http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/11825.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Марсель · Маргарет

На Манхэттене: ноябрь 2017 года.

Температура от +7°C до +12°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » нарисованное море - глубоко до дна ‡форвард


нарисованное море - глубоко до дна ‡форвард

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

не достать, не отстать, не восстать, не пролистать

океан не имеет границ для тех,
кто в воде не горит, в огне не тонет,
упасть на снег и лежать на песке -
вьюга задует, буря загладит,
без вины, но виновные все в том, что
луна взойдет и солнце снова сядет

МороФилия июня 2016 года

Отредактировано Maura Linney (10.01.2016 21:49:12)

0

2

Запах больницы ни с чем не спутать. В этой симфонии ароматов нет лидирующего, явного, все лекарства и ткани смешиваются в одну тошнотворную вонь, от которой не скрыться нигде. Мора ненавидит этот запах почти физически, до дрожжи, до спазмов в горле, оставляющих во рту привкус желчи. Тонкие, по птичьи костлявые пальцы, заклеенные цветными пластырями после вчерашней встречи с кухонным ножом мелко дрожат, пытаясь найти себе занятие, то прячась в рукавах, то сминая летнюю куртку, лежащую на коленях. Их ловят другие, шершавые, теплые, с въевшейся в трещину кожи, в самую суть, краской; сжимают сильнее, напоминая о своем присутствии. В этот маленький мирок врывается Он, через пропасть между припаянных к общей раме железных стульев, сквозь этот тошнотворный запах, он приходит в этот мир своим теплом и участием. На одной ладони бережно хранит раненую в неравной схватке с персиком руку, другой ее накрывает. Шепотом окликает по имени, заставляя поднять глаза.
-Не бойся. Все будет хорошо, - он улыбается только ей, а она завороженно смотрит, только-только поверившая в чудо.
-Я не уверена, - ей, по обыкновению, одетой в черное, неуютно в этом обществе пастельных красок. Вокруг - все лучится радушием и счастьем. Со стен на нее смотрят младенцы с фотографий и плакатов с расчлененными вдоль женщинами, с соседних стульев - улыбающиеся девушки с огромными животами. А Мора сидит на холодном стуле, припаянном к своей ране в черной футболке - и ее тошнит от больничного духа.
Он целует ее в висок и убирает от лица черную прядь волос. Она сжимает его пальцы до хруста и придумывает весомый повод, чтобы убраться отсюда побыстрее.
-Мисс Линни, - выглядывает медсестра, улыбнувшись всем в коридоре.
-Я не хочу, - больницы пугают ее еще больше, чем черное дуло пистолета, в которое ей доводилось заглядывать. Крайне вежливые люди в белых халатах, которые только выжидают момент, чтобы причинить боль, и сейчас Ришар подталкивал ее в лапы к одному из таких людей.
-Это просто осмотр, - Мора поджимает губы и хмурит брови. - Я куплю тебе мороженое.
-И сельдерей, - наконец, решает, что цена приемлемая и поднимается со стула. Гордо проплывает мимо прочих обитателей этого коридора, слишком благостных, чтобы выдерживать их душистое общество слишком долго, и скрывается в кабинете.
А там, как она и предполагала, ждал сатрап в белом халате с приготовленной милой улыбочкой.
-Добрый день, мисс! Давно вас не было. Как поживает ваш сын? - Мора на мгновение замирает, оглядываясь на Филипа в поисках поддержки. Она не понимает, издевается над ней этот человек или нет, а потому начинает паниковать и отступать назад, к выходу. Но проклятый Ришар опять оказывается проворнее, ловит ее за плечи и подталкивает назад, к унизительному столу, на котором уже лежит пеленочка и который уже ждет в объятия своей бездушной белизны.
-Бегает и доводит няню, - с гордостью отвечает отец и еще упорнее подталкивает Мору к этому ужасному столу. А та представляет, как ее будут ритуально расчленять.
-Отличные новости, - на автомате бормочет врач, разглядывая медицинскую карту. Девушка делает очередную попытку сбежать, но медсестра уже захлопнула дверь, а Ришар нависает за спиной. Она показывает ему язык, стягивает футболку и ложится на кушетку. Филип садится рядом и улыбается ей, ловит пальцы и гладит их.
-Я еще не умираю, - тихонько напоминает, все не способная поверить в заботу. Вздрагивает, когда холодный гель касается теплой кожи.
-У вас есть какие-нибудь жалобы? - спрашивает доктор из другого мира, кажется, пытаясь превратить все ее внутренности в одну большую котлету.
-Не больше, чем обычно, - ведет плечом. Ей вообще непонятно стремление ходить ко врачам, особенно если ничего вроде бы и не болит. При тех трех инфекциях, которые она переносила, было куда хуже и неприятнее.
-Посмотрите на это, - доктор поворачивает экран, демонстрируя серость ультразвуковых помех и кровавое месиво из сплющенных им же внутренних органов. Ришар сжимает ее пальцы крепче, так, словно он что-то разбирает на этой фотографии.
-А что это? - разглядеть в куче серых пятен очередное серое пятно почти невозможно. Где-то над ухом, она это слышит, Ришар начинает чаще дышать. Он определенно знает что-то, чего не знает она.
-Похоже на опухоль, - а вот теперь пальцам стало очень больно.
-Ай! - громко рычит на Филипа и выдергивает пальцы из железной хватки.
-Ну, это неточно. Вероятнее всего, она доброкачественная. Я напишу вам список анализов, которые нужно будет сдать. Мисс, куда вы? - но Мора уже вытиралась собственной футболкой и надевала ее назад. Спрыгивала с кушетки и шагала в сторону двери.
-Мора, - он звал ее так, как хозяева зовут в скверах нашкодивших собак: строго и громко. Проблема была лишь в том, что Линни не умела поджимать хвост и возвращаться к хозяину за очередной трепкой, а потому она уже закрывала дверь за собой и бежала прочь: от запахов больницы, от улыбающихся младенцев из разрезанных женщин на плакатах. Куда угодно, лишь бы прочь от этого кошмара, грозившего превратиться в мучительную бессонницу.

+1

3

Сколько времени до весны? Сколько шагов до счастья? Из вечной, вязкой тьмы к свету. Сколько? Кто-нибудь вообще их считал? Где-то они непременно записаны, эти шаги. Сто тысяч их или всего один. Где-то, должно быть, тикают у кого-то карманные часты, отправляя секунды в прошлое, а стрелки в будущее. Сколько нам отведено быть вместе? А мы вообще вместе? А как это – вместе?
  И сначала казалось, что вместе – очень сложно. Странно, непривычно до мурашек. И даже как-то неправильно, словно они вывернули настоящую реальность и заменили её тем, чем заменить хотели. И получилось не так и не сяк. Криво, косо, ломаные линии и сюрреализм. Они умели это делать и без наркотиков, у них это отлично получалось. Привыкали. Странное слово, странное состояние. Но они пытались это делать. Друг для друга или, скорее, для сына. Быть вместе.
А шагов через тридцать, показалось, что вместе, это не так уж и страшно. Не так уж и сложно. Пропали сначала мурашки, стало теплее. Они двинулись дальше. Не без ошибок, не без неловкости порой, но всё же…они продолжали пытаться. Улыбки, взгляды, слова. Общение за ужином, за обедом, за завтраком. Прогулки, поездки по магазинам. Они походили на семью. Но оба чурались этой схожести, наверное, потому как иногда, даже дома, всё равно разбегались по углам, по своим темным норам. Оставляли друг друга в покое. А потом всё равно выползали к свету, источником которого был гном.
  Кстати о гноме.
Первый день рождения сына Филип пропустил. По своей собственной глупости, из-за собственного эгоизма, жадности, жестокости. Пропустил и первый зуб, первые шаги, первую шишку. Пропустил очень многое. Ему досталось слово «папа», которое маленький, когда-то коронованный им же самим, человек так просто сказал. Папа…
Что это вообще такое – быть папой? Такая же загадка, как и та о шагах к счастью и о времени до весны. Ришар не знал, что это такое, не мог вспомнить своего отца, хотя помнил его доброту. Интересно, он жив вообще? Мысли о нём посещали голову художника, правда, только о нём. Желтоглазую женщину, которая произвела его на свет он почему-то обходил во воспоминаниях стороной. И изо всех сил старался стать для сына тем, кем он быть не заслуживал. И получалось не особо-то здорово, но во всяком случае, без каких-либо фатальных последствий. Да, он совершал ошибки. Да, он много не понимал. То, что у Моры получалось инстинктивно, Филип постигал путем повторения за ней и только потом привносил какие-то собственные особенности, которые гордо, но очень скрытно, между собой и сыном называл «папиными». И ему нравилось быть папой. Хотя порой он чувствовал перед сыном огромную вину, которая незаметно подступала и окутывала плечи, словно плащ. Ему хотелось тогда повинится за все грехи, но останавливало то, что сын бы его простил. Но сам себе он прощения так и не нашел.
  И в какой-то момент, каким-то совершенно не особенным утром они словно проснулись другими. Живыми. Они проснулись вместе. Смешно то, что не изменилось ничего. Тот же завтрак, долгая прогулка, обед, дневной сон гнома. Звонок няне и ужин в ресторане. Всё было таким же… но всё изменилось. Не было больше мурашек и пряток в разных частях дома. Не было больше моментов страха и неловкости. Не было больше «мы просто рядом», стало «мы теперь вместе».
И из этого теплого, рассыпавшегося пыльцой по их миру золота непринужденно возник вопрос. Даже не вопрос, а разговор, короткими фразами, долгими взглядами. А потом созрело решение, следом пошли уговоры, скулящим псом Филип долгих несколько дней ходил за ней по квартире, уговаривая и убеждая, что ничего страшного нет, что нужно просто проверить, всё ли в порядке, ведь всё в порядке, он был в этом уверен. И она сдалась.
В больнице пытался успокаивать и ничем не показывать того перемешанного с животным страхом восторга. Тех мыслей, желаний, что возводили в сознании картины безоблачного будущего. Верилось, открыто и бессовестно верилось в то, что всё будет хорошо. Теперь всё будет хорошо. И никак иначе, слышишь? Она, наверное, слышала. И даже понимала. Вот только доктор не понял…
Она оставила его одного в кабинете. Судорожно сжимающего пальцы в кулак. Не вернулась, когда позвал и Филип злился. На неё, на себя, на доктора, на экран, который показал страшное, что разрушало сейчас тщательно выстроенное им в голове будущее. Доктор говорил что-то подбадривающее. Писал много на листках, хлопал Ришара по плечу. А художник кивал в ответ, пытаясь внутри самого себя собрать по обрывкам разорванную в клочья красивую картинку. Собственную весну. Черными хлопьями то ли снег, то ли пепел. Оседал на ребрах изнутри. Даже горчил на языке. Сжимая бумажки, Ришар уходил из кабинета. Не смотрел в сторону сидящих, ждущих своего приема женщин. Старался не дышать их счастьем. Уходил на улицу, прочь из этого места, в которое он сам привел её. В котором в одночасье сумел выстроить, а потом потерять то светлое, чего отчаянно желал.
Нашел её у машины. Отобрал зачем-то начатую ею сигарету, открыл дверь. Бросил листы на заднее сидение, и они рассыпались, упали вниз. Подождал, пока она займёт место рядом и нажал на газ. Долго молчал, а может и не долго. А на каком-то светофоре, дожидаясь зеленого, нарушил тишину, которая уже душила:
Сходим к другому доктору. В другую больницу. Может, слетаем в Израиль. Или в Германию. Или ещё куда, — повернулся к ней, протянул руку и накрыл её снова холодные пальцы. Весна сделала от них шаг вперед, отсыпала немыслимое число секунд до момента встречи. — Мы что-нибудь придумаем, хорошо?

+1

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Недокуренная сигарета першит в горле обидой и разочарованием. Недосказанностью и новой бедой, что обрушилась на хрупкие плечи. Он, трижды проклятый, все чаще говорит о втором ребенке, она - боится за первого. Говорят, ему может понадобиться еще одна операция. Он ходит и тянет в рот все, что находит, но на груди его зияет огромная дыра, зашитая сейчас. Но Мора часто просыпается от кошмаров, что тонкие косточки детской груди распилены, а в зияющей алой дыре бьется, с каждым мгновением все слабее, крошечное детское сердечко.
Она пытается проглотить ком, застрявший в горле, но вместо этого хрипло кашляет. Садится в машину, пристегиваясь и прислоняясь лбом к стеклу. Мора никогда не была женщиной, которая понимает собственное тело. К своим двадцати двум она только и научилась, что отличать кишечные колики от детских ножек, пинающих ее под ребра. Впрочем, тогда разница действительно была разительной.
Она кладет ладонь себе на живот в попытке прислушаться к своему телу, которое все равно не понимает. Но ее организм был нем, не отвечая даже изжогой.
-Мы не будем ничего придумывать, - она смотрит в окно, на прохожих, на обнимающихся людей рядом с фонарем, на переходящую через дорогу пожилую пару. До крови закусывает губу, желая через еще две трети жизни именно так, под ручку, держать мужа. Которого у нее никогда не будет. Бывший наркоман для бывшей проститутки - все, чего она заслужила.
-Это судьба, понимаешь? - до знакомства с ним она даже не знала значения слова "фатализм", а сейчас все чаще думала, что в этой жизни все не просто так. Высшие силы подарили ей Матиаса как второй шанс на нормальную жизнь, но просить у них большего ни она, ни, тем более, он уже не имели права.
-А что, если мне больше не повезет? Что, если ребенок погибнет внутри меня, а я не замечу? А что если он родится уродом? А что если у него не будет руки или срастутся пальцы? Или ноги? Что, если он будет таким противным, что я не смогу к нему прикоснуться? - она повернулась к Ришару на секунду, чтобы снова отвернуться и наблюдать за пожилой парой.
-Я так не смогу, - согревает дыханием стекло на мгновение, а после выискивает пачку и закуривает, открывая окно. На белом фильтре остаются следы запекшейся крови - эдакая красная помада для вечно униженных и оскорбленных, для тех, у кого никогда не будет выбора.
-А что будешь делать ты? Есть вещи, которые не исправить деньгами, и ты это прекрасно знаешь, - она выдыхает сизый дым в солнечный июньский день из окна машины. Там, по другую сторону окна, тепло и солнечно, а здесь - сгущаются вечные тучи и тихо ворчит гром над головой. Здесь вдоль позвоночника проходит холодок, заставляя тянуться на заднее сидение за забытой здесь еще пару месяцев назад курткой и кутать в нее вмиг обледеневшие плечи. За окном машины — лето, а здесь, внутри, закончилась случайная оттепель, случайно спутанная с весной. Но перепутали, ошиблись, чтобы в ледяном молчании ехать назад.

Нелепое, больное, переломанное счастье поселилось в этой квартире не так давно, случайно, будто по ошибке. Оно пряталось по углам, среди смятых белоснежных рубашек и детских игрушек. И если раньше невозможно было прикоснуться, то теперь невозможно было не касаться. Не быть рядом, не дотрагиваться самыми кончиками пальцев до плеча, не сидеть на подлокотнике кресла, пока он читает свои книги. В этом еще малознакомом мире ей пока что было тяжело, но она старалась научиться, старалась изо всех сил. Пусть их и не осталось после утренней размолвки, когда она полдня картинно отворачивалась и уносила ребенка в другую комнату, роняя по дороге армию маленьких плюшевых собак. Но ночью, когда он спал, со всей своей армией в колыбели, терпеть это стало и вовсе невозможно. Ночной летний воздух лип к телу, пробирался под кожу. Возвращал в кухню сигаретный дым, заставляя тот лениво стелиться по полу и мешаться с музыкой... музыкой? Она выбрасывает сигарету в открытое окно и идет на звук, к огромным окнам и роялю, неизменному спутнику проведенных здесь дней, месяцев, недель... счет давно перекинулся на годы, но придавать этому значения она не стала.
-Это Вагнер? - неуверенно спрашивает, улавливая знакомые ноты, но так и не научившаяся отличать одного композитора от другого, одну картину от второй, Моне от Мане и импрессионизм от постимпрессионизма, хоть иногда старалась. Она оттолкнулась от дверного косяка, прислонившись к которому стояла несколько секунд, и меряя босыми шагами комнату, привычно подошла к художнику со спины. Тонкими руками обняла, в этот раз не тревожа ни еще свежие раны, сейчас оставшиеся шрамами, ни воспоминания о тех, других, что были рядом с ним, поцеловала в солоноватый от июньской вечерней духоты висок.
-Устал? - прошептала на ухо, тонким пальцем ероша волосы там, куда только что целовала, разглядывая уже приметную седину. Присела рядом на длинный табурет, где сидела не раз, все оставив попытки научиться играть после трех удачно выученных этюдов. Она устроила подбородок на его плече и прикрыла глаза: можно не говорить целый день, но ночью здесь, в этой комнате, полной призраков и воспоминаний, молчать невозможно.

+1

5

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Изнутри все покрывалось пылью. Злостью. На неё, на её слова. На себя, на свою нелепую наивность. На судьбу, о которой она заикнулась, на то, что ещё десять минут назад он держал её за руку и хотел простого человеческого счастья. А сейчас до белых костяшек вцепившись в руль, хочет втопить газ и ехать, ехать, ехать… неважно куда. Подальше. От серого экрана, от улыбки доктора, от этих исписанных бумажек с предписаниями. К морю. К черному песку и белым барашкам волн.
И его до чертиков раздражает дым её сигарет, но Ришар не отнимает, а позволяет ей курить. Молчит и смотрит на дорогу, один только раз повернувшись к ней, когда и она повернулась к нему. Секунда взгляда, черный дёготь напротив. Секунда, а внутри злоба растворилась в боли и сожалении, в чувстве вины. Растворилась, как мыльные хлопья в воде, не оставив и следа. Она могла так, она одна, наверное, так и могла – вызывать в нём приступы дикой злости, заставляя целиться, стрелять бить. И с той же легкостью – успокаивать. Моментально. Взглядом, прикосновением. Это какая-то особая магия, замешанная не на героине и крови, а на чем-то, что стоит много дороже, что запрещено не только уголовным кодексом, но и вообще общечеловеческими правилами.
А дома тепло попряталось по углам. И они тоже прятались. Друг от друга, наверное. Или от слов врача. Или от того, что оба чувствовали себя виноватыми за этот краткий миг, за который успели поверить в счастье. Глупые. Изломанные. Нелепые в своей попытке создать семью. И только ей могущие быть. Наркоманов не бывает бывших. Как и проституток. Это стоит помнить, Ришар. Это клеймо на всю жизнь, как бы старательно не пытался латать дыры, всё равно в них просачивается холод. Всё равно сука-память подсовывает воспоминаниях. И что поделать, если самые болезненные из них – самые яркие? Они не умели по-другому. А теперь вот словно играют другие роли, пытаются друг друга не убить. И, скорее всего, действительно этого не хотят. И чтобы не причинить друг другу боли – прячутся. Живут под одной крышей, спят в одной кровати. Но скрываются друг от друга. Наверное, нормальные люди всё же живут как-то иначе. И как это у них получается?
Они стараются. Через многие стеночки, старательно выстроенные. Втягивая шипы, пряча оскал. Подходят друг к другу, вторгаются в личную жизнь друг друга, напоминая о своём присутствии. Это больно. Это тошно. Но так нужно обоим. Просто нужно понять, что такое счастье. Принять это чувство, перестать его бояться. Оно ведь совсем не страшное, наверное. Зачем-то ведь все люди так поголовно его ищут. Хотя, мухи вон тоже довольно единодушны, может… ай, к черту, нужно пробовать.
И она была ему нужна. Действительно нужна. Растворяющий в музыке самого себя, Филип обнажал душу. Обнажал свою суть. Отчаянно нуждался здесь и сейчас в Море. И она пришла. Вторглась в его наполненную музыкой вселенную.
— Да, — отзывается, мельком глянув на неё и вернув своё внимание к черно-белому миру клавиш. Припечатала поцелуем, его поцелуем, висок, возникла совсем рядом. Художник прикрывал глаза, тянулся обнаженной душой к её теплу, которого она сама, скорее всего, даже не замечала. А может, замечал только он. Может, это тепло было только для него. Или он его выдумал. Она села рядом, а Филипу захотелось её обнять. Прижать к себе и сидеть в тишине. Возможно, пытаясь понять, что происходит с ней, а скорее всего, желая, чтобы она поняла его. Хотя, зачем эти красивые и пустые жесты, они ведь всегда и так друг друга понимали. Сидели на одной игле, а это весьма роднит.
— Не больше, чем ты, — прошептал в ответ, повернувшись к ней и скривив улыбку. И почему ночами всегда так? Почему только в темное время суток их близость становилась действительно осязаемой? Почему, стоит только главному светлому лучику в их жизни уснуть, они становились ближе. Играли на полутонах, прикосновениях, взглядах? Могли, наконец-то, говорить и прекрасно понимали друг друга. Ложились спать, а поутру порой, хотя последнее время всё реже и реже, сбегали побыстрее из кровати. Что такого пугающего в дневном свете? И что такого притягательного в ночи? И как им жить, если решили быть вместе, как им жить, прячась всё время в темноте? Может, просто так удобнее, спокойнее? В темноте не видно собственных демонов. Да, причина должно быть в этом.
Последняя нота, белая клавиша. Ришар повернулся к ней корпусом, ловя руки и накрывая их ладонями, передавая кончиками пальцев остатки музыки. И долго смотрел на неё, в дегтярные озера, чуть прикрыв глаза.
— Пойдём на террасу?
Из бара бутылку вина, ну и что с того, что мы редко его пьем. Со спинки дивана плед. И радионяню, конечно же. Может, соберется дождь и мы от него спрячемся. А может и не соберется и будем сидеть там, под крышей из облаков и смотреть на воду и людей далеко внизу.
И действительно было тепло. Подсвеченное небо. Живой город далеко внизу. Здесь не шумно, хотя и слышно движение машин по артериям-дорогам мегаполиса. Забыли бокалы? Ну и черт бы с ними.
— Прости меня, — после долгой паузы, передавая бутылку и закуривая. — Ты права была, там, в машине. Это судьба и второго шанса не будет. Это я поверил и напридумывал, втянул тебя. Просто… поверил, что может быть. Что мы ещё способны, что нам ещё может быть дан шанс. И забыл о том, что наш шанс вот он, разрисовывает бумагу в неимоверных количествах и собирает собачек.
Усмехнулся горько, забирая протянутое вино и взамен предлагая прикуренную уже сигарету. Они научились в своё время делить постель, выпивку, сигареты, наркотики, боль, страх, ненависть… Возможно, вселенная действительно намекает им на то, что пора учиться разделять что-то хорошее? Только кто ж её слушает, эту вселенную?..

+1

6

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Если человек научился жить ночью, он больше никогда не сможет жить днем. Ночь не делит на ярких и бледных, оставляя только серых, а отражение рыжих фонарей дарит волшебный блеск стеклу, после полуночи превращая его в драгоценные камни. Ночью время течет по-другому и секундная стрелка натружено ползет по циферблату вверх, но чай остывает быстрее. Ночь заботливо прячет своих детей от чужих глаз, она же — скрывает все уродства города, укутывая темнотой переполненные баки в узких переулках. Прячет в длинных тенях шприцы и окурки, делая этот город невинным. Ночью меняется голос: ей, например, никогда не давался соблазнительный шепот с наступлением предрассветной бледности неба, зато легко и без усилий этот шепот появлялся стоило вечерним сумеркам мазнуть по улицам, а фонарям — зажечь свои огни. Ночь открывает двери, наглухо запертые, заколоченные днем. Она, как лучшая проститутка, шепчет на ухо о соблазнах, на которые ночью так легко согласиться. Ночью чаще опускаются стекла машин, показывая ночным мотылькам новые лица, в испарине от страха, но полных мрачной решимости, ведь две ночи подряд они еще не могли решиться опустить окно рядом с девочками.
Ночью можно дышать полной грудью и не чувствовать гниль закоулков города. Ночью можно не бояться того, чего не видишь. Ночью можно говорить друг другу то, за что днем будет стыдно смотреть в глаза, но когда на дворе ночь — ты можешь сказать то, о чем днем тебе стыдно думать.
А она умела жить только ночью, когда чувства обострены до предела, когда кожа истончается так, что каждое прикосновение приносит боль. И это, кажется, останется в ее крови навсегда, как осталась и проклятая зависимость, как остался и сам Ришар. Пока ее сердце гоняет кровь по истончившимся венам, все это будет в каждой капле отравленной крови. Так или иначе. Навсегда.
Она расстелила плед и поправила загнувшийся край прежде, чем осторожно уселась поверх него. Привычно черная, растворяющаяся в этой ночи, куда сквозь смог не пробивается свет звезд и куда не достает свет фонарей.
-Я знаю, - было в ней, как и в любой женщине что-то дарованное свыше: то, что не прививается родителями, не передается из поколения в поколение, то, что есть в каждой женщине независимо от достатка и положения в обществе. Она не знала, было ли это в ней всегда, или вдруг пришло с рождением Матиаса, но она чувствовала, как нужно сделать. Неосознанно делала правильный выбор. Она не знала, почему так стало получаться, но знала, что права. И, мягко улыбаясь, она лишь напомнила об этом Ришару.
С зеленого стекла горлышка упали две капли. Мгновение полета - и они расползлись по его белоснежной рубашке пятнами крови. И снова - по ее вине, но на сей раз ему хотя бы не больно. Она слизывает те же алые капли с губ, привычным жестом, прежде, чем оставить призрачный, бледно-фиолетовый отпечаток винных губ на сигаретном фильтре.
Она подтянула к себе еще по-детски острые колени, выглядывающие из квадратных дыр рваных штанов. Выпустила клубы дыма через нос и снова затянулась, задумчиво вглядываясь в чернильное, с примесью серости, небо, в котором отражались городские огни. В Мичигане были здезды. Даже зимой они сияли ледяными брызгами с черного неба. Здесь, в Нью-Йорке она ни разу не видела ни одной звезды. Зато здесь был он. Мора мельком взглянула на Филипа, украдкой, словно ей запрещено. Она так и не смогла привыкнуть к тому, что имеет право на чувства, что он не платит ей за то, чтобы она была рядом. Она еще не верила в то, что ничего ему не должна, и находится здесь только потому, что сама этого хочет. Ей все еще трудно поверить в то, что они живут вместе, как настоящая семья, и у ее мальчика, сына, который мог быть проклят от рождения за ее грехи. Но он сопит в своей колыбели, окруженный лучшими игрушками, а она... Она сидела рядом с мужчиной, которого знала уже сколько? Семь лет. Быть может, меньше или больше - она уже и не могла вспомнить точно, но пальцев одной руки уже не хватает.
Эти годы были полны эмоций. От детской, нелепой влюбленности, на которую способны только подростки, пусть даже избитые жизнью, до ненависти во время героиновой ломки, от страха за собственную жизнь и жизнь ребенка, до недоверия. И дальше, от темноты до темноты, медленно, болезненно, она училась не вздрагивать от одного только его присутствия, не замирать от неспособности шевельнуться, когда он проходит мимо. Ночь за ночью, выворачивала себя наизнанку, чтобы снова найти в себе силы находится с ним в одной комнате. Перебороть тот первородный ужас, который испытывала рядом с ним. До следующей ночи. Как маленький принц, подбирался к рыжему лису, так и она пыталась приручить свой страх, свое слепое благоговение, свой ужас и свою ненависть, чтобы вернуть ему человеческие черты. Долго учила себя тому, что Филип - всего лишь человек, чтобы наконеч, сквозь страх, проросло то единственно-важное, что влекло ее назад. То, что она прятала от самой себя, но что непременно вскрывалось застарелой, гнойной раной, нестерпимо болело под ребрами, особенно когда было слишком поздно: когда он обнимал другую женщину или когда заносил руку для того самого, последнего удара.
Оно болело и сейчас, но недосказанностью и светлой тоской о чем-то, что она не умела объяснить себе самой. Это чувство сидели внутри нее, заставляя быть здесь, рядом с ним, хотя Море мгновенно надоело сидеть на террсасе, она бы с большей радость посмотрела бы телевизор, где среди мультиков и ситкомов нашла бы, наконец, старый фильм, который смотрела бы стараясь не моргнуть лишний раз. Или остановилась бы на более или менее приличном ситкоме, в котором пыталась бы найти смысл жизни. Вместо этого она сидела рядом с Ришаром и смотрела на отражение неоновых огней на облаках. Те же неповоротливые цветные переливы отражались где-то в глубине зрачков Ришара, когда она мельком смотрела на него, впервые, может быть, за последние полгода забыв, что этот же самый человек причинил ей боли больше, чем она могла себе представить. Она никогда не оставалась в долгу, но отчего-то это забывалось, стоило ему случайно коснуться ее тонкого запястья, от чего Мора цепенела и не могла шевельнуться. Она сделала еще глоток вина, сморщилась от терпкой кислоты вина старше нее раза в полтора.
-Знаешь, - это чувство назрело внутри, непостижимое, чужое, вскормленное кровью и болью, политое слезами. Оно росло незнакомое, где-то внутри нее, теплилось под ребрами, но теперь там больше не помещалось.
-Это самое отвратительное вино, которое я пробовала. В жизни, - но оно так и не было названо. Не сорвалось с кончика языка, осталось, нетронутым где-то под горлом.
А Мора... лишь вернула Ришару бутылку вина.

Отредактировано Maura Linney (15.06.2016 23:45:43)

+1

7

Твой запах, и голос, и жест, и тело
- какая-то часть меня, которая стала болеть, и биться,
и прятаться под ребро.

В молчании, которое понятно им обоим, Ришар придвинулся к Море, лишь скривив улыбку на её слова о вине. Забрал бутылку, отставляя в сторону. Ты никогда не любила вино. И пила его только потому, что оно похоже на кровь. Но только цветом, да и то не всегда. Впрочем, ты никогда не разбиралась в вине. Только в крови. В пущенном по венам расплавленном рае. В оттенках черного. В детских пюрешках и в сортах сельдерея, если у него вообще есть сорта. Но помнится, какой-то из притащенных тебе кустов этого треклятого растения, ты забраковала, он пах рыбой. Да, в сельдерее ты разбираешься куда лучше, чем в людях и в вине.
Он чувствовал кожей тепло её тела. И нашел её руку, бережно переплетая пальцы и поворачивая вверх запястье. На мраморно-белой коже шрамы, отпечаток отчаяния. Отпечаток его присутствия в её жизни. И отсутствия именно в тот момент. Он помнил это. Помнил ванну, красную воду. Помнил больницу и свой, тогда ещё только пришедший познакомиться и заявить о себе, страх за неё. А ещё свои неумелые попытки как-то отвлечь её, увезти из этого города. Решить всё, что можно решить, с помощью денег, власти. Дурак. Неужели уже тогда это было предвестником того, к чему они пришли? Маячок тех чувств, которые он принял и понял совсем недавно, и пока ещё не научился с ними жить. Да и как тут научиться, если он сам для себя ещё не понял, что это значит – любить человека и так же отчаянно его ненавидеть. А ведь он действительно её ненавидел. Где-то очень, очень глубоко внутри себя. И это уже не вытравить. Как и не вытравить её страх перед ним. Её злость. Впрочем, они никогда не шли по жизни проторенными тропами.
— Помнишь, ты всадила в меня нож? — спросил художник, после того, как сухими губами коснулся её запястья. И усмехнулся, опережая её вопрос о том, в который именно раз. — Впервые. Семь лет назад.
И дело не в том, что ему вдруг захотелось поговорить об их первой встрече. Вспомнить былое, как обычно это делают счастливые влюбленные, сидя на крыше и глядя на город под ногами. Они давно не были влюбленными, да что там. Они никогда ими не были. Кем угодно, но только не ими. Просто вспомнилось и показалось забавным. Говорят, что первое впечатление закладывает ход всего дальнейшего знакомства. А ещё говорят, что первое впечатление обманчиво. Но они в своих не обманулись.
— Кажется, с этого всё началось, да? — Ришар мелком посмотрел на неё, а потом вернул своё внимание городу, что подсвечивало небо миллионами огней. — Иногда я думал о том, что было бы, если бы я не вернулся. Пожалуй, в жизни у нас тогда бы было гораздо меньше шрамов. Но это ведь так скучно, правда?
Не выпуская её руки, мужчина обнял её и поцеловал висок. А, действительно, что было бы? Не было бы героина. Не было бы Италии, встречи с Алисой. Не было бы этой дыры внутри. Не было бы… всего этого. Он бы, возможно, уехал бы во Францию, а ещё возможно, решил бы найти родителей. И это было бы непередаваемо скучно. Куда скучнее, чем семь лет испытывать себя на прочность, опускаться на дно собственного безумия и выныривать оттуда. Желать смерти единственной женщине, которая раз за разом возвращалась к нему. И страстно её желать. И всё это, чтобы прийти к невозможному: сидеть на крыше, как дурак, пытаясь вложить в это что-то очень важное, держать эту женщину в объятиях и молчать. Потому что слова не нужны. Ничего не нужно. Кажется, кто-то там, наверху, решил просто показать им, как бывает без боли и страха. Жаль, что они слишком тесно переплелись с этими понятиями, что так просто начать жить без этого как-то сложно. Но они пытаются. Пусть и неумело.
— Когда мне снятся кошмары, знаешь, что я вижу? — он взял бутылку, сделал глоток и отдал вино Море. — Я вижу себя в одиночестве. Без тебя и Матиаса. В этой треклятой квартире. Я просыпаюсь, а вокруг ничего нет. Никого нет. Картины, бутылки. Бесконечные коридоры. Страшно то, что это уже было в моей жизни. Но ты вернулась. И я знаю, что больше не будет шанса. Этот – последний. И если я что-то сделаю не так, ты уйдешь. Смешно, моя маленькая Ева, что я отчаянно этого боюсь. Я эгоист, чертов пропойца, садист и эгоист. И наркоман, да, бывших наркоманов не бывает. И как такой человек может пытаться сделать кого-то счастливым? Но я хочу этому научиться. Это до идиотизма высокопарно.
Ненужная отповедь. Филип выпустил её из объятий, закуривая новую и подаваясь чуть вперед, положив руки на согнутые колени. Просто слова сорвались с языка, глупо надеяться, что виной тому половина бутылки вина. Но почему-то захотелось сказать. Чтобы она услышала, даже если ей этого не нужно. Или не хочется, чтобы он вообще говорил. И он замолчал. Чувствуя её спиной, её присутствие, её тепло. Страшно было вдруг обернуться и не увидеть её. Или что хуже – увидеть другую. Он подумал о женщине, которую любил. О той, что своим теплом принесла в его жизнь очень многое и ушла, оставив черное пятно на сердце. Дыру. Хотел бы он видеть сейчас Алису вместо проститутки, причем не самой лучшей? Чтобы они делали сейчас? Танцевали здесь? Или она бы читала ему стихи? Пила бы вино с удовольствием, потому что в нём она разбиралась куда лучше, чем в крови и уж точно лучше, чем в сельдерее. Кусала бы костяшки пальцев, увлекшись книгой. А потом отвлекалась и смотрела на него, долго и пристально с той долей печали в орехового цвета глазах, которую он всегда там находил. Печаль, тепло и что-то ещё, неуловимое. Но рядом не она. Рядом та, чьи глаза непроглядно черные, но гораздо более яркие, пусть чаще всего прочего за эти семь лет он видел в них ненависть и страх. Но так хочется увидеть в них что-то другое. То, что обожжет нутро, вытравит прошлое, их общее, лишенное света прошлое. Оно ведь действительно мешает им жить в этом новом, хрупком мире.
— Чего ты хочешь, Мора? — чуть повернувшись к ней, спросил, снова нарушив тишину, которую мысленно, несколько минут назад, поклялся не нарушать. Холодом пробрало от мысли, что она скажет, что не хочет быть здесь. Но этот же холод придал решимости. Если не захочет – он примет это. Потому что, чтобы жить долго и счастливо, нужно быть гораздо большим друг для друга, чем быть наркоманом и проституткой. А они не умели притворятся счастливыми и другими. Как бы не старались. Может, стоит попробовать не притворятся?

'Cause nothing compares to you, my darling.
Nothing compares to you.

Отредактировано Philip Richard (20.07.2016 14:34:51)

0

8

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Художник целовал кривые шрамы на ее запястьях, а Мора пыталась освободить ладонь из хватки его пальцев, отчаянно желая натянуть рукав на шрамы. Она с ужасом ждала, что однажды Матиас задаст своим нежным, еще неровным голоском вопрос: "Мама, а откуда у тебя эти шрамы?", и ей придется отвечать. О том, что однажды отчаяние примерило огромный нож запястью левой руки. О том, что все казалось безнадежным настолько, что не было сил дальше жить. О том, что на правой есть точно такие же шрамы и о том, что в хрупком теле оказалось гораздо больше крови, чем стоило. О том, что лишь его отец дарил волю к жизни и сам ее отбирал. А потом, рано или поздно, придется сознаться и в том, что отчаяние приходило не раз, что оно даже стоило одной маленькой, еще не сформировавшейся жизни. Она заглядывала в дуло пистолета, смотрела в темноту, где прятался кусок свинца, способный забрать жизнь, она смотрела в глаза, полные ненависти и злобы, но знала, что в ее жизни не будет ничего страшнее лжи детским, широко распахнутым глазам, которые уже порой меняют цвет.
-Я не уверена, что выжила бы без тебя. Без сына, - она замолкает, пытаясь представить все то, что случилось бы с ней не будь боли и холостых выстрелов, не будь ненависти и попыток уничтожить друг друга физически. Не будь того чувства, которое не позволяло быть не-рядом и жить нормально. Которое не позволяет быть рядом и вместе. Всех слов этого мира не достаточно, чтобы описать это чувство, понимание которого уходило быстрее, чем возвращалась ломка.
-У тебя была бы нормальная жизнь. С той доброй женщиной, например. А у меня просто бы получилось спустить курок у виска. Или какой-нибудь спятивший дальнобойщик придушил бы меня в грузовике и сбросил в канаву где-нибудь в пригороде. Или прирезал бы. Хотя скорее был бы передоз, или... Медленно и мучительно от СПИДа, когда ушла бы в негодность от одного своего вида, где-нибудь в канаве с ломкой... - она никогда не боялась смерти. И до появления сына не боялась правды. Всегда в лицо насмешливо говорила о том, что она — шлюха, тянула ехидную улыбку. И лишь улыбка маленького человечка заставляла мучительно желать, чтобы прошлое осталось в прошлом навсегда, чтобы у него была та жизнь, которой лишили ее саму. Он должен вырасти лучше своих родителей, ведь это единственное — чего они хотят для него. Оба. Всегда.
-Я знаю, что не бывает, - во рту пересыхает от воспоминаний. Она облизывает шершавые губы сухим языком. В горле встает ком. Не бывает бывших наркоманов. Ломка никогда не уходит полностью. Она остается навсегда: ты всегда будешь хотеть дозу. Иногда ты будешь об этом забывать, но желание останется с тобой навсегда. И, стоит кому-то сказать заветное слово, по телу будто пройдет заряд электричества, пробудит воспоминания и ощущения, заставит дрожать в желании получить еще и еще.
-Как не бывает бывших проституток, - вопрос лишь цены сделки купли-продажи, - но ты никого не должен делать счастливым.
Она не знала, что такое настоящее счастье. Знала лишь как отступает ломка, когда игла находит давно спрятанные глубоко под кожей вены, когда распускается жгут, когда кровь мощным толчком гонит яд к сердцу. Но она точно знала, что этого не должно повториться, что Матиас не должен платить за ошибки родителей, он и так заплатил сполна распоротой грудью, тонким шрамом, к которому Мора прикасается каждый раз, когда купает сына.
-Матиас не должен стать таким, как мы... - она закрывает глаза. Она мечтает только о том, чтобы ее сын всегда улыбался. Чтобы ему не пришлось ползти по мокрому асфальту чтобы получить дозу, чтобы никогда не пришлось рабски стелиться, стоя на коленях, чтобы вымолить желанную каплю счастья, чтобы не пришлось бежать прочь в легких ботинках по снегу, чтобы не пришлось больше плакать от голода и холода, как он плакал на ее руках, чтобы не пришлось заглядывать в черноту пистолета. Она хотела только того, чтобы ее сын вырос нормальным человеком, но она не знала, какие они — нормальные люди. Те, что не отмечены героиновой ломкой, те, что не продали себя за гроши, те, что не смотрели в глаза, когда поднимали пистолет и целились точно в голову. Она никогда не встречала никого подобного, а если и встречала, то от нее бежали, бежали прочь быстрее, чем успевали оставить след в памяти.
-Я хочу есть, - быть может, надо было говорить о том, что ей хочется быть рядом. О том, что они уже почти стали семьей, той, что она видела в сериалах и мультфильмах, которые смотрела с Матиасом, той семьей, которой у нее самой никогда не было, но внезапное чувство голода было куда сильнее. Оно появилось изниоткуда, но было такой силы, что у Моры заурчал желудок. Она готова была съесть слона незамедлительно, но слона рядом не было.
Китайскую еду доставили быстро: Море казалось, что она никогда ничего вкуснее не пробовала в жизни. С аппетитом пятнадцатилетней девчонки, которую не кормили уже пару дней, она поглотила содержимое двух коробочек, чтобы счастливой, насколько это вообще возможно, отправиться спать.
-Никогда больше не заказывай в этом ресторане! - пробормотала, бессильно повисая на унитазе наутро. Это было худшее пробуждение в ее жизни. Ни одно похмелье, ни одна героиновая ломка не могла сравниться с этим утром и, Мора была в этом абсолютно уверена, просроченной китайской едой.

+1

9

Она рисовала яркие картины своими словами. Теми уже, он надеялся, сломанными вероятности своей возможной жизни. И болезненно сжималось внутри, а рука сжималась в кулак. Он не хотел такой жизни для неё. Боялся такого конца. И с отчаянием понимал, что ещё совсем недавно жизнь с ним могла довести её до такого. Если не до худшего конца. Только они бы погибли оба. И не в канаве, а на широкой кровати, в окружении шприцов, бутылок и жгутов. Закурили бы в постели, выронили окурок. Помнится, такое уже было один раз. Там, в Италии, где он приполз избитый. В тот единственный раз, когда она просила его не уходить. А он ушел, считая, что сможет защитить её поруганную честь. Хах… честь проститутки. Внутренняя сволочь улыбалась, подкидывая мысли о том, что в ней-то этой самой чести куда больше, чем в нём самом. Заткнись.
Её ответ был не совсем тем, что он хотел услышать, впрочем, он не знал, чего хотел. Но Филип не удивился. Улыбнулся, поднимаясь и подавая ей руку, притянул к себе, неловко и как-то смазано коснулся поцелуем уголка её губ. На крыше остался плед, недопитое вино и силуэт хрупкого момента близости и откровенности, который, впрочем, почти сразу слизала ночь. Как будто ничего и не было.
Знакомый, уже ставший каким-то родным, ресторан, где с Ришаром общались, как со старым знакомым. Процент за скорость доставки, скидки за очередной юбилейный заказ, игрушка в подарок, так как «мы-слышали-у-вас-родился-сын». И пока не привезли еду он почему-то не стремился к Море. Курил на кухне, наглаживая кошку, которая хрипло урчала, щурясь. Она была старой. Сколько ей… лет пятнадцать. Очень солидный возраст для маленького зверя, хотя, говорят, кошки могут жить и дольше. Порой художнику казалось, что Серая жива только потому, что ответственна за него. И не может уйти, пока не убедиться, что с непутёвым хозяином всё хорошо. А он… он готов был убеждать её в том, что без неё ему будет очень плохо, чтобы она не уходила. Никогда.
Матиас спал, а его родители, которые учились быть нормальными, смотрели телек, лопали лапшу и курицу из коробочек и пили газировку, посмеявшись над тем, что ребенку в подарок привезли паззл. И минут на пятнадцать, а, может, на полчаса, они, словно забывшись, действительно стали вроде как простыми, нормальными. Или это казалось. Но немые просьбы «дай салфетку», «передай стакан», улыбки, касания во время этого коробочного ужина давали надежду на то, что они привыкнут и смогут так жить. Смогут. Хотя бы ради сына.
Даже спать легли вместе. И просто спать, без той мучительно-сладкой, невозможной близости. Просто спать. После простого ужина. Посреди ночи Филип проснулся, понимая, что прижимает Мору к себе. Тепло и мягко. А она не сжимается в комок от страха. Но за эти пару минут ещё не до конца проснувшееся сознание не увидело в этом чего-то поразительного. А на утро это и вовсе забылось.
Он нашел её в ванной. Сходил на кухню за коробочкой, проверяя даты изготовления и вернулся к Море, прислоняясь к косяку. Он видел её в разных ситуациях, так что не слышал неловкости.
— Она нормальная. Да и всегда там заказывали. Может, вино? — Но нахмурился, вспоминая о визите к врачу и о том, что не забрал из машины листы с предписанием. Натянул джинсы, футболку, заглянул в комнату сыну, убеждаясь, что он спит и спустился в гараж за бумагами. Стертый вчерашним вечером диагноз заставил сдерживать срывавшийся с губ рык. Хлопнул дверцей сильнее, чем следовало и поспешил обратно. За пять минут ничего не случилось, но и этот страх был. Матиас всё так же спал и Мора была жива. Бледнее, чем обычно, но жива. Отравилась. Просто отравилась. Наливая ей воды, а себе кофе, закуривая, он разложил около принесенного ноута листы.
— Здесь написано, что тебе нужна операция. И куча обследований. Но вообще это не опасно для жизни, если не запускать. Ну, мы запускать не будем. Выберем клинику. И вперед.
В радионяне требовательно заворчали. Филип жестом остановил подавшуюся к сыну Мору.
— Сиди, ты бледная и дрожишь, грохнешься ещё в обморок. Я сам.
И действительно сам. Уже приловчившись. В светлой детской, которая не так давно была заброшенным храмом. Помогал переодеваться ставшему очень самостоятельным сыну, ставил стульчик в ванной, чистили вместе зубы. Убирал повыше бритву, к которой тянулась маленькая ручка. Мочил ему волосы вроде как чтобы расчесать, а сам ставил мокрые пряди в виде рожек или ирокеза, улыбаясь на звонкий детский смех. И снова переодевались, потому что умываться и не побрызгаться не интересно.
А потом бегом на кухню, подхватывая его на пороге и поворачиваясь с сыном на руках к Море. Смотри, это и правда происходит. Мы и правда рядом. Вот так. Вот так просто. Впрочем, с Матиасом это действительно было просто. И утро ожило. Стульчик, игрушки, завтрак. Включенные после мультики, рассыпанные игрушки и листы. Он любил рисовать. А ещё листать большие красивые книги с иллюстрациями великих художников. Импрессионистов.
Проверка холодильника, где не так уж и много всего. Предложение поехать в магазин. Вопросы и беспокойные взгляды. Вроде как порозовела немного, во всяком случае, до привычной им обоим бледности, но уже не такой болезненной. А можно не в магазин, а сначала в зоопарк? Можно. А потом в кафе за мороженным. А потом можно и в магазин. Лето, тепло. Зачем сидеть дома. Нормальные люди гуляют. Веселятся. Едят сладкую вату в парке и кормят уток. Холодом мазнуло воспоминание. Как он впервые за долгое время увидел сына. В парке, и утки там тоже были. Ну их, ну их к чертовой матери эти воспоминания. Прошлое в прошлом. Правда ведь?

0

10

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Человек ведет себя так, как его научили. Жизненный опыт подсказывает модель поведения, диктует каждый следующий шаг. Море двадцать два и все, что она видела в жизни — жестокость. Ей невдомек, что к ее возрасту другие девушки еще балансируют на грани переходного возраста, влюбляются, бегут на свидание, работают на полставки и пытаются доучиться. Она не знает, что такое любовь родителей: она заставала мать в постели с малознакомыми ей мужчинами или заставала этих же мужчин избивающими мать. Когда у других жизнь только начинается, когда только-только расцветают чувства, на ее руках засыпает маленький ребенок с тонким, но таким заметным на его нежной коже шрамом от операции на груди. Ее сын улыбается ей редкими зубами, а она прижимает его крепче к своей, пропахшей табачным духом футболке, безмерно боясь, что с ним что-то случится опять.
Что видела в жизни Мора?
Она видела страдание: к своим годам она переживала настолько острое ощущение безнадежности, безвыходности и отчаяния, что решалась на крайние меры. Джекки била по горячим, лихорадочным щекам до приезда скорой, пытаясь привести подругу в чувство, Ришар доставал хрупкое тело из алой воды своей ванны, забрал пулю, что предназначалась ее виску в собственное тело.
Она видела темноту: Мора точно не помнила, сколько ей было лет, когда она сбежала из дома в тот последний, роковой раз от побоев и попыток изнасилования очередного мужчины своей матери, и случайно встретилась с Ричардом. С отеческой заботой он приютил ее в компании других девочек, немногим старше Линни в тот момент, с ангельским терпением он объяснял, что за доброту его рано или поздно придется платить. Девочки кивали и соглашались, принимая условия вроде бы честной сделки, чтобы потом оказаться на улице ночью в ожидании машины, которая остановится рядом, чтобы наперебой предлагать себя.
Она видела боль: уже к пятнадцати она знала, как зажимать кровоточащие раны, как оставлять их на боку острым жалом небольшого ножа, к девятнадцати знала, какую отдачу дает пистолет, когда пуля уже пробила чужое плечо, знала, как дрожат колени, когда смотришь в темноту дула, на сей раз направленного точно между глаз.
Мора не знала, что такое материнская забота и теплые руки, которые обнимают, когда болеешь или ударился, она не знала, что такое честность и доверие, когда целую четверть своей еще очень короткой, но уже очень насыщенной жизни ей приходилось иметь при себе нож. Она не знала, что такое бескорыстность: в ее мире за все приходилось платить. И сейчас она расплачивалась за все и сразу: за героиновый рай, в который попадала не раз и не два, в который провел за руку человек, что смотрел на нее сейчас свысока, твердя о необходимости лечиться, проходить обследования, довериться людям в белых халатах. О, как же Мора ненавидела врачей. Тех, что отняли у нее новорожденного ребенка, заставляя пройти все круги ада прежде, чем она смогла впервые коснуться его маленькой ручки. Тех, что не раз и не два дарили ей надежду и отнимали ее следом, те, что не смогли спасти ее первого, еще не рожденного малыша, и тех, что помогли новорожденному Матиасу. Она не могла им доверять: по сути, доверять она не могла никому, но врачам она не доверяла особенно яростно, боялась их за их же слова о том, что подобный образ жизни сведет ее в могилу. Ведь если не знать, что могильный камень уже близок, он и не будет казаться таким уж неизбежным. По крайней мере, пока на тебя не упадет его тень.
- Я не буду... - она не успевает в десятый или, может быть, уже сотый раз сказать, что ненавидит врачей. Проснувшийся Матиас отвлекает внимание обоих, заставляет оставить назревающий спор неоконченным. Он заставляет забыть о ворохе проблем, стоит ему только начать капризничать. Весь мир сосредоточен вокруг него: он этого пока не понимает, но знает, что в безопасности, когда родители рядом и быстро успокаивается на руках.

Самое трудное — учиться жить. Ломая собственные стереотипы, принимать новые истины в давно сформированную систему ценностей. Филип говорил ей о любви, а она не знала, что это такое, смотрела на него темными, испуганными глазами, не представляя, как выглядит это чувство. Кажется, она ждала нового удара со спины, размашистой пощечины за каждую ошибку, ведь так делали те, кто говорил ей о любви, но все равно обвивалась тонкими руками вокруг его плеча, чтобы чувствовать опору, пока Матиас уверенно топает вперед по газону центрального парка и еще держится в отдалении от чужих собак. Еще труднее идти куда-то, хотя сил уже нет, ни на магазин, где Матиас снова хочет какую-то нелепую игрушку и не успевает получить ее взбучки, когда эта игрушка у него уже в руках.
- Зачем ты его балуешь? - серьезно смотрит темнотой глаз в упор на художника, когда он пытается отмахнуться. - Нельзя покупать все, к чему он тянет руки, - устало объясняет раз за разом простую истину: Матиас забудет об очередной игрушке еще до того, как выйдет из магазина, и разница будет лишь в том, останется ли эта игрушка в магазине. Мора вздыхает, потому что Ришар ее уже не слышит, он увлеченно общается с сыном, не обращая на нее никакого внимания. Ей остается только рассеяно улыбаться и искать, куда бы привалиться плечом, лишь бы хоть немного отдохнуть, пока этот день не подойдет к концу.

+1

11

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Если есть цена, которой можно покрыть все свои грехи, Филип заплатит её, не раздумывая. Возможно, такой ценой является его смерть, когда он сам, как источник бед черноглазой вороны, исчезнет, освободив её от гнёта и счастья самого его присутствия. Когда-нибудь, обязательно. Но пока он жив, он сам будет решать, как стереть черные краски с того холста, что он пытается назвать жизнью. А если и не стереть, то нарисовать на этой черноте что-то яркое. Должно получится. И непременно получится.
Например, чем не звезды в темноте – яркие игрушки, которых уже больше, чем достаточно, но «он же хочет, Мора». Взглядом, красноречивым, а может, немного молящим. «Дай мне, пожалуйста, дай мне возможность быть хорошим волшебником». Тележка, в которую половину занимает плюшевая-и-сотая-по-счету собака, краски и деревянная железная дорога. А ещё глобус, да и какая разница, что пользоваться Матиас им не будет. Можно стереть растворителем все эти чертовы континенты, и он нарисует свой мир сам отпечатками ладошек.
Ворох пакетов, что едва ли помещаются в багажник. Стоит уже давно купить другую машину, да. Фиолетовый зверь пристегивается по соседству с детским креслом. Привычный маршрут до дома сменяется поворотом в семейный ресторан. Потому что дома нам тошно, Мора. Да и к тому же, а, к черту это «тому же…»
Яркая вывеска. Да, почему бы и нет. Немноголюдно, но детские голоса вокруг заставляют Матиаса беспокойно вертеться в кресле и размазывать принесенное пюре по тарелке. Хреновая затея, да. Но, может быть, что-то ещё можно сделать? Я очень хочу быть хорошим. Я правда хочу научиться.
Детский аниматор с разрисованным лицом уносит сына, Филип накрывает руку Моры, отвлекая её на себя. Всё будет хорошо. Пусть поиграет. И почему ты не ешь?..
– Мы поедем в больницу, Мора. Хорошо, не сегодня, не завтра, но через неделю. Нельзя запускать. Нельзя доводить до худшего. Матиасу нужна здоровая мама, понимаешь? Ешь…
И часа через два, дневной свет впитывает в себя фиолетово-рыжие оттенки приближающегося вечера, машин на дорогах больше. Разрисованный Матиас играет с пластиковой лошадкой. Филип изредка смотрит на отвернувшуюся к окну Мору. На побелевшие костяшки на сжатом кулаке. Ришар злится. Не на неё. На ситуацию, которую не может разрешить сам. На то, что так происходит. Парковка, сонный гном, уже прикладывающийся к плечу матери, пачкающий её краской. Выскользнувшая из рук лошадка, недовольное ворчание, художник, стараясь не уронить пакеты и плюшевую собаку, подбирает игрушку на пороге лифта. Ловит взгляд в зеркале – черный дёготь, отводит свой.
Сонный ребёнок капризничает, требует лошадку, собаку и ещё что-то неизвестное, под странными названием, которое не разобрать. Не хочет умываться, из-за чего приходится просто стирать краску смоченным в теплой воде полотенцем. Да, вот собака, вот она, Матиас, рядом.
Из детской уходят вместе, но каждый – снова в свой темный пыльный угол. Где нет присутствия другого, где нет каких-то попыток изображать какое-то счастье. Филип не трогал её, не лез. Он чувствовал это загривком – когда нужно оставить в покое. Просто нужно и всё.
Взял распечатанные доктором листы, плеснул в стакан прозрачную смородиновую горечь. Прочитанный уже несколько раз текст не отзывается внутри какой-либо ясностью. Термины, прогнозы, анамнез. Вероятности развития всей картины в сторону ухудшения. Нет, нельзя оставлять всё как есть. Но он готов дать ей время. Хотя бы неделю. Но не больше. А потом всё же придется к врачам. Даже силком. Впрочем, скорее всего силком. Ладно, посмотрим, возможно, сама проникнется. 
Он уходил из кухни в спальню, задержавшись на мгновение около неё, сидящей перед телевизором. И когда это тебе стали интересны новости? Наклонился, легко коснувшись виска губами. И оставил, не став тянуть за собой. Долго стоял под горячей водой, отгоняя совсем невовремя пришедшие воспоминания, как когда-то очень давно она пришла к нему в душ. В тот первый раз. Испуганная тонкая девочка. Может, тогда стоило и закончить? Простая ночь. Извращенная, ужасная в своей внутренней черноте. Единственная. Зачем он тогда решил её спасать? Ведь так и не спас. Вовлёк в ещё больший кошмар. А затем ещё в больший. Как тогда казалось… хуже уже было. Будет ещё. И было.
Но потом, всё же, появился свет, который оказался таким хрупким, что было страшно его касаться. А они взяли и рискнули, не зная, что он так легко может рассыпаться. Их никто не учил обращаться со светом бережно. Но они всё же учились. Рушили хрупкие лучики, оставляли друг на друге золотую пыль, которая быстро становилась обычной и тусклой.
Она уже спала, свернувшись калачиком и у самого края кровати, будто негласно спрашивая разрешения, можно ли ей тут быть. «Можно, скажите, ведь можно вам доверять…» А, может, и не спала. Ришар прикоснулся к её плечу неожиданно теплой ладонью. Вниз до локтя, обратно. Убрал с шеи черные пряди и поцеловал сухими губами, обнимая.
Какой-то странный день. В котором они успели почти надоесть друг другу, почти поругаться, почти побыть нормальной семьей. Завтра будет другой день. В котором они, возможно, проснуться чуточку лучше, чем были.

+4

12

День за днем, час за часом вокруг нее нарастало ощущение тревожности. Копилось подобно статическому электричеству и иногда искрило, стоило лишь поднести к ней руку. Это же чувство приходило к ней в тени закоулков большого города, тех, которых не разглядеть с высоты пентхауса, откуда город кажется до краев залитым огнем, где ночные бабочки прятались от лишних глаз. Оттуда зачастую было слышно как у ближайшего бара все громче и громче становятся мужские голоса, точно так же нарастала тревожность, предчувствие драки и крови, что окропит асфальт.
Электричество собирается на кончиках пальцев, жалит, стоит к ним прикоснуться руке художника. Мора вздрагивает и отдергивает руку, словно не ее пальцы проводят ток, смотрит на художника сквозь вороненые пряди, тем полным обиды и разочарования взглядом, каким смотрят дети на обидчика, которому боятся отомстить. Она все чаще молчит, хотя всегда немногословна, проводит время с сыном, возводя вокруг себя купол недоверия, сквозь который никому не пробиться, если она не покажет тайный ход. День за днем хрупкое счастье сыпется в мелкую, звездную пыль фактически без веской на то причины, Мора все чаще ложится рано спать, сворачиваясь на самом краешке кровати в ежедневной искренней надежде, что если он будет как можно меньше ее видеть, меньше слышать ее голос, то необходимость в том-самом-разговоре пропадет. Она совершает ошибку, оставшись курить на террасе.
Он пришел за ней, завел старую, словно тот назойливый мотив, который она как-то раз, давно-давно, уже и не вспомнить, когда, никак не могла выкинуть из головы (он все крутился и крутился, она ушла из этого проклятого дома, сминая хрустящие купюры в кармане кожаной куртки, а мотив все звучал и звучал в голове), песню о том, что ей необходимо отправиться ко врачу.
- Я не хочу, - отвечает тихо-тихо, когда в груди вызревает горячая, обжигающая до боли обида, что он не позволяет оставаться спокойной. Он может дать ей все, кроме самого простого — понимания, а именно это и хочет Мора. Ей не нужны игрушки, от которых уже ломится комната Матиаса и, кажется, вся квартира, в которой нельзя пройти в темноте и не наступить случайно на что-нибудь детское, ей не нужны эти пустующие, пропахшие пылью и красками комнаты, не нужен рояль прошлого столетия, ей не нужно ничего кроме малости — по-ни-ма-ни-я, но именно его она и не может найти. Ей рассказывают о том, что что-то нужно, о необходимости мер, о том, чем все может обернуться. Он неумело пытается нащупать совесть там, где ее не было и в помине, но вместо сожаления и покорности получает лишь жгучие слезы, наворачивающиеся на темные глаза.
- Ну и что, что надо? - она не понимает, почему это абстрактное «надо», важнее, чем ее «хочу». Она наслушалась этого «надо» так, что больше уже не могла. Слезы все быстрее текут по щекам горячими каплями, остывающими к подбородку, капающими на темную футболку и светлые джинсы.
- Ты хоть раз спросил, что нужно мне? - обида подобралась колючим комом к горлу, тем, что мешает говорить, делая голос сухим и трескучим, а каждое слово — терновой иглой, раздирающей глотку, еще больнее, чем четвертая сигарета подряд.
- Я не твоя собственность! - срываясь на крик все же произносит заветную, страшную фразу, так долго бившуюся вместе с сердцем где-то под горлом, так долго забивавшую легкие, закупоривающую дыхательные пути. Маленькая, хрупкая жизнь крошечного человека, который учился ходить и говорить вместе с ней, перевернула с ног на голову ее собственную. То, что было подарено, потеряно, продано за гроши, вдруг снова приобрело ценность. Невозможность торговать собственным телом потянула за собой желание сохранить нераспроданной душу. Она все чаще сквозь ресницы смотрела на вещи, что окружали ее и думала, где та граница купленного и проданного, за которой точка невозврата. Но доходить до критической отметки не хотела настолько рьяно и решительно, что рвалась от попытки укрыть плечи клетчатым, уютным пледом, бежала прочь без оглядки и скрывалась в привычных, темных углах, где так просто найти покой и уют, где легко спрятаться от посторонних глаз.
Она прячется все чаще, дичает и не дается в руки, не приходит спать к хозяйской, как ей кажется кровати, ломаной куклой засыпая на многочисленных диванах и креслах, где угодно, лишь бы не попасться на глаза. За окном лето плавит асфальт, город тонет в мороке жара, расплывается в тягучем, текучем воздухе, а в ее углах только пыль и холод. Это все, что она заслуживает и все, что она действительно заработала, а теперь не знает, как потратить.

+1

13

Слова её застревали под кожей. Остались там, даже кровь не смогла их вымыть. Не смогла пропустить через сердце и осадить где-то в районе печени.
«Не твоя собственность, «не твоя, не твоя, не твоя, собственность».
Он промолчал тогда, не ответил, ошарашенный, оглушенный этим. Отпустил её, не преследуя и не желая сызнова насаждать нужные разговоры о том, что надо.
Оставил в покое, углубившись в изучение болезни, последствий и прочего, переваривал её брошенную фразу, перемалывал внутри собственный протест этой фразе. Потому что... Да потому что понял, что даже это жгучее, болезненное чувство, которое он обозвал любовью, замешано на собственичестве больше, чем полностью. И страх её потерять из-за упавшего от болезни тела — на деле просто страх потерять любимую игрушку. Ключевое слово не «любимую», а «игрушку». От понимания этого становилось мерзко от самого себя. Как никогда мерзко, хотя кто-кто, а Ришар в ненависти к самому себе весьма преуспел.

И посему — больше ни намека на больницы, Израиль, операции. Держался день или два, молчание на эту тему отчего-то распространилось на прочие темы, впрочем, не так уж много у них было тем для разговоров. Общение свелось к минимуму, он прятался от неё так же, как и она пряталась от него. И только Матиас сближал их на те напряжённые часы, когда не взаимодействовать было невозможно.
Но даже этого источника золотого света в их чёрных, прокуренных жизнях стало мало. Они слетались к нему как бабочки к огню, бились о непонимание и молчание друг друга. Изредка ловили испуганные взгляды, растягивали губы улыбках, случайно соприкасались руками, удерживаясь от того, чтобы не просить за эти касания прощения. И это было невыносимо.

А новое утро началось с тишины в квартире, хрустальной, но очень плотной. Филип не мог понять, почему проснулся, что-то дёрнуло.
Не обнаружил рядом Мору, прокрался на кухню (Мора нашлась на диване в гостиной). Закурил, поглядывая в сторону двери, боясь быть застуканным, ведь договорились курить в квартире пореже и меньше. Открыл шкаф, доставая корм, покис-кискал лежащую на столе кошку. Но та лишь прищурила зелень глаз. А в миске была нетронута вчерашняя порция. Ришар медленно выпрямился, почему-то резко понимая, что что-то не так. Поднял Серую на руки, отмечая, что она очень горячая. Это чувствовалось даже через густой мех. Кошка ткнулась в шею сухим и горячим носом и хрипло заурчала.
Художник опустил животное на пол, а потом почувствовал, как этот самый пол уходит у него и-под ног, а внутри всё холодеет и обрывается. Кошка не стояла на ногах.
Все дальнейшие действия происходили на автомате, под гулко бьющееся сердце. Звонок в ветеринарку, поиск переноски, которой, как потом вспомнил, вообще нет. Наспех оделся, встретив проснувшуюся Мору с сыном на руках. Возможно, она что-то поняла по глазам, возможно, не поняла ничего. На невысказанный вопрос, Ришар, бережно запихивая Серую за пазуху, объяснил, куда так спешит. И ушёл, забыв дома документы, деньги, сигареты. Было ясно, что время сейчас гораздо важнее всего этого.

Утренние пробки ещё не начались, а, может, уже закончились. Кошка была уложена на пассажирское сидение, поднимала голову, вроде как с любопытством осматриваясь. Приёмное отделение, сонная медсестра. Оформление, кажущиеся очень долгим. Нет, не породистая, да, привитая, нет, не болела, примерно пятнадцать лет, примите уже наконец.
И они приняли, забрали обвисшую в руках врача кошку и закрыли дверь, оставляя Ришара в коридоре ждать. Похлопав себя по карманам, понял, что забыл. Вертел в руках телефон, всё же набрав минут через десять номер Моры. Сухо и скомкано попросил привезти всё, что нужно. Назвал адрес. Сказал оставить Матиаса с няней, потому что если что - не стоит ему присутствовать.
Это "если что" билось болезненным, тяжелым страхом внутри. Филип понимал, что может быть, придётся, может быть... но сможет ли он? Согласится не мучить животное? Сможет ли отпустить?
Ходил по коридору, не находя ответа. Искал внутри себя решимость, но её не было. А время тянулось слишком медленно, хоть и прошло минут десять, возможно. Порывался было уйти и поискать сигареты в машине, ведь этих недокуренных пачек постоянно много везде и всюду. Но уйти из больницы, оставить эти белые коридоры было невозможно.
Он прокручивал в голове эти пятнадцать или сколько там лет, вспомнив самое начало, как она появилась в его жизни. Напуганная, взъерошенная с глазами-блюдцами. Как они привыкали друг к другу. Ели вместе курицу из китайского ресторана. Кошка не любила соус, Ришар отделял ей мясо от специй.
А тот ноябрь? Когда лежал в алкогольном или кокаиновом забвении, тихое урчание Серой было единственным свидетельством того, что среди сквозняков и дыма всё же есть жизнь. Или совсем недавние события, когда Мора ушла... Когда нужно было разрабатывать сломанную руку, готовить есть себе и кошке. А Матиас? Недоверчивое знакомство, а она ведь его потом не тронула и пальцем или, лучше сказать, когтем.
И теперь вот так вот... может случиться так, что её не будет. Совсем. Навсегда. И как-то совершенно не вовремя вспомнил об ещё одной напасти, о ещё одном существе, которого он может потерять. Нет, нужно добиться того, чтобы Мора согласилась на больницу. На операцию и ещё черт знает на что. Пусть проклинает и истерит. Пусть даже уйдёт. А вдруг. Он отпустит. Действительно отпустит, не будет искать, если так ей будет лучше. Они попробовали быть вместе, попробовали быть семьей. И не выгорело. Не получилось.
Но только он сначала удостоверится, что с ней всё хорошо. Что сможет жить хотя бы долго. А, впрочем, если его не будет рядом, быть может, и счастливо.

+1

14

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
В прошлом, слишком реальном для них, все ещё бьющем в висок отголоском той страшной реальности, оставшейся в нарисованных и незаконченных картинах на полу в мастерской, они строили великолепные замки. В желанном тогда, таком манящему наркотическом экстазе эти замки казались великолепными.
Сейчас эти замки были уничтожены: руины даже перестали дымиться, лишь грудой темных камней возвышались насмешкой над наивными ли, детскими ли, героиновыми ли мечтами - не важно.
В реальности все было иначе: невозможно было даже заговорить, ведь любой разговор неизбежно сводился к одной-единственной теме, о которой совсем не хотелось говорить, а каждое случайное прикосновение обжигало больнее, чем прикосновение к раскаленному железу. И так раз за разом. Она до крови разгрызла губы от желания заговорить: ей было невыносимо в одиночестве, но это одиночество нельзя было разрушить простым разговором. День начинался и заканчивался в гнетущей тишине до тех пор, пока она не пропиталась напряжением и страхом и не взорвалась грохотом чего-то очень тяжелого, упавшего на пол в дальней комнате. Мора взяла сына на руки и вышла на звук, попыталась задать вопрос, но не успела: во взгляде художника было гораздо больше ответов, чем он мог бы ей назвать. Она только кивнула на объяснения и унесла Матиаса, пока тот не начал капризничать и проситься поехать с папой.
Ей все чаще плохо по утрам и снова приходится оставлять Матиаса наедине с краской, чтобы, вернувшись, обнаружить красные следы маленьких ладошках на стенах. Пусть так, папе понравится, а потом попробуем отмыть. Это чувство ей уже смутно знакомо, а потому во время утренней прогулки они заходят в аптеку: у нее рваная футболка: среди черного мрака одинаковых вещей эта была первая и изъян она заметила не сразу, Матиас перепачкан песком, который пытался поесть, пока Мора его останавливала, и капризничает, потому что не хочет быть тут. На нее смотрят с презрением и жалостью, пока она выгребает из кармана мятые купюры, и снова убегает, ведь в телефоне взволнованный голос, а это значит, что Матиаса все же нужно отвести домой и вызвать няню. Собирать документы, пока едет женщина, найти деньги там же, где прежде, и взять, на сей раз не потому что нужна новая доза или хочется сбежать, а потому что надо привезти их художнику, и рассовывать по карманам. Успеть вспомнить о том, что нужно переодеть футболку, и, встречая няню, объяснять, что не знает, когда они вернуться, но обещать заплатить вдвое, если задержатся сильно. И успеть забежать, но не дождаться результата, а потому долго искать место укромнее, куда бы спрятать, пока подъезжает такси.

Все больницы похожи. Этот запах мгновенно пропитывает кожу так, что остается даже после душа. Этот привкус не заглушить табачным дымом, острым соусом, сладость пончиков. Он будет преследовать долго, осев на небе и вызывая содрогание. Так уже было — эти белые коридоры и неудобные стулья. И мрачные лица, сжатые в руках платки, уже насквозь пропитанные слезами. Она бесшумно шла по коридору, выискивая знакомую ссутуленную спину, и вспоминала, как они сидели так же, в окружении убитых горем, испуганных людей, что боялись поднять глаза и посмотреть на тех, кто рядом, боясь увидеть их страх. Здесь ведь тоже члены семьи, не менее любимые, и их потеря — тоже горе.
Здесь только чаще мяукают или лаят пациенты, а, может, тихо скулят от боли — и не понять, что лучше, так или в гробовой тишине.
Она вытаскивает из карманов наличные деньги, кредитную карту, документы и тянет это все Ришару в тяжелом молчании двух людей, что знают то, что будет дальше, но не готовы произнести это вслух. Он не готов смириться, а она не станет озвучивать страшную правду. Он забирает документы и сжимается еще больше. Мора думает, что нужно вернуться к сыну, но не может уйти.
Она молча садится рядом и смотрит в пол. Вспоминает, как металась в ужасе, как разрывало ее сердце тогда,  в другой больнице. Она тоже будет скучать по Серой — но у каждого есть отведенный срок, и Серая прожила свой с достоинством и уже устала. Тонкая рука ложится поверх мужских пальцев, сжимает их, но и этого мало. Вторая ложится на плечо, на другое — подбородок. Сухие, до крови искусанные губы касаются горячей кожи виска.
- Я буду рядом, - тихо обещает клятвой верности, мгновенно забыв о том, что не хочет быть собственностью, ведь теперь, здесь и сейчас, куда важнее другое. Отдать хоть немного тепла тому, кто нуждается в нем сейчас больше всего.

+1

15

Странно другое. То, что в одиночестве, запертый в треклятой больничной белизне, считающий коридоры шагами, Ришар понимал, что больше всего боится не потерять лучшего друга, а остаться один. И внутренне пепелил себя же собственным ядом. Потому что этот чертов эгоизм сжигал в нём всё то хорошее, что вообще могло быть. В голову лезли мысли, слишком глубокие и мощные для прокуренного и пропитого естества художника, причиняли боль и вызывали приступы гнева, что дважды разбились кулаком о стену. В немом бешенстве от собственного бессилия.
Она явилась, когда заканчивался девятисотый круг по коридору. Пришла опорой, пришла мягким холодным касанием. Пришла словами: «я буду рядом», за которые он её чуть не ударил, потом что она посмела озвучить вслух его собственный страх. Но кивнул вместо этого, благодаря. И вернулся к молчанию. Потому что стиснуты зубы так сильно, что, кажется, не разжать. И болят желваки, напряженные мышцы. Кожа стала невозможно чувствительной, как при ломке, и холодные пальцы Моры причиняли скорее боль, чем приносили облегчение. Но в этой боли он нашел тот островок спокойствия, который был ему нужен.
— Пожалуйста, — спустя несколько минут, что тянулись годами, — посиди здесь, пожалуйста. Мне нужно на воздух, покурить, проветриться, не знаю. Не отходи отсюда, хорошо? Может быть, выйдет врач. Может быть… Позови меня.
Говорил, смотрел ей в глаза, сжимал крепко пальцы. Поверил, что она услышала его, что она его поняла. И всё же ушёл, потому что потребность в никотиновом глотке была слишком сильной. А, может, он просто бежал. Потому что быть рядом, но быть не в состоянии помочь он не выносил. Чувство собственной беспомощности вымораживало, бесило. И от него Филип пытался убежать.
В жаркий, как оказалось, летний день. С плотным воздухом, плотным уже трафиком на дорогах. С громким гомоном людей. Наполненный жизнью, объёмный и по-своему красивый, как бы Ришар не ненавидел сейчас, пытаясь прикурить, весь этот день, мир, людей и жизнь вообще. Какое право они имеют жить, когда там, за спиной художника, в другом измерении, маленькая звезда, запертая в теле серого зверя, может потухнуть? Какое право они имеют дышать, когда он, Филип, рискует потерять то, что ему невозможно дорого?

Дверь кабинета открылась почти сразу, как художник появился снова в коридоре. Врач, уже не молодой, но ещё не убелённый сединами, держа планшет с бумагами, посмотрел поверх него на сидящих в приёмной.
Мистер Ришар?
Я здесь, — окликнул его мужчина, подходя и выхватывая взгляд.
Хорошо. У вашего питомца инсульт, и я бы…
Инсульт? — Филип выдохнул, сжал в кулаке зажигалку, — она жива?
Да, кошка жива. Приступ был недавно, так что у вас есть шансы на выздоровление, если будете точно следовать предписаниям. Давать препараты, делать массаж. Это может сделать врач, если захотите вызвать.
Нет, я сам, — обрубил Ришар, повернувшись к Море, — мы ведь сможем сами?
— Я расскажу и покажу, что нужно будет делать. Пройдёмте.

Мир, несколько минут назад расколотый надвое, а то и на большее количество частей, приобрел необычайную целостность. В нём появилась надежда, облегчение, радость. В него вошёл свет, как только Филип увидел, зайдя в кабинет, живую Серую, которая сидела на столе и негодующе щурила глаза. Увидев художника, кошка тихо мявкнула, потянувшись к нему. Но лапы не слушались. Грудь Ришара будто перетянули ремнями. От созерцания любимицы в таком состоянии стало удушливо-больно. Он сел за стол, слушая врача, который выписывал рецепт и давал предписания. И вместе с тем думал, как страшно, всё же, кого-то терять. Как страшно понимать, что сколько бы у тебя не было денег, связей, ты всё равно можешь лишиться кого-то очень дорогого. Просто потому что старуха в черном саване не берёт взятки. И биться можно сколько угодно, но всё равно итог один. И ладно бы пугала своя смерть, но такого почему-то не было. То ли из-за наивной человеческой уверенности в том, что это всё случится с кем угодно кроме меня, то ли из-за того, что наоборот, слишком хорошо понимает, что на самом деле смертен. Но вместе с тем видеть то, как острое лезвие косы проносится над головой у кого-то из близких почему-то невыносимо. Страшно. Больно. Почему?

— Знаешь, — после всех коридоров и заполненных форм, сидя в машине, закуривая очередную и выруливая с парковки, — я, по-моему, никогда не рассказывал откуда она у меня. Ты просто с ней знакома.
Филип улыбнулся. И рассказал, пусть Мора, возможно, и не хотела слушать. Рассказал, как однажды любил женщину. Девушку. Зеленоглазое чудо, которое так быстро забрала болезнь. Ему был тогда… сколько? Столько же или меньше, чем Море сейчас. И как после её похорон возвращался домой, желающий только одного — продолжать пить, пить, пить, пока не пропитается алкоголем насквозь. Может быть, тогда та ненависть и боль, что внутри него, смогут воспламенится и выжечь его самого изнутри. Но воплотить это самоубийственный план не удалось, потому что в подъезде он встретил котёнка. Казалось бы, сколько этих котят носится по городам, подвалам, несмотря на все действия всяких компаний по отлову бездомных животных. А тут поди ж ты, забрался, серый комок, на самый верх, и как, любопытно, прям к квартире. Никогда не верящий во что-то сверхъестественное, Ришар попросту не мог сделать какой-то иной выбор. И внёс серую в свою жизнь. Даже не споткнулся на пороге.
— Мне очень страшно потерять тебя. — Фактически без перехода от истории про кошку. Повернувшись к ней на пару секунд и вернув внимание на дорогу. — Мне страшно проснуться и понять, что я не смог тебя уберечь тогда, когда мог это сделать. Мне страшно, что из-за моего бездействия с тобой случится беда. Что Матиас останется без матери. Я знаю, что ты не моя собственность, я не могу за тебя решать. И я не заставляю, Мора. Я прошу. Позволь мне помочь

+1

16

Ей незнакома забота: в том мире, где она жила, ей никогда заботы не давали. Бездомный пес порой получает больше случайной ласки от сердобольной девушки, принесшей ему остатки собственного ужина, чем получала угловатая черноволосая девчонка на улице — сколько? — пять, шесть, семь лет назад? Эти цифры никогда не укладывались в ее голове, простые подсчеты не давались. Трудно было соединить в один паззл замутненные кайфом, ломкой или алкоголем события с хронологией собственной жизни. Все, что было «до» остается в тумане, все, что «после» - слишком яркое, слишком близкое, слишком хорошо отпечатавшееся в памяти, чтобы теперь сослаться на морок помутнения сознания и простить то, чего прощать не следует. Она прекрасно помнит день, когда черта была проведена, когда бездушный пластик показал, что не смотря ни на что новая жизнь смогла зародиться от гнилого семени в скудной почве. И потом, когда жизнь эта оказалась самым прекрасным в ее мире, лучиком света в темноте, она старалась запомнить каждое его движение, каждую улыбку, каждое мгновение их жизни. И сын ее, рожденный без счастья, стал для нее целым миром, и он, именно он знал ту ласку и заботу, о которой не ведала его мать. Она училась этому сама, без помощи, иногда неловко, иногда — уверенней, когда понимала, что нужно дуть на разбитую коленку и отвлекать от вида крови.
А отвлекал ли кто ее?
Она ехала в машине, где на заднем сидении в переноске сидело хрупкое от возраста существо и слушала о хрупкости человеческого разума, внимательно вглядываясь в профиль художника, внимательно изучая выражение его лица. Она все гадала, отчаянно желая знать ответ и в то же время надеясь никогда не услышать ту правду, которая скрывается за молчанием, в котором нет ничего кроме молчания — о том, что в тишине может быть что-то скрыто врут те редкие книги, страницы которых Мора пыталась читать. В молчании нет ничего кроме отсутствия мыслей, или критической переполненности мыслями, которые невозможно сказать, ведь они обожгли гортань, ядом расплавили трахею и душат хуже сильных рук. Она все смотрела на Ришара темными глазами, бездонными, как дуло пистолета, и гадала, а любил ли он ее саму хоть однажды и любит ли теперь. Или дело только в том, что она важна ему лишь потому, что продлила его род сама того не желая, но каждый день, когда смотрела на спящего сына, благодарила небо за то, что все вышло именно так.
- Я... - она молчит мгновение, одолеваемая сомнениями в том, что ей нужно лечение. И не знает сама ответ на вопрос, оставшийся спрятанным среди вещей в дальней ванной, куда почти никогда не заходят.
- Сначала пусть поправится Серая, а потом подлатаем меня, - от долгого молчания голос сипит. Или, может быть, дело в том, что от горла ничего не осталось от разъевшего кончик языка вопроса «А любил ли ты когда-нибудь меня?». Может быть, когда целился в голову. Или когда вернулся ночью, обдавая запахом перегара и оставляя синяки на запястьях и бедрах когда не получал желаемого. Или, может... Она моргнула, пытаясь отогнать от себя наваждение, ведь после этого было так много мимолетного и не слишком, когда он засыпал с сыном на руках, а сам Матиас засыпал уже потом, когда ему становилось скучно пытаться расшевелить уставшего отца. Вспоминала, как просыпалась под пледом или в постели, даже если засыпала совсем не там. И вспомнила его выражение лица, которое, кажется, не сможет забыть уже никогда, в тот момент, когда она стояла с сыном на руках у дверей его квартиры в надежде на лучшую жизнь. Без плача голодного ребенка, которому сегодня может дать только воду в надежде на то, что он хоть ненадолго перестанет плакать, а завтра у него появится хоть немного еды.
Дрожь коснулась ее плеч воспоминанием о первых днях самостоятельной жизни, когда заботится приходилось не только о себе, но и о маленьком, беззащитном создании, которое совсем нельзя оставить на несколько часов и уйти на улицу, на угол заплеванной подворотни, у которой остановится машина и предложит подвезти. После этого в кармане будут хрустеть деньги, но она не сможет прикоснуться к русым волосам на голове сына, а потому ей приходится слушать его надрывный плач и просить прощения, когда слезы катятся по щекам от невозможности ничего сделать для собственного сына кроме того, чтобы поить его безвкусной водой. И там, на перепутье, перед самой дверью, вариантов было немного: вода и плач голодного ребенка, когда она и сама не ела уже пару дней или довольный, розовощекий малыш в доме, где ни о близости, ни о взаимопонимании не может быть и речи.
Она готова была разбиться о невидимое стекло ради того, чтобы хоть на мгновение почувствовать, что ее любят.
Она готова была все за это отдать.
Но у нее не было ничего.
И дома он возился только с кошкой, когда Мора разглядывала бездушный пластик с ответом, чтобы выбросить его и вынести мусор мгновенно в страхе, что ответ будет озвучен прямо сейчас.
Сейчас этот ответ не нужен, а ей приходится лишь уводить Матиаса подальше, чтобы он не мучил больную кошку. И самой уходить дальше, чтобы не видеть, как ей не достанется той же ласке, что достается дворовому когда-то коту, что достается бездомному псу и никогда не остается для нее.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » нарисованное море - глубоко до дна ‡форвард