http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Этюд в багровых тонах ‡флеш


Этюд в багровых тонах ‡флеш

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

http://s7.uploads.ru/qQZKz.png


Как черный день, как титры новой Невы,
Как тени любви, коктейлями вниз,
Меня зовут на скомканный бис...
Растерян и брошен, груб и пьян, и прямо с прихожей:
– Вам нужно встать и уйти...
Хотя лучше уйду я.

april, 2015

+3

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

Совершенно обыденное событие для одного человека является настоящим крахом вселенских масштабов для другого. Сэм лелеет свою трагедию с затаенной нежностью, полагая, что больше ей все равно ничего не остается.
Все сделано грамотно, решает Дармоди, обнимая подушку, а вместе с нею свои невыплаканные слезы. Все очень правильно, он уходит по-английски, как и полагается мужчине его возраста и статуса. Такой вот уход, небрежное хлопанье дверью, похожее на сквозняк, не оставляет никакого простора для фантазии и не позволяет трактовать себя как нечто случайное и незапланированное. Напротив – все становится ясно даже такой наивной и глупой дурочке как Сэм. От этого почему-то становится еще горше.
Наверное, к лучшему – думает Сэм, свернувшись в кровати рыжим котенком – в конце концов, сколько можно продолжать эту бесполезную свистопляску, эти никому не нужные экивоки? Настойчивые ухаживания даже архангела Рафаила из себя выведут, Сэм сама знает, как раздражают упрямые кавалеры. Почему же, спрашивается, она сама не могла надоесть Сергею? Ведь он же ушел, он же оставил эту работу, а она, глупышка, еще звонить ему стала, на что-то понадеялась.
Сэм зажмуривается от стыда, чувствует, как приливает кровь к щекам. Ей казалось, он разговаривает с ней, потому что ему интересно, а на деле вежливый Чернов просто не знал, как избавиться от надоедливой девчонки. Слушал, слушал – да и отключился, а она еще рассказывала в трубку что-то целых полторы минуты. Это, конечно, заставляет задуматься о себе, как о пустоголовой балаболке, не требующей участия в диалоге и согласной на монолог, но… Но все же как обидно!
Ищи во всем позитив – рассуждает она. Зато теперь больше не надо бояться, что кто-то узнает. Что он узнает. Или что он уйдет. Действительно, когда самое страшное в отношениях людей уже случается, бояться больше нечего. Облегчение? Едва ли.
Сэм всхлипывает и втягивает в себя воздух со свистом. Почему-то теперь плачется совсем по-другому – никакой наигранности, да и рыдания не получаются, выходят какие-то тихие слезы, отдающие рыжинкой от веснушек со щек. Сэм вытирает рукавом свитера влагу со скул, размазывает ее по шерсти, переводит взгляд на себя в зеркало. Шестнадцать лет. Рыжая, заплаканная, совершенно несчастная.
Папа не нарадуется: доченька ездит в школу, а потом домой, Гейл рассказывает о том, что Саманта золотой ребенок, не шумит, не капризничает, совершенно ничего у него не просит. Даже не разговаривает – но нелюдимый Гейл только этому и рад. Папочка за ужином строчит смс-ки своим пассиям, поглощает спаржу или ризотто, на Сэм обращает не так много внимания, как хотелось бы – с другой стороны, и хлопот от Сэм меньше в разы, чего следить за ее поведением, если она и так ведет себя как паинька?
Сэм, которой больше всего хочется обернуться ватой и залезть под кровать до самого Рождества, а может и дольше, рада, что ее оставляют в покое.
Сначала Сергей – его отсутствие больно бьет, но Сэм прикусывает губу и сдерживает слезы. Потом папа – очень грустно, но что поделать, видимо, папа решил вспомнить, что он еще не старый и заслуживает капельку женской любви. За ним – Джесс, у которой прекрасные отношения с Тайлером, ну, вы знаете, вся эта романтическая чепуха, вроде вырезанных на дереве инициалов в сердечке и прогулок под луной за ручку. Джесс осведомляется, будет ли Сэм подружкой невесты, Сэм, которой Тайлер кажется узколобым и ограниченным ребенком, уныло кивает.
Джесс звонила последний раз три дня назад – но Сэм не в обиде, ей не хочется рассказывать о своих душевных переживаниях. Они – только ее, она медленно переваривает унижение, сдобренное неудачей первой любви, переваривает в одиночестве и не хочет расплескивать чувства вокруг.
- Солнышко, - говорит папа, - Гейл сегодня уезжает по делам в Финикс.
Сэм, ковыряющая ложкой полузастывшую холодную овсянку, безразлично дергает плечом: папа пристально смотрит и ждет реакции, надо показать, что она услышала.
- Я хотел сказать, что у меня есть кое-какое дело, и, может быть, ты прокатишься со мной? – предлагает отец, - мы давно не выбирались куда-то вместе. Можем заехать в какой-нибудь торговый центр на обратном пути, или приземлиться в Баскин Роббинс. Как ты на это смотришь?
- Давай, - без особого энтузиазма соглашается Сэм: ей по барабану, сидеть дома или кататься по Нью-Йорку, а так хоть по мелочи папе доставить счастья. Тот, кстати, светлеет лицом, составляет тарелки после завтрака в мойку.
- Тогда беги одеваться, выезжаем через полчаса. Или час? Сколько тебе хватит?
- Десять минут, - тихо отзывается Сэм и плетется наверх. У нее нет желания выряжаться, натягивает первое попавшееся платье, кожаную куртку, сапоги. Спускается вниз, терпеливо ждет, пока папа рассматривает свой подбородок в зеркале – хорошо ли, мол, побрился.
В папиной машине тепло. Сэм пристегивается, протягивает руки к печке, потирает ладошки друг о друга под теплым воздухом.
- Или на «принцессе» поедем? – предлагает отец. Сэм вспоминает крутые виражи и с Сергеем и отрицательно качает головой.
Радио в салоне щебечет за двоих – папа погружен в свои мысли, наверняка касающиеся тех дел, к которым торопится скудное семейство Дармоди, Сэм рада, что не нужно поддерживать бесполезный разговор, высматривает что-то в окне. Пару раз ей кажется, что она видит знакомый силуэт в черном плаще, потом наваждение проходит. Машина тормозит у какого-то заведения, выглядящего несколько напыщенно. Сэм без интереса рассматривает фасад, пока папа, как настоящий джентльмен, открывает перед нею двери и помогает выбраться из салона. Сэм цепляется за его локоть, прижимается к папиному теплому боку и идет вперед, в это самое заведение, оказавшееся на поверку рестораном.
А там внутри – очень много людей. Сэм даже замирает на секунду в оцепенении, потому что снаружи вовсе не казалось, что помещение будет таким большим и таким…заполненным. Папа здоровается с кем-то, тащит Сэм за собой, словно ледокол, разрывает толпу, идет целенаправленно, потому что знает, куда ему нужно – Сэм озирается в некотором смятении – вокруг незнакомый язык.
Подростка с Манхэттена не так легко удивить – Сэм трясет головой и приходит в себя. Ну подумаешь, много людей. Подумаешь – чужая речь… она прислушивается и чуть слышно охает. Конечно, она не на все сто процентов уверена, но, кажется, это русский язык. В нашей жизни слишком много иностранцев, с каким-то ожесточением думает Саманта, слишком много чертовых русских, от которых одни проблемы.
Папа подтаскивает ее к столику, стоящему в некотором отдалении. За ним – мужчина, похожий на медведя – такой же здоровый и страшный. Улыбается приветливо, конечно, но впечатление производит гнетущее: будто акула перед сытным обедом решила позаигрывать с жертвой.
- Джером! – восклицает мужчина.
- Александр! – вторит ему папа. Вид у обоих такой, будто не виделись год, а то и больше. Сэм неловко прячется за папиной спиной, и тот легко выдергивает ее за локоток, ставит ровнехонько перед незнакомцем.
- Это моя дочка, Саманта, - представляет Джером.
- Здрасте, - шепчет Сэм. Мужчина улыбается ей еще шире (страх какой, мамочки! Душа в пятки уходит!), и когда Сэм протягивает ему руку для пожатия, галантно целует ее сухими губами. Сэм вздрагивает, но это, хвала небесам, остается незамеченным.
- Красивая у тебя дочка, Джером, - отпускает замечание Александр, и Джером пухнет от гордости на глазах, а Сэм мечтает об одном – убраться отсюда.
- Не с кем было оставить, - объясняет папа, Саманта видит, как брови мужчины взлетают в чуть выраженном, но явно не чуть прочувствованном удивлении. Сэм выглядит старше, чем на шестнадцать лет, и ей явно не нужна нянька. Папа решает иначе, но это не значит, что его заскок не кажется другим странным.
- Детка, - обращается папа к Саманте, когда чайные церемонии закончены, - нам нужно поговорить о делах. Пойди, посиди вон там, если хочешь что-то заказать – не стесняйся, хорошо? Мы недолго.
Сэм чувствует себя всеми покинутой, пока бредет, чуть переставляя ноги, к столу, на который указал папа. Он находится в паре метров от места, куда приземлился сам Джером, уже бурно жестикулируя – достаточно далеко. Сэм усаживается на удобный стул с мягким красным сиденьем, ставит локти на стол и прячет лицо в ладонях. Что она здесь делает? Зачем она здесь сидит? Что вообще происходит?
Моя жизнь катится в тартарары, решает Дармоди, с каждым днем все больше и больше. У отца паранойя, сама я влюбленная безнадежно дура, боже, как же грустно.
Официант, материализовавшийся у столика, галантно спрашивает, что Сэм изволит откушать. Сэм просит минеральную воду с газом и лимон. Дожидается, пока официант приносит желаемое, открывает бутылку и жадно глотает воду. Вокруг так шумно, вокруг столько незнакомых слов, поток речи на чужом языке – Сэм так грустно, ох, боже мой! Вода отдает на вкус какими-то водорослями, люди вокруг веселятся – Саманта не понимает, какой у них повод для веселья. Она сидит за столом в углу зала совершенно одна – рыжие волосы печально поникли, на плечах будто груз весом в тонну, и глаза на мокром месте. Да уж, просто прекрасный вечер субботы, ничего не скажешь.
внешний вид

+5

3

День бессмысленный и серый, как русское первое января. Доедай прошлогодние салаты, допивай прошлогоднее шампанское и снова уходи в холод смятых простынь, вытаскивая колючий дождик из-под спины. Саня пытается его развлечь – скорее брату больше по вкусу быть заправским шоу-мейкером, чтобы вся евразийская шушера восхищенно трубила во все концы их новой необъятной родины о том, у кого самая русская водка и самый душевный шансон. Серого тошнит от этих бандитских утренников, но паства регулярно желает его видеть: во-первых, он действительно неплохо поет, во-вторых, «если что, Серый проследит…» Как ручной робот, не знающий отдыха и похмелья, всех развезет по домам, а если нет – то хотя бы вызовет такси, разнимет драчующихся, поддержит многозначительным молчанием вашу сторону спора. Все-таки фамильная солянка еще не отошла от проспиртованных мозгов: веское «он – брат Сан Иваныча», и идолопоклонничество обеспечивается априори.
Нынешняя придумка ростовских маркетологов Чернова-старшего – тематические вечера – стала проклятием для Серого. Вообще, изначально, говаривал брат, ресторан «ОнегинЪ» с имперским бессмысленным твердым знаком на хвосте должен был воплощать в себе «наше все», как и сам имярек, то бишь Пушкин. Чернов представлял себе все, что угодно, кроме аляповатых обоев – кошмара эпилептика, обитых красным бархатом диванов, лепнины и позолоты – везде, куда только падал глаз, шашлыка в меню и, разумеется, откровенно уебищной музыки, которую Александр Сергеевич, думается Серому, вряд ли бы оценил. Это была не русская роскошь в понимании иностранцев – это была совершеннейшая похабщина, привычная только «браткам» и их ручным шлюхам, кои, в принципе, и составляли основную аудиторию завсегдатаев. Случайные туристы и любопытные американцы бежали оттуда, как французы с бородинского поля, но раз это место умудрялось существовать столько лет – мало того, приносить энную прибыль, на которую Сашка открыл еще два ресторана – значит… Ну, кто такой Серый, чтобы разбираться в ресторанном бизнесе. Единственное, что он сделал для семейного дела, так это за год свел к минимуму количество махача, как и среди посетителей, так и среди персонала – монотонная работа по воспитанию новой смены вышибал. Ломать нужно медленно и издалека, и свою работу он выполнил, как ему кажется, более чем хорошо – не требовалось его каждодневное присутствие и мелькание в качестве «начальника» среди охраны, чтобы парни итак знали, как нужно себя вести.
Но Саня сомневался. Честно говоря, в случае чего, он и сам прекрасно мог объяснить народу, как не стоит вести себя на его территории – не словом, так кулаком. Возможно, его планы распространялись и на него самого: он иногда забывался, и пару раз Серый оттаскивал бухого в хламину владельца от уже было попрощавшихся с жизнью клиентов. Сашка выстроил себе где-то в мозгу эту дебильную ментальную модель сумасшедшего русского, и активно поддерживал ее своими выходками: то сегодня всем простава за счет заведения, то русский кутеж, бессмысленный и бессмысленный.
- …а потом Сережа умер, и это был такой траур… Вы знаете, Сережа, - легкий поворот головы, кажется, теперь обращались к нему, а не к благодарному незнакомцу, готовому выслушать всю эту канитель старческих воспоминаний. – Я несколько недель была в такой депрессии, буквально с кровати встать не могла. Все из рук валилось. Такой человек был… Но алкоголь, конечно… - Вера Алексевна мотает головой, запивая отповедь рюмочкой коньяка. Сергей даже не пытается изобразить из себя участие – старушке по боку до такого градуса, что уйди он сейчас, она и не заметит. И продолжит вычитывать свою жизнь на других берегах пустому дивану.
Вера Алексевна, вообще, уважаемый человек. Она когда-то была редактором какой-то советской газеты, выпускаемой в Нью-Йорке, много кого из писателей заметила, много кому из интеллигенции помогла, много чего сделала для обеления русских в глазах мировой общественности, выучила целую прорву славянистов и вообще – мировой человек. Совершенно безобидная бабушка типа «божий одуванчик», от вида которой даже у самого прожженного головореза сердце защемит – почти каждому она чем-то напоминает родную мать, а девчонки из родины штабелями везут ей павлопосадские платки. И никто не обижается, когда видит этот платок на другой барышне – совершенно не способное к накопительству естество Веры Алексевны раздаривает ей же подаренное с такой же легкостью, с которой и молодые русские девки, приехавшие в США за славой и богатыми мужьями, начинают раздвигать ноги перед любым, лишь бы как-то выжить или накопить на билет обратно. Ему представлялась эта череда… Бедные, растоптанные, униженные, без той искры в глазах, ложились двадцатилетние красавицы под таких, как Саня, под таких, ГеннадийСаныч, да господи, под таких, как Серый, выкладываясь по полной – а мужики, попользовавшись, женились на американках. И шли эти лебеди, одинокие, несчастные, замотанные в эти самые павлопосадские платки, заботливо подаренные старушкой с именем Вера – и падали иногда в воду, с крыш, просто так. Вот вам ваш Серебряный век, далеко ходить не нужно.
Настроение как-то циничное, но оно в тему вечера. Собственно, Вера Алексевна и взлюбила Серого за его загадочность, трактуемую ей, видимо, по своему, для него же – типичное поведение, но «боже, вы были бандитом, а теперь честный человек», и вообще, он такой декаданс, что просто. Ей казалось это безумно романтичным, Чернов бы сто раз поспорил, но не в его компетенции лишать женщин их очаровательных заблуждений.
Она продолжала рассказывать – Серый слышал эти истории несколько раз, и уже выучил наизусть, чтобы напоминать старушке моменты, которые ее ненадежная память услужливо промакивала лакмусовой бумажкой. Про то, как он ее любил – Довлатов, в смысле. И Бродский заодно – и все остальные «звезды». Кажется, тогда она считалась невероятной красавицей, и за ней бегало половина Брайтон-Бича, а какой-то забытый поэт – ее ученик, пожимал плечом, что мол, так себе, посредственность, но мы любим ее за другое.
Серый давит в себе желание зевнуть, и зовет официантку, прося повторить – вспоминая, Вера Алексевна рассеянно смотрит на пустую рюмку, не понимая, как так вышло. Новый заряд «Арарата» быстро материализуется на столе, и под шумок, пока старушка, на сегодняшний вечер включившая Айседору Дункан и попросившая Серого побыть ее Есениным, душевно благодарит девочку на побегушках, выскальзывает из ресторана через черный ход, в онегинские кулуары – на свежий воздух. Компания из пяти людей во дворе за кухней курит и смеется, Чернов узнает своих вышибал и подходит к ним тихо, вынимая из кармана пачку сигарет – тут же смех смолкает, вытягиваются руки с зажигалками.   
- Я же говорил, - голос Чернова спокоен, в нем нет ни тени агрессии, раздражения или какого-то ни было повелительного наклонения. – На перекур не больше двух человек за раз.
- Так людей же мало, Сергей Иваныч. Спокойно все.
- Мало-то мало, но один майор Долинский чего стоит, - добродушный смех. Везде есть свои герои.
Чернов отправляет всех обратно в зал, остается один – долго смотрит на небо и слушает отборный русский мат с кухни.

Народ наплывает внезапно – словно электричка приехала. Когда Чернов возвращается, минут через двадцать, гомон сносит его с ног, в зале яблоку негде упасть. Оно и к лучшему, думает, ища глазами Веру Алексевну, которую развлекает больший любитель тяжелых отношений Ахматовой и Гумилева, чем он.
Со сцены блистает Соня, Чернов чувствует внутри легкую досаду от того, что не успел перехватить ее до концерта по заявкам, который неумолимо скатится в «Еду в Магадан», и перекурить сигаретку с единственным, пожалуй, человеком, общество которого ему в данном помещении более-менее приятно. Посещает здравая мысль послать все на большой и толстый и завалиться домой – к «Православному спасу» и привычному одиночеству. К благодатной, священной тишине.
Он обводит зал последним взглядом – начиная с Сони, затевающей какой-то навевающий суицид романс, по головам и телам, разодетых, согласно дресс-коду в маскарад под названием «мой декаданс сильнее твоего декаданса». Перья, меха, смех, шампанское – ну и кокаин привалит попозже, все в натуре. И глаз зацепляется за…
Да нет, не может быть. Это уже клиника – видеть в любой рыжеволосой девушке Сэм. И совершенно инстинктивно подаваться вперед, на рефлексах включая режим «охранять». Нет, это не она. Просто чья-то дочка или… В общем, нет. Или да, говорит случай в лице Джерома, обсуждающего что-то с Саней за одним из столов в дальнем углу. Тогда… Где Гейл?
Серый не знает, зачем идет к ней. Ноги сами несут – независимо от разума. Ну вот, опять все летит к чертям. Впрочем, за сорок лет Чернов уже смирился с тем, что жизни похер на твои планы.
- Сэм, - скорее констатация факта, нежели вопрос. Тихо, спокойно. Бессмысленно задавать вопросы в стиле «Что вы тут делаете?», итак понятно. – Здравствуй.
Заглянуть в лицо – ну, и что ты там хочешь увидеть? Себя?
- Где Гейл? – чертова привычка. Тоном таким, словно вчера только виделись.
Где-то за спиной умирающим лебедем Соня тянет:
- Однообразные мелькают
Все с той же болью дни мои,
Как будто розы опадают
И умирают соловьи.
Но и она печальна тоже,
Мне приказавшая любовь,
И под ее атласной кожей
Бежит отравленная кровь...*

*Гумилев

Отредактировано Sergey Chernov (17.03.2016 01:06:01)

+3

4

[audio]http://pleer.com/tracks/6289760692B[/audio]
Мы слышали твой голос, в забитых вагонах,
Утром и днём,
Мне кажется это тот свет,
О котором я слышал от многих знакомых

Скатерть на столе, этакий напыщенный атрибут старомодности, не оставляет никакого простора для фантазии. Не будь ее, плотной ткани приятного винного цвета, можно было бы упереться взглядом в столешницу и разглядывать ее. Сэм такие любит – черная полированная поверхность, усыпанная мириадами точек, похожих на созвездия. Можно вспомнить детство и представить, как она легко перескакивает со звезды на звезду, звонко смеется, а рыжие волосы всполохами развеваются за ее спиной и рождают взрывы сверхновых. Но нет – стол укрыт скатертью, ткань, конечно, приятная на ощупь – ресторан не из дешевых, атрибутика соответствует. На столе – прозрачный белый цилиндр вазы, в нем осторожная нежно-кремовая роза, что-то подсказывает Сэм, что кто-то просто забыл здесь цветок; тематика заведения не очень-то соответствует мазку нежности за ее столом.
Сэм переводит глаза на розу. В голове всплывает ассоциация с тем букетом, что подарил Чернов. Теперь совсем не важно, что это был как бы подарок от папы. «Верите, Сергей, сейчас я ни за что не растоптала бы те цветы. Я бываю вздорной и импульсивной, но я это не со зла, честное слово. Я просто еще сама не научилась правильно воспринимать свои эмоции…». На этом месте внутреннего диалога Сэм захлебывается словами и заставляет себя замолчать даже в уме. Если что-то она и успела понять за свою недолгую жизнь, так это то, что оправдания нужны людям, которые в тебя еще верят. Тем, кто с тобой уже попрощался, плевать на эти условности, им все равно, что ты скажешь.
В сущности, размышляет Сэм, крутя в пальцах лимонную шкурку – та брызжет остатками сока, пронзительно ярко выглядит на красной скатерти – очень хорошая политика. Просто уходить от людей, которые тебя не устраивают. Вот у нее самой так не получается – просто отвернуться и сделать вид, что все забыто. Воспоминания, пусть даже в принципе отсутствующие (не считать же за воспоминания то, что она сама себе надумала), бередят душу и мелькают обрывками диафильмов перед глазами, чуть только стоит их закрыть. И все же, все же… Вспышками сверкают личные сокровища: папин пугающий отныне кабинет и высокая фигура в нем, запах табака, некоторое смятение, жилистая рука, придерживающая за талию и пульсирующая жилка на шее, куда она, Сэм, уткнулась носом. Рыжие волосы на его плече и спокойное дыхание, дрема, окутывающая диван, а вместе с ним и весь дом… «Вы это правда забыли? Как же у вас вышло, Сергей?».
- Мисс желает что-нибудь еще? – интересуется официант. Сэм поднимает на него глаза, переводит взгляд на папу: тот машет рукой, мол ты закажи, поешь, а то похудела вон вся. Сэм вяло качает головой:
- Нет, спасибо.
Официант, чуть склонив голову, удаляется – приятный сервис, скользит на границе сознания мысль, ненавязчивый, а вместе с тем какой-то строгий…будто бы списанный с некоего ритуала, ох, как странно.
Девушка протяжно вздыхает. На сцене – красивая черноволосая женщина, может быть, несколько крупноватая на вкус самой Сэм, но очень привлекательная – стоит лишь обвести взглядом зал, чтобы заметить, как на сцену смотрят мужчины (и это еще один повод для расстройств: ведь на Сэм так не смотрят). Женщина в платье, у нее тяжелая копна волос по плечам и хриплый голос, Сэм совсем не понятно, о чем она поет (этот русский язык!), но песня такая пронзительно-грустная, что очень подходит в настроение. Почему-то на ум приходят кисти рябины – Сэм видела ее, может быть, раз в жизни, а может, не видела вовсе, но перед глазами ясно стоит тонкое деревце с яркими ягодами, почему-то обязательно вокруг белым-бело, снега целые сугробы, наверное, решает юная Дармоди, это какой-то фильм, который она видела по кабельному, а мозг сейчас просто проассоциировал эту тягучую, как густое варенье, песню и некогда увиденную картинку.
Облепиховое, осознает Сэм. Варенье-то облепиховое.
Какой бред!
- Сэм, - звучит откуда-то сбоку. Саманта поднимает глаза и понимает. Что судьба вообще ее не щадит. Это, конечно, было очень предсказуемо – ресторан русских, почему бы не оказаться здесь и Сергею, но если серьезно, небо, то за что? Ну что такого натворила в жизни эта маленькая рыжая дурочка, что теперь объект ее воздыханий стоит перед ней, пристально вглядывается в ее лицо, и дыхание не получается удержать в привычном ритме. Вдох получается каким-то рваным, потом пальцы начинают подрагивать, ногти сами по себе выстукивают странный ритм по столу.
- Здравствуй.
- Здравствуйте, - полузадушено шепчет Саманта, потупившись. Закусывает губу, чувствует, как щеки заливает румянец. И куда только делась ее хваленая храбрость и умение приходить себя даже в стрессовых ситуациях? Вот сейчас стресс самый настоящий, а вернуться к обычному сердцебиению не выходит.
- Гейл в Финиксе, - отзывается Дармоди, - по папиным делам. А я здесь с папой, вон он сидит, - кивает на стол, где Джером и Александр что-то напряженно обсуждают. Папа с головой погрузился в дела и даже не заметил, что к дочери подошел какой-то мужик – нормально, пап, не переживай, все в порядке.
Сэм замолкает, а затем, осмелев, поднимает глаза на Чернова и рассматривает ее, впивается в его лицо своими прозрачно-ледяными зрачками. Ищет хоть какую-нибудь эмоцию, чтобы хотя бы на секунду уверить себя – ему все таки не все равно.
Но я не знаю, что сказать тебе наедине,
Я так устал от этих мыслей,
Комом в горле,
Время летит мимо нас,
А мы в темноте ищем то,
Что будет светом над домом,
На часах ровно 3,
За горизонтом плачет исколотый миг.
И вот он я тут,
А в голове только ты

офф

понять и простить, я ванилю)

+3

5

Сэм неважно выглядит. А может, Чернову кажется – здесь темно, много дыма и чужой ей культуры, страшных, безумных русских, наляпистой, яркой роскоши. Смотри, Сэм, и никаких медведей – ну разве что за исключением брата Сергея.
Он усаживается напротив, уже потом отстраненно думая, что нужно, пожалуй, сначала спросить разрешения: это не работа, где мнение Саманты никого не интересует. Но эти подъемы-поклоны сейчас выглядели бы глупо, и голова совершенно пустая на светский разговор. Ну, приехал Джером по делам, о которых ни Саня не рассказывает, ни Серый не спрашивает – никому это не нужно и уже не интересно. Ну, поздоровайся, как того требуют хорошие манеры в ущерб распространенному мнению о русских, деликатно пройди мимо, занимайся своими делами дальше. Ну…
- Ясно, - Сергей поворачивает голову в сторону Джерома, сдержанно кивает. В мыслях какая-то тягучая чернота, ни одного проблеска – чувство, как будто напился чего-то паленого и получаешь вместо эйфории полный набор отравлений. Мир сосредотачивается только на одном: мне плохо.
- Ну… - а дальше – тишина за столом, и всеобщий гомон по бокам не спасает от неловкости. – Эм…
- Сергей Иваныч, а что вы один без вкусненького? Нехорошо, - ситуацию спасет на какие-то секунды Татьяна, официантка, выряженная во что-то элегантное, что, впрочем, плохо вяжется с ее дородной фигурой. Зато на конкурсе рубенсовских красоток явно была бы в фаворитках. – Коньяку хотите? Обалденный.
Чернов мотает головой, мягко улыбаясь в качестве благодарности.
- Вина? – продолжает Таня, с интересом переводя взгляд на Сэм. Пожалуй, когда тебя видят в компании девочки-подростка… 
- Нет, спасибо, - снова отказывается Чернов, смиряясь с тем, что просто так от него здесь не отвяжутся. Не в традициях это русского гостеприимства. Самому кусок в горло не полезет, раз гость отказывается от трапезы. – Просто чаю, ладно?
- Тю! – недовольна Татьяна, но быстро сжаливается. – Чаю так чаю. Черного? – Сергей кивает. – А для вашей… собеседницы?...
- Сэм? – Дармоди сморит куда угодно, но только не на них. Серый думает, что больше всего на свете ему сейчас хочется отвезти ее домой – и что-то ему подсказывает, что это желание взаимно. – Нет, ничего не нужно.
Сейчас он подойдет к Джерому и так и скажет: я отвезу ее домой, и мне плевать, что ты об этом думаешь. Возьмет машину и будет долго кружить по ночным улицам, изредка поглядывая на кресло справа. А потом… Потом они поговорят. Он все ей объяснит, потому что не привык делать это по телефону.
Но не успевает. Стоит только повернуть голову – и вместо упорхнувшей незнамо куда и незнамо как Татьяны рядом с их столом стоят Саня и Джером. Хозяин радушно, но властно усаживает отца рядом с дочерью, уже в красках расписывая, как им повезло, что они попали на этот праздник жизни. Хлещет мощной ладонью по столешнице – Чернов видит, как от этих движений вздрагивает не только Сэм, но и Джером, зовет официантов, кричит «Шашлыка за этот стол и лучшего коньяка! Да побыстрее!», с изяществом и скоростью, присущей только – Сергею не подобрать метафоры – меняет языки, лавируя между мягким русским и деловым английским. Серому такие повороты пока не под силу, он напряженно кивает Дармоди-старшему, и получает не менее неловкое приветствие в ответ: Сашку не интересуют какие-то нелепые терки между этими двоими, хотя прекрасно осведомлен о конфликте, как единственный родной человек в нынешней жизни Сергея.
- Алекс, спасибо, мы, наверное…
- И слышать не хочу! – рокочет Саня, вызывая у брата приступ стыда, не такой уж и редкий, но каждый раз раздраженно-неприятный в силу того, что мог предвидеть, но по-прежнему сложно угадать, какой спирт бродит в башке старшего брата. - Вы остаетесь.
- Я своим ходом, - пытается Джером на официантов, выставляющих топливо на стол, но Чернов знает, насколько это бесполезно, и в какой ураган они все только что попали. Одна надежда – набухать Сашку побыстрее, чтобы богатырский сон свалил его пораньше, но она настолько призрачная и сбывается раз в столетие.
- Да брось! Что я, гостей по домам не развезу, что ли? – оскорбляется брат. – Серега! Что как не родной? Разливай.
Серый вздыхает, сдергивая крышку с бутылки. Наливает только двоим: Джерому и Сане, на вопросительный взгляд брата невозмутимо ставит бутылку в центр стола:
- Мне твоих гостей еще по домам развозить, - говорит по-русски, откидываясь на спинку дивана, смиряясь с неизбежным, пытаясь вслушиваться в слова песни, а не в речевой понос брата, направленный на него.
- …да ты зае… - вспоминает про ребенка за столом, забывая, что тот итак ничего не понимает. – …манал со своей трезвостью. Не позорь меня перед гостями. Хватит вые… живаться.
- Сам не позорься, - спокойно говорит Чернов, протягивая руку к чашке с дымящимся чаем.
- Да ну тебя нахер. Джером, давай, за твою прекрасную дочурку! До дна!
И Серый видит, как обреченно и устало Дармоди хлещет этот проклятый коньяк, быстро заедая его жирным мясом, и понимает, что зарекался зря, уходя из их дома якобы навсегда. Как минимум сегодня ему предстоит увлекательная поездка туда с пьяным Джеромом и его «прекрасной дочуркой».       
Добро пожаловать на русский праздник, американцы. Располагайтесь поудобнее и ничему не удивляйтесь.

+2

6

[audio]http://pleer.com/tracks/14290AHV[/audio]
Сэм не знает, куда ей девать глаза. Чувствуя себя очень несчастной, упирается взглядом в скатерть, неловко потирает рукавом щеку. Сергей опускается напротив, Сэм щурится, потому что стол странно расплывается в глазах. Зачем он ее мучает? Для чего все эти любезности? Сэм считает, что сейчас не лучшее время, чтобы демонстрировать хорошее воспитание и отбивать реверансы в честь бывшей подопечной. Это все напоминает танец на костях, на ее, Сэм, костях! От этого становится почему-то еще обиднее. Ну ушел – хорошо, уходи уже, зачем задерживаться на пороге, зачем вот эти вот неловкости – зачем садиться за стол, а потом выдавливать из себя слова, как заканчивающуюся зубную пасту из тюбика? Сэм считает себя достаточно проницательной, Сэм видит, что Сергею неловко, что он не знает что сказать – для чего тогда эти сложности? Кивнул бы и ушел, неужели это так сложно?
Официантка немного спасает положение – подлетает к столику, такая, хм… крупная дама, несущая себя с достоинством, в некотором роде даже элегантная, хотя Сэм в принципе не очень любит полных людей. Щебечет что-то, словно ласточка, и кольцо на пальце блестит так, что на некоторое время гипнотизирует несчастную Сэм – в глазах рябит от блеска, а стрекот незнакомого языка противно бьет по ушам. Сергей, вы знали, что ваш русский отличается от русского остальных ваших соотечественников?
Непонятно, о чем они говорят. Сэм и не прислушивается – не то, чтобы ей было очень интересно, скорее даже наоборот: у нее нет привычки подслушивать, а подростковое упрямство и вовсе заставляет встать в позу: мне плевать, что вы там говорите, Сергей, слышите? Плевать!
Бывший телохранитель переводит глаза на Сэм – та понимает подсознательно, что он спрашивает о желании поесть – качает головой. Официантка отходит, а точнее, отплывает от стола, покачивая головой, кажется, она чем-то недовольна. Сэм подпирает голову руками. Я почти не ем, хочется ей сказать. Выхожу из дома раз в три дня. Почти не сплю по ночам, зато много сплю днем. Рисую какую-то ерунду. Я все жду и жду, а ожидания мои напрасны. Как же так?
Разумеется, она молчит. Конечно же, она ничего не говорит. Для чего? Все, что было можно, уже сказано – и раньше, когда он уходил из их дома, и потом, по телефону, в этот неоконченный звонок.
Сэм глотает ком в горле, хватает со стола бутылку с водой, слишком резко дергает пробку – та с шипением слетает, обдав рыжую небольшим импровизированным фонтанчиком брызг. Девочка пьет воду, высоко подняв подбородок, широко раскрытыми глазами смотрит на эту шикарную люстру на потолке, украшенную хрустальными подвесками. Если закинуть голову повыше, слезы закатятся обратно в глаза – Джессика рассказывала, а она врать не станет.
А когда Саманта возвращается в исходное положение, утирая губы (пустая бутылка падает на стол), рядом уже стоит папа с несколько поплывшей улыбкой, за ним – человек-гора, этот самый Алекс, хлопает отца по плечу… кажется, или папа несколько оседает под напором этого здоровенного мужчины?
Папа осторожно сопротивляется, Алекс настойчиво уговаривает остаться. Сэм искоса рассматривает отца и мотает головой, когда видит, что он смотрит на нее – но еще секунда, и папа оседает рядом с Сэм, и Дармоди выдыхает горестно: она понадеялась, что папа сейчас возьмет ее за руку, словно ей пять, и уведет, словно принцессу, в свой замок, а вместо этого придется сидеть тут в компании трех драконов. Так себе перспектива на вечер.
Сергей разливает спиртное по рюмкам, Сэм смотрит во все глаза за движением его рук, не смея поднимать взгляд выше. Она, оказывается, успела соскучится по…непонятно, по чему, может быть, по ощущению спокойствия, которое исходит от бывшего бодигарда, а может, виной всему размеренные движения, перемежающиеся всполохами татуировок на руках? Кто знает? Сэм пожимает плечом, будто кто-то что-то у нее спросил, шепчет:
- Па-а-ап…
Папа пьет коньяк. Папа закусывает. Сэм чуть слышно всхлипывает.
- Пап, поедем, - сначала она просто бормочет себе под нос, но к концу просьбы скатывается к молящим интонациям, - пожалуйста.
- Еще по одной! – командует Алекс. Отец утирает губы салфеткой и сыто улыбается:
- За успешное завершение дела!
- Отлично! – вторит Алекс. Сергей безмолвствует, только глаза сверкают – даже с противоположного угла стола видно. Саманта встает, отцова вилка, которую он плохо положил на стол, падает с громким «дзинь!».
- Прошу прощения, - сдавленно хрипит Сэм, - я выйду.
Папа вальяжно кивает. Алекс и вовсе оставляет слова Сэм без внимания. На Сергея Дармоди не смотрит намеренно. Пробирается бочком к углу стола, опирается на него и оказывается в проходе. Где же тут туалет?
Впервые в жизни Саманта радуется тому, что не накрасилась. Плещет холодной водичкой в лицо добрых пять минут – поднимает взгляд в зеркало. Щеки красные, будто она вернулась с мороза, глаза блестят как-то лихорадочно, нездорово – не хватало еще раз заболеть перед самым сезоном игр. А, к черту, думает Сэм, отрывает бумажное полотенце, шумно сморкается – на секунду спрятав лицо, позволяет себе даже всплакнуть, а потом выходит в зал с твердой решимостью упросить отца поехать домой. Здесь им делать нечего. Эти русские им не товарищи. «Смотри, пап, - хочется сказать ей, - вот станешь вести дела с Алексом, переведешь ему деньги на счет, а он скажет, что ты ему надоел. И уйдет, и оставит тебя. У них это, видно, в крови».
Саманта возвращается к столу. Отец и Алекс, уютно расположившись за столиком, кажется, допивают вторую. Место, чтобы присесть, есть только с Сергеем. Сэм делает глубокий вдох и опускается на самый краешек дивана, скрестив ноги.
- Нам, наверное, пора ехать, - несмело начинает она, но, видимо, слышит ее только Сергей – отец шумно хохочет, Алекс хлопает его по плечу. Ах, какая прекрасная компания, просто с ума сойти! – только папе, кажется, не хочется.

+2

7

Не в то время, не в том месте. Серый столько раз доказывал Сэм, что за океаном тоже живут нормальные люди, что весь этот нынешний цирк вынести сложно. Разочарование такое тихое, но оно нашептывает свои монотонные «неужели мы и правда такие?», раздражая спокойные было нервы. Чернову плевать на Джерома – он нажрется и на утро ничего не вспомнит, но ему не плевать на Саманту, которой потом сложно будет что-то говорить об интернациональных отношениях. Смотри-ка, ты уже думаешь о будущем? Секьюрити херов.
Он понимает, что это полный провал. Так же ясно, как и то, что Дармоди не уйти отсюда ближайшие часа два, пока все не упьются вусмерть. Их просто не отпустят. Навязчивое гостеприимство порой приносит столько проблем, пусть и независимо от погоды, ты с легкостью найдешь себе ночлег у любого из этих людей. Они хорошие, они замечательные, просто сейчас они…
Саманта уходит. Серый пытается смотреть ей вслед не слишком палевно, но все равно кажется, что каждый в этом зале что-то подозревает. Возвращается обратно в беседу, чтобы увидеть Джерома – ошибался, ему фиолетово кто и какими глазами провожает дочь. Сам же пытался понять, от чего Дармоди хочет уберечь Сэм – сам же стал этой угрозой. А тут – сказать, что Чернов удивлен, не сказать ничего. Но рот на замке, эмоции на молнии. В твоих силах, Серёженька, постоять за честь русских перед этой маленькой рыжей девочкой.
Он хлебает чай, иногда отвечая невпопад на какие-то вопросы. Через время становится ясно – Саня созывает к хозяйскому столу добрую половину гостей. Попадалово. К ним уже мчатся подполковник с супругой, чинно с семьей жалует нефтяной магнат Шумилин, имеющий оффшоры на Карибах (его семнадцатилетний долбодятел сынуля совсем не импонирует Чернову), с приходом Сэм в ресторан врывается остальная часть семейства Черновых – Меган и племянники, тут же сметающие стопки, вилки, тарелки, лезущие на колени и вызывающие у всех без исключения взрослых умильный смех.
- Алехандро, - прижимаясь к мужу, стонет Меган. – Прости меня. Задержали на съемках, потом детей нужно было к врачу…
Беседа разделяется. Кто-то с рвением интересуется, что с детьми и уже советует знакомых врачей и практики народной медицины, кто-то хочет подробностей: когда ждать приглашения на Оскар? Сергей и Сэм оказываются в самом центре урагана русского застолья, зажатые со всех сторон жующими, пьющими, смеющимися и пытающимися переорать всеобщий гомон знакомых.
- Потерпи хотя бы час, - шепчет Чернов Дармоди, уверенной рукой отодвигая чью-то лапу, желающую и Сэм налить водки. – Сейчас вас просто не отпустят, - извиняющийся взгляд «у нас так принято».
Кто-то дергает Чернова за руку: племянница Маша с растрепанными косичками просится на коленки к дяде. Перетаскивая через людей ребенка к себе, попеременно отвечая на пулеметную очередь детских вопросов, Сергей по мере своих сил пытается сделать для Саманты этот вечер более приятным, чем он есть на самом деле.
- Когда они напьются, я отвезу вас домой. Тогда уже не заметят. Нет, Маш, я не хочу играть с тобой в слова.
Джером становится своим после третьей стопки, подполковник предлагает пить на брудершафт. Сэм интересует добрую половину женщин за столом. Они приглядываются, улыбаются, кто-то ловкий пытается потискать за щечки «ой какую прелесть». Людмиле Ивановне она кажется слишком худой, и сначала люлей получает отец, а потом Чернов – просто за то, что рядом сидит и не пихает в дитя блины с маслом. Протягивает Дармоди внушительный кусок пирога с брусникой, а когда понимает, что просто так эту американку не возьмешь, идет на абордаж. Выталкивает мужа из-за стола, фатально двигаясь к ним – когда Людмила Ивановна своими параметрами сгоняет с другого бока Саманты несовершеннолетнего полудурка Шумилина, втискивая рыжую в Серого до упора, Чернову становится немного легче: по крайней мере, тот фронт Дармоди надежно защищен.
- Попробуй шашлычка, детка, - просит как маленькую Людмила Ивановна, когда Меган орет с другого конца стола, что сидит почти на полу из-за некоторых особ. Она недовольна, и даже оторвалась от холодца и своей подруги, которой рассказывает, какой ее партнер по съемкам козел.
Начинается перебранка. Сидя между противоборствующими силами с беспокойно мечущимся по коленям ребенком, Серый ненароком вспоминает Афган. Горячая точка, говорили ему тогда. О, посидели бы вы здесь. Алекс случайно бьет стакан, чем спасает ситуацию: все кричат, что на счастье, смеются и решают выпить за это. Кто-то под столом ползает по ногам: Серый опускает голову и видит Сашку, щекочущего взрослых по очереди.
- Ну-ка, прекрати, обормот, - добродушно останавливает сына отец, но тому, что слону дробина. Чернов без какого-либо двойного подтекста, кладет свободную от племянницы руку Сэм на колени, говорит тихо:
- Осторожно, - и уже громче, ребенку: - Сюда иди и угомонись.
Маша лезет к Сэм:
- У тебя класивые волосы. Можно потлогать? – риторический вопрос, не требующий ответа. Племянница с изяществом бронетранспортера дислоцируется через Сергея к Дармоди. Чернов устало оборачивается к родителям: Алекс поглощен уборкой осколков, Меган – холодцом. Серый думает, что разбаловал их дофига: они знают, что можно отдохнуть от чад, пока дядя рядом. Он ведь еще ни разу не подводил.
Подполковник вступает в полемику с нефтяным магнатом. Что-то экономическое, доллары, доу-джонсы, заговор масонов. Сын Шумилина пялится на Сэм, как пубертатный подросток на Андже… А подождите, он и есть пубертатный подросток. Хочется рявкнуть на него, чтобы быстро убрал свои похотливые глаза и занялся шашлыком, но Сергей сдерживает себя при всех. Переводит взгляд на Джерома, не спеша убирать руку с колена Саманты – там теперь хозяйствует Маша и ее неуемные ножки, под столом все еще балагурит Алекс-младший. Джером внимательно слушает своих подкованных в финансах друзей, а потом говорит, не выдерживая:
- Ну нет, у нас всё не так. Господа, вы неверно трактуете… - бла-бла-бла.
- Скорее, дайте выпить! – подлетает кто-то сзади, и стол отзывается радушным воем. Сергей разочарованно убирает руку с теплой коленки Сэм и оборачивается – краснощекая Соня вырвалась на минуту из-за микрофона, и поспешила туда, где веселее и роднее всего.
- Дочь, ты просто моя звезда! Дай обниму! – орет подполковник, поднимаясь и сшибая стол.
- Папуль, потом, ладно? – хохочет она, вытирая пот со лба. Решают пить за Соню под завывания какого-то цыгана. Не обращая внимания на возню Маши на коленях бедной Сэм и аплодисменты ликующей толпы, Серый как танк, не дрогнувшей рукой, наливает боевой подруге коньяк в собственную чашку. Триумфально глушат за музыкальное сопровождение, Серый замечает, как Джерома оторвало от экономики – ну да, ах, какая женщина, мне б такую.
- Спаси меня, - просит ее Чернов, перегибая голову через спинку дивана, в который влип уже, как пятна водки после сегодняшней пирушки.
- Курить, - шепчет Соня, наклоняясь к Чернову, но это слышит брат.
- Отличная идея! Камрады, на перекур! – и стол начинает ходить одобрительным ходуном.
Серый закатывает глаза.
Полный провал.

Отредактировано Sergey Chernov (02.07.2016 02:53:47)

+3

8

Что происходит? Саманта ничерта не понимает – вокруг какофония звуков, этакая полифония, звучащая вразлад с происходящим, звуки не сочетаются даже между собой, не то, чтобы еще и с атмосферой. Все шумят, кричат, толкаются – будто бешеный хоровод – это слишком шумно и давит на уши, это, ей богу, даже хуже, чем в конце важного матча, в котором победу одерживают орлы.
В вихре шума как-то пропускается момент, когда к столу подсаживается статная белокурая дама, вместе с ней – дети, одновременно похожие и на нее саму, и на медведеподобного мистера Алекса. Ураган в лице детей сносит тарелки и вилки, опрокидывает открытую бутылку с алкоголем на стол – остро пахнущая жидкость течет по скатерти, кто-то со смачным «fuck!» поднимает ее, щелкают пальцы, гарсон, принеси еще, и крики-крики-крики… За дамой, которая томно стонет что-то в ухо Алексу, плывут прочие люди – Сэм даже не различает лиц, хотя все разные, ей богу! Она озирается, чувствуя, что паника накатывает на нее, словно волны на берег в Монако – странно, раньше она не была подвержена паническим атакам, но, видимо, все бывает в первый раз.
Сергей что-то говорит на ухо – Сэм вскидывает на него испуганные оленьи глаза, силясь понять, что же он говорит. Кажется, что-то о доме… Да, Сергей, я очень хочу домой.
- Отвезите меня сейчас, пожалуйста, - яростно шепчет Сэм, - мне плевать, заметят или нет.
То ли Сергей бросает взгляд на папу, то ли Саманте только кажется – она сжимает кулаки и выпаливает:
- Пусть сидит тут, раз ему так хочется. Он и не увидит, что я уехала!
Девочка на коленях у Сергея вертится, как пропеллер, прислушивается – Сэм в порыве ревности стучит по столу кулаком. Ее раздражает, что вот она не может так сидеть на коленях у своего телохранителя (ну да, согласна, выглядело бы глупо), и вообще! Эта малявка гораздо младше Сэм, и вот она-то Чернову не надоела! А ведь Сэм интереснее какой-то там сопливой девчонки! С ней есть о чем поговорить!
Кто-то дышит в самый затылок – Сэм оборачивается и видит подростка, кажется, одного с ней возраста – у него на щеках прыщи размером с пятицентовик, и дышит он шумно, будто в детстве ему не удалили аденоиды. Сэм вздрагивает.
- Привеееет, - тянет парень, будто жует жвачку. Он напоминает Саманте единорогов из дурацкого мульта о единороге Чарли – мерзким тоном радужные несуществующие животные тянули «Чааааарли», и вот сейчас парнишка делает так же.
- Да, привет, - Сэм торопливо отворачивается, и тут ее настигает полная дама, протягивающая тарелку, наполненную мясом – Саманта не ест жаренного, от запаха шашлыка ее мутит, но женщина не останавливается, продолжает тыкать тарелку буквально в нос, другой рукой щупает Сэм за щеку – Дармоди просто в шоке. Ей сложно представить, чтобы кто-то из Америки так грубо смог нарушить чужое личное пространство, а за руки на своем лице и вовсе можно в суд подать – домогательства, а она, между прочим, несовершеннолетняя.
- Спасибо, я не хочу…
Сэм как-то не замечает, что спиной плотно прижимается к руке Сергея, а когда замечает, становится уже поздно. Отодвинуться некуда, рука такая горячая, что Сэм через куртку чувствует (или кажется?), и щеки опять заливает румянец.
- Я хочу домой, - жалобно просит она, но вместо «домой» получает вертлявую Машу на колени, а чтобы подсластить пилюлю – руку Чернова. Рука, кстати, смотрится органично – будто ей, на колене Сэм, самое место – Саманта пялится на его ладони добрых полминуты, пока Маша плетет из прядки ее волос косичку – кстати, весьма неумелую. Маше скоро наскучивает, к тому же, коса превращается в колтун, так что девочка просто вертится на месте, будто юла – а Сэм никак не может успокоить мурашки, которые разбегаются от руки Сергея во все стороны и бегут прямиком к шее.
С другого конца стола слышен папин голос – Сэм прислушивается и вздыхает так горестно, что женщина, оставившая попытки накормить ее шашлыком, удивленно оборачивается. Теперь папа отсюда никогда не уедет – раз уж зашли разговоры о бизнесе.
Чернявая женщина, о которой Сэм уже успела подумать в контексте того, о чем мечтают мужчины, подбегает к столу и тянется за рюмкой водки – или что она там пьет? Рука Сергея тотчас соскальзывает с коленки Сэм, что наводит рыжую дурочку на весьма неутешительные мысли – у них с этой черноволосой явно что-то есть.
О господи, этот вечер не может быть хуже!
- Курить! – сообщает Алекс.
- Прекрасная идея! – вторит папа, который бросает курить третий месяц.
- Домой, - опустив голову так, чтобы волосы закрыли лицо, бормочет Сэм. Она понимает – сейчас Сергей тоже уйдет вместе со своей брюнеткой, оставив тут Саманту и Машу – прекрасная компания, взрослые идут заниматься своими делами, детки играют в песочнице. И внезапно Дармоди решает – пусть идет. Пусть все они идут! А она дождется, пока все выйдут, вызовет такси и сбежит. Раз уж отцу плевать на то, чем занимается дочка, то ей можно расслабиться. Поехать, предположим, на набережную, побродить там. Или даже в доках! А что? Дети, брошенные на произвол судьбы, любят пошалить.

+3

9

Свернутый текст

это полный  http://s9.uploads.ru/n3sYR.gif

Обычно брат плюет со шпиля Адмиралтейства на все нововведения ВОЗа. Типа некурения в общественных местах, объясняя это всё какими-то мифическими внутренними законами заведения. Серый плохо представляет себе, как Саня общается по этому поводу с власть имущими, но всевозможные проверки, в обход жалоб тщедушных американцев, исчезают в реке Лете после короткого задушевного разговора. Правда, потом начинается новая свистопляска: Серёга, у такого-то день рождения, надо ему что-то подарить в знак нашей признательности. Фантазия Чернова на этом моменте дает полный сбой, и презентами приходится озадачиваться Меган, Сергей же просто играет роль контрольного в сложной логистической схеме развоза всякого рода аутентичной русской роскоши вроде казацких шашек и соболиных шуб, заказанных из Китая через Ебэй.
Вот и сейчас думалось, что «перекур» от хозяина банкета закончится смачной трубкой мира в центре страдающего декаданса, прямо на танцевальной площадке, освобожденной от столов, но что-то идёт не так. Брат смотрит на детей, которым всё только самое лучшее, и думает – что, впрочем, удивительно, потому что по факту всех это мало интересует, в помещении накурено, как в тамбуре электрички Санкт-Петербург – Малая Вишера – что нужно выйти на улицу и совершить ритуальное самоубийство на заднем дворе ресторана. Так что от столпотворения Чернов оказывается спасен чуть менее, чем ни фига, но там хотя бы можно будет обозначить свою личную зону, где всякие девочки-подростки не будут слишком сильно прижиматься к тебе волей обстоятельств. Хотя… было приятно, что греха таить.
Кулуары – вообще отдельная история… да всего. Серому нравится всё, что связано с этим словом – начиная от его звучания, заканчивая глубинным смыслом. Лучше думать о чем-нибудь отвлеченном, а не о том, что Сэм останется здесь без его защиты на растерзание…
- Пойдем, проветримся, - да не дай бог. Этот прыщавый олигофрен скоро дыру в ней прожжёт, пусть остынет девочка. Чем-то таким ромским запахло, с этими караванами, и вечным «Ай, баро, ай, горяча твоя дочь, ай, отдай замуж, ай, не обижу!..» Куда несет тебя, товарищ? Странно, ведь ничего цыганского в крови нет, это всё влияние Сони, с которой вечно хочется затянуть что-нибудь казачье про ночь, поле и полцарства за коня. Ночью в поле звёзд благодать… И чтоб действительно – ничего не видать.
Проклятые эфирные испарения. Эти водочные миазмы.
На секунду действительно хочется под этот шумок схватить Сэм и укатить в их трехсоткомнатный дворец, но благоразумие всегда берёт верх. Если биологи утверждают, что человек – это в первую очередь животное, а уже потом всё остальное, то особь Чернов точно поставил бы их в эволюционный тупик. Ох уж это советское воспитание, когда всё для людей, и ничего – себе. Да и не хочется очень уж. Только бы на рыбалку иногда…
Воздух после душного ресторана в среднезагаженном дворе кажется чище предгорий Эльбруса. Они вываливаются туда шумной гурьбой, в лужи и грязь, в шкворчание с кухни, в маты охраны и официантов, спугнув какую-то кошку, кормившуюся остатками, просят угостить друг друга сигаретами, ищут зажигалки. Везде это веселое столпотворение, радостное, предвкушающее, как конец рабочего дня и всей рабочей недели в целом, впереди – сутки беспробудного праздника, тяжелый вечер воскресенья, ненавистный понедельник. Жизнь идет своим чередом, думает Серый, вполуха слушая жалобы Сони на головную боль и мужа, на продолжающийся в курилке спор двух русских и Джерома (ясное дело, у последнего никаких шансов), на грустную, жмущуюся к холодной стене Сэм. Завтра она проснется, посмотрит волком на отца пол дня, может быть, дотерпит до вечера, потом простит, проболтает полночи с Джессикой, заснет своим теплым, светлым, девичьим сном, где какой-нибудь эквивалент Энрике Иглесиаса будет спасать её от драконов или толпы безумных русских верхом на медведях…
- Вообще не могу, ничего не помогает. У тебя как, нормально голова?
В сущности, уходить можно уже сейчас. Можно было ещё раньше, чего уж там. Если начались споры – то всё, кондиция та.
- Сергей?
Чернов просто хочет ещё немного посмотреть на Сэм. Совсем чуть-чуть. Почувствовать, что ему шестнадцать и сорок шесть одновременно. А потом он вернется к своей жизни, которая пойдет глупым, бессмысленным, серым чередом.
- Алё, на орбите! – Соня поднимает голос. Сергей выходит из транса, моргает пару раз.
- Нет, не болит.
- Это давление, наверное, - быстро перенимает волынку Соня, русская, а значит большая любительница пообсуждать болячки. Серому – неинтересно. Лучше спросить у Сэм, как её дикий грипп, прошел? Нет ли осложнений, а то она совсем бледная поганка. Выглядит нездорово, всё ли хорошо? – Как хорошо быть неметеозависимым.
- …всех в баню! – кричит её отец, и Чернов, снова отвлекшийся на свои по-старчески наивные интересы, поворачивает голову в сторону могучей кучки.
- Ооо, это дело! – поддакивает Саня. – Отличное предложение, ящитаю. Все в деле? ГеннадийСаныч, звоните прямо сейчас, велите, чтоб начали топить! Пожарче, покусачей! Джерри! – уже Джерри? Быстро он… - Ты просто обязан поехать с нами.
Дармоди отрывается от своих насдаков и доуджонсов и осоловело смотрит на Саню:
- Что? Куда?
- Русская баня! – торжественно объявляет Чернов.
- Что такое «банья»? – осторожно интересуется Джером, чуть пошатываясь. Серый замечает мимоходом сигарету у него в пальцах; странно, раньше казалось, что он вообще принципиально не курящий. Опускает глаза на Сэм – посмотреть её реакцию, но цепляется за кошку, трущуюся об её ноги. Есть в этом какая-то красота, подошло бы для чего-нибудь с хэштэгом «современное искусство»: среди грязи и разношерстной толпы не первой свежести прекрасная молодая девушка с кошкой, две такие отщепенки в этом взрослом мире с человеческой тиранией.
- О, это лучшее, что может с тобой случиться в жизни.
- Я не уверен…
- Зато мы уверены!
- Но Сэм…
- Это недалеко от Джерси. Послушай, будет чисто мужская компания. Тебе не о чем беспокоиться. Утром нас развезут по домам мои орлы. О дочке мы позаботимся. Вон, Серёга её домой лично отвезёт, да, братишка? И потом тоже к нам присоединится.

Пора уходить. Серый ловит на себе взгляд отца, и его сложно объяснить, но легко понять. Язык тела вообще самая интернациональная штука на свете, Чернов кивает Джерому еле заметно и всем остальным уже увереннее, пропуская мимо ушей недовольство Сони тем, что будет «чисто мужская компания».
- …а ладно, не важно. Всё равно с моей головой мне только по баням и кататься. Ещё два часа отстоять, а потом домой к аспирину и постели. Ужас, а не погода!
Они двигают обратно, нестройной поредевшей гурьбой, оставляя за собой окурки и уставшего отца, за которого будет отчитываться Чернов – он почему-то чувствует это. Наклоняется к Сэм еле-еле, трогает её за спину, мягко, чуть, невесомо, шепчет тихо:
- Можно домой. У тебя ключи есть?
Дармоди не успевает ответить. В зале дикий ор, татаро-монгольское иго. Сергей вытягивает шею, пытаясь понять, что происходит. Соня толкает его в бок и указывает на сцену:
- Только не это.
У микрофона, еле держась на ногах, с галстуком набекрень, рубашка торчит из пиджака, показывая всему свету оголенное наеденное брюхо, размахивая бутылкой, стоит майор, мало того, что по жизни то ещё мудачьё, а когда напьется – вообще крыша едет. По бокам от него испуганно жмутся растерянные музыканты, мало понимая, что можно предпринять в таких пикантных ситуациях.
- Быстро же он.
- Эту песню я посвящаю своей бывшей жене, - басит майор. – Чтоб ты сдохла на своих Карибах, сука! Ты и твой трахаль! Оркестр!
- Стой здесь, - просит Серый, и срывается с места, уже придумывая, как бы потом отчитать охрану по понятиям. Пара человек в костюмах ломится через толпу за ним, видать, почуяли, что тут начальник и будет очень больно.
- Ну почему по жизни всё не так? Ах, почему одна, а не бок о бок? ОРКЕСТР! – начинает майор Долинский, размахивая бутылкой на бедных музыкантов. Гитарист, испуганно моргая глазами, пытается как-то перебирать струны, попадая в смутный напев. – Не понимает женщина-мудак, переживает женщина-уёбок…
Серый сворачивает майора достаточно быстро для пьяного сознания последнего.
- Руки убрал, бля! Никто не дааарит денежные знаааки! Не достает подарков из коробок!
Подоспевшие орлы отнимают бутылку, скручивают по рукам, что-то ему говорят.
- На кухне курит женщина-мудак, а на балконе женщина уёбок! Да пошли вы все нахер!
Чернов толкает сопротивляющееся тело вбок, пытаясь увести со сцены, но такую тушу попробуй уговорить.
- Суки! Волки позорные! Вы у меня все ещё попляшете, блять! – продолжает майор, отбиваясь с лихостью сумоиста. Соня, запрыгнувшая на сцену, тут же отбирает микрофон, начинается извиняться перед людьми.
- На улицу его, пусть проветрится, - говорит орлам Серый, вытолкнув тело со сцены, и как-то, случайно, сам собой, оказывается в поле зрения всех присутствующих.
- Давай, спой что-нибудь! – яростно шепчет Соня, пихая тому микрофон в руки. – Быстро, пока вечер не испортили окончательно, - впору отбиваться вместе с майором, но эту бабу разве переубедишь? Чернов даже понять ничего не успевает, как оказывается на середине, публика ждет, а музыканты вопросительно смотрят. - Быстро, я сказала!
- Дамы, в качестве извинения… - неловко говорит в микрофон, который тут же начинает пищать, заставляя зажмуриться от мерзкого звука. Приходится его убрать, пока пара слов летит в «оркестр», головы кивают, готовятся, Серый прочищает горло, ищет в толпе тонкую фигуру…
- Заметался-метался пожар голубой,
Позабылись родимые дали…
В первый раз, первый раз я запел про любовь…

[audio]http://pleer.com/tracks/5169957dlez[/audio]

Отредактировано Sergey Chernov (30.09.2016 14:39:58)

+2

10

На улице холодно – в этом апреле погода особенно поганая, мерзкая слякоть под ногами хлюпает и расползается грязными остатками снега, не спасает даже высокая платформа – Сэм чувствует, как в сапогах становится мокро, видимо из-за лужи, в которую она встала. Промозглый ветер заползает под легкую курточку на рыбьем меху – ведь Сэм и подумать не могла, что придется тусоваться на улице, для машины тонкая косуха, конечно же, лучший вариант, а вот для прогулок совсем не то.
Папа в толпе шумных мужчин и сам превращается в кого-то непонятного – вот тебе Джером Дармоди, а вот какой-то чужой мужик с сигарой во рту – мерзковатый запах дыма доползает до Сэм, и та чихает, сморщив нос. Папа не обращает внимания, он занят каким-то спором, рассказывает что-то, Сэм слышит, об особенностях упокоения в Америке, будто этим людям не все равно – вон, смотрят снисходительно, доказывают что-то свое. На секунду за отца становится обидно – он профессионал, он разбирается, а потом… а потом внезапно Сэм думает: чего его жалеть? Он вот не думает о том, куда притащил свою дочь, зачем он вообще взял ее с собой? Неужели не безопаснее ей было бы сидеть дома, пить горячий чай и смотреть «Топ-модель по-американски»? Что за странный собственнический инстинкт, зачем все это делать, кому и что нужно пытаться доказать? О какой охране вообще идет речь? Она же может сделать пару шагов из этой подворотни, она, Сэм, и выйти на улицу Нью-Йорка, где ее уже могут ждать папины мифические преследователи! Нужно было натворить глупостей, привести в дом Сергея, чтобы…
Он стоит неподалеку, нет-нет, да посмотрит на Сэм, но, кажется, занят разговором с этой черноволосой женщиной – та, красотка, каких поискать, трет виски, что-то тарабанит на русском, а Сэм внезапно охватывает ярость – вы тут, в нашей стране, так будьте добры говорить на нашем языке! Мало ли, что эта пышногрудая красавица говорит Сергею, что, если прямо сейчас они смеются над папой, а за одно и над его непутевой дочерью?
Ты же вытянул меня сюда проветриться! – хочет закричать Сэм, - зачем ты вообще это делаешь? Что вы, вашу мать, взрослые, творите? Я ведь вам не игрушка, чтобы делать со мной все, что вам заблагорассудится!
У ног что-то мешается – Саманта опускает глаза. Там кошка красивого черепахового цвета – трется о сапоги, заглядывает в яркие голубые глаза Сэм своими янтарными.
- Мяу, - говорит кошка.
- Привет, - отвечает Сэм.
Накал шума в стороне, где обитает папа, возрастает – Сэм приседает и щекочет кошку за ухом, параллельно высматривает отца в разношерстной толпе. У еле знакомого Алекса, видимо, возникает какой-то план, которым он делится с папой, называя его банальным именем «Джерри» - Сэм морщится, почесывая кошку за белую шейку, силится понять, о чем вообще говорят все эти люди, но смысл ускользает. Здесь неприятно пахнет – видимо, недалеко мусорные баки, вышеупомянутая женщина снова что-то принимается говорить Сергею, тот отводит глаза – Сэм невесело хмыкает. Кошка рассматривает ее внимательно, щурит свои желтые глаза, ставит лапки на колено рыжей Дармоди.
- Ну вот что, - решает та, - пойдешь со мной, ладно? А то здесь воняет, тебе, наверное, не очень весело тут жить.
Кошка будто бы кивает, забирается на колени Сэм и задними лапами – Саманта подхватывает кошку, ощущая в руках приятное тепло. Сзади, со спины, звучит знакомый голос – а, соизволили обратить на меня внимание, мистер Чернов?
Да, есть ключи, хочет сказать Сэм, только нужно забрать у папы от машины, а еще нельзя сразу ехать домой, нужно купить что-то для кошки, я ведь никогда не держала животных, ведь ее нужно чем-то кормить…
Она переступает порог ресторана – и внезапно шарахается от двери, будто ее оглушили. Здесь очень шумно, судя по всему, ситуация внештатная, потому что персонал как-то странно жмется по углам – и оно понятно, потому что Сэм внезапно тоже начинает трястись, кошка на руках недовольно шипит, но не делает попыток вырваться. Сергей бросает куцее «Стой здесь» и быстрым шагом отправляется к сцене, на которой заправляет еще один из когорты бешеных русских – Сэм кажется, что скоро она начнет отличать их на улицах, не услышав даже языка, просто по внешнему виду, по определенному выражению глаз… этот русский на сцене буянит, кричит что-то непонятное, черноволосая женщина позади Сэм качает головой и тяжело вздыхает. Вздыхает, впрочем, привычно – ситуация, значит, хоть и внештатная, в сущности, совершенно обычная. Дикий шум, впрочем, бьет по ушам – Сэм тихо отползает в угол, чувствует, что руки все еще дрожат. Для одного вечера переживаний все же многовато.
Папа где-то сбоку яростно доказывает что-то Алексу – Сэм слышит слова «инвестиция», «гарантия качества» и «монополия». Встряхивается, словно промокшая собака, направляется к Джерому.
- Отец.
- Милая, подожди, я сейчас. Так вот, Алекс….
- Папа! – что-то в голосе Сэм, скорее всего, приближающаяся истерика, заставляет Джерома все же замолчать и перевести взгляд на дочку, - я так понимаю, ты сейчас поедешь развлекаться?
- Решать дела, - поправляет папа.
- Что угодно, - зло бросает Сэм, - ключи. От машины!
Папа мнется. Переводит взгляд на Алекса, и тот подтверждает папин немой вопрос:
- Сергей отвезет.
- Уж не сама же я сяду за руль! – сердито восклицает Саманта, на ладошку ей ложатся уютные ключи от машины, и она, отвернувшись, добавляет, но папа, конечно, не слышит, - хотя стоило бы…
- Брось кошку, - внезапно опомнившись, просит папа, - она может быть больной.
- Ты сильно здоровый, - сквозь зубы тянет Сэм и добавляет уже громче, чтобы он услышал, - она будет жить с нами.
Чтобы он не успел возразить, Сэм удаляется от него быстро, прижимая к себе своего нового питомца, останавливается у небольшого бокового столика, который стоит в отдалении, и наконец находит Сергея глазами.
И вот тут потрясение настигает Сэм еще раз. Потому что ее бывший телохранитель на сцене и он…он, кажется, собирается что-то петь.
Первые слова песни сбивают Сэм с ног начисто. Дальнейшее похоже на бронебойный поезд, который просто размазывает несчастную рыжую дурочку по земле. Потому что все это…это так странно, Сергей внезапно неплохо поет, правда, совсем непонятно, о чем, но, черт возьми…
Сэм ловит ртом воздух, кошка, почувствовав волнение, мягко мурчит, но, если честно, совсем не спасает от внезапного приступа паники, продиктованного всем этим вечером, а особенно его окончанием. Сергей смотрит со сцены прямо на нее, впрочем, конечно, ей все это кажется, потому что поймать взгляд человека со сцены в принципе нелегко, а уж взгляд Сергея – это что-то из области фантастики. И вот все это как-то внезапно наваливается, Сэм прячет полыхающее лицо в шерстке кошки, всхлипывает тихонько – что же это такое? За что ей все эти переживания? Смотрит, небось, на эту черноволосую, конечно, почему бы на нее и не посмотреть. Сэм бы тоже, будь она на месте Сергея… но почему же тогда так обидно? Поет, понимаешь, эти песни на своем языке, может, и вовсе в любви признается? Может, у них с этой женщиной роман? Любовь? Вот он и поет, а что, хороший поступок - она же ведь попросила, да?
Когда песня заканчивается, когда Сергей внезапно оказывается рядом с Сэм, она хватает его за руку своей горячей ладошкой – почему-то ей кажется, что он делает намерение вырвать свою руку, и она, будто обжегшись, отпускает его сама, и шепчет, словно в горячке:
- Вот ключи… отвезите меня домой. Прямо сейчас!
На самом деле уже не важно, что он о ней подумает. Сергей видел ее в разных состояниях, находился при ней в ее разных настроениях, так что нет разницы, увидит ли он еще одну истерику бай Саманта. Тем более, что та сейчас на полном серьезе находится на грани панической атаки.
- Пожалуйста, - просит Сэм Сергея, смотрит ему в глаза своими, так некстати начинающими слезиться от острой жалости к себе самой, - пожалуйста. Прямо сейчас.

+2

11

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Сказать, что Чернов чувствует себя неловко – ничего не сказать. Это в тех же самых кулуарах, после сауны и водки, на пару человек – можно завыть что-нибудь эдакое, про город, которого нет, но тут: разношерстная толпа, пусть и немо поддерживающая его как может сделать это только русский народ, но всё-таки толпа. Хорошо хоть физиологические свойства организма Серого не дают щекам заалеть, как девице перед первой брачной ночью, но сердце всё равно бьется со скоростью, близкой к критической. Оно так не билось, когда он в первый раз человека на войне убил, вымаливая у бога сил и стойкости, оно так не билось, когда они с группой попали в окружение, оно так не билось, когда в приемной комиссии училища тетки, только что вышедшие из мясного отдела, рассматривали его голое шестнадцатилетнее тело, еще не познавшее ни женщины, ни столь откровенных взглядов, оно никогда так, блять, не билось, как сейчас, с этой глупой песенкой и сотней глаз, уставленных на него. Нет, всё-таки публичные люди – инопланетяне, и научиться этому невозможно.
Тут ещё и Соня пытается его на бис развести, можно дуэтом, ещё чуть-чуть, и волоком обратно затащит. Чернов сопротивляется мягко только потому, что это женщина, ему бы водки сейчас или валерьянки, а никак не вот это вот всё.
- Серый, давай, народ просит, - шепотом уговаривает его Соня, вцепив руки в запястья.
- Мне надо идти, меня ждут.
- Да кто тебя ждет? А вот там, – машет на топлу. – Ждут.
- Я не хочу, правда.
- Я тоже много чего не хочу.
- Сонь, ну перестань.
Пару секунд они смотрят друг другу в глаза, пытаясь объясниться. Видимо, что-то там в глубине черновских зрачков (вся боль мира?) заставляет Соня отпустить незадачливого певца, махнув рукой на возможно хорошее завершение вечера. Серому жалко её: как ты ни люби эти праздники и русских, а развлекать ужравшихся в срамину гостей раз за разом кому угодно надоест. На лицах музыкантов вообще полный транс и отстранение, наверное, представляют себя в Метрополитан Опере, как срывают аплодисменты, а потом пишут саундтреки к голливудским фильмам.
Серый ищет Сэм, потому что эти бунтари-подростки просто физически не способны пару минут постоять на месте. Что, кто-то попросил? Фак зе систем, долой тиранию взрослых. То-то потом смеяться будут, когда вырастут и своих тинейджеров себе наплодят. Ещё и рассказывать будут, небось, что, вот, мол, я в твоем возрасте – никогда!.. Серый знает, Серый проходил с братом.
Но, слава богу, находит. Стоило только представить себе, куда бы он направился на её месте и узреть Дармоди в самом дальнем и самом темном углу, пытающейся спрятаться от всего этого шапито. Это ты правильно, рыжая. Она вообще молодец, думает Чернов, выплывая к ней из толпы, которая уже напрочь забыла про его феерическое в кавычках извинение, её все эти пьянки-гулянки вообще не интересуют, спортом занимается, дома сидит, уроки делает. Умница дочка, что ещё сказать.
- Сэм, две минуты, - просит Сергей на эту отчаянную мольбу. – Я только папе скажу, что мы уезжаем, - да-да, конечно, ты уже всё обсудила с папой, за эту пьянку с него причитается новый ноутбук и шопинг в Милане, но есть такая вещь, она называется «ответственность», и без неё Серый давно бы уже вскрылся. – Иди заводи машину.
Он сначала ещё думает, не провести ли её, но тут всё здание практически оцеплено, быки не дадут девчонку в беду, а уж свою тачку она сможет найти. Чернов стремится обратно в когорту пьяных и танцующих. Соня заливает что-то веселое, чтобы смыть все неприятные ощущения после той бухой свиньи, и у неё это получается намного лучше, чем у Сергея. Он находит одного из орлов, на рожу самого интеллигентного из всех и перекладывает на него все свои обязанности блюстителя порядка до его возвращения.
- Если что-то случится из ряда вон, звони, я приеду.
- Да всё нормально будет, Сергей Иваныч, - заверяет его орел. На лице Чернова скепсис. Во-первых, любое дело делай хорошо, во-вторых, они не могли пьяного борова со сцены стащить. – Езжайте, не подведем, - ну ладно, уговорил.
Второй пункт – Джером. Сложно оттащить его от прилипших как банный лист олигархов, но Серый не боится трудностей. Разворачивает отца на себя, смотрит пару секунд на него, добиваясь осмысленности взгляда.
- Сергей! – радуется Дармоди. – А мы тут с Сэм… Сэм, доченька, где ты?
- Я сейчас везу Сэм домой, - говорит Чернов, никого и ни за что не осуждая. – Ты отдохни как следует и ни о чем не беспокойся, хорошо? Я посижу с ней сколько надо. Потом мы с тобой поговорим.
И уходит, побыстрее, в прохладную апрельскую ночь, ищет машину, возле которой тусуется Сэм и… кошка?
- Я же сказал, заводи машину, - с покерфейсом усаживается на пассажирское кресло. – Да, ты за рулем. Я обещал тебе уроки вождения, так вот они.
Забирает кошку к себе на колени, пристегивается, устраивается поудобнее, с легкой улыбкой продолжает:
- Ну, поехали? Не бойся, я рядом, если что, подстрахую.
Ведь не только Сэм хочется побыстрее съебаться с этого праздника жизни.

+3

12

Этот человек внушает доверие. Видимо, он по-другому не умеет, а может, это его странное умение влияния на организм Саманты Дармоди: казалось бы, сейчас, когда он ее покинул, когда так вероломно поставил точку в их отношениях в конце долгого телефонного разговора, у нее должны были испариться последние капельки доверия к нему – словно капли конденсата под палящим солнцем Сахары. Но нет – доверие никуда не делось, слова Сергея успокаивают Сэм – его тон, какая-то даже просящая интонация, вызывающая совершенную, обезоруживающую покорность, все в нем – просто оплот спокойствия в отличие от самой Дармоди, и ему, этому спокойствию, просто нельзя не верить.
С тех пор, как он ушел, оставив ее наедине со своими ночными кошмарами и переживаниями, с Гейлом и папиными глазами, пристально рассматривающими ее из-за газеты, Сэм чувствует себя как-то странно. Не то, чтобы потерянной, нет… просто на месте свободного общения со всеми окружающими ее людьми внезапно вырастает непонятный барьер. Сэм не то, что больна, но яростно и ожесточенно проводит время в поисках себе подобного существа, то и дело отвергая грустную правду – человек, в котором она на самом деле нуждается, ушел по своему собственному желанию.
А сейчас он возвращается – говорит заводить машину и исчезает в толпе, наверняка ищет папу Дармоди, потому что – Сэм почему-то уверена – не умеет, а может, не хочет врать.
Сэм чувствует, что ее голубые глаза умывает дым, которого полно в этом прокуренном помещении – моргает раз, и другой, и третий, прогоняя непонятную пелену из поля зрения, перехватывает кошку поудобнее. Потом пробирается боком к выходу, то и дело задевая острыми локотками собравшийся народ, который, видимо, еще не отошел от выступления ее бывшего телохранителя. Сэм не отошла и сама – стоит вспомнить об этой песне, которая пелась явно не по ее душеньку, как в глазах начинает щипать – Сэм трет их кулаком, кошка, уютно пристроившаяся на груди, мяукает словно бы понимающе – вскидывает янтарные глаза, жмурится. Ладно, думает Сэм, пока там, на сцене поет эта черноволосая женщина, ладно. Отвезет меня домой и вернется обратно сюда – зато побудет в машине рядом хоть немного. На безрыбье, как говорится, и рак рыба.
На улице черничные сумерки укрывают Нью-Йорк темным одеялом – воздух пахнет приближающейся весной, жаренными хот-догами и немного мусором. Сэм вдыхает его полной грудью – чистого воздуха в Нью-Йорке, конечно, не найдешь, но после дымного помещения и этот покажется раем. Папа оставил машину на парковке, до нее идти ровно три минуты быстрым шагом, но Сэм растягивает удовольствие на пять, поглаживая кошку за ушами – кошка начинает мурлыкать, сама подставляет голову под ладошку Сэм, и рыжей приходит в голову, что это, возможно, ее первый настоящий друг. Наверное, надо дать ей имя – решает Сэм, но в голову ничего не лезет, и вообще, с языка просто рвутся слова о своей горькой жизни – впрочем, не хватало, чтобы кошка сбежала от ужаса, услышав Самантины откровения. Или, что еще хуже, подошедший со спины Сергей. Тут уж вообще можно просто прыгнуть с моста в реку – самое хорошее и полезное будет дело.
Он появляется внезапно – Сэм успевает немного замерзнуть, почувствовать дрожь, ползущую вверх по позвоночнику, обнять покрепче кошку.
- Я же сказал, заводи машину, - говорит он. Сэм таращит на него глаза – папин роллс-ройс как-то не вдохновляет на повторение подвигов Монако, честно сказать, и желания такого нет. Сергей, впрочем, выглядит серьезным – то есть, будто он уверен в том, что говорит. Сэм не сомневается, что он всегда уверен, но тут уже вопрос с тем, подумал ли он хорошенько – честное слово, только еще уроков вождения по ночному, заполненному пробками городу ей не хватало.
- Но… – ответом ей служит легкий хлопок закрывшейся двери пассажирского сиденья. Сергей в машине, в тепле, Сэм стоит в холоде и растерянности. Размышляет секунду, затем открывает дверь со стороны водителя, все еще уверенная, что сможет его переубедить.
Видимо, напрасно. Потому что кошка кочует на колени бывшего бодигарда, кстати, чувствует там себя нормально, и секунду Сэм заворожено рассматривает, как он трется своей головой о его руку – зрелище очень приятное, но Дармоди предпочла бы наблюдать его с сиденья, которое занимает Чернов.
- Ну, поехали?- он улыбается.
Сэм вздыхает тяжело и наконец примиряется со своей судьбой. Видимо, сегодня на звездном календаре этот день отмечен черным цветом, а его единственное завершение – машина в кювете и два хладных трупа. Что ж, так тому и быть.
Сэм щелкает ремнем безопасности, переводит рычаг переключения передач на букву “N”, как объяснял отец. Хватается за руль и делает несколько судорожных вздохов, чтоб справиться с волнением. Просто поездку она бы вынесла, но вот то, что Сергей рядом… хочется выскочить из машины, закричать что-то о том, что сердце ее разбито, что-то в стиле: «репутация моя погублена, отдаюсь целиком в твои руки и так далее», а не вот это все. Впрочем, участь Саманты незавидная, да и куда денешься с подводной лодки?
Так что она снова дергает за рычаг переключения, легко нажимает на газ, тут же убрав ногу – подумав секунду, давит уже увереннее – машина медленно сползает (другого слова и не подберешь) с места, а Сэм остается только молиться, чтобы все обошлось без приключений.
- Я не знаю, как доехать домой, – предупреждает Сэм на всякий случай во избежание эксцессов, не отрываясь от какого-то судорожного разглядывания дороги, но боковым зрением, которое у женщин, как известно, куда лучше, чем у мужчин, едва косит на Сергея и кошку. А он улыбается, и от этого почему-то становится легче.

Отредактировано Sam Darmody (11.10.2016 20:46:42)

+3


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Этюд в багровых тонах ‡флеш