих. И это новое знание, отлично переданное одним из нападавших, прижало Флинна к асфальту сильнее, вдавило в него до хруста. Всю злость он мог засунуть в задницу, потому что больше ни на что она не годилась, видимо, как и он сам. На секунду встретившись с мелкой взглядом, Флинн осознал, как именно в её глазах должен выглядеть, а потом посмотрел на бегущую из-под ножа каплю алой крови, так похожей по цвету на подаренные кеды.
– Я понял, – прохрипел он, выдавив первую фразу с тех пор, как вышел из машины. Даже на неё дыхания еле хватило, потому что вдохнуть нормально Хэйвуд уже не мог, против воли принимая то положение тела, какое позволяло хотя бы создать видимость приглушения боли.
– А я уж подумал, что ты немой. Ну-ка, повтори ещё раз, я не расслышал, – удары прекратились, а один из нападающих присел рядом на корточки и потянул Флинна вверх за ворот рубашки, разворачивая его к стоящей чуть в стороне Джиневре. Находясь так близко, Хэйвуд всё равно не мог ни ударить, ни отмахнуться, а сказанные этим нападавшим слова продолжали сверлить мозг, забираясь всё глубже и глубже.
– Я всё понял, – это всё, что он сумел для неё сделать. Принять условия, сдаться, унизиться в самый последний раз, потому что дальше было некуда, хотя и тут Флинн не брался загадывать. Мелкой уже не было видно, как только ворот рубашки отпустили, затылок гулко ударился об асфальт и увернуться от летящего в лицо удара ногой тоже не вышло. На секунду или около того Флинн вообще перестал что-либо чувствовать или видеть, а затем боль навалилась обратно. Всё, что он сумел понять – они ушли, оставив в проулке только его и Джиневру. Хэйвуд закрыл глаза от заливающего лицо дождя и замер, ибо каждое движение давалось с трудом. Во рту набиралась кровь, мешая дышать, но голову повернуть становилось задачей не выполнимой, так что сплюнув, он частично попал себе на щеку.
– Подгони машину ближе, – только и сумел чётко проговорить он, концентрируясь на том, чтобы не отключиться раньше времени, хотя с каждой минутой эта мысли становилась всё привлекательнее. Его мутило, вязкую слюну Флинн сглатывал вместе с кровью, и в голове стучало опасение, что подняться он всё равно не сумеет. Разлепив глаза, он вспомнил текущую по шее Джиневры каплю крови и больше ни о чём не думал, выбрав себе якорь, удерживающий в сознании.

+2

136

В уличных драках было только одно правило – или ты, или тебя. Бей в зубы, целься пальцами в глазницы, вцепляйся в волосы, раздирай кожу, вертись на месте, - всё это лишь, продиктованные инстинктом самосохранения, действия. Джин не раз и не два видела, как это происходит, как агрессия изливается в воздух, питая его, как жестокость завораживает толпу, взывая к первобытным инстинктам. Ни романтики, ни красоты. Боль, пот и кровь. Драка – это всегда грязно. Бить могут в открытую, призывая в зрители прохожих. А могут вот так, исподтишка, трое на одного в подворотне, подальше от свидетелей. Несправедливо. Но на улицах нет справедливости. Джин и не вспомнит, сколько раз сама становилось жертвой. Сколько раз её бил не отец, к ударам которого, таким особенным, с оттяжкой, она давно привыкла, а науськанные Колином ребята или девчонки. Сколько раз она стирала кровь из ссадин на лбу, заливающую глаза, и не могла её остановить. Сколько раз давилась вязкой жижей с металлическим привкусом, вытекающей разом из треснувшей губы и прокушенного языка. Сколько раз её заставляли хлебнуть коричневой воды из лужи, держа голову под водой слишком долго. На её теле осталась целая карта этих и многих других «сколько», самых разных, ломающих, смешивающих с грязью, унизительных, превращающих в неспособное противостоять ничтожество. Джин не просто могла представить, она знала, что сейчас чувствует Хэйвуд. Знала слишком хорошо. Но за него ей было больно вдвойне. Она была той виной, которую возложили на Флинна, причиной урока, который в него вбивали не жалея сил, не рассчитывая удары, не отмеряя унижение.
Прости меня… – взгляд глаза в глаза. Джин боится. Но не за себя. За него. Здесь и сейчас она ненавидит этих троих. Всех вместе и каждого по отдельности. Особенно к того, который отдаёт команды, глумится и снова бьёт, с удовольствием, с лихорадочной, не животной, человеческой радостью в глубоко посаженных глазах. Одно накладывается на другое. От голоса Хэйвуда, сдавленного, еле узнаваемого, ненависть только ширится. Не Флинн должен испытывать всё это, не он должен получать удар за ударом, скручиваясь от боли. Не его должны втаптывать в мокрый и грязный асфальт посреди проулка. Её. За то, что оказалась не тогда и не там. За то, что позволила себе надеяться на благополучный исход. За то, что приняла протянутую руку помощи.
Прости меня… – эхом звенящей пустоты глубоко внутри. Её заставляют смотреть и смотреть, не давая возможности отвернуться. И каждый новый удар Джин ощущает внутри себя. Каждый новый пинок крушит и корёжит, раздирает на части. Флинн столько раз спасал её, а она ничего не может сделать для него, даже прекратить наблюдать.
Прости меня… – сколько существует способов насилия? Сколько из них нужно применить, чтобы втоптать человека в грязь? Чтобы заставить его почувствовать себя этой грязью? Джин не замечает, как продолжает жевать губу. Не обращает внимание на боль в сжатой руке, и как щиплет след от пореза на шее. То чувство, робкое и светлое, заполняющее её теплом несколькими минутами ранее, крошится и разбивается, разлетается на части забитое тяжёлыми мысками ботинок, раз за разом пинающих Хэйвуда. Эти трое вторглись туда, где есть место только двоим. Прошлись по нежным и чистым росткам трепетного чувства, безжалостно втаптывая их в землю. И Джин запомнит каждого из них. Запомнит, чтобы ни один из них не остался безнаказанным. Чтобы все они получили по заслугам. Если сейчас не может драться с ними, то ответит им потом. Потому что не за себя, но за своё она будет сражаться до самого конца.
Только живи… – он должен жить, с остальным можно справиться. Тёплый, надёжный и такой важный. Джин не знает, когда Флинн успел стать для неё таким важным, только сейчас понимает – он уже занял место в её жизни, уже стал частью её мира, того, в который она так не хотела его впускать. И Хэйвуд нужен ей там, нужен живой, как нужны его большие ладони, прикасающиеся уверенно и твёрдо, а вместе с тем ласково, изучающе; как нужна его поддержка и терпеливые ответы на повторяющиеся вопросы, выдающие неуверенность, страх и напряжение; как нужна полоска света из оставленной открытой двери и его кровать, в которой нечего бояться. Ей нужен его взгляд, рассеянный, когда он думает о чём-то не связанном с происходящем здесь и сейчас и внимательный, когда слушает её, даже если Джин сама не до конца понимает, о чём говорит. Лёгкие обжигает, воздуха не хватает. Она не заметила, как перестала дышать, задержав дыхание, сильнее сомкнув зубы на нижней губе.
Только живи… – троица нападавших скрывается в темноте переулка. Джин обхватывает руками плечи, скрещивая запястья на груди, но это не помогает унять сотрясающую тело дрожь. Не может понять, когда стекающие по лицу капли стали смесью из слёз и воды. Флинн сплёвывает, и на щеке остаётся кровавый след. А она продолжает смотреть на него, хотя теперь может двигаться, может прийти на помощь. Булькающий звук его голоса приводит в чувство. Джин срывается с места, торопясь исполнить поручение, по пути спотыкается об упавший пиджак. Ноги путаются в ткани, и девушка оступается, падая на колени. Но тут же снова вскакивает, подбирая предмет одежды, и продолжает движение. Ей не больно. Совсем не больно.
Хлопает дверцей пассажирского сиденья и садится за руль. Последний раз Джин делала это пару лет назад, ещё в школе, когда получала водительское удостоверение. Проснувшаяся паника захлёстывает, но руки перестают дрожать, ложась на руль – на десять и на два. Она не имеет права на ошибку, не имеет права раскисать и расслабляться. Касается ручки коробки передач, выставляя заднюю, и нажимает на педаль газа. Под колёсами что-то хрустит, и это пугает. Сердце колотится где-то в горле, отбивая неровный и быстрый ритм. Тормозит, шарит руками по пассажирскому сиденью, отыскивая мобильник. Её нужно позвонить, - девять-один-один, Скай, Блумберг, Хаксли, Арчи. Распахивает дверцу, снова оказываясь на улице.
- Нам очень нужна скорая. Уличная драка, – голос не дрожит, слова выходят чётко и ровно. Джин слишком хорошо понимает, что не сможет отвезти Хэйвуда сама. Ей нужна помощь. Им нужна помощь. – Я не знаю. Это какой-то проулок. Пожалуйста, поторопитесь, – она не смотрела на дорогу, да даже если бы смотрела, вряд ли бы вспомнила, где именно они проезжали, но женский голос в трубке сообщает, что скорая уже в пути, и только тогда девушка позволяет себе подойти ближе к Флинну. Долану она позвонит позже, когда будет знать, куда их отправят. Когда уговорит медиков ехать прямиком в Пресвитерианский госпиталь. Там Арчи. Он поможет. Обязательно поможет.
- Машину придётся оставить здесь. Я не смогу…, – опускается на корточки, но ноги дрожат, и приходится встать на колени, на которых снова появились ссадины. Подол голубого платья весь в грязных разводах. Сбоку прилипло что-то зелёное, но Джин не пытается смахнуть грязь, она смотрит на Флинна, протягивает руку и пальцами, а потом и ребром ладони стирает смесь слюны и крови с его щеки. – Надо было практиковаться чаще. Но мне особо не на чем. У моих знакомых, мало у кого есть машины. Арчи иногда разрешал садиться за руль, но потом я переехала, и мы стали общаться реже. Да и куда мне ездить. Тем более сейчас, когда я официально безработная, –начинает говорить о вещах, которые сейчас ничего не значат. Просто говорить обо всём и сразу, как будто ничего не случилось, и они не находятся посреди грязного проулка, в котором только что жестоко избивали Флинна. Не спрашивает, как он себя чувствует, и что им делать дальше. Не просит его не умирать, хотя именно об этом больше всего хочет попросить. – Когда-нибудь я накоплю денег и куплю машину. Но сначала я поступлю в колледж, чтобы было куда ездить. Может быть, в следующем году мне повезёт, как не повезло в этом, и в прошлом, – дождь постепенно утихал, превращаясь в морось. Звук сирены скорой помощи стал различим сквозь шум проезжающих, где-то совсем близко, машин. А Джин нашла руку Хэйвуда и сжала его пальцы: - У меня получится. Обязательно получится.
Хочется говорить совсем другое, но сейчас не время, а, может, того самого времени никогда и не наступит. Хочется произносить вслух самые важные вещи, но Джин не знает, как облечь их в слова. Поэтому просто держит Флинна за руку, болтая о том, что сейчас не имеет значения. Просто держит его за руку, чтобы он знал – она рядом.
Ты только живи. Продолжай дышать. И у нас получится. Что-нибудь, да точно получится. Ведь важно не то, кто я для тебя. Важно – кто для меня ты. И теперь я знаю, что ты для меня – очень многое. То, что не укладывается в рамки, не поддаётся подсчётам. То, что я не хочу терять. Ты только живи, слышишь? Продолжай дышать. Поверь мне, я знаю, что завтра будет новый день. И солнце взойдёт всё так же. Пожалуйста, не дай мне встретить его без тебя. Я твой друг, даже если ты этого не хочешь. И я могу быть тебе больше, чем друг, если ты этого захочешь. Только живи. Продолжай дышать. И я обещаю, что всё получится. Что со всем этим можно справиться. Я нарисую их портреты. Мы найдём их, и они ответят. Ты только живи. Давай держать друг друга за руки. Ведь это важно, чтобы кто-то был рядом. Кто-то, кому не всё равно. Кто-то готовый разделить с тобой эту боль. Все её оттенки. Ты только живи, Флинн. Не оставляй меня…

+2

137

Летний, но по-осеннему прохладный дождь, оказавшийся вовсе не таким кратковременным, как думал Флинн, заливал его распластанное по асфальту тело, пропитывал насквозь рубашку и брюки, заставлял отворачивать голову, ибо в уголках закрытых глаз у самой переносицы собирались маленькие озерца. Вернее, сначала он только пытался повернуть голову, а только спустя какое-то время ему это всё-таки удалось. Ноющая от удара челюсть отдавала болью в шею и затылок, которым Хэйвуд и так достаточно сильно приложился об асфальт, но эта проблема ни на шаг не выходила на передний план. Прося Джиневру подогнать машину поближе, Флинн на самом деле считал, что подняться с места у него получится, пусть и после нескольких болезненных попыток. И пока мелкая отбежала в сторону, он медленно пытался определить, насколько всё серьёзно. Провёл языком по зубам, выискивая пробелы, но хотя бы здесь повезло. Правая нога сгибалась и в ступне, и в колене, а левой Хэйвуд пошевелил вяло, только и услышав стук по дорожному покрытию полностью разбитого протеза. В животе скручивались тугие узлы, отчего стоило только поблагодарить неудавшийся завтрак и отсутствие еды в желудке. Сбоку у самой поясницы собирался самый основательный сгусток боли, колющей так, что думать о полученных повреждениях не хотелось. Флинн чувствовал, как пульсирует и жжёт половина лица и позволял лежать себе неподвижно хотя бы до момента, когда машина не окажется в пределах его досягаемости. В багажнике лежали костыли, и с их помощью он хотел попробовать влезть на заднее сидение. По крайней мере, кровь изо рта шла не горлом, а из прокушенной на последнем ударе щеки, тоже начинающей опухать, но только изнутри. Умирать от полученных травм Флинн не собирался, и только сейчас сообразил, что бить настолько сильно тоже никто не планировал, иначе всего за несколько точных ударов он бы уже попрощался с жизнью. Однако всего пару минут назад он об этом не думал, почти вообще ни о чём не думал, кроме того, чтобы закрыть голову руками и согнуться. Забыл, только когда увидел огромные голубые глаза на белом меловом лице Джиневры. Тогда Флинн посмотрел на себя со стороны, а сейчас, после скрипа шин почти на расстоянии вытянутой руки, попробовал сделать то же самое, но её глазами. Видимо, если бы желудок всё-таки не выдержал, она точно таким же движением вытерла бы его щеку.
Её слова о драке совсем не соответствовали действительности, потому что Флинн не дрался. Не успел, да и не смог, ибо не очень хорошо это умел.
– Я тоже, наверно, не смогу, – хрипло вставил Флинн. Пока все его успехи заключались в том, что ему удалось повернуться на бок, после чего потребовался отдых, минута полного и недвижимого спокойствия в ожидании, когда в боку хоть немного прекратит отстреливать в каждую точку на теле. Думать о том, чтобы опереться на костыли и залезть в машину, становилось тяжело, тем более скорая, в любом случае, приедет раньше, чем манёвр выйдет на завершение. Ничего, этот раз не стал первым за сегодняшний день, когда Хэйвуд реально сильно преувеличил собственные возможности и способности. Под прорезавшуюся болтовню мелкой, не ставшей задавать ему вопросов, на которые он не хотел отвечать, Флинн снова попытался подтянуть к себе ноги и чуть-чуть подтолкнуться к машине, чтобы под спиной была опора, когда он всё-таки соберется хотя бы сесть. Не имело ровным счётом никакого значения, как именно он сейчас выглядел, как выглядел, когда молча корчился на асфальте, выступая футбольным мячом для троих нападавших. Его посещали мысли, что со Скаем такое вряд ли бы произошло, но они отходили на второй план, ибо сам Флинн Скаем не был. Глядя на шею Джиневры, на испачканный подол её платья и ткань обуви, ставшую бурой и пятнистой, Хэйвуд, наверно, впервые понял, почему  можно хотеть прятать глаза. Вся его злость, вспышкой ослепившая в одно мгновение после появления в переулке мелкой, рождалась непосредственно из страха, из боязни её потерять. Куда проще выходило в данный момент думать о нападавших, воспроизводить в памяти их лица, записывать на подкорку сухим языком ориентировок. Возраст, телосложение, тип внешности, волосы, брови, глаза, нос, рот, губы, уши, одежда и особые приметы. Хэйвуд, действительно, понял всё, что они до него донесли и сделал собственные выводы, но здесь же, рядом с ним оказалась мелкая, попавшая в самый центр водоворота. Нет, Флинн не думал, как выглядит сейчас, старался не лелеять свою гордость и хотя бы ненадолго отставить в сторону произошедшее непосредственно с ним, пусть и на её глазах. Он думал о том, что не улыбнись ему удача в самый первый день возле дома мелкой, и Хиггс мог бы зарезать обоих, а Флинн ничего не сумел бы противопоставить ножу. Как просто он вышагивал впереди Джиневры, когда они ездили за вещами, словно сумел бы защитить от подстерегающей опасности; как настаивал на своём присутствии, куда бы они ни направилась. Смешно. Флинн бы и расхохотался такой иронии, да лицо застыло полуопухшей маской, отчего даже губами шевелить выходило с трудом, а потому он не шевелил. Скосил глаза на обхватившие его ладонь пальцы, но не пожал в ответ, только смотрел. Ему очень хотелось дотянуться до пиджака, вытащить из внутреннего кармана платок и вытереть мелкой слёзы, но сразу же в памяти всплывало сегодняшнее утро, когда Хэйвуд подушечкой большого пальца вытирал солёную дорожку с её щеки. И что он говорил при этом? Не бойся. Не бойся, чёрт побери!.. Идиот.
Наверно, подсознательно, где-то в таких глубинах души, до которых Флинн ещё не добирался, в нём оживало желание быть для неё героем. Каким-никаким. Его помощь, его бескорыстие и удовольствие от простых мелочей, вроде завтраков или кед с этюдником, выбивалось из этого скрытого от его собственных глаз желания. И вышло, действительно, что героем он стал никаким. Флинн гораздо лучше рассказов о том, что лезть не в свои дела нехорошо, услышал угрозу в сторону мелкой, не выполнившуюся, но при любом раскладе никак помешать Флинн бы не сумел. Вот и поднимала голову злость, даже ярость. Из страха и собственного бессилия защитить мелкую. И сейчас он рассматривал её руку в своей ладони как нечто особенно хрупкое, и ни в коей мере ему не принадлежащее, на что можно только любоваться издали, но не подходить близко, чтобы не навредить, не сделать хуже, чем уже есть. Ведь Джиневра была такой настоящей, такой красивой, Хэйвуд разглядел и заметил это уже давно, но отчего-то считал это знание исключительно своим, а на самом деле это видно и окружающим тоже. Этим троим в том числе. Во рту снова стало кисло, Флинн сплюнул в очередной раз и всё же оперся на обе ладони, подтягивая верхнюю часть тела выше. Ладонь мелкой пришлось выпустить, да он в любом случае не имел права её держать.
Когда удалось устроиться, оперевшись спиной о дверцу машины, на периферии уже зазвучала сирена службы спасения. Хэйвуд хотя бы сейчас хотел сказать мелкой, что всё у неё получится, ибо таких сильных личностей он встречал очень редко, но для этого требовалось повернуть голову и посмотреть на неё, а он этого сделать не смог, так и сидел, изредка поглядывая на проезд в переулок, ожидая появления машины скорой помощи, или слегка поворачивая голову, чтобы в поле зрения попала полоска кожи на шее Джиневры.
О ней же в первую очередь и сказал, когда ставшая оглушающей сирена замолкла, стоило скорой остановиться. Флинн знал мелкую, недостаточно, не так, как сам бы хотел, но всё-таки. А потому понимал, что она легко сможет махнуть рукой на порез. Под шум и оживление, воцарившиеся в проулке, он мог постоянно следить за ней взглядом, цепляясь то за платье, то за волосы, но не смотреть на неё саму. Стоило забыть на какое-то время, кто он есть, возомнить себя едва ли не всесильным, способным решить проблемы Джиневры, закрыть её от опасности, какой бы та ни была, чтобы теперь больнее осознавать обратное, услышав правду и реальное положение дел от какого-то нанятого для грязной работы отморозка. Отлично, просто отлично. В машине скорой Флинн отвернул голову к стене.

+2

138

Взгляд Хэйвуда блуждал где-то рядом, прикасался к коже, но Джин никак не могла его поймать. А сейчас ей хотелось именно этого, - заглянуть в тёмные, тёплые глаза, чтобы передать то, что произнести она не могла, что не могла сложить в слова, боясь разрушить хрупкую важность мысли, простой и понятной, но теряющей часть значимости, будучи закованной в буквенные рамки. Скорая приближалась, свет фар ворвался в проулок, осветил две фигуры на мокром, грязном асфальте. А девушка всё вглядывалась в знакомое, изученное до последней черты, лицо, предпринимая попытку за попыткой, но каждый раз терпя поражение.
Посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри. Я не оставлю тебя наедине с этим. Ты не будешь один. Просто посмотри на меня. Дай мне возможность пообещать тебе больше, чем я могу сказать вслух. Это ничего не значит. Случившееся ничего не значит. Ты по-прежнему тот, кем был, пусть сейчас тебе сложно в это поверить. Я-то знаю, о чём говорю. В этом вопросе я профессионал. Об этом я знаю больше, чем обо всём другом в этом мире. О боли. Физической и той, что гнездится гораздо глубже. Гордость – это хорошо. Самоуважение – это хорошо. Но не дай им сожрать себя. Не дай заморозить.
Сердце стучало где-то в горле. Пальцы Джин царапнули воздух, когда Хэйвуд выпустил её руку, подтягиваясь. Ему было больно, и оставалось только гадать, насколько серьёзны повреждения. А ей было больно за него, и немного за них обоих, за то, что какие-то отморозки ворвались в робкое и тихое тепло начавшей зарождаться связи, когда Джин только позволила себе начать верить. Девушка посмотрела на свою ладонь, на тёмно-бордовый след на светлой коже, сжала пальцы, скрывая дрожь. Её руки снова были в крови, и она снова стала безмолвным наблюдателем того, что не могла предотвратить. И если в квартире Дэвиса ей было страшно, то сейчас было в разы страшнее, потому что в этот раз Джин чувствовала себя виновной. В этот раз она была виновна в том, что случилось с Хэйвуд, в каждом пинке, приносящем боль, в каждой унижающей фразе.
Дверцы скорой распахнулись. Парамедики оказались рядом как-то неожиданно быстро. Вот только скорая светила фарами, въехав в проулок, а вот один из прибывших на вызов мужчин вглядывается в порез на шее Джин, повинуясь словам Флинна. Она уже и забыла, свыклась с пощипыванием, перестав обращать внимание, полностью сосредоточив его на Хэйвуде. Приложила пальцы к царапине, удивляясь, как мужчина может думать об этом сейчас, когда сам испытывает страдания, куда большие, чем может принести небольшой порез. Снова попыталась поймать его взгляд, и снова неудачно. Это знание осело где-то глубоко внутри. Джин не была готова сейчас думать об этом, не была готова принять его, но оно согрело начавшие замерзать плечи, прокатившись волной тепла по телу.
Пока парамедики перевозили Флинна, девушка забрала из машины документы и ключи, завернула всё это в пиджак, чтобы удобнее было нести, и забралась следом за каталкой в скорую, уточнив, в какой госпиталь их повезут. От идеи оказаться в Пресвитерианском пришлось отказаться. По дороге в больницу, пока один из медиков ставил Хэйвуду капельницу, другой промыл порез на шее Джин, склеив концы и пообещав, что и следа не останется. Это показалось таким неважным, что девушка не сразу поняла, о чём он говорит. Сощурилась, качнула головой, и вспомнила, что хотела позвонить. Звонок Скаю окончился встречей с голосовой почтой, на которую Джин наговорила сообщение ровно до гудка. Вторым в списке тех, к кому можно было бы обратиться, оказался помощник Блумберга. С Хаксли девушке было легче общаться, возможно, потому что он был ближе ей по возрасту, а, возможно, оттого что, несмотря на собранность и некоторое занудство, казался ей куда более приближенным к простым смертным, чем его шеф. Мужчина ответил после второго гудка, а, выслушав несколько сбивчивую речь, попытался успокоить Джин, заверив, что в ближайшее время появится в больнице, чтобы решить все возникшие вопросы. А закончив разговор, она снова нашла ладонь Флинна, сжав его пальцы, пусть даже не получит ответного пожатия. Ему не нужно справляться с этим в одиночку, потому что он не один.
***
Джин всегда не любила больницы. Более того, она боялась их, испытывая тот страх, о котором уже как-то рассказывала Флинну, - страх ребёнка из неблагополучной семьи, который, даже понимая, что, возможно, где-то в другом месте ему будет лучше, настолько боится расправы, что не может говорить правду, когда улыбчивая медсестра спрашивает, откуда взялась та или иная травма. Куда проще соврать, даже тогда, когда знаешь, что именно поэтому ничего в твоей жизни не изменится. Может, поэтому и легче.
Оказавшись в приёмном покое, один на один с медперсоналом, заставившим девушку отойти в сторону, чтобы не мешать осмотру, отцепившим её пальцы от руки Флинна, Джин снова испытала этот страх, побуждающий её бежать из этого заведения как можно дальше, ничего и никому не объясняя. Но она не могла этого сделать. Не сейчас, когда там, за шторкой врачи склонились над Хэйвудом, проверяя жизненные показатели, осматривая полученные травмы. Она не могла оставить его. Не могла поддаться собственным страхам и бросить его, того, кто никогда её не бросал. Того, кто не просто протянул ей свою помощь на раскрытой ладони, но заставил принять. Того, кто почему-то поставил её интересы выше своих. Она не могла оставить Флинна, как бы страшно ей ни было, потому что там, вдали от него, ей будет ещё страшнее. И Джин нарезала круги, вышагивая по небольшому, свободному от людей пространству приёмной, обнимая себя за плечи. Чувствовала взгляды, обращённые на неё, но не могла остановиться. И всё бросала взгляд на часы на стене, проклиная стрелки за то, что они стоят на месте, приклеившись к циферблату.
Через полчаса появился доктор, осматривавший Хэйвуда. Сообщил, что повреждения некритичны, жизни Флинна ничто не угрожает, но его нужно понаблюдать пару дней, а потому он останется в больнице. Джин же навестить его сможет завтра в приёмные часы, а пока ей лучше отправиться домой и отдохнуть. Никакие просьбы пустить её хотя бы на минутку, успехом не увенчались. Ответ был один и тот же – это против правил, остаться могут только родственники. Не помогло даже слово «невеста», которое девушка выдавила из себя, спотыкаясь о согласные. И ничего удивительного в том, что ей не поверили не было. Она бы и сама себе не поверила. Какая из неё невеста, тем более Хэйвуду. Но мысль о том, что ей необходимо быть рядом, толкала на необдуманные поступки. Она крутилась в голове, подталкивая, не давая остановиться. Накладывалась на страх, смешивалась с ним, превращаясь в навязчивую идею, загоняющую Джин на самую грань, от которой до истерики рукой подать. От скандала её спас появившийся Хаксли, показавший медсестре за стойкой регистрации, до которой в этот момент пыталась достучаться девушка, своё удостоверение адвоката, и поведшего разговор в иных выражениях. Джин стояла рядом с мужчиной, слушая его и пританцовывая на месте. Нервное напряжение только усиливалось.
- Хорошо, но только на пять минут, – сдалась в итоге медсестра, провела пальцами по экрану планшета, - Тридцать вторая палата, – Джин подпрыгнула на месте, готовая тут же кинуться искать отведённую Флинну комнату, но Хаксли успел схватить ее за запястье, потянув в сторону двери, помеченной значком «WC».
- Машину я отогнал к дому Хэйвуда. Тут кое-какая одежда из твоего шкафа, переоденься, – мужчина сунул ей в руки спортивную сумку. – А потом мы сядем, и ты расскажешь всё, что сможешь вспомнить. И успокойся, с ним всё будет в порядке, ты же слышала врача, – Джин кивнула и прошла в туалет, запирая за собой дверь. 
Их было слишком много, эмоций, запертых внутри, - страх и напряжение, отчаяние и бессилие. Они заполнили её, скрутили, вырвавшись из-под контроля. Джин съехала на пол, обнимая себя за пояс, пытаясь сжать сильнее, почувствовать кольцо других рук, тепло других объятий, поддерживающих, сильных, надёжных. Её жизнь катилась под откос с самого начала. Не раз и не два она видела, как льётся через край агрессия, как драка перерастает в избиение. На её глазах дрался Джек, а потом смахивал ребром ладони кровь, текущую из разбитой губы, и Джин было страшно за него, но никогда так, как было страшно за Хэйвуда. Никогда раньше она не испытывала такого неприятия, такого чувства несправедливости, какой бы жестокой ни была драка. Никогда раньше её не переполняла такая злость, почти ненависть, не желающая затухать. Росший в горле ком пополз вверх, и с трудом поднявшись, девушка кинулась к унитазу. Спазмы пустого желудка сотрясали тело. Джин тяжело дышала, прикрыв глаза. Они должны ответить. Каждый из них, за каждую их угрозу, за каждый пинок, но особенно за тот, последний, который продолжал стоять перед глазами, - самый жестокий, самый нечестный, самый яростный.
Когда раздался нетерпеливый стук в дверь, девушка поймала себя на том, что смотрит в стену, разглядывает разводы на белом кафеле. Тело содрогалось, но Джин не замечала этого.
- У тебя там всё хорошо? – голос Хаксли пробился сквозь шум в ушах. С трудом поднявшись на ноги, подошла к раковине, нехотя подняв взгляд на своё отражение в зеркале. В хорошо освещённом туалете Джин самой себе показалась привидением – слишком бледная, растрёпанная со следами грязи на лице и тёмными кругами под глазами.
- Всё в порядке. Я сейчас, – она нужна Хэйвуду. А если и не нужна, то он нужен ей. Эта мысль отрезвляла, помогала двигаться. Кто бы ни стоял у Флинна в списке контактов неотложной помощи, она должна быть рядом с ним, по крайней мере сейчас, пока никто из этого списка не подоспеет, чтобы оттеснить её гораздо большей близостью с мужчиной.
Джин переоделась в джинсы и футболку, умылась, расчесала влажными пальцами волосы. Некоторое время смотрела на голубое платье, впервые желая избавиться от вещи настолько сильно, но всё же свернула его, убирая в сумку. Попробовала оттереть разводы на кедах, но у неё ничего не вышло. Пришлось оставить их в покое, надеясь, что потом удастся вернуть им прежний, яркий, красный цвет.
- Кто это был? Ты их знаешь? Видела раньше? – Хаксли усадил её на стул рядом с торговым автоматом и сунул в руки стаканчик с кофе и шоколадку. Ни то ни другое в Джин не лезло, и она просто держала их, время от времени поднося стаканчик к носу или шурша обёрткой.
- Нет, не знаю. Но они явно знали на кого нападать, – спокойствие в её голосе соответствовало той пустоте, что образовалась внутри. Ей не хотелось здесь сидеть, не хотелось разговаривать с помощником адвоката. Хотелось пройти в палату номер тридцать два, свернуться калачиком в кресле или на стуле, сжав пальцы Флинна, и просто помолчать. Но Джин продолжала сидеть и говорить, зная, что это необходимо. В первую очередь необходимо Хэйвуду.
- Они сказали, это чтобы он не лез не в своё дело. Чтобы запомнил, – Хаксли поправил очки на переносице, сделал пометку в блокноте и кивнул. – Я могу дать показания. Могу помочь нарисовать фотороботы. Но сейчас мне нужно к нему…
- Блумберг звонил в приёмную, тебе разрешили побыть с ним полчаса, но потом придётся уйти. Ты сможешь добраться до дома сама? Я могу тебя подождать, всё равно ночка предстоит бессонная.
- Не надо. Я подожду, пока к нему кто-нибудь приедет, и доберусь как-нибудь.
- Не думаю, что к нему кто-нибудь приедет. В списке его контактов только начальник лаборатории, да семейный юрист. Их вызовут только если Хэйвуду потребуется оперативное вмешательство, а сам он не сможет принимать решения.
- Но разве у него нет совсем никаких родственников? Друзей? – Джин знала Флинна совсем недолго, часто поражалась тому, какой замкнутый образ жизни он ведёт, но никогда не думала, что у него нет никого ближе, чем начальник и юрист. Эта новость стала для неё открытием. И это открытие заставило ещё сильнее захотеть оказать там, в палате, чтобы сжать его ладонь и не отпускать все отведённые полчаса, даже если он спит. Наивная, детская уверенность, что она сможет передать ему безмолвное послание, достучаться до него даже сквозь сон и боль, оказалась единственной опорой, в которую Джин вцепилась и не желала отпускать.
Хаксли задал ещё пару вопросов, прежде чем позволил ей подняться. Он проводил её до палаты, с недовольством пронаблюдав за тем, как кофе и шоколадка исчезают в мусорном ведре, и попрощался, напомнив, что в её распоряжении всего полчаса. Джин кивнула, заставив себя выдавить благодарность, прежде чем наконец-то переступить порог палаты, в которую определили Хэйвуда.
В помещении царил полумрак, разгоняемый только огоньками на приборах рядом с кроватью. Что-то, похожее по очертаниям на стул, стояло в углу, но Джин хотела сперва увидеть Флинна. Подошла ближе. Даже в темноте было заметно, как опухла и посинела щека, и от этого зрелища внутри снова всё сжалось. Прикрыла глаза, тяжело выдыхая, и опустилась на край кровати. Нашла ладонь Хэйвуда, сжала обеими руками.
- Ты не один, – произнесла еле слышно, погладив большим пальцем его запястье. – Я с тобой. Пусть у меня всего полчаса, но даже когда меня отсюда выставят, я всё равно буду с тобой, – её голос почти сливался с пиканьем аппаратов. Всё сложнее было держать спину ровно, хотелось прилечь. Лечь рядом с ним, чтобы почувствовать его тепло, исцеляющее и надёжное. Чтобы поделиться с ним своим, надеясь, что это хоть чем-то сможет ему помочь. Она размышляла об этом всего мгновение, прежде чем стянула кеды, подцепляя мыском пятку, и осторожно вытянулась на кровати, прижимаясь к боку Флинна и устраивая голову на его плече.
- Приходил Хаксли. Блумберг выпросил для меня возможность побыть с тобой. Полчаса. Знаешь, мне кажется, это так несправедливо, что нельзя находиться рядом, если ты не родственник. Правда, что за глупости? Я бы не хотела видеть рядом с собой никого из моих родственников, ну, разве только Эндрю, но ему всего тринадцать, и он все равно не смог бы принимать решения, – Джин глубоко вдохнула, втягивая запах Флинна смешанный с запахом лекарств. – Когда у меня будет хорошая страховка, я обязательно впишу туда тебя, – замолчала, прикрывая глаза, зябко поёжилась, чуть отогнула одеяло, прикрыла руки, осторожно перекинула одну ближе к шее Хэйвуда, обнимая.
- Мне так много хотелось бы тебе сказать. Но всё сводится к простому. Я есть у тебя, даже если тебе этого не нужно, – пробормотала, глубоко дыша. Язык начал цепляться за зубы, а речь стала совсем невнятной. – Ты мне очень нужен, Флинн, – и ей вдруг показалось, что она дома. Наконец-то дома. Джин расслабилась, окутанная этим чувством и теплом, исходящим от Хэйвуда, и сама не заметила, как заснула.

Отредактировано Ginevra James (11.10.2016 08:52:33)

+2

139

[mymp3]http://cdndl.zaycev.net/265742/2127641/imagine_dragons_-_fade_(zaycev.net).mp3|Imagine Dragons – Fade[/mymp3]Tell me what made you love
Just the way you do
It's the purest touch
And I wanted it too
But it seems this world won't let it be

Временно от разговоров Флинн был избавлен, тем более Джиневра набирала именно те номера, на которые он сам стал бы звонить в первую очередь. В гуле сирены скорой, пробирающейся по забитому пробками городу к больнице, в переговорах парамедиков между собой и с водителем Хэйвуд пребывал в созданном для самого себя коконе молчания, воспринимая информацию, но ничего не давая взамен. Стену и край сидения он успел изучить далеко не полностью, когда пришлось немного растрясти себя и подключаться, отвечая на стандартные вопросы об аллергии на препараты, а заодно и о собственных болевых ощущениях. Короткие и точные ответы укладывались буквально в несколько слов, под которыми скрывался если не страх, то опасения, преследовавшие Флинна достаточно долго и родившиеся ещё до возникновения у него желания не видеть больше сны. Взаимосвязь прослеживалась чёткая, и с подобными приобретёнными мыслями, от которых не выходило избавиться, ибо они выползали откуда-то из подсознания в самый неудобный момент, сделать что-то не представлялось возможным. Флинн думал о необратимых последствиях. Не мог не думать о них раньше, день за днём не сводя глаз с культи, где ещё недавно была вторая нога. А ведь сидя зажатым в разбитой машине, он надеялся, что её всего лишь передавило покорёженным металлом. Среди десятков и сотен мыслей, сначала вялых и заторможенных, но включающихся в работу всё быстрее; даже скосив глаза, не имея возможности полноценно повернуть голову, и увидев то, что осталось от отца; под разрывающий барабанные перепонки визг циркулярной пилы, которой резали корпус, Флинн всё равно видел и никак не мог отделаться от одной из них – всё можно исправить. Оказалось, что далеко не всё, и уж точно не всегда. Меньше всего ему в данный момент хотелось думать ещё и об этом, но отнестись абсолютно спокойно и трезво к боли где-то внутри собственного тела не выходило. Скорее всего, большая часть тела через день или два станет тёмно-фиолетовой, но Флинн слушал лёгкий, но вполне различимый для него самого треск на каждом глубоком вздохе, а заодно еле давил приступы кашля.
По крайней мере, мелкой порез на шее заклеили быстро, отчего Хэйвуд теперь периодически поглядывал на белую полоску пластыря, чем-то похожую на колоратку у священнослужителей. Странное сравнение, особенно учитывая то, как Джиневра держала его за руку. Флинн перевел взгляд на свою вену, откуда уже торчал край иглы и трубки, ведущей к капельнице. Названия на прозрачном пакете он разглядеть не мог, необходимости в физрастворе не видел, но предполагал, какую серьёзную смесь ему уже могли ввести. Но полностью списать собственные мысли на действие лекарств не мог, голова оставалась ясной, и все события представали перед Хэйвудом с поразительной чёткостью. Суть крылась вовсе не в драке, как это назвала мелкая, а в том, что он сам из себя представляет. Одно накладывалось на другое, и за последний час собственные недостатки показывались непрерывной чередой, края которой пока не было видно. Решил поиграть в благородство; пребывал в уверенности, что его понятия правильного и неправильного единственно верные; проявлял настойчивость, иногда и вовсе давил на неё, чтобы сейчас она держала его за руку как на исповеди, да только вместо слов он прятал от мелкой глаза.   
В больнице стало легче, ибо на смену не отлипающим от Джиневры мыслям пришли сухие разговоры, сложенные из вопросов и ответов, когда после осмотра Хэйвуда сразу отправили на рентген, а затем и ультразвуковое сканирование. Ссадины и ушибы представляли мало интереса даже для него самого, но к ним быстро прибавились переломы рёбер и ушиб почки. Над диагнозом не стоило думать, эта прерогатива доставалась врачам, а сам Флинн реагировал и отвечал так, словно это его касалось только опосредованно. За несколько стен от кабинета где-то в приёмной сидела мелкая, а у Хэйвуда не осталось ни одной личной вещи, в том числе и телефона, чтобы позвонить Хаксли и попросить его подвезти её домой. Рубашку на нём не расстегнули даже, а разрезали, причём почти мгновенно, и он не успел сказать, что сам в состоянии напялить на себя тот халатик в мелкий рисунок, который здесь считали за одежду. Зажатую в перекрученных креплениях культю освободили, отчего у Флинна вырвался вздох облегчения, ибо резало невероятно, а очередной смотровой кабинет сменился, наконец, больничной палатой. Можно было сказать, что он отделался лёгким испугом, если бы боль под действием обезболивающего не притуплялась так медленно. Никакого корсета или подобных конструкций на ребра ему накладывать не стали, разве что наложили давящую повязку, немного мешающую вдыхать глубоко, левую ногу обработали, а культю пришлось бинтовать. Но всё, что Флинн хотел услышать – когда ему можно будет поехать домой. Несколько дней в больнице растягивались до бесконечности, навевая воспоминания, доставать из закоулков памяти которые абсолютно не хотелось. В таких местах право голоса переходило в чужие руки, а Хэйвуд этого не любил. И сейчас узнал о том, что ему вкололи снотворное, только когда шприц в руках медсестры опустел уже наполовину. Язык заплетался не только под действием лекарства, но и от того, что щека опухла с двух сторон, мешая нормально им ворочать. И это в какой-то степени спасло положение, потому что ничего хорошего Хэйвуд точно не сказал бы. С десяток вещей, которые он хотел выяснить, канули в безвестности, разве что фамилию Блумберга Флинн услышал от врача. Значит, о мелкой позаботятся. И уж явно лучше, чем это сделал он.
Когда в следующий раз он разлепил глаза, пришлось основательно проморгаться, ибо света катастрофически не хватало, тем более Флинн не сразу сумел сообразить, где именно находится, на долю секунды спутав больничную палату с домом, потому что под боком лежала мелкая. Привычно. Рука, на которой она лежала, адски затекла, поэтому Хэйвуд подтянул мелкую поближе на плечо, только с этим действием окончательно сообразив, что они в больничной палате, а за окном уже стемнело. Рёбра глухо ныли, слегка освобождённую руку начало мелко покалывать, а в остальном Флинн не улавливал боли, как бы к себе ни прислушивался. Зато вместо этого на него навалилась муторная вялость, когда голова варила с превеликим трудом, а каждая мысль пробивалась, словно через плотную вату, причём некоторые там и застревали, так и не добравшись до сознания. Он не сразу понял, почему Джиневры здесь не должно быть, и вообще не понял, почему она всё-таки здесь. Приподняв голову над подушкой, Хэйвуд посмотрел на её лицо: закрытые глаза, чуть приоткрытый рот, как будто мелкая чему-то удивилась во сне, и раскрасневшиеся щеки, что было видно даже при тусклом свете. Флинн еле-еле потянул одеяло, скривившись от того, как тяжело даётся ему такое простое действие, накрыл мелкую и откинулся обратно на подушку. Будить её просто не прошло ему в голову. Время текло медленно, и в отсутствие часов Хэйвуд замерял его по пиканию аппаратуры. Состояние больше походило на какую-то медикаментозную полудрёму, когда адекватно соображать не получалось, сколько бы он ни старался. Главное, какие бы вопросы он ни хотел выяснить перед тем, как ему вкололи снотворное, они все сейчас посапывали под боком Хэйвуда, а остальное вполне переносилось на следующее утро.
– Это что такое? Посторонним нельзя находиться в палате, – Хэйвуд не сразу обратил внимание, что дверь открылась. По полу метнулся луч света из коридора, в свете которого от медсестры оставался только тёмный силуэт.
– Она не посторонняя, – медленно и тихо, но внятно ответил он, словно ничего глупее медсестра предположить не могла.
– Вы знаете, во сколько закончились часы приёма? – тоже понизила отчего-то голос медсестра. 
– Знаю, – предельно честно ответил Флинн и слегка кивнул головой. Вряд ли такого ответа от него ожидали, ибо теперь медсестра упёрла одну руку в бок.
– Девушка должна уйти.
– Не должна.
– Да.
– Нет.
Диалог звучал совершенно по-дурацки. Он и был совершенно дурацким, особенно для Флинна, привыкшего аргументировать собственную позицию. Нахмурившись, как будто забыл нужные слова, он прижал к себе мелкую чуть сильнее и попытался вспомнить, что говорил раньше. Давным-давно, в то время, когда весь персонал больницы, где он лежал, его просто-напросто ненавидел. Потому что ненависть для Хэйвуда тогда стала куда предпочтительнее жалости, а было ли так теперь, он не знал. Аппарат рядом с кроватью начал пиликать самую каплю быстрее. Пока Флинн вспоминал правила больницы, протаскивая нужные пункты устава через окутавший мозг слой ваты, пока соображал, на что можно сделать упор, куда надавить и чем пригрозить, медсестра, видимо, думала о своём так же усердно.
– Под вашу ответственность, – она закрыла дверь, отчего Флинн не успел ей даже кивнуть, а заодно очень заинтересовался, что успел наплести врачу Блумберг. В голове начинало шуметь всё сильнее, а слой ваты утолщался. Теперь почти ни одна мысль не пробивалась в окончательном своём варианте, и Хэйвуд прикрыл глаза. С ответственностью он справлялся не очень хорошо, но об этом тоже можно подумать с утра.

Отредактировано Flynn Haywood (13.10.2016 22:34:39)

+2

140

[mymp3]http://cdndl.zaycev.net/233422/2900548/the_civil_wars_-_dust_to_dust_ost_telekinez_(zaycev.net).mp3|The Civil Wars – Dust to Dust[/mymp3]
It's not your eyes
It's not what you say
It's not your laughter
That gives you away
You're just lonely
You've been lonely, too long

Одеяло опустилось на плечи, принося с собой тепло, и Джин улыбнулась, не просыпаясь, теснее прижалась к Хэйвуду, ткнулась носом в его шею, чмокнула губами рядом с кожей, в попытке выразить благодарность, и пробормотала что-то невнятное, соединив несколько размазанных по звучанию слов в одно. Впервые за долгое время ей ничего не снилось, да и сон не был похож на плотную, осязаемую дымку, сквозь которую легко просачиваются звуки, дающие представление о том, что происходит во вне. Глубокий, обрывающий все связи с реальностью, стирающий усталость и тревоги прошедшего дня, он, на какое-то время, позволил девушке забыться, подарил покой и умиротворение, которых ей часто не хватало. Джин не тревожили ни мысли о трёх отморозках, ворвавшихся в мир, который она не могла назвать своим, но желала это сделать когда-нибудь, ни их угрозы, прозвучавшие более, чем однозначно, ни тот факт, что Блумбергу удалось выторговать для неё всего лишь полчаса пребывания в палате Хэйвуда. Она чувствовала себя в безопасности. Ощущала себя дома, там, где не нужно бояться, где её всегда ждут и оберегают, и это позволяло полностью расслабиться, не цепляться за реальность, не ждать подвоха, обращая внимание на малейшие колебания воздуха. Джин не вздрогнула, когда распахнулась дверь, да и вовсе этого не услышала, но голос, - чужой, незнакомый, которого просто не могло существовать в её мире, - заставил напрячься. Девушка попыталась стряхнуть с себя сон, но так до конца этого сделать и не смогла. Слыша разговор Флинна с женщиной, которую никак для себя не определяла, но не имея ни малейшего желания шевелиться или открывать глаза. Сознание то и дело съезжало в сторону, норовя снова погрузиться в то забытье, из которого было выдернуто внезапным вторжением, но Джин прикладывала усилия, удерживая его, чтобы дослушать до конца. «Она не посторонняя», - пробилось даже сквозь сон, током прокатилось по позвоночнику, сбивая дыхание, наполняя радостью. Джин выдохнула, прижимаясь к мужчине теснее. Спрятала лицо на его груди, сильнее сжимая веки, запирая слёзы, на этот раз, невозможной, такой сладкой радости. Не посторонняя. Флинн не хочет, чтобы она уходила.
Let me in the wall
You've built around
We can light a match
And burn it down

Солнечные лучи не проникали сквозь опущенные жалюзи, но в палате стало заметно светлее. Джин пошевелилась, переворачиваясь на бок, и медленно открыла глаза. Одного взгляда на Хэйвуда хватило, чтобы восстановить события прошедшего вечера в памяти – лицо мужчины опухло и с одной стороны посинело. Девушка подняла руку и осторожно приложила ладонь к его щеке, мягко, едва касаясь, погладила большим пальцем. Флинн жив, и, как сказал врач, его жизни ничего не угрожает. Позволив себе осмыслить эту мысль до конца, заодно насладившись этой утренней тишиной и теплом, Джин осторожно выбралась из кровати, стараясь не разбудить Хэйвуда. Укрыла его сбившимся одеялом, и прошла в ванную, надеясь привести себя хотя бы в относительный порядок, благо санузел в палате был отдельный. Умылась холодной водой, расчесала пальцами спутанные волосы, попытавшись пригладить выбивающиеся, лезущие в разные стороны пряди, и замерла, глядя на своё отражение в зеркале. Со вчерашнего вечера оно мало изменилось – всё та же бледность и те же тёмные тени под глазами, но во взгляде появилось что-то новое, незнакомое, словно в пустоте одиночества, которая частенько выползла из глубин души, посмотреть на окружающий мир, зажегся робкий, но яркий огонёк.
При утреннем свете большая часть страхов отступила, показавшись неоправданными и смешными, и Джин даже позволила себе усмехнуться, мысленно посмеявшись над самой собой. А, возможно, всё дело было не в свете, а в том, что Флинн продолжал дышать, и немного в том, что он сказал медсестре. «Не посторонняя» - это не так уж и мало. Это несоизмеримо больше, чем многое из того, что у неё было. И пусть она давно это уже поняла, услышать было совсем иначе. Словно он дал подтверждение тому, что зрело и копилось, накручивалось, оседало в памяти.
Let me hold your hand
And dance 'round and 'round the flames
In front of us
Dust to dust

Джин вернулась в палату как раз тогда, когда медсестра открыла дверь, вкатив внутрь тележку с подносами с завтраком. Приложила палец к губам, состроив просительную гримаску и кивнув на Хэйвуда. Пусть ещё поспит, хотя бы самую малость. И протянула руки, забирая завтрак у медсестры, которая только головой покачала, но возражать не стала. Решив, что будить Хэйвуда лучше тогда, когда перед ним на откидном столике не стоит полный поднос жутко полезной и жутко питательной еды, нашла место подносу на стуле для посетителей, подтащив его ближе к кровати, на которую наконец-то снова смогла вернуться.
- Флинн, – тихо позвала, глядя на мужчину. Повторила ещё раз, чуть громче, прежде чем протянула руку, - мягко провела по его лбу, скользнула пальцами в волосы, чуть приглаживая. – Уже утро. И тебе принесли завтрак, который стоит попробовать. Очень питательный. Очень здоровый, – пальцы скользнули по виску, подушечка наконец-то нашла маленькую точку родинки у глаза, едва коснувшись, ладонь прикоснулась к щеке, снова лаская. Джин убрала руку, стащила с подноса яблоко, потёрла глянцевый бок, покрутила и так, и эдак, подбросила к потолку, поймала. Сейчас она бы не отказалась ни от стаканчика кофе, ни от шоколадки, которые вчера ей щедро предлагал Хаксли, но посягать на завтрак Флинна не собиралась. Ему энергия нужна куда больше, чем ей.

+2

141

[mymp3]http://cdndl.zaycev.net/265742/1657341/imagine_dragons_-_lost_cause_(zaycev.net).mp3|Imagine Dragons – Lost Cause[/mymp3]My head, is holding on to all those things you said
You taught me to be strong and get through it,
The mist of darkness in my head

Утро встретило его не так благожелательно, как середина ночи, когда от боли оставалось только приглушенное чувство дискомфорта при каждом движении, будто где-то в теле скребли и сверлили, но несколькими этажами ниже, заставляя морщиться и прикрывать глаза, но не чувствовать желания выключиться прямо на месте. На сей раз Флинн проснулся мгновенно, как просыпался на заднем сидении патрульной машины или в собственном кресле в лаборатории, при этом точно осознавая, где именно он находится. Действие лекарств сходило на "нет", хотя капельница с одной стороны кровати всё ещё продолжала отмерять определённую дозу чего-то, что должно было быстрее поставить Хэйвуда на ноги… ногу, но вот от боли не избавляло. Дикий и кажущийся неестественным звук в груди на вдохе вроде бы пропал, но вот бок как будто припух и теперь становился центром его тела, откуда даже при лёгком шевелении отдавались по нервным окончаниям сигналы по всему организму. Но всё равно выходило вполне терпимо, отчего секунду или две Флинн полежал с закрытыми глазами, слушая, как наполняет жизнью палату мелкая. Совершать сделки с самим собой он научился не так давно, стараясь оставаться честным, но обходя острые углы, закругляя их так, чтобы становилось удобнее. Зря начал, ибо ни к чему хорошему это не могло привести по умолчанию.
Сны Флинну не снились привычно, но их место прочно занимала память, подсовывая воспоминания, минуя подсознание, напрямую. Сначала их тех, что посвежее, пусть добрались до мозга, не затуманенного обезболивающим, только к утру, как раз чтобы развернуться во всей своей красе. Поздним вечером Хэйвуд не спал. Скорее, лежал так же точно, как и сейчас, разве что наслаждаясь отсутствием выключившихся временно не самых приятных ощущений. Его организм привык к коктейлю химии, ибо в своё время его пичкали таким количеством лекарств, что хватило бы на всю Олимпийскую сборную. Содержимым шкафчика в ванной интересовалась даже мелкая, первый раз оказавшись у него дома, так что запасов, выписанных исключительно по рецепту, хватало. В карте Хэйвуда, видимо, оперативно вытащенной в этой больнице, пестрели соответствующие записи, а потому доза обезболивающего оказалась лошадиной. Сказать о том, что он не принимает и половину из того, что пылится на полке, Флинн просто-напросто не успел, так что лежал с закрытыми глазами, наблюдая, как под веками скапливается ватный туман, и не чувствовал абсолютно ничего. В конце концов, не так уж и плохо, что он ничего и никому не объяснил, забыться очень хотелось. Но мелкая не дала. Как и в самую первую встречу начинала тормошить его, тянуть и не давала застыть в недвижимом состоянии полного покоя.
С первого момента, как он вообще себя помнил, Хэйвуд то и дело слышал об ответственности. Родители особенно часто повторяли: помни об ответственности – но ни разу так и не удосужились объяснить значение этого слова, а у Флинна создавалось весьма искажённое о нём представление, с которым он прожил чуть больше двадцати лет. В том круге, где вращалась его семья, ответственность неразрывно шла со статусом, иногда и вовсе переставая от него отличаться. Однобокое понятие, грубое, и ничего общего не имеющее с действительностью. Но в его узком ограниченном мире отлично применимое. Как говорится, каждому своё. Только выпав за пределы круга, Хэйвуд увидел разницу, примерил на себя, чтобы лучше усваивалось, при этом потеряв мать и большую часть знакомых. За свои слова и действия следовало отвечать. С появлением мелкой кругозор Хэйвуда разросся ещё сильнее. Она одним свои видом словно говорила ему: «чёрт возьми, открой глаза шире». А он всегда знал, что на солнце без тёмных очков смотреть не рекомендуется. Флинн хорошо слышал, как легко у Джиневры всё сводилось к простому, и даже верил ей отчасти. Она говорила крамольные вещи, слишком хорошие, чтобы быть правдой, и в то же время именно этим притягательные. Каждое слово оседало в памяти, а в середине ночи скопом всплывали на поверхность, подталкивая Хэйвуда пытаться соображать спящим выключенным сознанием, как не выпустить мелкую из рук. Возможно, он захотел бы снова видеть сны, но только если все они были именно такими. Утро же расставляло всё по своим местам.
Флинна ждал завтрак. Очень питательный. Очень здоровый. Как раз для ослабленного организма, не слишком подготовленного к неожиданным встречам в подворотне. Да, какое могло случиться абсолютно с каждым, но случилось именно с ним – не повод устраивать трагедию, тем более жизни ничего не угрожало. Пока. Сколько раз Хэйвуд со смешанным чувством недоверия и даже некоторого разочарования наблюдал за потерпевшими, забирающими заявления из полиции, а то и вовсе отказывающимися их писать, словно полиция, каждый патрульный, выезжающий на сообщение о драке, занимали своё место от нечего делать, в качестве хобби, так что на их помощь никто особенно и не рассчитывал. Флинн не старался понять, почему так происходит, а потому и не понимал. В его жизни на место основных опасностей назначались случайности, и Хэйвуд методично и с упорством от них избавлялся. А вчера с непроницаемым по возможности лицом, стараясь не кривиться от боли объяснял медперсоналу – упал, неудачно и несколько раз. В доказательство, довольно хилое, демонстрировал собственные руки с целыми костяшками пальцев. Он хорошо знал закон, а потому без огнестрельных ранений вызов полиции в отсутствие заявления от потерпевшего обязательным не считался. Флинн действительно понял и принял переданное ему послание, а если бы и забыл на какое-то короткое мгновение, то стоило только открыть глаза и посмотреть на белый пластырь у мелкой. Он открыл глаза и посмотрел.
Извини. С этого стоило бы начать разговор, но слишком много поводов для извинений набиралось, чтобы с ходу сформулировать их в одну единую и связную речь. Все обещания, которые он ей давал, даже осторожно, даже взвешивая каждое своё слово, пошли прахом из-за его безалаберности. Может быть, не так хорошо Флинн убирал со стола ту стопку документов, которые не входили в официальные материалы следствия. Может быть, разговаривал по телефону с Блумбергом или Скаем не там, где нужно. Может быть, допустил ещё целый ряд ошибок, о которых и не догадывался. А в итоге… «Глотку тебе вспороть, чтобы не дёргалась? А дружок твой давно заработал, а то больно резвый, лезет, куда не просят. Сидел бы на жопе ровно. Он у нас кровью харкать будет, надолго запомнит. Смотри, какое ничтожество, котлета, а не мужик». Хорошая память в данный момент делала только хуже, или просто выбора у него никакого не было, кроме как запомнить каждое слово.
Так ничего и не ответив, только осторожно потерев лицо ладонью, то ли стирая прикосновения мелкой, то ли наоборот, хоть что-то себе оставляя, Флинн потянулся за оставленным на стуле подносом. Не достал, охнул от прорезавшейся в боку и груди боли и вернулся обратно на подушку. Не заслужил он такого отношения от неё, потому что всю свою жизнь слушал только себя и верил только в удобные для него истины, даже сейчас колеблясь в принятии решения. В сражении эгоизма с совестью вторая побеждала нечасто, скорее всего, из-за нечастого своего проявления. Не дорос морально, ибо вообще вверх не тянулся, предпочитая находиться там, где есть. И мелкая не заслужила тоже. Одинаковое слово, но вот значения диаметрально противоположные.
Зато сегодня он всё-таки поднял на неё взгляд и смотрел долго, внимательно, гадая, сколько в ней благодарности, сколько жалости к нему, а сколько такого же, как в нём,  неясного, непонятно откуда взявшегося желания. Как бы ни хотелось, но к простому всё не сводилось. А Флинн ничего не мог ей дать в ответ, потому что у него ничего не было. Сначала пойдя у себя на поводу, он вышел из официальной группы расследования, оставляя на руках улики, которые теперь нельзя было использовать. Потом вовсе даже не подверг мелкую опасности, а натурально ставил под удар, не пришедшийся в полную силу по ней только потому, что трое нападающих решили не выполнять все угрозы полностью. Вот так. Флинн поставил Джиневру в положение, когда её целостность, во всех смыслах этого слова, зависела от трёх ублюдков. И ничего при этом не сделал, разве что стонал от боли на асфальте, едва удерживая содержимое желудка внутри, и не говоря уже о каких-то других подвигах. Извини меня.
– Доброе утро, – в палату лёгкой походкой вошёл врач, сразу же окинув взглядом Джиневру, что не понравилось Флинну, хотя он и сообразил – медсестра не стала умалчивать об инциденте вечером, да и не должна была этого делать. – Как себя чувствуете? Готовы к осмотру? Юная леди, я полагаю, подождёт в приёмной. Там как раз на стене висит расписание посещений.
– Она уходит, да, – Хэйвуд повернулся к мелкой и посмотрел ей в глаза, не стараясь что-то в них разглядеть, всё равно вряд ли бы вышло. Хотя, если задуматься, наблюдая за ней, практически изучая, он начинал понимать куда больше, чем казалось самому, но всё равно так мизерно мало, что не желал останавливаться, словно по крупицам собирая её образ. – Я могу позаботиться о себе сам, езжай домой. На такси у тебя деньги есть, или лучше позвонить Хаксли?
Голос звучал хрипло, язык лип к нёбу, ибо очень хотелось пить. Флинн сглотнул совершенно сухим горлом и снова посмотрел на её пластырь. Чудное ощущение, непривычное. Желание сделать для мелкой всё возможное, и отдать всё, что у него есть за душой, слитые воедино с чётким анализом полезности таких порывов. Хэйвуд уже отправил запрос по поводу необходимых условий для опекунства, узнавая и уточняя все необходимые мелочи, способные пригодиться Джиневре, когда появится хотя бы один шанс забрать младшего брата. Однако для этого требовалось куда больше, чем можно было себе предположить, так что на счёт обучения он тоже уточнял. В этом Флинн мог бы ей помочь, но остальное… «Сейчас с дружком твоим закончим, займёмся тобой. Ты хоть и тощая, но горячая». Зачем он ей рядом, если никакого толку от него нет.

+2

142

Джин ждала, когда Хэйвуд откроет глаза, внутренне напрягаясь. Она помнила, как он отводил взгляд, как не давал ей перевести разговор в плоскость, где нет места словам, ускользая от внимания. И меньше всего ей хотелось, чтобы он продолжил делать это. Снова подкинула и поймала яблоко, приложила его к носу, вдыхая приятный аромат, от которого рот наполнился слюной, и отложила фрукт на поднос, не желая искушаться. Едва не пропустила тот момент, когда Флинн открыл глаза. Их взгляды встретились, и замерли, вливаясь один в другой в молчаливом монологе, который вела с мужчиной Джин, задавая ему вопросы, которые не хотела произносить вслух, зная, как порой они ранят и нервируют.
Привет. Как ты? Я же говорила, что наступит новый день. И вот он наступил. Сегодня будет лучше, чем вчера. Может, больнее, но лучше. А завтра тебя выпишут, и мы поедем домой. Говорят, дома и стены помогают. Мне всегда было сложно понять эту фразу. Даже не так. Понять-то было просто, только вот проверить не удавалось. В моём «доме» помощи получить было невозможно. Но я знаю, что в твоём всё иначе. В том месте, где нет этих белых стен, людей в халатах, больничных завтраков и распорядка дня, который придумал какой-то изверг. В том месте, где мне не нужно быть тебе близким родственником, чтобы остаться. Достаточно быть не посторонней. Ведь мне это не приснилось, правда? Жаль, что ты не слышал того, что я говорила тебе вчера вечером. Но я знаю, что какая-то часть твоего сознания слышала. По крайней мере, мне хочется верить в это. А ещё мне страшно, что ты всё-таки это услышал. Потому что всегда страшно говорить правду, которая идёт от сердца. А может, потому то отчасти я немного вру. Мне хотелось бы быть бескорыстной, хотелось бы уметь не желать ничего в ответ и не ждать ничего, но я всё равно жду, всё равно хочу…. Но я справлюсь с этим, а тебе вовсе не за чем об этом думать. Думай о другом, о том, как быстрее встать на ноги, как побороть боль, как поправиться без ущерба для самого себя. Главное, не теряй себя…
Флинн молчал, а по его взгляду Джин ничего не могла прочесть, продолжая говорить с ним так, как впервые попробовала за минуты до того, как они свернули в тот проулок. Это было новое знание. Не умение даже, а именно знание о том, что с Хэйвудом приятно не только говорить, но и молчать, не выдавая десятки историй и вопросов за раз в попытке выговориться, в страхе перед неловкими паузами в разговоре. С ним можно было молчать и при этом ощущать себя частью целого, единого с ним, делиться впечатлениями и мыслями, не прибегая к словам, а пытаясь передать их с помощью визуального контакта. Конечно, было бы слишком наивно полагать, что ей действительно дано настолько приблизиться к кому-то, чтобы он услышал и понял, но Джин продолжала пробовать, представляя, будто касается Флинна мысленно, а он хоть отчасти её понимает.
Появившийся на пороге врач, спугнул. Девушка моргнула, втягивая голову в плечи и оборачиваясь на вошедшего. Её пальцы сжались на одеяле. Она ждала, что уж сейчас-то её действительно прогонят и запретят переступать порог больницы вовсе, но мужчина попросил только покинуть палату до начала времени посещений, а это Джин вполне могла сделать. Удивительнее же были слова, сказанные Флинном. И они же вызвали наибольший протест.
- Я знаю, что можешь, – пожала плечами, снова встречаясь с Хэйвудом взглядом. – Но это не значит, что необходимо делать это в одиночестве. Я подожду в приёмном, – улыбнулась ему несколько натянуто и поднялась, порылась в сумке, оставленной на полу у кровати, достала свой мобильник и бумажник Флинна.
- Я стрельну у тебя десятку? Ладно? – вытянув купюру, сунула в задний карман джинсов. – Доберусь до дома – верну. Как-то я не думала, что мне понадобятся деньги, – подмигнула Хэйвуду и торопливо покинула палату. Прикованный к ней взгляд врача заставлял торопиться, но окончательно уходить из больницы Джин не собиралась. Она не могла оставить Флинна в этой палате одного. И не могла рассказать ему, почему. Отчасти потому, что объяснить это до конца не могла даже самой себе. Странное, навязчивое ощущение, не дающее ей уйти. Словно стоит переступить порог, и Хэйвуду станет хуже, настолько хуже, что она больше никогда не увидит его живым. Параноидальные мысли, не отпускающие и становящиеся ещё более ощутимыми, стоило Джин оказаться в приёмном. Хэйвуд стал для неё воплощением того мира, в котором она всегда хотела жить, частью которого всегда хотела являться. И дело было не столько в материальном благополучии, которое без труда углядывалось в его доме, вещах и отношении к этим вещам. Дело было в том спокойствии, надёжности и отсутствии страха, которыми этот мир был наполнен. Не нужно было озираться по сторонам, ожидая удара. Не нужно было втягивать воздух сквозь сжатые зубы, с болью пропуская его через солнечное сплетение, корчась на полу в позе эмбриона. Не нужно было ждать осуждения или косого взгляда, запирать дверь на ключ и на щеколду. И множество всяких других, привычных вещей не нужно было делать. Мир Хэйвуда был нормальным, а от того ещё более желанным для Джин. Вчерашнее же нападение оказалось посягательством на этот мир. Оно пошатнуло уверенность в его основательности, которая до этого момента казалась девушке аксиомой. И теперь Джин боялась хоть на мгновение отвести взгляд, потому что знала, что может потерять.
Постояв у автомата со снэками, выбрала себе упаковку с шоколадным печеньем, пакетик арахиса и банку колы. Завтрак, куда менее питательный и здоровый, чем тот, что предложили Флинну, но для неё сойдёт. Забралась с ногами на стул в приёмном, выбрав себе место в самом углу, и стала ждать, когда можно будет посетить пострадавшего официальным образом, не нарушая никаких правил и никого не уговаривая. До этого оставалось целых полтора часа. Слишком много времени, чтобы можно было растянуть скудное количество еды, поэтому остаток пришлось потратить на вычерчивание в блокноте у сидящей рядом девчушки, портретных линий медсестёр, а заодно и на звонки – Скаю и Хаксли. Ничего нового ни тот, ни другой сказать ей не могли, разве что последний обмолвился, что Блумберг перешёл в наступление, найдя зацепку, но конкретизировать не стал, попросив подождать, пока эта зацепка станет чем-то более основательным, чем просто предположение.
Джин притормозила у палаты Хэйвуда, чувствуя некоторую неловкость, смешанную с неуверенностью и лёгким страхом. Флинна она не боялась, но её тревожило, что мужчина может не захотеть её видеть.
- Тук-тук, можно? – более дурацкое приветствие сложно было придумать, но, как часто бывало, в памяти в такие моменты всплывали только такие реплики, от которых, при просмотре кино, особенно хочется кривиться. – Я тебе очень мешаю своим присутствием? Ну там, отдыхать не даю? Всё-таки дурацкое это правило о часах приёма. И ведь ничто их не берёт, – Джин опустилась на облюбованный край кровати и посмотрела на Хэйвуда, снова задавая ему безмолвный вопрос о его самочувствии. Но заговорила о другом. О том, о чём спросили оба собеседника, с которыми она успела поговорить: – Ты будешь подавать заявление?

+2

143

[mymp3]http://cdndl.zaycev.net/81712/55578/poets_of_the_fall_-_illusion_and_dream_(zaycev.net).mp3|Poets Of The Fall – Illusion and Dream[/mymp3]I've got no hand in matters worldly
I hardly care at all
What's going on fails to concern me
'Cause I'm locked behind my wall

Умения разговаривать с врачами, точнее, молча выслушивать всё, что они считают своим долгом ему сказать, Флинн поднабрался давно, а теперь активно этим пользовался. Впрочем, касалось такое его поведение не только больниц, но и всех остальных жизненных аспектов – сначала собрать максимум информации, обдумать её, а потом сделать определённые выводы. Однако на данный момент Хэйвуд больше думал о тех словах, с которыми Джиневра покинула палату, сперва обнаружив где-то под кушеткой его сумку, когда сам Флинн уже собирался наседать на медсестёр в поисках собственного телефона. Его желание остаться в отведённой на день-два палате в полном одиночестве наталкивалось на мнение мелкой, с этим в корне не согласной. Это казалось нормальным, даже естественным в каких-то смыслах порывом – не выпускать из поля зрения оказавшегося в сложной ситуации знакомого, возможно, друга, при этом не интересуясь, чего в это же самое время он хочет сам. Флинн скривился и отвернулся к окну, потому что на данный момент они с мелкой поменялись местами, ведь всего день назад он сам не хотел выпускать её из виду на тот случай, если неприятности, отстав на какое-то время, снова вылезут на поверхность. Глупее не придумал ничего, да и по бессмысленности тоже, как оказалось, получил первый приз. Однако до конца идентичным своё положение он не считал, потому что ему в больнице никакая опасность не угрожала, да и в любом другом месте, если только он не продолжит вести себя как идиот. Всё взвесив и обдумав, Хэйвуд и мелкую не должен был опасаться отпускать домой на такси или метро, потому что больше не имело никакого смысла на него давить – вчера он высказался предельно ясно. На поднявшееся в душе недовольство он плюнул и растёр. Что толку хмуриться и кривить губы, если его присутствие ничем не помогло, а, наоборот, спровоцировало нападение.
Пока лечащий врач обрисовывал все полученные повреждения и рассказывал вполне утешительные прогнозы на ближайшее будущее, Хэйвуд пытался сообразить, что именно имела в виду мелкая. «Я подожду в приёмном», «доберусь до дома – верну». Подожду – доберусь до дома. У него практически вышло окончательно убедить себя в том, что она всё-таки уехала, и эта мысль принесла некоторое успокоение. Чего бы он точно не хотел видеть в её исполнении, так это долгого и тяжёлого присутствия рядом с такой же точно странной, не совсем естественной улыбкой, с которой она покидала палату. Когда она считала бы себя обязанной находиться рядом, а он ничего не хотел бы больше, чем её ухода. Флинн понимал, как искажаются его мысли аналогичным положением в последний раз его длительного пребывания в больнице, но ничего с собой поделать не мог. А если хорошо подумать, то и не хотел. Флинн раз за разом убеждал себя в том, что мелкая из какого-то совершенно другого мира, отчего не стоит даже пытаться понять, как именно крутятся мысли в её голове. Но принимая желаемое за действительное, он как раз и становился тем самым недалёким идиотом, посчитавшим себя умнее всех и оказавшимся на больничной койке с отбитыми почками и переломами рёбер.
Сколько раз он ей говорил, что бартер никакого отношения к его помощи не имеет. Проще, действительно, казалось написать всё на бейдже и носить его на груди. И её бдения около постели «умирающего» тоже абсолютно никому не нужны, о чём Флинн ей сразу и сказал. Оставалось уповать на то, что Джиневра услышала его правильно. За полтора часа, прошедшие с момента осмотра, Хэйвуду уже почти удалось в это поверить. За это время он успел позвонить то тем же самым номерам, по которым пробивалась мелкая в машине скорой помощи, заодно оповестить в лаборатории о вынужденном отпуске по болезни, тем более со вчерашнего дня с работы осталось достаточное количество пропущенных вызовов. Всего полутора часов Флинну хватило, чтобы больше не думать о Джиневре, выбросив мысли о ней из головы. Скорее всего, в этот самый момент она снова забралась на чердак, позабыв, что в холодильнике остался омлет, а потому набрав с собой яблок или пачку печенья. Скай за ней присмотрит. Может быть, наоборот, сидит внизу и рассматривает оставшиеся от матери тяжёлые альбомы с толстыми глянцевыми страницами. Хэйвуд отлично представлял её, сидящую по-турецки на полу в гостиной, склонившись над разворотом альбома, отчего волосы шатром свешивались вниз. Наверно, свет из незашторенного окна делал их совершенно белыми, почти светящимися... Да, он ни минуты о ней не думал, сконцентрировавшись на более насущных проблемах. Сильно потерев только одну сторону лица ладонью, как раз ту, которую не украшал опухший красно-фиолетовый кровоподтёк, Хэйвуд поднял изголовье кушетки выше и отвернулся к окну, размышляя, кого бы попросить привезти ему из дома лэптоп. 
Появления мелкой он не ждал, скорее, рассчитывая на её отсутствие, ибо в таком случае мог спокойно, подчищать оставленные хвосты, удаляя из рабочей почты любые упоминания о запросах по поводу расследования и перенося их на личный ноутбук, чтобы разбираться со всем дома, пока снова не будет допущен к работе. Отдыхать Флинн явно не собирался, раз ставки возросли так внезапно и быстро. Джиневра мешала. Мешала своим присутствием, своим взглядом, недоступностью своих мыслей. Мешала тем, что Флинн оценивал её присутствие одним единственным словом – долг. А от этого не становилось лучше ни ему, ни ей. Слишком всё это казалось знакомым, изученным вдоль и поперёк, а потому сейчас Хэйвуд начинал раздражаться от того, что она его не слушает. Как будто получал обратно собственную упёртую уверенность в том, что лучше знает, как поступить для обоих. Мелкая ошибалась, следовательно, ошибаться мог и он сам. Ей его внимание не было нужно, как сейчас ему не нужным становилось внимание её. Не этого Флинн хотел. Не сидения у его постели в попытках приободрить в то время, когда эффект выходил абсолютно обратный.
В его семье не очень любили демонстрировать эмоции или чувства, а по факту и не особенно любили их испытывать. Все бурные всплески, многословные объяснения и новые ощущения о того, что сердце бьётся в груди в два раза быстрее, приходили только с отрицательными впечатлениями. Так вышло. Специально никто к этому не стремился, однако у всего имелись свои последствия. Флинн не умел выражать эмоции, единственное, чем он научился щедро делиться с окружающими, так это злостью. Один раз вырвавшись из-под его контроля, только это чувство окончательно оформилось для открытой внешней демонстрации, а не переживания в самом себе. И ничего другого давать не получалось.
– Нет. Ты слышала, что я вчера им сказал, с тех пор ничего не изменилось, – Флинн начисто проигнорировал остальные заданные вопросы, но на последний ответил прямо спокойным и ровным тоном, следя за собой и каждым своим словом. Какими бы порывами ни руководствовалась мелкая, благодарностью, жалостью, чувством долга или ещё чем-то похлеще, Хэйвуд не желал её обижать, а потому ограждал от самого себя. Его сложно было вывести из себя, но в некоторых ситуациях хватало самой малости, стоило вспомнить момент, когда Джиневра забрела в комнату родителей. Лежание на больничной койке относилось к этим моментам целиком и полностью, идеально вписываясь в прошлый опыт. Зацепив взглядом пластырь на шее мелкой, он поднял глаза на неё. В конце концов, не только он пострадал. Ещё один камень в его огород, ибо про заявление с её стороны он не проронил ни слова. Этими камнями можно было вымостить дорогу, по которой Флинн сам себя посылал. – Езжай домой, Джиневра. Мне бы не хотелось спорить с тобой, поэтому просто сделай, как я сказал. Пожалуйста.
Интонации в голосе отсутствовали начисто, чего Флинн и добивался. Ему куда приятнее было просто прикрыть глаза и снова увидеть её в окружении знакомой домашней обстановки, словно ничего не произошло, чем наблюдать за тем, как мелкая давит из себя улыбку. На мгновение, слишком короткое, чтобы за него ухватиться, Флинн решил, что эта улыбка стала бы куда ярче, стоило ему улыбнуться в ответ, но такая мысль мгновенно утонула в более глобальном осознании – так осторожно она ведёт себя из-за него. Не потому, что его избили на её глазах, когда он ничего не мог сделать, а из-за того, что он такой как есть. Его неспособность что-то дать ей прямо сейчас, кроме выдержанного ровного тона, выводила из себя, поднимая ту самую злость, которую Хэйвуд с таким упорством сдерживал. Неужели кроме этого у него, действительно, за душой больше ничего не было? В кои-то веки Флинн не просто задавал себе этот вопрос, а словно видел его отражённым в лице мелкой. Не желая больше смотреть, он отвернулся к окну.

+1

144

[mymp3]http://cdndl.zaycev.net/40455/3095289/ellie_goulding_-_your_song_(zaycev.net).mp3|Ellie Goulding – Your Song[/mymp3]
If I was a sculptor, but then again, no
Or a girl who makes potions in a travelling show
I know it's not much but it's the best I can do
My gift is my song and this one's for you

Ей хотелось помочь ему. Глядя на бледное лицо, на контрастные, тёмные щетинки на подбородке, на чуть запавшие карие глаза, Джин хотела помочь ему не стереть воспоминания, а найти силы переступить через них, залатать дыры в собственной гордости, смириться с тем, что произошедшего изменить невозможно. А ещё помочь понять, что это не делает его хуже или лучше. Она протягивала ему руку раскрытой ладонью вперёд, а внутри всё замирало, превращаясь в студень или в желе, дрожащее, стоит только дотронуться. Её неуверенность, ожидание от окружающих пинка, закономерного, привычного, снова выползали на поверхность, когда девушка оказывалась на зыбкой почве откровенности. Стоило только чуть больше открыться, поверить или пожелать, как выстроенный домик схлопывался, крыша обваливалась, складывались стены, превращая уже почти обретённое в мышеловку. Флинн ответил, и другого ответа Джин от него и не ждала. У неё были все права воспротивиться этому, но она только кивнула, соглашаясь с его точкой зрения. Ей тоже не хотелось подавать заявление, но совсем по другим причинам, нежели Хэйвуду, - уверенность, что полиция ничего не сможет сделать, так и осталась при ней. Они никогда не ввязываются в уличные драки, предпочитая держаться в стороне, и даже трижды детальные портреты нападавших вряд ли станут им опорой в деле поиска. Вчерашний порыв карать виновных, пошатнувших мир, который был для неё тем светом, той надёжной опорой, которую Джин жаждала обрести большую часть своей жизни, поутих, медленно растворяясь в лучах солнечного света. Она колебалась лишь мгновение, выбирая между «да» и «нет», когда задала себе вопрос: Стоит ли всё же обсудить это со Скаем?
Джин молчала, пока он выговаривал следующую фразу. Смотрела на него, пытаясь найти отклик, то, что заставило его поцеловать её на кухне вчерашним утром, то, из-за чего он прижимал её ближе прошедшей ночью, споря с медсестрой, желая, чтобы девушка осталась. И не находила. Флинн отгородился, вдруг став совершенно чужим человеком, которого Джин не знала, который хотел, чтобы она ушла, оставила его в покое. От этого стало холодно, как будто кто-то просто взял и затушил пламя, ещё теплящееся внутри. Каждый склонен по-своему переживать удары по гордости, но девушка была уверена, что присутствие близкого человека способно помочь справиться с этим в разы быстрее. Из просьбы Хэйвуда для неё вытекало лишь одно – она не входит в ряды близких людей для него.
- Ладно. Если ты хочешь, чтобы я ушла, я уйду, – прозвучало сдавленно, но она ничего не могла с этим поделать. Укрощать собственные эмоции, не идти на поводу и не проявлять чувств, Джин не умела, и так и не смогла научиться, как бы ни старалась. Если ей было больно или грустно, она плакала, если радостно – она смеялась. И сколько бы ни возникало причин не делать этого, ни одна из них не была достойным учителем. Джин поднялась на ноги. «Ладно». Сказать, куда проще, чем сделать. Она по-прежнему не хотела оставлять Флинна, но и спорить, когда дела обстоят подобным образом, никакого смысла не было. Вытянула из заднего кармана джинсов сложенный вчетверо лист бумаги, разогнула концы, расправила и поставила на стул, стоявший рядом с кроватью. Сколько бы раз она ни обжигалась, дула на пальцы, а потом снова хваталась за раскалённое, надеясь, что в этот раз всё пройдёт иначе. Пора в очередной раз признать – не пройдёт. Она просто не создана для чего-то иного, чем разочарование. На листке была изображена эпичная сцена прошедшей ночи. Нет, не то, что случилось в проулке, а то, что произошло здесь, в палате: Джин, свернувшаяся клубком рядом с ним, сам Флинн, щурящийся на свет, льющийся из приоткрытой двери, рядом с которой медсестра. В облаке всего лишь одна фраза: «Она не посторонняя». Фраза, которая на короткое время дала девушке возможность вдохнуть глубже, почувствовав себя кем-то важным, куда более важным, чем обычно. Покопавшись в сумке, Джин достала своё свёрнутое, некогда голубое платье и, на мгновение остановившись, бросила на Хэйвуда взгляд.
Пожалуйста, скажи, чтобы я осталась. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Не дай мне уйти. Я так не хочу оставлять тебя одного. Я так не хочу уходить. Пожалуйста, Флинн.
Это не дало ровным счётом ничего. Хотелось поверить, что на самом деле он не хочет, чтобы Джин уходила. Что вот сейчас повернётся, посмотрит на неё, и попросит не уходить. Или просто скажет, что передумал. Но, наверное, даже произнеси она это вслух, ничего бы не изменилось.
- Флинн… Поправляйся. Я буду ждать тебя дома, – протолкнула сквозь комок в горле Джин, улыбнувшись, немного дрожащей улыбкой. Конечно, она будет ждать Хэйвуда в его доме, ей всё равно некуда больше деваться. Что бы ни происходило между ними, её дело всё ещё открыто. А учитывая слова нападавших, скорее всего, не стоит больше и надеяться на благоприятный исход. Она просто больше не может позволить Флинну участвовать в этом. Наверное, было бы лучше и вовсе съехать, но Джин не хотела даже думать об этом, оставляя себе хотя бы ненадолго эту возможность пожить относительно настоящей жизнью в относительно настоящем доме.
Дверь тихо закрылась за её спиной, и девушка зашагала прочь из больницы. Каждый шаг давался с трудом. Она проталкивалась сквозь внутреннее нежелание оставлять Хэйвуда в одиночестве, как сквозь реальную преграду, но всё равно шла. Он не хотел её присутствия, и это было его право.

Отредактировано Ginevra James (23.10.2016 21:10:47)

+1

145

[mymp3]http://cdndl.zaycev.net/81712/69269/poets_of_the_fall_-_stay_(zaycev.net).mp3|Poets Of The Fall – Stay[/mymp3]Stay, I need you here for a new day to break
Stay, I want you near, like a shadow in my wake

За спокойным и размеренным тоном, которым Флинн старался сейчас разговаривать, обычно не скрывалось ровным счётом ничего, ибо так он мог общаться в любой жизненной ситуации. Внимательно слушая, но не выражая внешне заинтересованности чаще от того, что её и вовсе не было. Скорее, случались моменты, когда усилием воли следовало добавить в голос эмоций, склеить из не пойми чего, в виду отсутствия оригинала. Стоило только вспомнить короткий диалог с подругой Джиневры после любительского представления в театре. Из его характера и не так уж часто слышанных в детстве замечаний, вроде «не повышай тон, Флинн, это некультурно», вырос определённый стиль общения, от которого не так просто было отказаться. Диаметрально противоположные ситуации случались настолько редко, что Хэйвуд, наверно, сумел бы воспроизвести в памяти каждую, задайся он подобной целью. По сути, он никогда не являлся человеком сдержанным, потому что особенно и нечего было сдерживать. Но выдавая в данный момент короткие фразы, каждое слово в которых обдумывалось заранее с нескольких точек, Флинн чувствовал, насколько трудно ему удерживать себя в руках. В особенности зная, что эта вспышка, не настолько внезапная, как он о ней думал, совершенно не привязана к мелкой. Но всё же единственного, что вообще стоило ей сейчас сказать, Хэйвуд так и не произнёс. Хотел бы он, всматриваясь дальше через синюю глубину её глаз, видеть скрывающиеся там мысли, дополнять их выражением лица и теми мелкими невербальными символами, которые остальные воспринимают чисто интуитивно, однако умение это Флинну никогда не давалось, пусть раньше он и не пытался всерьёз над ним думать. Возможно, ей вовсе этого не требовалось, но Хэйвуд так же отдельными фразами, но долго и до хрипоты хотел убеждать мелкую в отсутствии её вины. В конце концов, она могла накрутить себе чёрт знает что, особенно потому, что стала свидетелем драки. Избиения младенцев… С её любовью задавать тысячу и один вопрос, не все из которых Флинн вообще понимал, он, действительно, не желал открывать спор, ибо никаких двух мнений не существовало. Джиневре здесь не место, разве что теперь ему удалось хоть как-то справиться с собой и попросить её уйти практически вежливо. В конце концов, он ей уже объяснял, что к чему, сидя на чердаке в хлипком раскладном кресле, не рассчитанном на двоих. Видимо, она это помнила.
Отвернул голову от окна, Хэйвуд смотрел теперь в потолок. Ответ Джиневры становился ему понятен полностью и так же полностью удовлетворял. Они выходили на то самое поле, где он однажды уже играл, разве что куда более многословно объясняя Джессике положение вещей. Да, это он хочет, чтобы она ушла. Несомненно, вина лежит полностью на нём. Он негодяй и подлец, к тому же совершенно бесчувственный. Его бывшая невеста соглашалась с каждым словом, но разница и без того становилась просто колоссальной. Тогда Флинн только говорил, а сейчас чувствовал. Каждая мысль, каждое так и не произнесённое слово впивались в грудь в попытках доломать те рёбра, которые на данный момент всё ещё остались целы. В тот момент, прорву лет назад, он считал себя таким же правым, как и в эту минуту, но давалась эта правильность ему теперь слишком тяжело. Облегчение от оборванной связи не наступало, хотя он ждал. Ждал, когда не потрудился повернуть голову вслед выходящей за дверь Джиневре; ждал, когда потолок больничной палаты стал таким же знакомым и изученным, как в собственной комнате; ждал, когда всё-таки обратил внимание на оставленный листок и потянулся за ним через кровать, на сей раз куда удачнее, чем попытка того же фокуса, проделанная с утра с подносом. Оставалось только надеяться, что мелкая не станет переживать долго, а если повезёт, то и вовсе не станет переживать, особенно когда его выпишут из больницы. Он не имеет и не имел на неё никаких прав, просто стоит повторять себе это чаще или вообще забыть. Среднего больше не существовало. В последний раз сказав себе, что всё правильно, ведь он хотел её ухода, и она ушла, Хэйвуд развернул оставленный мелкой лист, начиная всматриваться в линии, складывающие в небольшую зарисовку, которую он не сумел бы забыть. Резко скомкав и зашвырнув рисунок другую часть палаты, Флинн откинулся на подушки и стиснул зубы. На скулах заходили желваки, а он уже нажимал побелевшим от усилий пальцем на кнопку вызова медсестры, и не отпускал до тех пор, пока она не появилась в палате. До противоположного угла комнаты он сумел бы дойти и самостоятельно, но вот ведь незадача – у него не хватало для этого одной ноги.
– Листок бумаги на полу. Подберите и принесите его мне, – как можно более спокойно попросил Флинн, даже не пытаясь изобразить что-то дружелюбное на лице. – Я буду вам очень признателен, – последнее предложение и вовсе походило на скрежет ногтей по стеклу, однако усилия он прилагал титанические, чтобы не съехать куда-то, откуда потом тяжело и трудно придётся выбираться. Чертыхнувшись, когда слегка растерянная медсестра не сделала ни шагу в нужную ему сторону, Хэйвуд откинул одеяло и спустил босую ногу на пол, в конце концов, все кости в ней оставались после вчерашнего дня целыми. Аппарат сбоку натужно запищал, а затем резко смолк, когда с указательного пальца съехал датчик, а трубка капельницы опасно натянулась. Столько движений сразу заставили медсестру сорваться с места.
– Мистер Хэйвуд, вы что делаете? Немедленно ложитесь обратно!
– Чёрт возьми, просто достаньте мне этот листок! – рявкнул Флинн, высматривая на полу скомканный рисунок, теперь уже на пару с медсестрой.     
– Не стоило так нервничать, – поджав губы обронила медсестра, протягивая ему найденный лист.
– Спасибо, – отпрыгнув на шаг назад до края кровати, Хэйвуд молча поправил датчик, и ни слова не сказал, пока рядом крутилась медсестра, устраняя нанесённый в основном самому себе урон.
Полностью рисунок не разгладился, сколько бы Флинн не выпрямлял образовавшиеся всего за секунду заломы. Пока у него не было ноутбука, а по телефону он решил все вопросы, которые вообще представлялось возможным, он то и дело возвращался к теперь аккуратно сложенному листу бумаги и пытался сконцентрироваться на расследовании. К вечеру в больницу заехал Скай, а на следующий день ненадолго забежал Хаксли, и этого Флинну явно не было достаточно. Он старался откатиться немного назад, начиная с самого начала, чтобы последовательно проследить всю хронологию преступления, не зацикливаясь на отдельных деталях, а подходя к каждой в свою очередь. По сути, у него абсолютно ничего не было: куча зацепок и ни одного реального доказательства. Ради такого, чисто для профилактики, ребят для грязной работы не нанимают. Следовательно, что-то всё-таки было. Что-то, чего сам Флинн разглядеть пока не мог, пусть ответ и лежал всё время под самым носом. Не выпуская из рук рисунк мелкой, разворачивая его и рассматривая детали, Флинн чувствовал, как уходит время, пока он валяется в больнице.
К вечеру второго дня он не выдержал и позвал лечащего врача, чтобы обсудить возможность убраться отсюда. Никакой угрозы для жизни не было, в некотором смысле Флинн просто занимал место, а точно такое же место он вполне мог занимать в своём собственном доме. Глянув на телефон, Хэйвуд не стал звонить мелкой, всё равно увидел бы её рано или поздно. Натуральным образом выставив её из палаты, он всё равно надеялся, что дальше она не ушла, по крайней мере, без предупреждения. Так и оставшиеся в багажнике автомобиля костыли пришлось заменить купленными в больнице. Флинн не любил ходить в таком виде, но пока культя окончательно не зажила, о протезе не стоило и мечтать, к тому же новый взамен старого за один день достать оказалось нереально при всём желании и наличии свободных денежных средств. Так что, подколов штанину булавкой, Хэйвуд усаживался в вызванное такси, выбросив из головы неодобрительный взгляд врача, но оставив при себе все выданные рекомендации.
Дом встретил его тишиной, что было вполне ожидаемым, ибо ещё на подходе он увидел свет в окне чердака. В прихожей слабо и как-то знакомо пахло чем-то пригоревшим, а обувь мелкой всё ещё стояла за стойкой с зонтами. Где-то в глубине души Флинн опасался ничего этого не обнаружить, но ещё больше он боялся не просто увидеть ставшие привычными детали, а почувствовать их. Не зря. Тяжело и медленно поднимаясь по одной ступени вверх, он изо всех сил стремился добраться до своей комнаты и закрыть дверь, отсекая всё лишнее, мешающее нормально думать, выводящее из равновесия. Чересчур много этого всего было даже для него.

+1

146

Depth over distance every time, my dear
And this tree of ours may grow tall in the woods
But it's the roots that will bind us here
To the ground

Коридор от платы Хэйвуда до выхода из больницы показался Джин короче раза в три, чем был. Она старательно растягивала шаги, превращая их в медленные, почти черепашье переставления ног, но улица приближалась, а оклика так и не последовало. Продираться сквозь нежелание уходить, сидевшее внутри навязчивой идеей, было всё труднее. Ей казалось, что пока она рядом, пока видит, как Флинн дышит, моргает, смотрит в окно, отвернув от неё голову, пока слышит настырное пиканье прибора, отсчитывающее пульс, пока находится на расстоянии вытянутой руки, а порой и ближе, - ничего плохого не случится. Он будет жить. А она будет в безопасности. И каждое новое движение прочь от Хэйвуда, вызывало почти физическую боль, вытягивающую на поверхность отчаяние, слепое, выдуманное подсознанием, но слишком сильное, чтобы иметь возможность просто отодвинуть в сторону. На выходе и вовсе перехватило дыхание поднимающейся, горькой волной подступающих слёз. Джин остановилась, оборачиваясь и глядя туда, где в свете ярких ламп выглядел сияюще-белым коридор, удлиняющийся и удлиняющийся на её глазах, словно отражение в сотнях зеркал. До дрожи хотелось сорваться с места и бежать вперёд, ворваться в палату Хэйвуда и спрятаться под одеялом, прижавшись к его боку, ища защиты от нахлынувшего, инстинктивного, иррационального страха. Сильнее сомкнула пальцы на свёрнутом платье, поймав подозрительный взгляд охранника, медленно приближающегося к ней. Нужно было уходить. Прямо сейчас. Развернуться, толкнуть крутящуюся стеклянную створку, выйти на улицу, вдыхая свежий воздух без примесей медикаментозных ароматов. Всего несколько шагов, каждый из которых мучительно сложный. Флинн хотел, чтобы она ушла. И это было правильно, нормально. Ему вовсе не обязательно терпеть её присутствие тогда, когда со своим-то сложно примириться. Но легче от понимания этого не становилось. Джин подгоняла себя, подталкивала, уговаривала, давала обещания, что вот сейчас, пока наконец не сделала этого, за пяток секунд до того, как подошедший охранник заговорил с ней. Ей не нужны были проблемы ещё и с ним.
Depth over distance was all I asked of you
And I may foolish to fall as I do
Still there's strength in the blindness you fear
If you're coming too
If you're coming too

Оказавшись на улице, девушка уже не могла остановить себя. Теперь её словно подталкивало что-то в спину, и она едва не бежала прочь от здания, - пересекала парковку, скакала по разноцветным линиям пешеходного перехода, перепрыгивала через ступеньки спуска в метро, в очередной раз отказывая себе в такси. Мерное покачивание вагона раздражало. Нервировали взгляды окружающих, вызывая практически паническую атаку, и Джин едва дотерпела до того момента, когда смогла наконец-то оказаться на поверхности. Несколько минут, и за ней закрылась дверь дома Хэйвуда. И вместе с этим внутри установился мир и покой. Больше не хотелось никуда бежать, как не хотелось и бежать откуда-то. Стянув кеды, Джин захватила их с собой, пройдя прямиком в комнатку, отведённую под прачечную. Долго тёрла кеды, чуть не плача, когда уже неизвестно какая по счёту попытка оттереть пятно на одном из них, оканчивалась провалом. Эта была всего лишь обувь. Эта обувь значила для неё слишком много. И дело было не в том, что она была подарком. А в том, что было вложено в этот подарок. Или, что она хотела, чтобы было вложено. С платьем дела обстояли ещё хуже. Но его Джин запихнула в стиральную машину, решив, что та справится лучше. Долго выбирала режимы стирки, надеясь, что ничего не перепутает. И лишь убедившись, что начала набираться вода, наконец-то отправилась наверх.
Hold on, wait until that long sun
Breaks from the arms of the Lord
Hold on, though we may be too young
To know this ride we're on

Остановилась около приоткрытой двери, ведущей в комнату Флинна, постояла недолго, переступила с ноги на ногу, протянула руку, коснувшись кончиками пальцев ручки. Хотелось зайти. Просто прикоснуться к его вещам, почувствовать оставленный на них запах или придумать его. Но, помедлив, Джин всё-таки отступила, скользнув за дверь напротив. Взяв чистые вещи, те, в которых ходила дома – шорты и белую футболку, сползающую с плеча, - прошла в ванную, где долго стояла под горячими струями воды, пытаясь смыть все переживания, все мысли, все выматывающие, пугающие чувства. Она снова плакала, прислонившись лбом к кафелю, чувствуя, как мокрые волосы липнут к спине, а кожа на плечах покрывается мурашками. Это её вина. Если бы ни она, Хэйвуд остался бы в безопасности, ему ничто не угрожало бы, и сейчас, наверное, он упорно работал в своей лаборатории, не отлипая от компьютера, сверяя образцы, выискивая связи, а не лежал бы на больничных простынях, соперничая с ними в оттенке белого. Флинн пытался ей помочь, и это вышло ему боком. Это всем выходит боком. Может, и правы были те, кто говорил, что от неё ничего хорошего ждать не приходится.
Depth over distance was all I asked of you
And everybody round here's acting like a stone
Still there's things I'd do, darling, I'd go blind for you
If you let go sometimes, let it go sometimes, let it go
Just let it go sometimes

Джин долго смотрела на своё отражение в зеркале, почти не чувствуя, как мерзнут пальцы на ногах. Под глазами залегли тёмные тени, хотя спала она хорошо, слишком хорошо. Выглянула в коридор, прислушиваясь. Пустой дом снова пугал её, хотя, казалось, что она уже должна привыкнуть. Кошмары оживали. Снова слышались шаги, тяжёлые, неверные. Невнятная брань. А внутри всё сжималось от страха и ожидания.
Оказавшись на чердаке, Джин там и оставалась, спустившись лишь однажды, - попыталась разогреть омлет, спалив его, а потому ограничилась яблоками, печеньем и стаканом молока, а потом всё-таки зашла в комнату к Хэйвуду, пристроив сложенный листок на тумбочке у кровати. Она не знала, зачем это делает. Зачем вытягивает из памяти момент за моментом, перенося их на бумагу и отдавая Флинну, даже если ему это не нужно. Это нужно было ей. И когда на листе появилась крошечная ванная, сама Джин с разбитой коленкой и Хэйвуд, обхвативший пальцами щиколотку девушки, то в облако влезла только одно слово: «Подуй».
Джин почти не обратила внимания на хлопок входной двери. Она не ждала Флинна раньше завтрашнего дня, по крайней мере, такой прогноз давала медсестра, с которой девушка говорила по телефону несколькими часами ранее. Но тяжёлые, знакомые шаги на лестнице, не оставляли других вариантов. Сердце подпрыгнуло и забилось чаще. Джин торопливо вытерла руки о висящую на краю мольберта тряпку, так до конца и не стерев разводы синей и красной красок. Поправила кисточку, которая сдерживала волосы, скрученные на затылке. Заправила выбившийся локон за ухо, мазнув пальцами по щеке и оставляя на неё синюю полосу. И заторопилась вниз, спустившись как раз тогда, когда Флинн почти достиг второго этажа:
- Привет, – Джин не смогла бы сдержать улыбку, даже если бы захотела. – Неплохо выглядишь. Я рада, что ты дома. А мне сказали, что тебя не выпишут раньше завтра, – и она действительно была рада. Не знала, чего ждать от него, но побороть эту вспыхнувшую, обжигающую радость, даже не пыталась. – Хочешь есть? Я могу что-нибудь приготовить. Ну, никаких изысков, конечно, так, как обычно, с максимальной степенью прожарки. А потом мы могли бы посмотреть какой-нибудь фильм. Ты же не пойдёшь завтра на работу?

Отредактировано Ginevra James (26.10.2016 22:05:17)

+1

147

В отсутствие мелкой всё упрощалось, становясь для Флинна знакомой ровной дорогой, уходящей вперёд без изломов, отчего ближайшее будущее виделось ясно, словно ничего не менялось вчера и не изменится завтра. Стоило не обращаться так часто к рисунку, теперь сложенному и убранному глубоко в карман джинсов, и надеяться, что она не спустится с чердака, как не спустилась бы Джессика. Сравнения не были обоснованными, не базировались на одинаковой платформе, ибо мелкая не имела какого-то определения для себя, потому что на сто раз проговоренном ею «друг» Хэйвуд постоянно мысленно запинался точно так же, как и на её сокращённом имени. Она всё-таки каким-то образом стала для Флинна той самой «не посторонней», но ему вряд ли было этого достаточно, а потому слово стиралось, оставляя Джиневру в полной невесомости, в то время как у Джессики статус был чётко определён, зафиксирован и одобрен его родителями. Но от той он ничего не ждал, ибо не хотел тоже ничего. Переставляя костыли с одной ступеньки на другую и медленно поднимаясь на второй этаж, Флинн прислушивался к происходящему наверху. Сейчас идея забрать себе комнату на первом этаже, чтобы не таскаться каждый раз по лестнице туда и обратно, стеснила грудь не хуже эластичного бинта, обмотанного кругом для фиксации сломанных рёбер. Но подобные мысли посещали Хэйвуда уже не в первый раз и, скорее всего, далеко не в последний, однако дольше нескольких минут подъёма не задерживались, оставляя сразу же, стоило поставить ногу на последнюю ступень. Первый этаж стал бы не уступкой даже, а капитуляцией, признанием собственного поражения и своего состояния как требующего особых условий.
Ситуация резко осложнилась за прошедшие пару дней, но кардинально не изменилась. Отказавшись по его предложению временно от своей комнаты у Элис, мелкая никуда не могла уйти из его дома, так что её присутствие не стоило воспринимать близко к сердцу. Флинн невесело хмыкнул от употребления такого оборота, наверно, впервые точно поняв, что именно он обозначает. Но не спускаться с чердака, не услышать его прихода или сделать вид, что не услышала, Джиневра могла, сильно облегчив бы этим Хэйвуду жизнь. Времени упиваться иллюзиями, несвойственно для себя, а оттого сразу и с головой, ему не хватило, но осознание необходимости возвращаться в реалии жизни вышло достаточно убедительным. Стоило немного ускориться на ступенях или повернуться, как в груди болезненно ныли рёбра, но, по крайней мере, всё остальное Флинна беспокоило не так с таким завидным постоянством, проявляясь только наплывами. Однако уже на втором этаже в шаговой доступности двери его комнаты к рёбрам прибавилась мелкая.
Поймав себя на желании ответить, он только кивнул головой, рассердившись уже от одного этого порыва. На чердаке у Джиневры образовался свой собственный мир, который Хэйвуд отчасти не понимал, отодвигал от себя дальше, никогда больше не поднимаясь наверх после того раза, когда приносил ей новые кеды. Сам себя оттуда вычеркнул заранее, не желая привносить ничего своего. Щедрость мелкой распространялась на всё вокруг, захватывая и самого Флинна, а потому у него не возникало ни малейшего сомнения – мелкая начнёт соглашаться и подстраиваться, начнёт вписывать какие-то его привычки в собственный распорядок, как он вписывал привычки её. Он самонадеянно считал, что знает себя достаточно хорошо, по крайней мере, лучше всех остальных. И знал причины, отчего сам поступает так, а не иначе. Теперь, глядя на мелкую с заколотыми кисточкой волосами, Флинн засомневался. На щеке красовался синий мазок краски, и Хэйвуд доказывал состоятельность в собственной профессии, опуская взгляд ниже на её руки, перепачканные в дополнение к синему ещё и красным. Нежелание позавчера смотреть мелкой в глаза в данный момент выливалось в острую необходимость рассмотреть каждую деталь. Растрёпанную и перепачканную он её уже видел. Видел десятки раз, ибо аккуратно причёсанной мелкая бывала гораздо реже, лишний раз подтверждая правильность отношения к ней Ская. А Хэйвуду оставалось задаваться вопросом, почему он не умеет, не хочет так же относиться к ней сам. На поддельных дешёвых правах Джиневры, проходящих проверку разве что в сомнительных барах, и, наверно, валяющихся где-то на дне одной из коробок, всё ещё значилось имя Ширли. Её возраст не позволял покупать спиртное или принимать серьёзные решения самостоятельно, хотя бы с точки зрения действующего законодательства. И становился ещё одной соломинкой, за которую тщетно хватался Хэйвуд. От попыток самому становилось и смешно, и тошно, словно глядя на себя со стороны, Флинн не узнавал картинки.
– Нет, – на втором этаже запах от предыдущей попытки мелкой что-то приготовить уже не ощущался, уступая место краске и растворителю. Но, так или иначе, она везде оставляла свои следы, разбавляя монотонность и однообразность его дома, где почти никогда и ничего не менялось. Сейчас её болтовня не воспринималась естественной, пусть ничем не отличалась от того же самого энтузиазма, с которым Джиневра разговаривала несколько дней назад. Прекращай, ты не виновата. Злости не было. Может быть, перегорела, или поводов больше не находилось, ибо Хэйвуд отчётливо понимал, как ему хочется сознательно использовать «если бы». А ещё понимал, почему не стоит этого делать. Джиневру не стоило ни с кем сравнивать,  она существовала отдельно, сама по себе, вне ожиданий, вне желаний. Флинн думал о вещах куда серьёзнее и глобальнее, чем просмотр фильма на диване, смотрел дальше, чем нынешний вечер, но никакого удовлетворения это ему не приносило. Обогнув мелкую на костылях, он прошёл дальше по коридору к своей комнате. Одного слова хватило, чтобы ответить на весь поток заданных и незаданных вопросов. Дверь со стуком ударилась о стену, когда Флинн толкнул её костылём, и звук получился чересчур резким для наступившей после ответа тишины, заставив его нахмуриться. И всё равно слова не шли на язык, складываясь в формальные, отчасти даже грубые предложения, не отражающие мыслей. В десятый раз сказать, что ничего не должна? Попросить, чтобы не суетилась? Убедить, что ни в чём не виновата? Видимо, всё это сразу. 
– Спокойной ночи, – в итоге буркнул Флинн. Такси припарковалось около его дома около девяти вечера, и солнце, скорее всего, висело где-то у самого горизонта, скрытое плотной застройкой Манхеттена. Вздохнул от сказанного, но в итоге не мог с собой не согласиться, к конце концов, не собирался ни смотреть с мелкой фильм, ни вообще спускаться вниз без крайней необходимости. Из-за лекарств, влитых через капельницу и проглоченных в таблетках, аппетит пропал полностью. Спустившееся на него спокойствие, ничего общего не имеющее с равнодушием, стоило очень дорого, и нарушать его Хэйвуд не хотел, а это обязательно произошло бы, глядя на то, как трудно и безуспешно он пытается сформулировать собственные мысли для Джиневры. И все они уместились в короткое предложение, которое он успел сказать прежде, чем закрыл дверь в свою комнату, на этот раз не оставляя зазоров. – Прости меня.
За следующие несколько дней это стало единственными словами, которые Флинн вообще произнёс вслух, не считая разговоров со Скаем и Блумбергом. Дело медленно, но всё-таки двигалось вперёд, благо, он всё-таки успел показать фото патрульного мелкой, разъясняя для себя последние оставшиеся вопросы. Времени ему хватало. На больничном никто особенно его не дёргал, а над душой никто не стоял, а у самого Хэйвуда перегорели ограничители, отвечающие за состояние организма. Без возможности использовать базы точно так же, как и полагаться на коллег в этом вопросе, приходилось работать вручную, а так же просматривать километры видео, скопированные на лэптоп. Кто бы ни подослал троих отморозков в переулок, пусть кое-какие соображения на этот счёт уже имелись, на данный момент он мог быть полностью спокоен, потому что Хэйвуд продолжал работать, но работал абсолютно автономно. Без ресурсов лаборатории работа выходила долгая, нудная и кропотливая – именно такая, которая особенно хорошо подходила Флинну. Когда от мельтешения кадров на мониторе глаза уставали чересчур сильно, он переводил взгляд на сделанные мелкой рисунки. Второй из них Хэйвуд обнаружил, стоило только закрыть дверь, отсекая от себя коридор с Джиневрой. Третий – спустя несколько дней вместе с яичницей на тосте под дверью. Края и у хлеба, и у яиц слегка подгорели, но он в любом случае не почувствовал вкуса, проглотив завтрак за один-два больших укуса. Поесть Флинн периодически забывал, о сне говорить не приходилось вовсе. Время поджимало. Несмотря на слившиеся в один растянутый час сутки, он точно знал, какое сегодня число, отсчитывая дни до следующего слушания в суде. Один единственный вариант, о котором знали и Долан, и Блумберг, ни разу даже краем не мелькал в обсуждениях – оставить всё, как есть. Куда уж проще – дожить до разбирательства, на котором в любом случае с мелкой будут сняты все обвинения, и забыть о расследовании, словно его никогда и не существовало. Хэйвуду такой расклад не подходил никак, а у Джиневры он и вовсе не стал спрашивать, добавляя себе причин держаться от неё на расстоянии. Для неё всё окончательно закончилось бы с этим простым шагом, для него тоже, но ощущение висящего где-то за пределами видимости Дамоклова меча так и оставалось бы дальше. Хэйвуд старался перетянуть от неё опасность на свою сторону, но ручаться за действенность не мог, как не мог вообще что-либо прогнозировать.
Следовало вернуть ей рисунки и попросить прекратить оставлять их для него. Эти листки бумаги действовали на Флинна едва ли не гипнотически, ибо оставались у него в то время, когда мелкая бродила где-то по дому, оказавшемуся достаточно большим, чтобы практически не пересекаться. Флинн этого не сделал.
И только спустя почти неделю вспомнил, что запасы еды дома не безграничны, а Долан, всё реже появляясь, съехал окончательно, оставив кое-какие свои вещи, но больше не забивая морозилку стейками. Сам Хэйвуд несколько раз выбирался на такси до больницы на осмотры, но заехать в магазин ему просто-напросто не пришло в голову. И сейчас не пришло бы аналогично, если бы не мелкая, которая, в отличие от него, должна была питаться хоть сколько-нибудь регулярно. Вызывать такси не казалось ему обязательным, в конце концов, для управления машиной с автоматической коробкой передач вполне хватало одной единственной ноги, но выходить из дома Флинн не хотел, так что со вздохом потянулся за лэптопом, чтобы заказать продукты с доставкой на дом. Он хорошо понимал, что не станет готовить, а потому выбирал коробки полуфабрикатов, добавив к ним яблок и печенья. Оставил в комментарии просьбу позвонить заранее и отправил заказ. Поход на костылях в ближайший супермаркет, где припарковаться можно было едва ли не под входной дверью, не представлялся серьёзной сложностью, тем более при наличии тележек, позволяющих ничего не таскать в руках, но Флинн отметал мысль сразу, даже не до конца осознавая причины подобного упрямства. Доволен собой он не был, но это чувство завладело им давно, а избавиться от него Хэйвуд пытался, просиживая часами за ноутбуком, собирая свой паззл из различных кусков видео с камер уличного наблюдения, а заодно копаясь в сотнях страниц финансовых отчётов, доставшихся ему нечитаемым набором букв и цифр. Он возвращался в знакомый, изученный вдоль и поперёк образ жизни, когда мелкой рядом ещё не было. Застывал в нём, однако мыслить начинал ясно и отвлекался лишь периодически, давая роздых глазам на карандашных линиях. Хэйвуду не хватало той живости и встрясок, которые несла в себе Джиневра, не хватало её самой, причём задолго до того, как они встретились, но в данный момент всё это резко отодвигалось им же на второй, третий, десятый план, ибо нужно было продолжать работать, что-то делать, доставать сведения, аккуратничать, как не аккуратничал раньше. Стараясь не думать о ней, Флинн всё-таки думал постоянно, если не погружался в свои записи так глубоко, что забывал есть или спать. Как и сейчас, не с первого раза услышав дверной звонок. Ждал Флинн только доставку, но, взглянув на экран телефона, не увидел там ни одного пропущенного звонка, отчего дверь можно было не открывать вовсе. И всё-таки он достал свои костыли и медленно поплёлся на выход.

+1

148

Джин интуитивно чувствовала, что он откажется. А может дело было вовсе не в интуиции, а в том понимании чувств Хэйвуда, которое девушка себе приписывала. Вглядываясь в его лицо, изученное, но продолжающее вызывать желание изучать его и дальше, задавая один вопрос за другим, тем самым протягивая ему руку раскрытой ладонью вверх так, как умела, она знала, что ответ будет отрицательным. Но всё равно делала это, как собиралась делать снова и снова, предлагая Флинну простой и понятный выбор – быть одному или нет. Почесала щёку, сильнее размазывая синюю краску по коже, следя взглядом за передвижениями мужчины по направлению к комнате. Понимала, что он выберет одиночество, но хотела, чтобы выбор был другим. Чтобы он оттолкнул от себя эти чувства, тёмным ореолом окутавшие его образ, вынырнул на поверхность, и позволил ей прикоснуться, стереть воспоминания о боли и беспомощности. Чтобы взял её руку, даря тепло, которого Джин не хватало, а вместе с ним ощущение защищённости, безопасности и спокойствия.
Я всё равно тебя не оставлю. Потому что ты уже стал какой-то частью меня. Одной из тех, лучших частей, которые не идут ни в какое сравнение с конечным результатом. Я знаю, почему ты отталкиваешь мою ладонь. И знаю, что ты чувствуешь сейчас, когда первая боль улеглась. Но я протяну тебе её снова, потому что мне бы хотелось, чтобы кто-то сделал это для меня… Чтобы ты сделал это для меня.
«Прости меня», - повисло в воздухе, задержалось, завибрировало. Слишком большое откровение. Слишком трепетное, настоящее чувство. Джин оставалась на своём месте ещё какое-то время, глядя на закрытую дверь, за которой скрылся Флинн, и продолжая слышать, точно на повторе, это его извинение. Она могла пересчитать по пальцам, сколько раз за всю её жизнь окружающие посчитали необходимым попросить у неё прощения. Хватило бы одной руки. И все они были теми, кто не был перед ней виноват. Как и Хэйвуд сейчас. Джин сделала несколько шагов вперёд, вплотную подходя к двери, прижалась к ней щекой, закрыла глаза и тихо выдохнула, не подслушивая, а слушая звуки, складывающиеся в простую и понятную мелодию жизни.
- Мне не за что тебя прощать, – еле слышно прошептала, прежде чем отстраниться. Приложила ладонь туда, где только что была её щека. Посмотрела на собственные пальцы, покрытые краской, и невесело усмехнулась: - Спокойной ночи.
Иногда Джин казалось, что Флинн вовсе не покидает пределов своей комнаты. Она знала, что это больше игра её воображения, часто начинающего шалить, особенно, ближе к вечеру, и подкидывать ей тревожные мысли. Чем бы девушка ни занималась в этот момент, как бы ни уговаривала саму себя успокоиться, хватало её ненадолго, а потом она всё равно откладывала кисть, карандаш или книгу, и шла к двери его комнаты, прижималась к ней щекой, слушая, что происходит по ту сторону, убеждаясь, что он живой, просто всё ещё не желает вступать в контакты с внешним миром. Джин старалась не давать ему забыть о том, что за пределами этого панциря есть много чего другого, - готовила завтраки, оставляя их под дверью, рисовала, распихивая листки с изображением их общих эпизодов по дому, - но всё равно беспокоилась. Замечала следы того, что Флинн покидает пределы комнаты, но продолжала прислушиваться, так ни разу его и не встретив. Старые, успевшие успокоиться и подзабыться, страхи снова оживали, возвращая к Джин ощущение слишком больших пространств жилища Хэйвуда, шорохов и скрипов, усилившихся с переездом Долана, казалось, вдвое. А потом она обнаружила, что Флинн стал пользоваться другой ванной, так и не найдя, спустя три дня, рисунок, воткнутый в ободок зеркала. Бумага за это время успела загнуться по краям, а само изображение поплыло, линии смазались, и сцена в проулке, когда Хэйвуд спас Джин от нападавшего с ножом, размылась, превратившись из чётко продуманной и выписанной в жалкую пародию, сделанную рукой человека, впервые взявшегося за карандаш. Вряд ли Джин бы нашла достаточно слов, чтобы рассказать, отчего вдруг ей стало так обидно, что Флинн больше не хочет делить с ней ванну, но в тот момент обида опалила, обожгла внутренности, сковала горло стальным обручем. Девушка выдернула рисунок из рамы и, разорвав на десяток кусочков, спустила в унитаз. Это помогло больше не прислушиваться к тому, что происходит за дверью Хэйвуда, но не избавило от других страхов, тех, что снова начали приходить в кошмарах, навеянных шорохами и скрипами где-то в недрах большого дома.
И всё же Джин не могла не думать о Флинне. Она продолжала рисовать для него, несмотря на обиду, обещая себе, что новый рисунок так и останется в альбоме, но стоило только закончить, как она тут же начинала думать, куда бы спрятать его так, чтобы Хэйвуд обязательно нашёл. Раздавшийся звонок в дверь застал её как раз за этим занятием. Джин сидела на полу в гостиной, держа в руках листок бумаги, вокруг неё лежали раскрытые книги по искусству и альбом, в который девушка пыталась скопировать части известных полотен, пока не отвлеклась на собственные воспоминания и не начала рисовать сцену из жизни, - встречу у «Старбакс», неловкое и напористое: «Подыграй мне», - и поцелуй, от которого закружилась голова и перехватило дыхание, как будто он был настоящим. Звонок раздался снова. Джин поднялась, свернула листок и прошла ближе к двери. Она никого не ждала, но не имела ни малейшего понятия, не ждёт ли кого-нибудь Хэйвуд. Ни Блумберг, ни Хаксли встреч на ближайшее время не назначали, довольные результатом первого слушанье, они решили, что ей лучше отдохнуть пока нет никаких новых причин для волнений. Остановившись около двери, Джин переступила с ноги на ногу и, поднявшись на цыпочки, заглянула в глазок. На пороге обнаружился мужчина в форменной одежде с логотипом сети супермаркетов и, судя по шуршанию, вооружённый пакетами. Так и не получив ответа на свои предыдущие попытки подозвать хозяев к двери, он втопил кнопку звонка, наполнив дом непрекращающейся трелью. И уже начавшая размышлять о том, может ли она открыть дверь или нет, Джин распахнула её настежь, лишь бы эта какофония прекратилась:
- Здрасте, – расчёты оказались верны, пакеты действительно были, наполненные, судя по всему, продуктами. Девушка обернулась, бросив взгляд на лестницу, а потом и на второй этаж, не столько потому, что услышала шаги, сколько интуитивно желая найти подтверждение, что это Хэйвуд постарался.
- Чё так долго-то? Думаете, вы у меня одни что ли? Куда это ставить? – оттеснив, почти оттолкнув Джин в сторону, курьер протащил пакеты на несколько метров вперёд от порога, изливая на девушку всю силу своего недовольства: - Чё встала? Проверять будешь? С тебя сто двадцать долларов пятнадцать центов, – мужчина протянул ей чек, на котором следовало поставить подпись.
- Это не я заказывала, – она бы очень хотела иметь возможность оплатить этот заказ, но на это не хватило бы и всех, оставшихся у неё сбережений.
- Шутки такие у тебя? Я не потащу это обратно. Оплачивай давай.

+1

149

Причин спешить Флинн перед собой не видел ни одной. Его вполне устроило бы слишком короткое терпение неожиданного визитёра, в итоге решившего отказаться от общения с обитателями дома, а потому по коридору к лестнице он шагал неспеша, по пути посмотрев на дверь комнаты мелкой, как будто мог угадать или увидеть происходящее по ту сторону. За прошедшую неделю Хэйвуд практически убедил себя в том, что ему это абсолютно не интересно, однако то и дело на ум приходило выражение «не думай про белых обезьян», ибо эффект выходил совершенно идентичный. Только оказавшись у первой ступени лестницы на первый этаж, он услышал Джиневру, не выдержавшую потока чересчур настойчивых звонков. Телефон в кармане просторных спортивных штанов всё так же не подавал признаков жизни, а потому курьер за входной дверью становился наименее ожидаемым гостем. При всём своём желании скорость увеличить на ступенях не выходило – Флинн переставлял ногу вслед за костылями. Где-то внизу, либо на столике возле входа, либо на секретере за дверным проёмом гостиной лежал бумажник. Хэйвуд никогда не забывал, куда кладёт нужные ему вещи, но, видимо, в прошлый раз голова полностью и под завязку оказалась забита совершенно другими проблемами, чтобы отмечать такие несущественные мелочи. Поэтому он не стал сверху кричать мелкой, чтобы поискала деньги, кричать ей что-либо вовсе не хотелось, толкая его к общению, которого он так упорно и продуктивно избегал вот уже почти неделю. Правда, возникновения конфликта Флинн ожидал ещё меньше, чем самого курьера, а шаг всё же пришлось несколько ускорить.
Язык у Джиневры подвешен был хорошо, и Хэйвуд в этом никогда особенно не сомневался, ибо поводов не было. Возможно, такое мнение в этот раз его немного подвело – вместо бойкого и острого ответа на откровенное хамство мелкая ограничилась более чем скромным замечанием. Испугалась? Преодолев полтора пролёта лестницы, Флинн, наконец, смог оценить расстановку сил в прихожей, где курьер продвинулся внутрь дома на пару метров, хотя Хэйвуд не слышал, чтобы его кто-нибудь приглашал. Судя по внешности, возраст курьера только недавно перевалил за двадцать лет, а то и вовсе оставался где-то на уровне ровесников Джиневры. Логотип сети супермаркетов, на сайте которой Флинн сделал заказ, он помнил смутно, потому что не заморачивался с поисками, ткнув по первой же попавшейся ссылке, выданной на странице поиска. Онлайн оплаты там не оказалось, что не навело ни на какие размышления. Заниматься выискиванием плюсов и минусов каждой конкретной доставки Флинн не желал, такая мысль просто не посетила его голову, а теперь обнаруживалось – зря. Где-то внизу всё так же валялся бумажник, и проблемы, как всегда, возникли на идеально ровном месте. Сфера обслуживания жёстко контролировалась только крупными сетевыми гигантами, что касалось всего остального, то клиент оказывался прав далеко не везде. Хэйвуд считал разворачивающийся внизу диалог неприемлемым, каким бы его посчитали большинство услышавших со стороны дома, а всё, что происходило со стороны улицы, слабо его интересовало. Возможно, парень работал пару дней и уже нарывался на оплату заказов от клиентов, попавших в чёрный список, возможно, существовало ещё с десяток объяснений, начиная с плохого утра и ссоры с девушкой и заканчивая больной одинокой матерью и неоплаченным кредитом за обучение. Возможно, причин не существовало вовсе кроме скверного характера и ощущения себя правым в любой ситуации. Что касалось последнего, то Флинн и сам страдал обоими недостатками, так что глубоко наплевательское отношение ко мнению курьера по поводу медлительности хозяев дома не становилось неожиданностью.
– В комментарии к заказу я просил позвонить заранее, – чётко пропечатывая каждое слово, сказал Флинн, как только оказался на первом этаже в прихожей. С его манерой передвижения даже с коврами на полу не вышло бы просто вырасти за спиной мелкой, но вне лестницы передвигаться можно было едва ли не бегом.
– У меня ничего такого не написано, – начал в ответ курьер, но слушателей у него стало на одного меньше, ибо Хэйвуд таки увидел свой бумажник на столике возле двери. Со слухом проблем у него не возникало никогда, тем более сумму он помнил из самого заказа, так что отсчитал три купюры по пятьдесят долларов. В пререкания Флинн вступать не собирался, как не собирался выяснять, кто в данный момент прав и почему, однако считал, что чаевые курьеру пригодятся хотя бы и в момент поиска новой работы. Способ решения проблем, приписываемый так называемым настоящим мужчинам, Хэйвудом почти никогда не использовался, последняя попытка как раз датировалась неделей назад. Ни ругаться, ни повышать голос, ни требовать извинений перед Джиневрой он не стал, а сказал именно то, о чём думал в несколько последних минут: – А меня это не интересует.
Придержал коней курьер потому, что ему всё-таки вручили деньги, или спорить мог только с девушкой, но никак не с мужчиной, пусть и на костылях, Флинна тоже не касалось. Он расписался в бланке, оттеснил курьера за дверь и спокойно её закрыл, поворачиваясь к мелкой. Мысли, начавшие выползать по одной ещё в больничной палате, теперь снова оказались рядом. Может быть, честнее было отстоять своё мнение здесь и сейчас, высказав в лицо курьеру, но для этого требовалось потратить слишком много сил и эмоций, которых у Хэйвуда просто-напросто не было. И легче, и проще для него, как и семь лет назад, казалось действовать сразу на организацию в целом, оставив негативный отзыв не на сайте, а в электронной почте кого-нибудь из адвокатской конторы. Чёрт возьми, он ведь просто хотел заказать продуктов с доставкой на дом! Ничего сложного, ничего сверхъестественного. Потерев переносицу большим и указательным пальцем свободной руки, Флинн вздохнул и уставился на мелкую, на минуту напрочь забыв о пакетах, один из которых уже начинал заваливаться набок. Ему вспоминались один за другим почти все её бойкие, иногда грубоватые комментарии, Джиневра могла бы легко одёрнуть курьера, отпустив несколько ответных эпитетов в его адрес, но не стала этого делать. А Хэйвуд мог вспомнить только несколько причин, почему: неуверенность и страх. Видимо, комфортно в его доме она себя либо не чувствовала, либо чувствовать перестала. Что ж, если брать последние шесть дней, то за причиной далеко ходить не стоило. Рассматривая её лицо и медленно спускаясь взглядом к губам, Флинн так сильно захотел того, чего у него никогда не было, что сжатые на перекладине костыля пальцы побелели в костяшках. Резко и внезапно, едва ли не до ощутимой дрожи, особенно из-за кажущейся обманчивой доступности желаемого. Что-то сродни голоду, связанному с физическим желанием только опосредованно, как с одной из частей одного большого целого. Молча подняв взгляд снова на глаза Джиневры, он пытался самостоятельно найти ответ на вопрос, что в ней такого. Что это? И, казалось, стоит только немного сильнее напрячься, как всё станет ясно, но в этот момент один из пакетов окончательно покосился, и из него на пол насыпалось несколько яблок. Отрывая взгляд от лица мелкой, Флинн оставил один из костылей прислоненным к стене и подхватил ровно стоящий пакет.
– Возьми второй, – бросил он мелкой уже на ходу, медленно направляясь на кухню. Где-то среди покупок валялись коробки замороженных обедов, и внизу Хэйвуду оставалось потерпеть и провести всего около семи минут: ровно столько, сколько потребуется на разогрев в микроволновке одного из них.

+1

150

Джин смотрела на покрасневшее, неприятное лицо курьера, исторгающего одну хамоватую реплику за другой, испытывая смешанные чувство – нечто среднее между страхом и недоумением. Поежилась, едва заметно, жалея, что у футболки нет рукавов, которые можно было бы натянуть на пальцы. Она не ответила курьеру, не выставила его за дверь вместе с принесёнными пакетами, но не потому что не могла или боялась это сделать, а потому что почти за неделю полного одиночество, тишину которого могли нарушить лишь звуки работающего телевизора, голоса прохожих на улице или соседей за стеной, это был первый контакт с живым человеком. И пусть выходил смазанным, полным недовольства, а Джин ощущала себя так, словно растеряла половину словарного запаса, тем не менее, он был и стирал, пусть ненадолго и неполно границы абсолютного одиночества, в которое девушка была погружена, которое медленно, но верно, разъедало её изнутри, становясь всё более ощутимым. Одно из самых ужасающих, самых пугающих Джин чувств. Ей хотелось бежать от него, и порой было совсем не важно, куда именно.
Она обернулась на Хэйвуда, преодолевшего преграду в виде лестнице, и проследила за ним взглядом вплоть до того момента, как мужчина остановился, вступая в контакт с курьером. Смотрела, впитывая его образ, за который хваталась в эти дни, перелистывая страницы альбома, глядя на семейный портрет, висящий внизу, рисуя сцены из воспоминаний, через которые они проходили вместе. Смотрела, убеждаясь, что не выдумала его и не забыла, не приписала Флинну лишней прямоты черт или большей искривлённости линий, не сделала его ни выше, ни красивее, чем он был на самом деле. Те же тёмные глаза, внимательный взгляд которых обжигает; та же родинка на веке, до которой так хочется дотронуться, покатать её пальцем, собрать губами, как сладкую каплю неведомого, но желанного напитка. Те же большие ладони, умеющие быть нежными, охватывать и обнимать так, как никто другой не умеет. Джин практически пропустила обмен любезностями между хозяином дома и курьером, рассматривая Хэйвуда, пытаясь понять, насколько его травмы до сих пор дают о себе знать, и насколько он сам готов, если не выползти из-за возведённой стены, то хотя бы впустить её за эту стену. А потому вздрогнула, когда дверь за представителем магазина закрылась, наконец-то имея возможность встретиться с Флинном взглядом. Но вместо облегчения, уже ставшего привычным, но от того не менее желанным, тепла увидела совершенно другое. Его взгляд точно впечатывался в неё, оставлял на коже жаркий, физически ощутимый след. И выбирая между желанием приложить ладони к вспыхнувшим щекам и желанием как можно быстрее вернуться на чердак, Джин прикусила губу, отметая их оба, оставаясь на месте, не давая Хэйвуду возможности снова оставить её в одиночестве, снова остаться один на один с самим собой. Наверное, для него это состояние было лекарством. Для неё же – становилось болезнью, похожей на лихорадку.
Сунув листок в карман шортов и присев около упавшего пакета, Джин сложила в него обратно яблоки, прежде чем поднять и потащить следом за Флинном в кухню. Теперь она чувствовала себя неловко, в большей степени потому, что у неё не осталось ни цента, который можно было бы внести в качестве платы за часть купленных продуктов. Ей вполне удавалось обманывать себя, убеждать, что сейчас это не так уж и важно, она всегда сможет вернуть ему все потраченные на неё деньги потом, ровно до тех пор, пока Джин не увидела эти бумажки, перекочевавшие из рук Хэйвуда в руки курьеру. Она и так старалась записывать всё, за что была должна, но далеко не всегда удавалось это сделать. И ситуация, в которой девушка оказалась, наконец-то предстала перед ней во всей красе. Даже если соберёт свои вещи и съедет прямо сейчас, она всё равно будет должна кому-то, если не Флинну, то кому-то ещё. Так какая разница?
- Иногда я спускаюсь вниз, только чтобы посмотреть на фотографию, – не придумав ничего лучше, проговорила Джин, катая ладонью по столешнице яблоко. Вряд ли стоило ждать, что Хэйвуд заведёт с ней диалог, раз ему ни разу не пришло это в голову за эту неделю. – Особенно в те моменты, когда мне кажется, что я начинаю забывать, как ты выглядишь. Глупости, конечно, но это, видимо, что-то подсознательное. Вроде как защиты, чтобы не сойти с ума. Иногда в этом доме так тихо, что хочется повесится или выбежать на улицу, лишь бы хоть одного живого человека увидеть, – она как всегда болтала, не обвиняя, но делясь с ним своими состояниями, тем, что преследовало её все эти дни абсолютного молчания, - А иногда просыпаются шорохи. Как привяжется один, так хоть на стенку лезь. Почему ты больше не пользуешься ванной в конце коридора? – вопрос Джин задала без перехода, даже остановки как таковой не сделала между предложениями. Яблоко замерло под ладонью. Девушка подняла взгляд, до этого прикованный к столешнице, посмотрела на Хэйвуда внимательно и серьёзно. Вопрос с ванной действительно задел её, обидел, хотя она понимала, что не имеет на эту обиду никаких прав. Флинн и так сделал для неё больше, чем кто-либо ещё. И дело было не только в деньгах и связях, в затраченном времени, в помощи с расследованием. Дело было ещё и в том, что ему пришлось вынести из-за неё. Но Джин всё равно расстроила эта его смена ванной комнаты. И она ничего не могла с этим поделать. Как будто он пренебрёг ей. Показал место, которое отводит для неё. И это место девушке не понравилось, потому что хотелось быть ближе к нему, хотя бы чуть ближе, чем весь остальной мир.
- Тебе неприятно делить ванну со мной? - пусть он скажет ей всё, как есть. Так будет лучше для них обоих. Что бы ни случилось с ними в прошлый раз, когда они оказались вдвоём на этой кухне, теперь, видимо, это не имело особого значения, по крайней мере, для него.

Отредактировано Ginevra James (09.11.2016 22:23:06)

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Sense and Sensibility ‡флеш