http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » нарисованное море - глубоко до дна ‡форвард


нарисованное море - глубоко до дна ‡форвард

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

не достать, не отстать, не восстать, не пролистать

океан не имеет границ для тех,
кто в воде не горит, в огне не тонет,
упасть на снег и лежать на песке -
вьюга задует, буря загладит,
без вины, но виновные все в том, что
луна взойдет и солнце снова сядет

МороФилия июня 2016 года

Отредактировано Maura Linney (10.01.2016 21:49:12)

0

2

Запах больницы ни с чем не спутать. В этой симфонии ароматов нет лидирующего, явного, все лекарства и ткани смешиваются в одну тошнотворную вонь, от которой не скрыться нигде. Мора ненавидит этот запах почти физически, до дрожжи, до спазмов в горле, оставляющих во рту привкус желчи. Тонкие, по птичьи костлявые пальцы, заклеенные цветными пластырями после вчерашней встречи с кухонным ножом мелко дрожат, пытаясь найти себе занятие, то прячась в рукавах, то сминая летнюю куртку, лежащую на коленях. Их ловят другие, шершавые, теплые, с въевшейся в трещину кожи, в самую суть, краской; сжимают сильнее, напоминая о своем присутствии. В этот маленький мирок врывается Он, через пропасть между припаянных к общей раме железных стульев, сквозь этот тошнотворный запах, он приходит в этот мир своим теплом и участием. На одной ладони бережно хранит раненую в неравной схватке с персиком руку, другой ее накрывает. Шепотом окликает по имени, заставляя поднять глаза.
-Не бойся. Все будет хорошо, - он улыбается только ей, а она завороженно смотрит, только-только поверившая в чудо.
-Я не уверена, - ей, по обыкновению, одетой в черное, неуютно в этом обществе пастельных красок. Вокруг - все лучится радушием и счастьем. Со стен на нее смотрят младенцы с фотографий и плакатов с расчлененными вдоль женщинами, с соседних стульев - улыбающиеся девушки с огромными животами. А Мора сидит на холодном стуле, припаянном к своей ране в черной футболке - и ее тошнит от больничного духа.
Он целует ее в висок и убирает от лица черную прядь волос. Она сжимает его пальцы до хруста и придумывает весомый повод, чтобы убраться отсюда побыстрее.
-Мисс Линни, - выглядывает медсестра, улыбнувшись всем в коридоре.
-Я не хочу, - больницы пугают ее еще больше, чем черное дуло пистолета, в которое ей доводилось заглядывать. Крайне вежливые люди в белых халатах, которые только выжидают момент, чтобы причинить боль, и сейчас Ришар подталкивал ее в лапы к одному из таких людей.
-Это просто осмотр, - Мора поджимает губы и хмурит брови. - Я куплю тебе мороженое.
-И сельдерей, - наконец, решает, что цена приемлемая и поднимается со стула. Гордо проплывает мимо прочих обитателей этого коридора, слишком благостных, чтобы выдерживать их душистое общество слишком долго, и скрывается в кабинете.
А там, как она и предполагала, ждал сатрап в белом халате с приготовленной милой улыбочкой.
-Добрый день, мисс! Давно вас не было. Как поживает ваш сын? - Мора на мгновение замирает, оглядываясь на Филипа в поисках поддержки. Она не понимает, издевается над ней этот человек или нет, а потому начинает паниковать и отступать назад, к выходу. Но проклятый Ришар опять оказывается проворнее, ловит ее за плечи и подталкивает назад, к унизительному столу, на котором уже лежит пеленочка и который уже ждет в объятия своей бездушной белизны.
-Бегает и доводит няню, - с гордостью отвечает отец и еще упорнее подталкивает Мору к этому ужасному столу. А та представляет, как ее будут ритуально расчленять.
-Отличные новости, - на автомате бормочет врач, разглядывая медицинскую карту. Девушка делает очередную попытку сбежать, но медсестра уже захлопнула дверь, а Ришар нависает за спиной. Она показывает ему язык, стягивает футболку и ложится на кушетку. Филип садится рядом и улыбается ей, ловит пальцы и гладит их.
-Я еще не умираю, - тихонько напоминает, все не способная поверить в заботу. Вздрагивает, когда холодный гель касается теплой кожи.
-У вас есть какие-нибудь жалобы? - спрашивает доктор из другого мира, кажется, пытаясь превратить все ее внутренности в одну большую котлету.
-Не больше, чем обычно, - ведет плечом. Ей вообще непонятно стремление ходить ко врачам, особенно если ничего вроде бы и не болит. При тех трех инфекциях, которые она переносила, было куда хуже и неприятнее.
-Посмотрите на это, - доктор поворачивает экран, демонстрируя серость ультразвуковых помех и кровавое месиво из сплющенных им же внутренних органов. Ришар сжимает ее пальцы крепче, так, словно он что-то разбирает на этой фотографии.
-А что это? - разглядеть в куче серых пятен очередное серое пятно почти невозможно. Где-то над ухом, она это слышит, Ришар начинает чаще дышать. Он определенно знает что-то, чего не знает она.
-Похоже на опухоль, - а вот теперь пальцам стало очень больно.
-Ай! - громко рычит на Филипа и выдергивает пальцы из железной хватки.
-Ну, это неточно. Вероятнее всего, она доброкачественная. Я напишу вам список анализов, которые нужно будет сдать. Мисс, куда вы? - но Мора уже вытиралась собственной футболкой и надевала ее назад. Спрыгивала с кушетки и шагала в сторону двери.
-Мора, - он звал ее так, как хозяева зовут в скверах нашкодивших собак: строго и громко. Проблема была лишь в том, что Линни не умела поджимать хвост и возвращаться к хозяину за очередной трепкой, а потому она уже закрывала дверь за собой и бежала прочь: от запахов больницы, от улыбающихся младенцев из разрезанных женщин на плакатах. Куда угодно, лишь бы прочь от этого кошмара, грозившего превратиться в мучительную бессонницу.

+1

3

Сколько времени до весны? Сколько шагов до счастья? Из вечной, вязкой тьмы к свету. Сколько? Кто-нибудь вообще их считал? Где-то они непременно записаны, эти шаги. Сто тысяч их или всего один. Где-то, должно быть, тикают у кого-то карманные часты, отправляя секунды в прошлое, а стрелки в будущее. Сколько нам отведено быть вместе? А мы вообще вместе? А как это – вместе?
  И сначала казалось, что вместе – очень сложно. Странно, непривычно до мурашек. И даже как-то неправильно, словно они вывернули настоящую реальность и заменили её тем, чем заменить хотели. И получилось не так и не сяк. Криво, косо, ломаные линии и сюрреализм. Они умели это делать и без наркотиков, у них это отлично получалось. Привыкали. Странное слово, странное состояние. Но они пытались это делать. Друг для друга или, скорее, для сына. Быть вместе.
А шагов через тридцать, показалось, что вместе, это не так уж и страшно. Не так уж и сложно. Пропали сначала мурашки, стало теплее. Они двинулись дальше. Не без ошибок, не без неловкости порой, но всё же…они продолжали пытаться. Улыбки, взгляды, слова. Общение за ужином, за обедом, за завтраком. Прогулки, поездки по магазинам. Они походили на семью. Но оба чурались этой схожести, наверное, потому как иногда, даже дома, всё равно разбегались по углам, по своим темным норам. Оставляли друг друга в покое. А потом всё равно выползали к свету, источником которого был гном.
  Кстати о гноме.
Первый день рождения сына Филип пропустил. По своей собственной глупости, из-за собственного эгоизма, жадности, жестокости. Пропустил и первый зуб, первые шаги, первую шишку. Пропустил очень многое. Ему досталось слово «папа», которое маленький, когда-то коронованный им же самим, человек так просто сказал. Папа…
Что это вообще такое – быть папой? Такая же загадка, как и та о шагах к счастью и о времени до весны. Ришар не знал, что это такое, не мог вспомнить своего отца, хотя помнил его доброту. Интересно, он жив вообще? Мысли о нём посещали голову художника, правда, только о нём. Желтоглазую женщину, которая произвела его на свет он почему-то обходил во воспоминаниях стороной. И изо всех сил старался стать для сына тем, кем он быть не заслуживал. И получалось не особо-то здорово, но во всяком случае, без каких-либо фатальных последствий. Да, он совершал ошибки. Да, он много не понимал. То, что у Моры получалось инстинктивно, Филип постигал путем повторения за ней и только потом привносил какие-то собственные особенности, которые гордо, но очень скрытно, между собой и сыном называл «папиными». И ему нравилось быть папой. Хотя порой он чувствовал перед сыном огромную вину, которая незаметно подступала и окутывала плечи, словно плащ. Ему хотелось тогда повинится за все грехи, но останавливало то, что сын бы его простил. Но сам себе он прощения так и не нашел.
  И в какой-то момент, каким-то совершенно не особенным утром они словно проснулись другими. Живыми. Они проснулись вместе. Смешно то, что не изменилось ничего. Тот же завтрак, долгая прогулка, обед, дневной сон гнома. Звонок няне и ужин в ресторане. Всё было таким же… но всё изменилось. Не было больше мурашек и пряток в разных частях дома. Не было больше моментов страха и неловкости. Не было больше «мы просто рядом», стало «мы теперь вместе».
И из этого теплого, рассыпавшегося пыльцой по их миру золота непринужденно возник вопрос. Даже не вопрос, а разговор, короткими фразами, долгими взглядами. А потом созрело решение, следом пошли уговоры, скулящим псом Филип долгих несколько дней ходил за ней по квартире, уговаривая и убеждая, что ничего страшного нет, что нужно просто проверить, всё ли в порядке, ведь всё в порядке, он был в этом уверен. И она сдалась.
В больнице пытался успокаивать и ничем не показывать того перемешанного с животным страхом восторга. Тех мыслей, желаний, что возводили в сознании картины безоблачного будущего. Верилось, открыто и бессовестно верилось в то, что всё будет хорошо. Теперь всё будет хорошо. И никак иначе, слышишь? Она, наверное, слышала. И даже понимала. Вот только доктор не понял…
Она оставила его одного в кабинете. Судорожно сжимающего пальцы в кулак. Не вернулась, когда позвал и Филип злился. На неё, на себя, на доктора, на экран, который показал страшное, что разрушало сейчас тщательно выстроенное им в голове будущее. Доктор говорил что-то подбадривающее. Писал много на листках, хлопал Ришара по плечу. А художник кивал в ответ, пытаясь внутри самого себя собрать по обрывкам разорванную в клочья красивую картинку. Собственную весну. Черными хлопьями то ли снег, то ли пепел. Оседал на ребрах изнутри. Даже горчил на языке. Сжимая бумажки, Ришар уходил из кабинета. Не смотрел в сторону сидящих, ждущих своего приема женщин. Старался не дышать их счастьем. Уходил на улицу, прочь из этого места, в которое он сам привел её. В котором в одночасье сумел выстроить, а потом потерять то светлое, чего отчаянно желал.
Нашел её у машины. Отобрал зачем-то начатую ею сигарету, открыл дверь. Бросил листы на заднее сидение, и они рассыпались, упали вниз. Подождал, пока она займёт место рядом и нажал на газ. Долго молчал, а может и не долго. А на каком-то светофоре, дожидаясь зеленого, нарушил тишину, которая уже душила:
Сходим к другому доктору. В другую больницу. Может, слетаем в Израиль. Или в Германию. Или ещё куда, — повернулся к ней, протянул руку и накрыл её снова холодные пальцы. Весна сделала от них шаг вперед, отсыпала немыслимое число секунд до момента встречи. — Мы что-нибудь придумаем, хорошо?

+1

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Недокуренная сигарета першит в горле обидой и разочарованием. Недосказанностью и новой бедой, что обрушилась на хрупкие плечи. Он, трижды проклятый, все чаще говорит о втором ребенке, она - боится за первого. Говорят, ему может понадобиться еще одна операция. Он ходит и тянет в рот все, что находит, но на груди его зияет огромная дыра, зашитая сейчас. Но Мора часто просыпается от кошмаров, что тонкие косточки детской груди распилены, а в зияющей алой дыре бьется, с каждым мгновением все слабее, крошечное детское сердечко.
Она пытается проглотить ком, застрявший в горле, но вместо этого хрипло кашляет. Садится в машину, пристегиваясь и прислоняясь лбом к стеклу. Мора никогда не была женщиной, которая понимает собственное тело. К своим двадцати двум она только и научилась, что отличать кишечные колики от детских ножек, пинающих ее под ребра. Впрочем, тогда разница действительно была разительной.
Она кладет ладонь себе на живот в попытке прислушаться к своему телу, которое все равно не понимает. Но ее организм был нем, не отвечая даже изжогой.
-Мы не будем ничего придумывать, - она смотрит в окно, на прохожих, на обнимающихся людей рядом с фонарем, на переходящую через дорогу пожилую пару. До крови закусывает губу, желая через еще две трети жизни именно так, под ручку, держать мужа. Которого у нее никогда не будет. Бывший наркоман для бывшей проститутки - все, чего она заслужила.
-Это судьба, понимаешь? - до знакомства с ним она даже не знала значения слова "фатализм", а сейчас все чаще думала, что в этой жизни все не просто так. Высшие силы подарили ей Матиаса как второй шанс на нормальную жизнь, но просить у них большего ни она, ни, тем более, он уже не имели права.
-А что, если мне больше не повезет? Что, если ребенок погибнет внутри меня, а я не замечу? А что если он родится уродом? А что если у него не будет руки или срастутся пальцы? Или ноги? Что, если он будет таким противным, что я не смогу к нему прикоснуться? - она повернулась к Ришару на секунду, чтобы снова отвернуться и наблюдать за пожилой парой.
-Я так не смогу, - согревает дыханием стекло на мгновение, а после выискивает пачку и закуривает, открывая окно. На белом фильтре остаются следы запекшейся крови - эдакая красная помада для вечно униженных и оскорбленных, для тех, у кого никогда не будет выбора.
-А что будешь делать ты? Есть вещи, которые не исправить деньгами, и ты это прекрасно знаешь, - она выдыхает сизый дым в солнечный июньский день из окна машины. Там, по другую сторону окна, тепло и солнечно, а здесь - сгущаются вечные тучи и тихо ворчит гром над головой. Здесь вдоль позвоночника проходит холодок, заставляя тянуться на заднее сидение за забытой здесь еще пару месяцев назад курткой и кутать в нее вмиг обледеневшие плечи. За окном машины — лето, а здесь, внутри, закончилась случайная оттепель, случайно спутанная с весной. Но перепутали, ошиблись, чтобы в ледяном молчании ехать назад.

Нелепое, больное, переломанное счастье поселилось в этой квартире не так давно, случайно, будто по ошибке. Оно пряталось по углам, среди смятых белоснежных рубашек и детских игрушек. И если раньше невозможно было прикоснуться, то теперь невозможно было не касаться. Не быть рядом, не дотрагиваться самыми кончиками пальцев до плеча, не сидеть на подлокотнике кресла, пока он читает свои книги. В этом еще малознакомом мире ей пока что было тяжело, но она старалась научиться, старалась изо всех сил. Пусть их и не осталось после утренней размолвки, когда она полдня картинно отворачивалась и уносила ребенка в другую комнату, роняя по дороге армию маленьких плюшевых собак. Но ночью, когда он спал, со всей своей армией в колыбели, терпеть это стало и вовсе невозможно. Ночной летний воздух лип к телу, пробирался под кожу. Возвращал в кухню сигаретный дым, заставляя тот лениво стелиться по полу и мешаться с музыкой... музыкой? Она выбрасывает сигарету в открытое окно и идет на звук, к огромным окнам и роялю, неизменному спутнику проведенных здесь дней, месяцев, недель... счет давно перекинулся на годы, но придавать этому значения она не стала.
-Это Вагнер? - неуверенно спрашивает, улавливая знакомые ноты, но так и не научившаяся отличать одного композитора от другого, одну картину от второй, Моне от Мане и импрессионизм от постимпрессионизма, хоть иногда старалась. Она оттолкнулась от дверного косяка, прислонившись к которому стояла несколько секунд, и меряя босыми шагами комнату, привычно подошла к художнику со спины. Тонкими руками обняла, в этот раз не тревожа ни еще свежие раны, сейчас оставшиеся шрамами, ни воспоминания о тех, других, что были рядом с ним, поцеловала в солоноватый от июньской вечерней духоты висок.
-Устал? - прошептала на ухо, тонким пальцем ероша волосы там, куда только что целовала, разглядывая уже приметную седину. Присела рядом на длинный табурет, где сидела не раз, все оставив попытки научиться играть после трех удачно выученных этюдов. Она устроила подбородок на его плече и прикрыла глаза: можно не говорить целый день, но ночью здесь, в этой комнате, полной призраков и воспоминаний, молчать невозможно.

+1

5

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Изнутри все покрывалось пылью. Злостью. На неё, на её слова. На себя, на свою нелепую наивность. На судьбу, о которой она заикнулась, на то, что ещё десять минут назад он держал её за руку и хотел простого человеческого счастья. А сейчас до белых костяшек вцепившись в руль, хочет втопить газ и ехать, ехать, ехать… неважно куда. Подальше. От серого экрана, от улыбки доктора, от этих исписанных бумажек с предписаниями. К морю. К черному песку и белым барашкам волн.
И его до чертиков раздражает дым её сигарет, но Ришар не отнимает, а позволяет ей курить. Молчит и смотрит на дорогу, один только раз повернувшись к ней, когда и она повернулась к нему. Секунда взгляда, черный дёготь напротив. Секунда, а внутри злоба растворилась в боли и сожалении, в чувстве вины. Растворилась, как мыльные хлопья в воде, не оставив и следа. Она могла так, она одна, наверное, так и могла – вызывать в нём приступы дикой злости, заставляя целиться, стрелять бить. И с той же легкостью – успокаивать. Моментально. Взглядом, прикосновением. Это какая-то особая магия, замешанная не на героине и крови, а на чем-то, что стоит много дороже, что запрещено не только уголовным кодексом, но и вообще общечеловеческими правилами.
А дома тепло попряталось по углам. И они тоже прятались. Друг от друга, наверное. Или от слов врача. Или от того, что оба чувствовали себя виноватыми за этот краткий миг, за который успели поверить в счастье. Глупые. Изломанные. Нелепые в своей попытке создать семью. И только ей могущие быть. Наркоманов не бывает бывших. Как и проституток. Это стоит помнить, Ришар. Это клеймо на всю жизнь, как бы старательно не пытался латать дыры, всё равно в них просачивается холод. Всё равно сука-память подсовывает воспоминаниях. И что поделать, если самые болезненные из них – самые яркие? Они не умели по-другому. А теперь вот словно играют другие роли, пытаются друг друга не убить. И, скорее всего, действительно этого не хотят. И чтобы не причинить друг другу боли – прячутся. Живут под одной крышей, спят в одной кровати. Но скрываются друг от друга. Наверное, нормальные люди всё же живут как-то иначе. И как это у них получается?
Они стараются. Через многие стеночки, старательно выстроенные. Втягивая шипы, пряча оскал. Подходят друг к другу, вторгаются в личную жизнь друг друга, напоминая о своём присутствии. Это больно. Это тошно. Но так нужно обоим. Просто нужно понять, что такое счастье. Принять это чувство, перестать его бояться. Оно ведь совсем не страшное, наверное. Зачем-то ведь все люди так поголовно его ищут. Хотя, мухи вон тоже довольно единодушны, может… ай, к черту, нужно пробовать.
И она была ему нужна. Действительно нужна. Растворяющий в музыке самого себя, Филип обнажал душу. Обнажал свою суть. Отчаянно нуждался здесь и сейчас в Море. И она пришла. Вторглась в его наполненную музыкой вселенную.
— Да, — отзывается, мельком глянув на неё и вернув своё внимание к черно-белому миру клавиш. Припечатала поцелуем, его поцелуем, висок, возникла совсем рядом. Художник прикрывал глаза, тянулся обнаженной душой к её теплу, которого она сама, скорее всего, даже не замечала. А может, замечал только он. Может, это тепло было только для него. Или он его выдумал. Она села рядом, а Филипу захотелось её обнять. Прижать к себе и сидеть в тишине. Возможно, пытаясь понять, что происходит с ней, а скорее всего, желая, чтобы она поняла его. Хотя, зачем эти красивые и пустые жесты, они ведь всегда и так друг друга понимали. Сидели на одной игле, а это весьма роднит.
— Не больше, чем ты, — прошептал в ответ, повернувшись к ней и скривив улыбку. И почему ночами всегда так? Почему только в темное время суток их близость становилась действительно осязаемой? Почему, стоит только главному светлому лучику в их жизни уснуть, они становились ближе. Играли на полутонах, прикосновениях, взглядах? Могли, наконец-то, говорить и прекрасно понимали друг друга. Ложились спать, а поутру порой, хотя последнее время всё реже и реже, сбегали побыстрее из кровати. Что такого пугающего в дневном свете? И что такого притягательного в ночи? И как им жить, если решили быть вместе, как им жить, прячась всё время в темноте? Может, просто так удобнее, спокойнее? В темноте не видно собственных демонов. Да, причина должно быть в этом.
Последняя нота, белая клавиша. Ришар повернулся к ней корпусом, ловя руки и накрывая их ладонями, передавая кончиками пальцев остатки музыки. И долго смотрел на неё, в дегтярные озера, чуть прикрыв глаза.
— Пойдём на террасу?
Из бара бутылку вина, ну и что с того, что мы редко его пьем. Со спинки дивана плед. И радионяню, конечно же. Может, соберется дождь и мы от него спрячемся. А может и не соберется и будем сидеть там, под крышей из облаков и смотреть на воду и людей далеко внизу.
И действительно было тепло. Подсвеченное небо. Живой город далеко внизу. Здесь не шумно, хотя и слышно движение машин по артериям-дорогам мегаполиса. Забыли бокалы? Ну и черт бы с ними.
— Прости меня, — после долгой паузы, передавая бутылку и закуривая. — Ты права была, там, в машине. Это судьба и второго шанса не будет. Это я поверил и напридумывал, втянул тебя. Просто… поверил, что может быть. Что мы ещё способны, что нам ещё может быть дан шанс. И забыл о том, что наш шанс вот он, разрисовывает бумагу в неимоверных количествах и собирает собачек.
Усмехнулся горько, забирая протянутое вино и взамен предлагая прикуренную уже сигарету. Они научились в своё время делить постель, выпивку, сигареты, наркотики, боль, страх, ненависть… Возможно, вселенная действительно намекает им на то, что пора учиться разделять что-то хорошее? Только кто ж её слушает, эту вселенную?..

+1

6

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Если человек научился жить ночью, он больше никогда не сможет жить днем. Ночь не делит на ярких и бледных, оставляя только серых, а отражение рыжих фонарей дарит волшебный блеск стеклу, после полуночи превращая его в драгоценные камни. Ночью время течет по-другому и секундная стрелка натружено ползет по циферблату вверх, но чай остывает быстрее. Ночь заботливо прячет своих детей от чужих глаз, она же — скрывает все уродства города, укутывая темнотой переполненные баки в узких переулках. Прячет в длинных тенях шприцы и окурки, делая этот город невинным. Ночью меняется голос: ей, например, никогда не давался соблазнительный шепот с наступлением предрассветной бледности неба, зато легко и без усилий этот шепот появлялся стоило вечерним сумеркам мазнуть по улицам, а фонарям — зажечь свои огни. Ночь открывает двери, наглухо запертые, заколоченные днем. Она, как лучшая проститутка, шепчет на ухо о соблазнах, на которые ночью так легко согласиться. Ночью чаще опускаются стекла машин, показывая ночным мотылькам новые лица, в испарине от страха, но полных мрачной решимости, ведь две ночи подряд они еще не могли решиться опустить окно рядом с девочками.
Ночью можно дышать полной грудью и не чувствовать гниль закоулков города. Ночью можно не бояться того, чего не видишь. Ночью можно говорить друг другу то, за что днем будет стыдно смотреть в глаза, но когда на дворе ночь — ты можешь сказать то, о чем днем тебе стыдно думать.
А она умела жить только ночью, когда чувства обострены до предела, когда кожа истончается так, что каждое прикосновение приносит боль. И это, кажется, останется в ее крови навсегда, как осталась и проклятая зависимость, как остался и сам Ришар. Пока ее сердце гоняет кровь по истончившимся венам, все это будет в каждой капле отравленной крови. Так или иначе. Навсегда.
Она расстелила плед и поправила загнувшийся край прежде, чем осторожно уселась поверх него. Привычно черная, растворяющаяся в этой ночи, куда сквозь смог не пробивается свет звезд и куда не достает свет фонарей.
-Я знаю, - было в ней, как и в любой женщине что-то дарованное свыше: то, что не прививается родителями, не передается из поколения в поколение, то, что есть в каждой женщине независимо от достатка и положения в обществе. Она не знала, было ли это в ней всегда, или вдруг пришло с рождением Матиаса, но она чувствовала, как нужно сделать. Неосознанно делала правильный выбор. Она не знала, почему так стало получаться, но знала, что права. И, мягко улыбаясь, она лишь напомнила об этом Ришару.
С зеленого стекла горлышка упали две капли. Мгновение полета - и они расползлись по его белоснежной рубашке пятнами крови. И снова - по ее вине, но на сей раз ему хотя бы не больно. Она слизывает те же алые капли с губ, привычным жестом, прежде, чем оставить призрачный, бледно-фиолетовый отпечаток винных губ на сигаретном фильтре.
Она подтянула к себе еще по-детски острые колени, выглядывающие из квадратных дыр рваных штанов. Выпустила клубы дыма через нос и снова затянулась, задумчиво вглядываясь в чернильное, с примесью серости, небо, в котором отражались городские огни. В Мичигане были здезды. Даже зимой они сияли ледяными брызгами с черного неба. Здесь, в Нью-Йорке она ни разу не видела ни одной звезды. Зато здесь был он. Мора мельком взглянула на Филипа, украдкой, словно ей запрещено. Она так и не смогла привыкнуть к тому, что имеет право на чувства, что он не платит ей за то, чтобы она была рядом. Она еще не верила в то, что ничего ему не должна, и находится здесь только потому, что сама этого хочет. Ей все еще трудно поверить в то, что они живут вместе, как настоящая семья, и у ее мальчика, сына, который мог быть проклят от рождения за ее грехи. Но он сопит в своей колыбели, окруженный лучшими игрушками, а она... Она сидела рядом с мужчиной, которого знала уже сколько? Семь лет. Быть может, меньше или больше - она уже и не могла вспомнить точно, но пальцев одной руки уже не хватает.
Эти годы были полны эмоций. От детской, нелепой влюбленности, на которую способны только подростки, пусть даже избитые жизнью, до ненависти во время героиновой ломки, от страха за собственную жизнь и жизнь ребенка, до недоверия. И дальше, от темноты до темноты, медленно, болезненно, она училась не вздрагивать от одного только его присутствия, не замирать от неспособности шевельнуться, когда он проходит мимо. Ночь за ночью, выворачивала себя наизнанку, чтобы снова найти в себе силы находится с ним в одной комнате. Перебороть тот первородный ужас, который испытывала рядом с ним. До следующей ночи. Как маленький принц, подбирался к рыжему лису, так и она пыталась приручить свой страх, свое слепое благоговение, свой ужас и свою ненависть, чтобы вернуть ему человеческие черты. Долго учила себя тому, что Филип - всего лишь человек, чтобы наконеч, сквозь страх, проросло то единственно-важное, что влекло ее назад. То, что она прятала от самой себя, но что непременно вскрывалось застарелой, гнойной раной, нестерпимо болело под ребрами, особенно когда было слишком поздно: когда он обнимал другую женщину или когда заносил руку для того самого, последнего удара.
Оно болело и сейчас, но недосказанностью и светлой тоской о чем-то, что она не умела объяснить себе самой. Это чувство сидели внутри нее, заставляя быть здесь, рядом с ним, хотя Море мгновенно надоело сидеть на террсасе, она бы с большей радость посмотрела бы телевизор, где среди мультиков и ситкомов нашла бы, наконец, старый фильм, который смотрела бы стараясь не моргнуть лишний раз. Или остановилась бы на более или менее приличном ситкоме, в котором пыталась бы найти смысл жизни. Вместо этого она сидела рядом с Ришаром и смотрела на отражение неоновых огней на облаках. Те же неповоротливые цветные переливы отражались где-то в глубине зрачков Ришара, когда она мельком смотрела на него, впервые, может быть, за последние полгода забыв, что этот же самый человек причинил ей боли больше, чем она могла себе представить. Она никогда не оставалась в долгу, но отчего-то это забывалось, стоило ему случайно коснуться ее тонкого запястья, от чего Мора цепенела и не могла шевельнуться. Она сделала еще глоток вина, сморщилась от терпкой кислоты вина старше нее раза в полтора.
-Знаешь, - это чувство назрело внутри, непостижимое, чужое, вскормленное кровью и болью, политое слезами. Оно росло незнакомое, где-то внутри нее, теплилось под ребрами, но теперь там больше не помещалось.
-Это самое отвратительное вино, которое я пробовала. В жизни, - но оно так и не было названо. Не сорвалось с кончика языка, осталось, нетронутым где-то под горлом.
А Мора... лишь вернула Ришару бутылку вина.

Отредактировано Maura Linney (15.06.2016 23:45:43)

+1

7

Твой запах, и голос, и жест, и тело
- какая-то часть меня, которая стала болеть, и биться,
и прятаться под ребро.

В молчании, которое понятно им обоим, Ришар придвинулся к Море, лишь скривив улыбку на её слова о вине. Забрал бутылку, отставляя в сторону. Ты никогда не любила вино. И пила его только потому, что оно похоже на кровь. Но только цветом, да и то не всегда. Впрочем, ты никогда не разбиралась в вине. Только в крови. В пущенном по венам расплавленном рае. В оттенках черного. В детских пюрешках и в сортах сельдерея, если у него вообще есть сорта. Но помнится, какой-то из притащенных тебе кустов этого треклятого растения, ты забраковала, он пах рыбой. Да, в сельдерее ты разбираешься куда лучше, чем в людях и в вине.
Он чувствовал кожей тепло её тела. И нашел её руку, бережно переплетая пальцы и поворачивая вверх запястье. На мраморно-белой коже шрамы, отпечаток отчаяния. Отпечаток его присутствия в её жизни. И отсутствия именно в тот момент. Он помнил это. Помнил ванну, красную воду. Помнил больницу и свой, тогда ещё только пришедший познакомиться и заявить о себе, страх за неё. А ещё свои неумелые попытки как-то отвлечь её, увезти из этого города. Решить всё, что можно решить, с помощью денег, власти. Дурак. Неужели уже тогда это было предвестником того, к чему они пришли? Маячок тех чувств, которые он принял и понял совсем недавно, и пока ещё не научился с ними жить. Да и как тут научиться, если он сам для себя ещё не понял, что это значит – любить человека и так же отчаянно его ненавидеть. А ведь он действительно её ненавидел. Где-то очень, очень глубоко внутри себя. И это уже не вытравить. Как и не вытравить её страх перед ним. Её злость. Впрочем, они никогда не шли по жизни проторенными тропами.
— Помнишь, ты всадила в меня нож? — спросил художник, после того, как сухими губами коснулся её запястья. И усмехнулся, опережая её вопрос о том, в который именно раз. — Впервые. Семь лет назад.
И дело не в том, что ему вдруг захотелось поговорить об их первой встрече. Вспомнить былое, как обычно это делают счастливые влюбленные, сидя на крыше и глядя на город под ногами. Они давно не были влюбленными, да что там. Они никогда ими не были. Кем угодно, но только не ими. Просто вспомнилось и показалось забавным. Говорят, что первое впечатление закладывает ход всего дальнейшего знакомства. А ещё говорят, что первое впечатление обманчиво. Но они в своих не обманулись.
— Кажется, с этого всё началось, да? — Ришар мелком посмотрел на неё, а потом вернул своё внимание городу, что подсвечивало небо миллионами огней. — Иногда я думал о том, что было бы, если бы я не вернулся. Пожалуй, в жизни у нас тогда бы было гораздо меньше шрамов. Но это ведь так скучно, правда?
Не выпуская её руки, мужчина обнял её и поцеловал висок. А, действительно, что было бы? Не было бы героина. Не было бы Италии, встречи с Алисой. Не было бы этой дыры внутри. Не было бы… всего этого. Он бы, возможно, уехал бы во Францию, а ещё возможно, решил бы найти родителей. И это было бы непередаваемо скучно. Куда скучнее, чем семь лет испытывать себя на прочность, опускаться на дно собственного безумия и выныривать оттуда. Желать смерти единственной женщине, которая раз за разом возвращалась к нему. И страстно её желать. И всё это, чтобы прийти к невозможному: сидеть на крыше, как дурак, пытаясь вложить в это что-то очень важное, держать эту женщину в объятиях и молчать. Потому что слова не нужны. Ничего не нужно. Кажется, кто-то там, наверху, решил просто показать им, как бывает без боли и страха. Жаль, что они слишком тесно переплелись с этими понятиями, что так просто начать жить без этого как-то сложно. Но они пытаются. Пусть и неумело.
— Когда мне снятся кошмары, знаешь, что я вижу? — он взял бутылку, сделал глоток и отдал вино Море. — Я вижу себя в одиночестве. Без тебя и Матиаса. В этой треклятой квартире. Я просыпаюсь, а вокруг ничего нет. Никого нет. Картины, бутылки. Бесконечные коридоры. Страшно то, что это уже было в моей жизни. Но ты вернулась. И я знаю, что больше не будет шанса. Этот – последний. И если я что-то сделаю не так, ты уйдешь. Смешно, моя маленькая Ева, что я отчаянно этого боюсь. Я эгоист, чертов пропойца, садист и эгоист. И наркоман, да, бывших наркоманов не бывает. И как такой человек может пытаться сделать кого-то счастливым? Но я хочу этому научиться. Это до идиотизма высокопарно.
Ненужная отповедь. Филип выпустил её из объятий, закуривая новую и подаваясь чуть вперед, положив руки на согнутые колени. Просто слова сорвались с языка, глупо надеяться, что виной тому половина бутылки вина. Но почему-то захотелось сказать. Чтобы она услышала, даже если ей этого не нужно. Или не хочется, чтобы он вообще говорил. И он замолчал. Чувствуя её спиной, её присутствие, её тепло. Страшно было вдруг обернуться и не увидеть её. Или что хуже – увидеть другую. Он подумал о женщине, которую любил. О той, что своим теплом принесла в его жизнь очень многое и ушла, оставив черное пятно на сердце. Дыру. Хотел бы он видеть сейчас Алису вместо проститутки, причем не самой лучшей? Чтобы они делали сейчас? Танцевали здесь? Или она бы читала ему стихи? Пила бы вино с удовольствием, потому что в нём она разбиралась куда лучше, чем в крови и уж точно лучше, чем в сельдерее. Кусала бы костяшки пальцев, увлекшись книгой. А потом отвлекалась и смотрела на него, долго и пристально с той долей печали в орехового цвета глазах, которую он всегда там находил. Печаль, тепло и что-то ещё, неуловимое. Но рядом не она. Рядом та, чьи глаза непроглядно черные, но гораздо более яркие, пусть чаще всего прочего за эти семь лет он видел в них ненависть и страх. Но так хочется увидеть в них что-то другое. То, что обожжет нутро, вытравит прошлое, их общее, лишенное света прошлое. Оно ведь действительно мешает им жить в этом новом, хрупком мире.
— Чего ты хочешь, Мора? — чуть повернувшись к ней, спросил, снова нарушив тишину, которую мысленно, несколько минут назад, поклялся не нарушать. Холодом пробрало от мысли, что она скажет, что не хочет быть здесь. Но этот же холод придал решимости. Если не захочет – он примет это. Потому что, чтобы жить долго и счастливо, нужно быть гораздо большим друг для друга, чем быть наркоманом и проституткой. А они не умели притворятся счастливыми и другими. Как бы не старались. Может, стоит попробовать не притворятся?

'Cause nothing compares to you, my darling.
Nothing compares to you.

Отредактировано Philip Richard (20.07.2016 14:34:51)

0

8

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Художник целовал кривые шрамы на ее запястьях, а Мора пыталась освободить ладонь из хватки его пальцев, отчаянно желая натянуть рукав на шрамы. Она с ужасом ждала, что однажды Матиас задаст своим нежным, еще неровным голоском вопрос: "Мама, а откуда у тебя эти шрамы?", и ей придется отвечать. О том, что однажды отчаяние примерило огромный нож запястью левой руки. О том, что все казалось безнадежным настолько, что не было сил дальше жить. О том, что на правой есть точно такие же шрамы и о том, что в хрупком теле оказалось гораздо больше крови, чем стоило. О том, что лишь его отец дарил волю к жизни и сам ее отбирал. А потом, рано или поздно, придется сознаться и в том, что отчаяние приходило не раз, что оно даже стоило одной маленькой, еще не сформировавшейся жизни. Она заглядывала в дуло пистолета, смотрела в темноту, где прятался кусок свинца, способный забрать жизнь, она смотрела в глаза, полные ненависти и злобы, но знала, что в ее жизни не будет ничего страшнее лжи детским, широко распахнутым глазам, которые уже порой меняют цвет.
-Я не уверена, что выжила бы без тебя. Без сына, - она замолкает, пытаясь представить все то, что случилось бы с ней не будь боли и холостых выстрелов, не будь ненависти и попыток уничтожить друг друга физически. Не будь того чувства, которое не позволяло быть не-рядом и жить нормально. Которое не позволяет быть рядом и вместе. Всех слов этого мира не достаточно, чтобы описать это чувство, понимание которого уходило быстрее, чем возвращалась ломка.
-У тебя была бы нормальная жизнь. С той доброй женщиной, например. А у меня просто бы получилось спустить курок у виска. Или какой-нибудь спятивший дальнобойщик придушил бы меня в грузовике и сбросил в канаву где-нибудь в пригороде. Или прирезал бы. Хотя скорее был бы передоз, или... Медленно и мучительно от СПИДа, когда ушла бы в негодность от одного своего вида, где-нибудь в канаве с ломкой... - она никогда не боялась смерти. И до появления сына не боялась правды. Всегда в лицо насмешливо говорила о том, что она — шлюха, тянула ехидную улыбку. И лишь улыбка маленького человечка заставляла мучительно желать, чтобы прошлое осталось в прошлом навсегда, чтобы у него была та жизнь, которой лишили ее саму. Он должен вырасти лучше своих родителей, ведь это единственное — чего они хотят для него. Оба. Всегда.
-Я знаю, что не бывает, - во рту пересыхает от воспоминаний. Она облизывает шершавые губы сухим языком. В горле встает ком. Не бывает бывших наркоманов. Ломка никогда не уходит полностью. Она остается навсегда: ты всегда будешь хотеть дозу. Иногда ты будешь об этом забывать, но желание останется с тобой навсегда. И, стоит кому-то сказать заветное слово, по телу будто пройдет заряд электричества, пробудит воспоминания и ощущения, заставит дрожать в желании получить еще и еще.
-Как не бывает бывших проституток, - вопрос лишь цены сделки купли-продажи, - но ты никого не должен делать счастливым.
Она не знала, что такое настоящее счастье. Знала лишь как отступает ломка, когда игла находит давно спрятанные глубоко под кожей вены, когда распускается жгут, когда кровь мощным толчком гонит яд к сердцу. Но она точно знала, что этого не должно повториться, что Матиас не должен платить за ошибки родителей, он и так заплатил сполна распоротой грудью, тонким шрамом, к которому Мора прикасается каждый раз, когда купает сына.
-Матиас не должен стать таким, как мы... - она закрывает глаза. Она мечтает только о том, чтобы ее сын всегда улыбался. Чтобы ему не пришлось ползти по мокрому асфальту чтобы получить дозу, чтобы никогда не пришлось рабски стелиться, стоя на коленях, чтобы вымолить желанную каплю счастья, чтобы не пришлось бежать прочь в легких ботинках по снегу, чтобы не пришлось больше плакать от голода и холода, как он плакал на ее руках, чтобы не пришлось заглядывать в черноту пистолета. Она хотела только того, чтобы ее сын вырос нормальным человеком, но она не знала, какие они — нормальные люди. Те, что не отмечены героиновой ломкой, те, что не продали себя за гроши, те, что не смотрели в глаза, когда поднимали пистолет и целились точно в голову. Она никогда не встречала никого подобного, а если и встречала, то от нее бежали, бежали прочь быстрее, чем успевали оставить след в памяти.
-Я хочу есть, - быть может, надо было говорить о том, что ей хочется быть рядом. О том, что они уже почти стали семьей, той, что она видела в сериалах и мультфильмах, которые смотрела с Матиасом, той семьей, которой у нее самой никогда не было, но внезапное чувство голода было куда сильнее. Оно появилось изниоткуда, но было такой силы, что у Моры заурчал желудок. Она готова была съесть слона незамедлительно, но слона рядом не было.
Китайскую еду доставили быстро: Море казалось, что она никогда ничего вкуснее не пробовала в жизни. С аппетитом пятнадцатилетней девчонки, которую не кормили уже пару дней, она поглотила содержимое двух коробочек, чтобы счастливой, насколько это вообще возможно, отправиться спать.
-Никогда больше не заказывай в этом ресторане! - пробормотала, бессильно повисая на унитазе наутро. Это было худшее пробуждение в ее жизни. Ни одно похмелье, ни одна героиновая ломка не могла сравниться с этим утром и, Мора была в этом абсолютно уверена, просроченной китайской едой.

+1

9

Она рисовала яркие картины своими словами. Теми уже, он надеялся, сломанными вероятности своей возможной жизни. И болезненно сжималось внутри, а рука сжималась в кулак. Он не хотел такой жизни для неё. Боялся такого конца. И с отчаянием понимал, что ещё совсем недавно жизнь с ним могла довести её до такого. Если не до худшего конца. Только они бы погибли оба. И не в канаве, а на широкой кровати, в окружении шприцов, бутылок и жгутов. Закурили бы в постели, выронили окурок. Помнится, такое уже было один раз. Там, в Италии, где он приполз избитый. В тот единственный раз, когда она просила его не уходить. А он ушел, считая, что сможет защитить её поруганную честь. Хах… честь проститутки. Внутренняя сволочь улыбалась, подкидывая мысли о том, что в ней-то этой самой чести куда больше, чем в нём самом. Заткнись.
Её ответ был не совсем тем, что он хотел услышать, впрочем, он не знал, чего хотел. Но Филип не удивился. Улыбнулся, поднимаясь и подавая ей руку, притянул к себе, неловко и как-то смазано коснулся поцелуем уголка её губ. На крыше остался плед, недопитое вино и силуэт хрупкого момента близости и откровенности, который, впрочем, почти сразу слизала ночь. Как будто ничего и не было.
Знакомый, уже ставший каким-то родным, ресторан, где с Ришаром общались, как со старым знакомым. Процент за скорость доставки, скидки за очередной юбилейный заказ, игрушка в подарок, так как «мы-слышали-у-вас-родился-сын». И пока не привезли еду он почему-то не стремился к Море. Курил на кухне, наглаживая кошку, которая хрипло урчала, щурясь. Она была старой. Сколько ей… лет пятнадцать. Очень солидный возраст для маленького зверя, хотя, говорят, кошки могут жить и дольше. Порой художнику казалось, что Серая жива только потому, что ответственна за него. И не может уйти, пока не убедиться, что с непутёвым хозяином всё хорошо. А он… он готов был убеждать её в том, что без неё ему будет очень плохо, чтобы она не уходила. Никогда.
Матиас спал, а его родители, которые учились быть нормальными, смотрели телек, лопали лапшу и курицу из коробочек и пили газировку, посмеявшись над тем, что ребенку в подарок привезли паззл. И минут на пятнадцать, а, может, на полчаса, они, словно забывшись, действительно стали вроде как простыми, нормальными. Или это казалось. Но немые просьбы «дай салфетку», «передай стакан», улыбки, касания во время этого коробочного ужина давали надежду на то, что они привыкнут и смогут так жить. Смогут. Хотя бы ради сына.
Даже спать легли вместе. И просто спать, без той мучительно-сладкой, невозможной близости. Просто спать. После простого ужина. Посреди ночи Филип проснулся, понимая, что прижимает Мору к себе. Тепло и мягко. А она не сжимается в комок от страха. Но за эти пару минут ещё не до конца проснувшееся сознание не увидело в этом чего-то поразительного. А на утро это и вовсе забылось.
Он нашел её в ванной. Сходил на кухню за коробочкой, проверяя даты изготовления и вернулся к Море, прислоняясь к косяку. Он видел её в разных ситуациях, так что не слышал неловкости.
— Она нормальная. Да и всегда там заказывали. Может, вино? — Но нахмурился, вспоминая о визите к врачу и о том, что не забрал из машины листы с предписанием. Натянул джинсы, футболку, заглянул в комнату сыну, убеждаясь, что он спит и спустился в гараж за бумагами. Стертый вчерашним вечером диагноз заставил сдерживать срывавшийся с губ рык. Хлопнул дверцей сильнее, чем следовало и поспешил обратно. За пять минут ничего не случилось, но и этот страх был. Матиас всё так же спал и Мора была жива. Бледнее, чем обычно, но жива. Отравилась. Просто отравилась. Наливая ей воды, а себе кофе, закуривая, он разложил около принесенного ноута листы.
— Здесь написано, что тебе нужна операция. И куча обследований. Но вообще это не опасно для жизни, если не запускать. Ну, мы запускать не будем. Выберем клинику. И вперед.
В радионяне требовательно заворчали. Филип жестом остановил подавшуюся к сыну Мору.
— Сиди, ты бледная и дрожишь, грохнешься ещё в обморок. Я сам.
И действительно сам. Уже приловчившись. В светлой детской, которая не так давно была заброшенным храмом. Помогал переодеваться ставшему очень самостоятельным сыну, ставил стульчик в ванной, чистили вместе зубы. Убирал повыше бритву, к которой тянулась маленькая ручка. Мочил ему волосы вроде как чтобы расчесать, а сам ставил мокрые пряди в виде рожек или ирокеза, улыбаясь на звонкий детский смех. И снова переодевались, потому что умываться и не побрызгаться не интересно.
А потом бегом на кухню, подхватывая его на пороге и поворачиваясь с сыном на руках к Море. Смотри, это и правда происходит. Мы и правда рядом. Вот так. Вот так просто. Впрочем, с Матиасом это действительно было просто. И утро ожило. Стульчик, игрушки, завтрак. Включенные после мультики, рассыпанные игрушки и листы. Он любил рисовать. А ещё листать большие красивые книги с иллюстрациями великих художников. Импрессионистов.
Проверка холодильника, где не так уж и много всего. Предложение поехать в магазин. Вопросы и беспокойные взгляды. Вроде как порозовела немного, во всяком случае, до привычной им обоим бледности, но уже не такой болезненной. А можно не в магазин, а сначала в зоопарк? Можно. А потом в кафе за мороженным. А потом можно и в магазин. Лето, тепло. Зачем сидеть дома. Нормальные люди гуляют. Веселятся. Едят сладкую вату в парке и кормят уток. Холодом мазнуло воспоминание. Как он впервые за долгое время увидел сына. В парке, и утки там тоже были. Ну их, ну их к чертовой матери эти воспоминания. Прошлое в прошлом. Правда ведь?

0

10

Человек ведет себя так, как его научили. Жизненный опыт подсказывает модель поведения, диктует каждый следующий шаг. Море двадцать два и все, что она видела в жизни — жестокость. Ей невдомек, что к ее возрасту другие девушки еще балансируют на грани переходного возраста, влюбляются, бегут на свидание, работают на полставки и пытаются доучиться. Она не знает, что такое любовь родителей: она заставала мать в постели с малознакомыми ей мужчинами или заставала этих же мужчин избивающими мать. Когда у других жизнь только начинается, когда только-только расцветают чувства, на ее руках засыпает маленький ребенок с тонким, но таким заметным на его нежной коже шрамом от операции на груди. Ее сын улыбается ей редкими зубами, а она прижимает его крепче к своей, пропахшей табачным духом футболке, безмерно боясь, что с ним что-то случится опять.
Что видела в жизни Мора?
Она видела страдание: к своим годам она переживала настолько острое ощущение безнадежности, безвыходности и отчаяния, что решалась на крайние меры. Джекки била по горячим, лихорадочным щекам до приезда скорой, пытаясь привести подругу в чувство, Ришар доставал хрупкое тело из алой воды своей ванны, забрал пулю, что предназначалась ее виску в собственное тело.
Она видела темноту: Мора точно не помнила, сколько ей было лет, когда она сбежала из дома в тот последний, роковой раз от побоев и попыток изнасилования очередного мужчины своей матери, и случайно встретилась с Ричардом. С отеческой заботой он приютил ее в компании других девочек, немногим старше Линни в тот момент, с ангельским терпением он объяснял, что за доброту его рано или поздно придется платить. Девочки кивали и соглашались, принимая условия вроде бы честной сделки, чтобы потом оказаться на улице ночью в ожидании машины, которая остановится рядом, чтобы наперебой предлагать себя.
Она видела боль: уже к пятнадцати она знала, как зажимать кровоточащие раны, как оставлять их на боку острым жалом небольшого ножа, к девятнадцати знала, какую отдачу дает пистолет, когда пуля уже пробила чужое плечо, знала, как дрожат колени, когда смотришь в темноту дула, на сей раз направленного точно между глаз.
Мора не знала, что такое материнская забота и теплые руки, которые обнимают, когда болеешь или ударился, она не знала, что такое честность и доверие, когда целую четверть своей еще очень короткой, но уже очень насыщенной жизни ей приходилось иметь при себе нож. Она не знала, что такое бескорыстность: в ее мире за все приходилось платить. И сейчас она расплачивалась за все и сразу: за героиновый рай, в который попадала не раз и не два, в который провел за руку человек, что смотрел на нее сейчас свысока, твердя о необходимости лечиться, проходить обследования, довериться людям в белых халатах. О, как же Мора ненавидела врачей. Тех, что отняли у нее новорожденного ребенка, заставляя пройти все круги ада прежде, чем она смогла впервые коснуться его маленькой ручки. Тех, что не раз и не два дарили ей надежду и отнимали ее следом, те, что не смогли спасти ее первого, еще не рожденного малыша, и тех, что помогли новорожденному Матиасу. Она не могла им доверять: по сути, доверять она не могла никому, но врачам она не доверяла особенно яростно, боялась их за их же слова о том, что подобный образ жизни сведет ее в могилу. Ведь если не знать, что могильный камень уже близок, он и не будет казаться таким уж неизбежным. По крайней мере, пока на тебя не упадет его тень.
- Я не буду... - она не успевает в десятый или, может быть, уже сотый раз сказать, что ненавидит врачей. Проснувшийся Матиас отвлекает внимание обоих, заставляет оставить назревающий спор неоконченным. Он заставляет забыть о ворохе проблем, стоит ему только начать капризничать. Весь мир сосредоточен вокруг него: он этого пока не понимает, но знает, что в безопасности, когда родители рядом и быстро успокаивается на руках.

Самое трудное — учиться жить. Ломая собственные стереотипы, принимать новые истины в давно сформированную систему ценностей. Филип говорил ей о любви, а она не знала, что это такое, смотрела на него темными, испуганными глазами, не представляя, как выглядит это чувство. Кажется, она ждала нового удара со спины, размашистой пощечины за каждую ошибку, ведь так делали те, кто говорил ей о любви, но все равно обвивалась тонкими руками вокруг его плеча, чтобы чувствовать опору, пока Матиас уверенно топает вперед по газону центрального парка и еще держится в отдалении от чужих собак. Еще труднее идти куда-то, хотя сил уже нет, ни на магазин, где Матиас снова хочет какую-то нелепую игрушку и не успевает получить ее взбучки, когда эта игрушка у него уже в руках.
- Зачем ты его балуешь? - серьезно смотрит темнотой глаз в упор на художника, когда он пытается отмахнуться. - Нельзя покупать все, к чему он тянет руки, - устало объясняет раз за разом простую истину: Матиас забудет об очередной игрушке еще до того, как выйдет из магазина, и разница будет лишь в том, останется ли эта игрушка в магазине. Мора вздыхает, потому что Ришар ее уже не слышит, он увлеченно общается с сыном, не обращая на нее никакого внимания. Ей остается только рассеяно улыбаться и искать, куда бы привалиться плечом, лишь бы хоть немного отдохнуть, пока этот день не подойдет к концу.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » нарисованное море - глубоко до дна ‡форвард