http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Between heaven and hell I've got no home ‡флеш


Between heaven and hell I've got no home ‡флеш

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

I'm like a lost boy
Looking for his father in the wilderness

http://s3.uploads.ru/awdqE.gif
Манхэттен, 2016
Грант & Уотсон
Расскажи мне о прошлом.

But you know me too well
I bring it all on myself
Between heaven and hell

I'v e   g o t   n o   h o m e


[audio]http://pleer.com/tracks/5473657xDjb[/audio]

+5

2

июль 2016


Есть что-то до одури прекрасное в абсолютном забвении. Редко кто из здравствующих людей, не обремененных психическими отклонениями разного рода, может похвастаться способностью не_думать. Вообще. Этим навыком обладают, разве что абсолютные дебилы, - да и у тех есть мысли, наверное, - или испытывающие тягу к медитациям и прочей ерунде, именуемой в народе йогой. О, эти упражнения, о это чудесное дыхание диафрагмой и животом, а чего только стоят мантры? Зачем же, чёрт возьми, так напрягаться, чтобы достичь абсолютной тишины в своей голове? Нет. Незачем. Поверьте. Достаточно лишь половинки клоназепама и напрочь отбитых когда-то мозгов. В качестве десерта к абсолютному «молчанию» можно добавить пару крепких сигарет. Идеальная компания.
Хотите верьте, хотите нет, а так оно и есть на самом деле. Тишина в голове – единственный и неповторимый спутник Гранта этим утром и предыдущими сотнями утр…тоже. Всё начинается как обычно, с ежедневного ритуала пробуждения и обновления себя-любимого. Пригоршня таблеток застревает в горле, отекшем после сна, запивается доброй порцией холодной воды из-под крана и сдабривается первой, кажущейся такой крепкой, сигаретой. Всё это происходит в небольшой, даже можно сказать, скромной квартире. Скромной, но щедро даренной государством в качестве извинения, поощрения, компенсации – понимайте как хотите, от этого власти не станут краше, как их не назови. Вид из окон правда здесь вполне сносный. Несмотря на общую ветхость и простоту дома, чадящих труб промышленной зоны на горизонте не наблюдается. Окна выходят в небольшой сквер, окруженный кольцевой автомобильной дорогой. В двух шагах школа, какие-то неприметные ясли, прилично разного рода магазинов. Перспектива для будущего развития! Вот только шумно по утрам, да и по ночам район упорно не спит.
[float=left]https://45.media.tumblr.com/327e0935ee88a6013f466f881d160739/tumblr_nwmoqbsaVp1ro95bto7_r1_400.gif[/float]
Каждодневная традиция пробуждения продолжается свистом взбесившейся кофеварки, лениво жующей задубевшие кофейные зёрна не первого сорта. И пока предмет быта трудится, поедая драгоценное электричество, Грант медитирует у зеркала в ванной, самозабвенно изучая собственные, до безобразия впалые глаза. Он задумчиво смотрит на своё отражение в зеркале, лишь изредка подавая признаки жизни томными вздохами. Судя по всему, то, что он видит по ту сторону зеркала, его не слишком устраивает. Дело времени. Не больше не меньше. Да и надо признать, Грант плевать хотел, насколько выразителен его внешний вид в ту или иную секунду времени. Жужжит электрическая бритва, противно ёрзая по шершавым щекам – значит всё же не всё равно.
Телевизионный ящик, подвешенный в углу кухонного гарнитура разрывается самоварной глоткой ведущего рубрики спортивных новостей. Мужичок в дешевом костюме с челюстью квадратной формы с упоением рассказывает о вчерашнем матче Никс и Визардз, и о том, как одни надрали зад другим. Две тонны бесполезной информации.
Сегодня важный день. Уже три месяца с того самого момента, как жизнь больничная плавно перетекла в жизнь более реальную. И, несмотря на то, что от этого она краше не стала, мир вокруг значительно переменился. А для человека с тяжелыми психическими отклонениями любая мелочь – событие промышленных масштабов.
Жить за пределами медикаментозной клетки оказалось не просто. Всё вокруг, - абсолютно всё, прошу заметить, - было в новинку. О чём тут говорить, если даже дверной замок в первый раз оказался настоящим испытанием на прочность. Покинув застенки Бухенвальда, Грант не торопился менять свою жизнь. Причин было много, одной и самой весомой было, пожалуй, нежелание что-то менять и отсутствие какой-либо цели. Он хорошо питался, недурно спал, набирал вес и здоровый цвет лица. Все прочие достижения не имели для него ровным счетом никакого значения. Трэвис не посещал анонимных клубов, не представал перед аудиторией с лекциями о том, как он героически воспрял духом и вернулся к жизни. Он просто жил, а если быть точнее – проживал. Но как бы хорошо не было по эту сторону баррикад, возвращаться на шаг назад приходилось. Врачебное предписание – посещать психотерапевта раз в два месяца, а при обострениях и по разу за две недели, вынуждало пробуждаться от летаргического сна безделья. Сегодня был именно такой день и не отчитавшись о своих головокружительных успехах, - чувствуете сарказм, - в следующий день переходить было категорически воспрещено.

- Мистер Грант, что Вы видите? – стандартный тест, который, по мнению самого Гранта, не подчёркивает ровным счетом никаких отклонений, за исключением всякого отсутствия фантазии. Вот как сейчас. Перед глазами Трэвиса появляется пресловутый белый листок бумаге с липком чёрной краски невнятной формы. Трэвис щурит правый глаз, слегка поджимает губы, изображая из себя крайне вдумчивого и анализирующего пациента, а потом…
- Белый лист бумаги с черным пятном.
- Это понятно, а если посмотреть внимательнее?
- Ваши бесполезные и никому не нужные попытки убедить меня в моей же профнепригодности. – Подлецу и колкость к лицу. Разговор с врачами короткий еще со времён принудительного лечения. При всём уважении к своему недугу, Грант не скоро забудет кустарные методы лечения и электрошок, - Просто поставьте здесь подпись, и я пойду. – Он не терпит пауз и недосказанности, а в ответ на немой укор бросается вещами вполне очевидными, - Я плачу вам тысячу за приём не для обсуждения чужих художественных способностей, а за это… - палец весьма недвусмысленно стучит по белой бумажке, разлинованной специально для каждого индивидуального визита к «доктору». В каждой строчке выведена бережная и красивая роспись. Но пустых строчек, увы, больше, чем отмеченных. Впереди ещё долгий путь душевных стенаний. Психотерапевт оказывается на редкость неквалифицированным специалистом. А может быть причина его мгновенной капитуляции далеко не в незнании ситуации, психологии пациента, как жертвы, а в сумме, которую он получает за жалкий мазок чернилами по бумажке. Хоп – и косарь в остатке. Док только поджимает губы, пряча раздражение, и пишет на листке очередную отметку, а Грант победоносно ухмыляется с сочувствием глядя врачу прямо в блестящую от залысин, макушку. Сейчас, наверное, думает – алчный ублюдок, - как сильно осточертели ему все эти психи с их проблемами и вечно снующими туда-сюда по черепной коробке, тараканами – думает Грант. Дожидается подписи, забирает листок, даёт челобитную и покидает кабинет еще на много дней вперёд наевшись чужой псевдодоброжелательности.
Улица встречает ярким солнцем и полным отсутствием какого-либо движения в воздухе. Нью-Йорк по уши в жаре. Трэвис закуривает, оттягивает широким жестом удавку-галстук с шеи и свернув прочь от подъезда клиники, шагает вперёд по улице, пыхтя сигаретой. Казалось бы, что может быть лучше? Тёмная сторона одержала верх над светлой – безоговорочная победа над самим собой! Но всё самое интересное еще впереди.

Отредактировано Travis Grant (13.03.2016 22:42:55)

+6

3

Солнечный зайчик, скользнув мимо раздвинутых занавесок, тонкими пальчиками пробегается по поверхностям вещей, населяющих комнату. Слово выбрано правильно – здесь вещи живут своей жизнью, у каждой – своя история, у каждой – желания и требования, лишь исполняя которые, можно заставить их остаться. Здесь неописуемый хаос, который находится в кристально-чистом порядке, и этот потрясающий каламбур все время сводит Элизабет с ума.
Она обожает оставаться ночевать у Грэма – его квартира, наполненная тем, что ему принадлежит – кладезь тайн, настоящая сокровищница, для Лиз же – просто святилище. Любимые вещи человека могут рассказать о нем очень много, а Лиз умеет слушать.
Лучик, скачущий по матовым и блестящим поверхностям, находит свое пристанище в волосах Элизабет. Нежится там несколько секунд, заставляя локоны сиять, после – замирает на губах и, наконец, скачет по ресницам. Элизабет морщится и открывает глаза.
Светает. Рассвет только облизывает своим шершавым оранжевым языком улицы, смывая с них мрак ночи. Лиз несколько секунд нежится в постели, потом бросает взгляд на Грэма. Тот спит, беззаботно раскинув руки на всю ширину постели. Элизабет, прижавшись к его боку щекой, позволяет себе еще немного времени провести с ним рядом, затем медленно поднимается, напоминая себе одновременно богиню, выходящую из пены морской, и дурочку, возомнившую себя богиней, выходящей из пены морской. Хихикает и, завернувшись в халат, идет на кухню варить кофе.
Грэм, разумеется, не желает присоединиться к ней в наблюдениях за рассветом, и Лиз, подперев голову рукой, в одиночестве рассматривает просыпающуюся улицу. Затягивается сигаретой раз и другой, кладет ее на краешек пепельницы. «Пора идти» - решает она.
- Какие планы на день? – интересуется Элизабет, параллельно пытаясь извернуться так, чтобы застегнуть платье на спине. Грэм бурчит что-то неразборчивое. «Тристан, пиво», - слышится девушке, и она пожимает плечами. Тристан и пиво – не самый худший способ провести вечер четверга.
- Мы с девочками хотели сходить куда-нибудь, - говорит она, запихивая мобильный телефон в сумку, - если вечером мне очень захочется – я тебе позвоню?
Ответ Грэма можно счесть и положительным, и отрицательным – Элизабет выбирает тот, который больше подходит ей, легко улыбается, ловит свое отражение в зеркале и неосознанно высматривает неровности на лице, могущие рассказать о весело проведенном вечере. Тридцать лет – это не девятнадцать, когда тусуешься всю ночь, а с утра свеженький приходишь в университет. Они с Грэмом полночи гуляли по Нью-Йорку, распивая портвейн и напевая дурацкие песенки, а заснули и вовсе за пару часов до рассвета. Не будь у Лиз неотложных дел, она с радостью осталась бы в этой квартире, с Ренделлом под боком, но – дела-дела.
- Я позвоню, - она касается его щеки губами, а потом надевает свои туфли и покидает квартиру.
Зной обнимает Уотсон за плечи, как обходительный любовник – Элизабет тяжело выдыхает, потому что жару не любит. Она предпочитает снег и прохладную погоду (возможно потому, что ей очень идут плащи и пальто), раннюю осень, скажем, или самое начало зимы. Ей очень идет аристократическая бледность, вкупе с пепельно-белым цветом волос – на взгляд Элизабет, выглядит она довольно стильно. Синее платье в мелкий горох оттеняет бледную кожу, каблуки – Элизабет вздыхает, потому что в этой же самой одежде она пришла на работу вчера. Жослин будет хихикать и выспрашивать – «а где это ты ночевала?», как будто живут они не в современном обществе Америки, а в пуританской Италии. Элизабет пожимает плечами – лично ей плевать, где провела ночь Жослин, где ночевал Стонем и весь остальной отдел ФБР.  Уотсон в принципе плевать на людей, с которыми она работает – они не входят в круг ее доверия, они ей вовсе не друзья, и раз так – замечать одежду, в которой коллега появился второй день подряд просто глупо.
Элизабет останавливается у Старбакса, покупает себе большой американо со сливками, расплачивается и делает глоток. Боже, напиток богов, проносится в светлой голове, ты всегда меня выручаешь. Крепкий кофе – и жить хочется чуточку больше, и дела вершатся чуть легче.
Элизабет делает шаг по мощеной плитке, и еще один. Каблуки ее звонко стучат по бетону, волосы развевает ветер. Будь ее настроение чуть более творческим, Лиз восхитилась бы прелестью своего образа, но тут…
Такое случается со всеми. Глаз цепляется за знакомую (а чаще – просто похожую на кого-то) фигуру из толпы, память судорожно генерирует образ, воображение домысливает остальное. Если у вас хватает наглости, можно дернуть прохожего за рукав и воскликнуть что-то вроде: «Джон, сколько лет, сколько зим», если нет – что ж, можно просто помечтать, вспомнить моменты, проведенные вместе с человеком, придумать полсотни фраз в ответ на давно уже законченные диалоги. 
Элизабет на секунду замирает, а потом бросается вперед, чуть не расплескав кофе на свое платье – шифоновая ткань вздувается под напором ветра из вентиляционной шахты метро, а в следующую секунду Элизабет уже пробегает мимо, и только в метре от знакомой фигуры останавливается в нерешительности. Импульсивность, которой был наполнен ее поступок, схлынула – остался лишь некий непонятный осадок: смесь ожидания и заведомого разочарования.
- Грант? – она трогает мужчину, который выше ее на добрых полголовы, за плечо, потом касается еще чуть ниже вниз по руке, как бы прося его обернуться, - это ты?
[float=right]http://s3.uploads.ru/vBELn.gif
[/float]Раньше у нее всегда была странная привычка – называть его исключительно по фамилии. Не важно, на каком этапе их отношений: он редко был для нее Трэвисом, но почти всегда – Грантом. Ему не было обидно, что, вероятно, проистекает из любви к своей фамилии, а значит, и семье – в эти дерби Элизабет не лезла, предпочитала вращаться вокруг да около.
- С ума сойти, я тебя узнала! – радостно говорит она, потому что повернувшийся – никто иной как Трэвис Грант, и почему-то в Нью-Йорке так неожиданно его встретить, в этом многомиллионном городе – это просто чудо какое-то, рождественское чудо, явившееся жарким июльским летом. Лиз импульсивно подается вперед и обнимает его широко и душевно. Она почему-то так рада встретить здесь кусочек своего прошлого, что совсем не задается вопросом, почему он не торопится обнять ее в ответ.
внешний вид

Отредактировано Elizabeth Watson (13.01.2016 20:51:42)

+6

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
look

Утром этот город особенно прекрасен. Даже ненавидя весь белый свет, не полюбить Нью-Йорк на рассвете просто невозможно. Грант смело числился в рядах тех, кто имел привычку подниматься в пятом часу утра и любоваться в открытое окно едва просыпающимся городом. Жарким летом рассветы здесь особенно прекрасны: над шпилями высоток лениво поднимается алое солнце – вестник жаркого, изнурительного дня, а по дорожкам парков стелется сизый туман – жалкая попытка погоды перебороть собственную, сорокоградусную лихорадку. Небо бледно-пепельного цвета чертят углами и крестами самолёты, взлетающие и заходящие на посадку; где-то лают собаки, отбивают дробь по асфальту покрышки первых проснувшихся такси, а голуби воркуют под крышами и на лавочках в скверах под аккомпанемент шуршащей листвы. Даже будучи отмороженным социопатом, имеющим за плечами огромный послужной список травм и расстройств, не любить такое невозможно. Помнится, любовь к пробуждению с первыми лучами солнца Грант разделял с кем-то. Но с кем – память упорно скрывает. Днем картинка города неприветливо меняется. Небо приобретает неприятный серо-желтый оттенок, давит свинцом на раскалённые головы горожан, а солнце беспощадно жарит бетон, стекло и сталь из которых создан Манхэттен. Сегодня дважды с запада заходила гроза. Раскаты грома казались угрожающими и вселяли надежду изнурённым жарой, жителям. Но тучи, словно по злому умыслу волшебника, рассеивались, возвращая полное право разрушать и мучить, солнцу.
- Когда же это кончится. – немощно шепчет дама в возрасте, утирая полное, красное от жары лицо носовым платком. Девчонка на соседнем сидении автобуса, измученно пыхтит, снимая туфли, потирает стёртые в кровь пятки. Латинос потеет в передней части автобуса, заглядывая в чей-то айпад с полным отсутствием интереса в глазах. Город впадает в настоящий анабиоз до первого приступа дождя. Улицы сейчас пустеют раньше обычного, так что даже на самых оживлённых пешеходных улицах людей в несколько раз меньше. Манхэттен уже не кажется вечно неспящим городом и обезумевшим муравейником. Но даже в сотнях тысяч прохожих, можно случайно встретить своё прошлое. Для этого достаточно лишь выпорхнуть из переполненного автобуса, закурить, избавиться от тяжелого и теплого пиджака, распахнуть на треть рубашку и пойти своей дорогой, демонстрируя шаткость походки. А нужный путь, как выясняется, найдёт тебя сам. Во всём этом неудержимом шуме улицы, Грант вдруг слышит чей-то голос. Он принадлежит молодой девушке, но имеет крайне отчаянный подтекст. Вопросительно вскидывая бровь, он ищет взглядом впереди себя того, кто окликнул его по имени.
Знаете, десять лет – не такой уж и маленький срок. Особенно, если года проходятся по тебе асфальтоукладочным катком. Кто-то совсем не меняется, сохраняя прежний оптимизм, эту дышащую свободой юность и нереальную улыбчивость, преисполненную позитивом и всеобъемлющим счастьем; а кто-то поддается необратимым метаморфозам и вот, его уже сложно узнать на улице. Грант прилично истрепался за десять лет. Как внутренне, так и внешне. В висках сбрызнуло серебром, а взгляд уже не такой искрящийся и бойкий, как прежде. Безжалостная эта штука – время.
[audio]http://pleer.com/tracks/699215V4le[/audio]
На встречу сквозь толпу прорывается белокурое чудо, касается рукой его локтя, пальцами проносится по плечу цепляя рубашку, как последнюю надежду. Грант оборачивается и не может сдержать удивления, промелькнувшего в глазах. Она широко улыбается, небрежно поправляя длинную прядь золотистых волос, падающих на лицо. Улыбка эта до безобразия заразна и поэтому с лёгкостью трогает уголки губ Трэвиса, вынуждая его скованно улыбнуться. Трудно сохранять лицо и искренность во всём своем проявлении, когда не помнишь ничего, что было больше двух лет назад. Еще труднее сохранять невозмутимость, когда тебя кто-то помнит и знает, а вот ты похвастаться тем же самым не можешь. Грант мешкает, пытается выдавить из себя хотя бы слово, но возникшую паузу с лёгкостью сглаживает девушка. Трэвис лица не теряет, хотя вот-вот готов провалиться сквозь землю, неуклюже отвечая на объятие каким-то крайне сдержанным похлопыванием по плечу; он смущён и по-настоящему растерян. Еще минуту он смело держит девушку в неведении, а потом вдруг отвечает:
- А я Вас - нет.
http://s3.uploads.ru/aiuhW.gif http://s6.uploads.ru/ClQDY.png

И звучит это так, что сразу ясно: Грант не собирается шутить.
- Мы знакомы? – как контрольный в голову. Грант не помнит ровным счётом ничего, что случилось с ним до аварии. Разбив череп о смятый капот собственного автомобиля, он потерял всякую возможность помнить людей, какие-то приятные мелочи, когда-то любимые пейзажи и даже любимую музыку. Первое время после комы он долго не мог вспомнить собственного имени, а на то, чтобы научиться завязывать шнурки, улыбаться, читать и писать, ушло куда больше времени, чем Вы можете себе представить. Десятки лиц, бывших когда-то значимыми и где-то даже родными и любимыми, стёрлись из памяти как по щелчку пальцев. С тех самых пор, прошлое Трэвиса выглядело как белый лист с той чёрной кляксой, которую сегодня утром он безразлично разглядывал в кабинете психотерапевта.
Таких моментов, как этот, уже было немало. И каждый раз Грант чувствовал себя неловко, а после довольствовался неприятным послевкусием. Столько всего, наверняка хорошего и светлого было в прошлом и всё это исчезло в одночасье. Мысли об утраченных фрагментах бесценной жизни с тех самых пор всегда вызывали тоску и печаль.
Ведомый чувством незащищенности и растерянности, чувством невесть откуда взявшейся вины и лишь лёгким налётом любопытства, он только озадаченно рассматривает её сквозь тяжелую пелену дневного зноя и в задумчивости шевелит губами, повторяя:
«А я Вас – нет…»
Да, милая, твой друг из прошлого уже не напоминает австралийского сёрфера с ветром в голове.
Времена меняются.

Отредактировано Travis Grant (13.01.2016 22:33:40)

+6

5

[audio]http://pleer.com/tracks/320143Cy0M[/audio]
Элизабет напоминает сама себе веселого щенка золотистого ретривера. Она так рада, как щенок радуется приходу хозяина домой, прыгает, виляет хвостом – а хозяин не в духе, проходит мимо, сбросив пиджак в углу прихожей, усаживается на диван, и ему не до щенка.
Фактор неожиданности, элемент случайности привносит в жизнь хаос – Лиз не любит хаос, но конкретно этому маленькому урагану она рада. Случайности, как известно, не случайны – они совсем потеряли друг друга из виду, эти двое, когда разошлись, о, это было так давно, кажется, в другой жизни. И теперь среди круговорота жизни и бешеного темпа минут внезапно встречаешь свое прошлое – это не может не вселять некую уверенность в завтрашнем дне.
[float=left]http://s7.uploads.ru/rP7Jx.gif[/float]
Но потом Лиз чувствует какое-то похлопывание по плечу – понимаете, это совсем не то, чего ждешь от старого приятеля, который долгое время был тебе чем-то большим, чем просто друг.
Она отстраняется, словно смутившись своего порыва, трет ладони одна о другую.
Тогда все было спокойно. Не было ругани и криков, бурных выяснений отношений. Просто два человека в какой-то момент призадумались об искренности своих чувств, о, что более вероятно, о наличии этих самых чувств – и когда убедились в том, что чарующее восхищение прошло, приняли решение не ломать друг другу жизнь. Нет ничего хуже, чем провести годы с нелюбимым человеком: Элизабет никогда не была эгоисткой, а потому отпустила Гранта спокойно – и он так же тихо ушел своей дорогой. Теперь же, встречая непонимающий взгляд, на дне которого прячется… что это? Смущение? Лиз внезапно задается вопросом – так ли спокойно он ушел? Так ли хорошо они завершили роман, оставивший после себя теплое послевкусие апельсинового глинтвейна и теплоту мягкого пледа?
Она отступает на шаг, прижимает руку к губам. Мимолетная радость сменяется разочарованием и даже обидой в некотором роде – ей уже неловко, что она набросилась на человека, который не хотел с ней разговаривать.
- Да, - тихо говорит она, - мы знакомы. Это, конечно, было очень давно, но мне почему-то казалось, что ты меня не забыл.
Потупившись, Элизабет отступает, словно капитулируя, выпускает Гранта из своей зоны комфорта, освобождает его личное пространство. Впускает руку в светлые волосы и ерошит тяжелую копну. Вздыхает.
- Меня зовут Элизабет. Мне было девятнадцать.
Неизвестно, зачем она это объясняет ему. В голове Лиз пока еще нет ни тени сомнения – конечно, он узнал ее, если не сначала, то хотя бы теперь, но по неизвестной ей причине продолжает разыгрывать ее, может быть, издеваться – и внезапно утро теряет все свое очарование. Внезапно кофе в стакане кажется пресным и горьким, на платье замечает Лиз несколько длинных мятых полос, а волосы из воздушной копны превращаются в дурацкие сосульки, будто она вымокла под дождем.
Нужно понять все это правильно. Глупо говорить о какой-то любви – это было так давно, сама она была так молода, а Грант, возможно, просто окунулся в омут с головой – но все это прошло. Элизабет искренне желает ему счастья и надеется, что он уже нашел того, с кем хотел бы провести остаток жизни. Вот Лиз – нашла, хотя и не смеет пока признаться себе и этому человеку. Но воспоминания, теплые, как чай с кардамоном и корицей, принадлежали им с Трэвисом вдвоем, и не значит ли его отказ от них то, что и сама Лиз потеряет несколько граммов этой бесценной метафизической субстанции? Не оскудеет ли ее память, а главное – не почувствует ли она холод из-за того, что некогда близкий человек теперь навсегда вычеркнул ее из своей памяти.
- Знаешь, - говорит Лиз, - ты… Вы меня извините. Это все не важно, совсем не важно. Я не хотела потревожить… Вас.
Она отступает в тень палатки, торгующей сладкой ватой. И совершенно некстати всплывает в голове образ больше похожий на кадр какого-нибудь фильма девяностых. Но нет – это воспоминание, четкое и живое: ночной пирс и светящееся чертово колесо вдали. Вода лижет берег, с шелестом волны разбиваются о песок, облизывают его и снова возвращаются в сердце океана. Ноги утопают в песке, он приятно холодит ступни. Элизабет держит свои кеды в одной руке, воздушный шар сахарной ваты – в другой. На ней легкое белое платье и спортивная куртка Гранта – здесь дует, поэтому он набросил куртку ей на плечи. Бриз рвет волосы и то и дело бросает их в лицо Трэвису, но тот лишь смеется, прижимая Элизабет сильнее к себе. Он теплый несмотря на то, что остался в одной майке. Они вдвоем, в обнимку, замирают посреди пляжа, и Элизабет поднимает голову – улыбается: Ты будешь вату? Нет, отвечает Грант, ешь сама. Мне тут так хорошо с тобой, говорит она. Ты сегодня очень красивая, говорит он.
А через секунду Элизабет возвращается под сень навеса палатки, от которой сумасшедшее ярко пахнет сладкой ватой. Переминается с ноги на ногу. Она совсем не держит его – ты можешь уже идти – просто стоит и ждет, когда сможет отдышаться, отряхнуться после невидимого нокаута и продолжить паломничество по своим очень важным делам. Пара минут, и я буду в порядке. Только пара минут.

My kind of crazy world
Go passing me by

+5

6

Представьте себе, что память – это большая картонная коробка. На ней жирным черным маркером написано «Memories». Внутри этой коробки хранится всё самое дорогое, что есть у человека на этом белом свете: детские страхи и первые неожиданные открытия, первая любовь, злость и ярость, головокружительные ощущения от того, что девочку поцеловал или сломал самому лютому врагу нос. В этой же коробке в кучу свалены боязнь высоты, любовь к оливье, отказ от алкоголя, стрельба из пистолета, успешно сданный экзамен на права и первая машина. В углу, аккуратно завернутые в целлофан лежат любовь к близким, уважение к старшим. Там же – знания. Огромная стопка знаний и навыков. А теперь представьте, что при незапланированном переезде, эту коробку случайно забыли на старом месте. Она долго пылилась в брошенном доме, потом была утилизирована вместе с жилищем, снесённым строительной компанией. И вот теперь, лишившись этой ценной коробки, вы пытаетесь вспомнить, где же вы её оставили? Вещи, которые попадаются вам на глаза и в руки отдалённо напоминают содержимое той самой коробки. Вы силитесь вспомнить, что забыли там, внутри неё, но не можете. Из вашего нового дома пропал набор вещей, которые вы всегда бережно хранили в стороне от своих и чужих глаз и именно поэтому сейчас вам так трудно пересчитать её содержимое вслух.
В той коробке остался весь Грант. Вся его лучезарность, его радость и нескончаемый источник позитива. Его романтическая натура канула в прошлое и теперь ходить за ручку с подружкой казалось ему диким и решительно ненужным. В старом ветхом доме осталось рьяное стремление к жизни, к открытию новых горизонтов и любовь к экстриму. Теперь доска для сёрфинга, например, вызывает у Трэвиса смешанные чувства неопределенности. Он смотрит на неё, хмурит лоб и пытается понять, почему эти идеальные изгибы так притягивают? Но вспомнить не удаётся. О доске. О родне. О том, как зашивали ягодицу тридцать лет назад в больнице – незабываемые, казалось, были ощущения. И вот теперь, стоя посереди улицы, периодически подталкиваемый спешащими куда-то прохожими, Грант впадает в оцепенение. Девушка напротив меняется в лице настолько внезапно, что заставляет его сделать нерешительный шаг сначала вперёд, а следом назад. И несмотря на всю свою озлобленность, несмотря на грубость и скептическое настроение к окружающему его пространству, Грант теряется и испытывает острое чувство вины…и нехватки воздуха. В уме перебирает последние события жизни, чтобы попытаться выкрасть из них нужный эпизод, обрезать по краям правильного кадра плёнку и сказать – вот же оно, как же я забыл?! Но ничего не выходит. Кадр за кадром удивительно друг на друга похожи. Такое бывает, когда в голове туман двадцать четыре часа в сутки и потеря памяти сменяется серьёзными помехами в нынешней памяти кратковременной. О проблемах с мозгами ярко намекает браслет на запястье. На нём аккуратная гравировка имени, фамилии, адреса и телефона контактного лица. А ещё, группы крови и резуса. Это на случай, если с головой станет совсем плохо.
А пока Грант помнит, что знакомых с именем Элизабет у него нет. Только это имя больно бьёт по вискам всё равно, будоража воспоминания о невесте, которая тоже осталась в прошлом. И вернуть её уже не помогут ни таблетки, ни упражнения ни прочие чудеса медицины. Это не она. Другая. Но всё равно, очевидно, важная, раз внутренности так красноречиво вертит и вскручивает от вида обреченно опущенного взгляда. – А я забыл. – В ответ на слепые надежды блондинки, безжалостно отвечает грант. – Я многое забыл. – Он признается честно, но слова звучат как-то весьма двусмысленно. Неискушенному в его личных делах может показаться, что Грант просто отбивается. Старается отделаться. Жестоко шутит. Хладнокровно отворачивает от себя под любым предлогом. Но это пока. Он всё объяснит. Как только сумеет подобрать слова.
Она говорит – девятнадцать. Грант опускает глаза и лихорадочно отсчитывает назад. Тридцать один, тридцать один, тридцать один! Ровно за три года до момента тотального стирания всего живого с поверхности его мозгов. Безобразная стерильность.
То время было прекрасным. Оно превознесло все его заслуги и труды и подчеркнуло все пороки. Верхушка собственной популярности, невероятная свобода и безудержное ликование. За спиной остались бескрайние просторы космоса, луна, невероятная одиссея. Наполненный романтикой, эндорфинами, счастливым пониманием своей собственной значимости, Грант тогда хватал жизнь большими ложками и что есть мочи старался ею насытиться. Тогда и случился роман. Недолгий, но бурный, с совсем еще юной студенткой. Её выразительный взгляд, умопомрачительная фигура, загадочная улыбка и невероятный ум сразили наповал и поломали всю моногамию, которой всю свою жизнь жил Трэвис. Ему тогда захотелось прикоснуться к чему-то новому, почувствовать свежие ощущения и чувства того человека, с которым знаком два часа, а не всю жизнь. Но мимолётная встреча тогда превратилась в многолетнюю. Тайную, но волшебную и ежедневную встречу. Была влюблённость, забота, взаимоуважение и страсть. Боже, Грант! Если бы ты вспомнил сейчас какой она была страстной с тобой тогда, ты бы так просто не мялся на тротуаре, утопая ботинком в разлитом кофе. Какой же ты всё-таки идиот! Дурак, болван!
- Элизабет, подождите! – Грант вскидывает руку, виновато проводит ладонью по кудрявым волосам, набирается сил, чтобы тронуться с места. Асфальт превращается, кажется, в жидкий бетон и, вынырнув из раздумий, Трэвис не сразу осмеливается сделать шаг вперёд. Картинка перед глазами внезапно трогается с места и берет крутой вираж куда-то вверх. Он зажмуривает глаза, стискивает кривую переносицу между пальцами и, ругая себя не в слух, торопится следом, под навес.
А над головой, на высоте тринадцати километров зреет непогода. Очередная попытка грозе сорваться в крутом пике вниз, наконец имеет успех. Густые дождевые облака грязной ватой залепляют желтое от зноя небо и накрывают Манхэттен густой, живительной тенью. Люди всё чаще поднимают головы, чтобы убедиться лишний раз – дождь всё-таки будет.
Поднимается ветер. Несёт газеты по дороге. Пустые пластиковые стаканчики бегут по обочине, ударяясь с хрустом о вентиляционные решетки. Бездомный с густой бородой в тельняшке, прячет свой хлам в тележку и торопится в переулок. Он самый верный вестник вот-вот сорвавшегося ливня.
- Подождите. – Грант повторяет. Она, возможно, и уйдёт сейчас, решительно повернувшись к нему спиной и, наверняка, будет права. Но жизнь такому научила, что и в этот раз придётся, пожать плечами и просто отпустить. Таких людей, не поверивших в его оправдание, набралось уже немало. И если уход первых трёх был крайне неприятным и болезненным, то остальные стали просто массой, легко переживаемой и отпускаемой. Наверное, случись и этой девушке уйти, он точно так же переживёт. И никогда больше не заставит себя вспомнить, и не узнает, какие краски она когда-то щедро привносила в его жизнь. Но так видно складывается судьба, что Элизабет мешкает. Принимает волевое решение немного задержаться, чтобы, возможно, Трэвис ещё раз хорошенько подумал. И он думает. Запрыгивает на бортик тротуара, ныряет в тень навеса и полной грудью вдыхает сладкий запах жженого сахара. – Послушайте меня…простите. – Попытки объясниться, кажется, рождают лишь новую порцию обиженного взгляда, наполненного грустью и искренним сожалением. Она, как брошенный котёнок, тоскливо смотрит на него, наивно полагая – обманул. Но если бы! Количество дерьма за грудной клеткой Гранта, конечно, превосходит человеческую норму, но не на столько. – Элизабет… - сколько еще раз он повторит её имя прежде, чем сформулирует эту мысль? Грант опять теряет нить еще несостоявшегося разговора. Разочарованно прицыкивает языком, ругает свою дислексию и молча отстёгивает с запястья браслет. Если призадуматься, какую функцию он несет, снять его с руки не просто. Он щурит правый глаз, внутренне злится на себя, скулы играют желваками и, наконец, холодная сталь ложится в девичью ладонь. И повисает тишина. Но только на несколько секунд, чтобы после вступил рокочущий раскат грома где-то высоко над головой.
[audio]http://pleer.com/tracks/5650129Rziq[/audio]
Нью-Йорк вздрагивает. Набирает полную грудь воздуха и жмурит пыльные стёкла высоких небоскрёбов, с нетерпением ожидая, когда же с небес сорвётся живительный дождь. Картинка вокруг словно останавливается. Кто-то придерживает пальцами плёнку, делая кадры размытыми и пьяными, но такими невероятно важными. Судьба научила запоминать каждый фрагмент из этого купированного амнезией фильма. Всё что не забыто, нужно очень хорошо запоминать, Грант.
Бумажный навес, состряпанный наскоро здесь ради декорации, мгновенно промокает под крупными каплями дождя. Спустя минуту, он превращается в стену воды, необратимо заливающей пересохшие улицы. Бежать незачем. И некуда. Все сухие закутки заняты прохожими-воробушками. Мокнуть не хотят, но радуются, вжимаясь в стены-витрины магазинов. Грант встряхивает собственный пиджак, который душил своей тёплой подкладкой полчаса назад и теперь оказался спасением. И мостом в прошлое. Он аккуратно набрасывает его на плечи Элизабет. Она стоит у самого края навеса и непозволительно сильно мокнет. И стоит ладоням только коснуться пиджаком девичьих плеч…
Словно кто-то вставил в вену иглу и медленно выпускает воспоминания под кожу из небольшого шприца. Там всего лишь два «кубика», а значит развернуться не удастся и придется довольствоваться только мелкими отрывками. Но их хватает, чтобы просто вспомнить кто стоит перед ним сейчас, разочарованно пряча взгляд.
В голове кавардак из образов, случайно всплывших где-то за толстой коркой нынешнего рассудка. Улыбчивая, юная, она совсем не изменилась с тех самых пор, как он последний раз обнимал её за плечи. От внутреннего взора ускользнул момент их расставания, но ярко вспыхнул момент знакомства.
- Тебе не холодно?
- Нет.
- Может поедем?
- Нет. Давай еще побудем здесь полчаса. Пожалуйста.
- На вот…накинь мою куртку.
- Грант…
- Что?
- Обними меня уже, наконец.

+4

7

[audio]http://pleer.com/tracks/7538900aiiE[/audio]
Лучше бы ты молчал, с оглушающей ее саму яростью внезапно думает Лиз, лучше бы тебе помолчать. Ну не помнишь – и черт с тобой, не хочешь меня узнавать – так ведь дело житейское, такое сплошь и рядом случается. Я сама иногда перебегаю улицу на другую сторону, чуть только увижу бывших одноклассников, потому что постыло слушать все эти разговоры о жизни и о том, кого и куда она ударила сильнее. Потому что меня раздражают вопросы «где работаешь» и «почему не замужем», потому что они все таращат глаза и выспрашивают: «Как же, у тебя, Лиз, и детей-то нет?». Нет, нет и трижды еще нет – я от всей этой братии отличаюсь хотя бы тем, что всегда любила свежий воздух и не терпела запертых помещений. Мне нравится самой писать свою историю, мне нравится понимать, что никто не отнимет у меня ручку, которой я рисую свои приключения, и мне чертовски приятно, что я не боюсь чертить и зачеркивать – это вы, осторожненькие, пишете карандашиком, стираете, чуть только кажется, что свернули не туда. Я же никогда не сомневаюсь – мои ошибки принадлежат только мне, в этом их прелесть. Вот и эта ошибка – заговорить с тобой, тронуть тебя – она все же моя, и потому я не жалею. Но лжи твоей слушать не желаю, не-хо-чу, потому что, видит бог, я совсем ее не заслужила.
Элизабет потирает локоть, которым больно ударилась о край палатки, потупив глаза, рассматривает трещины на плитке, в которой снуют туда-сюда муравьи, и ждет, когда он наконец уйдет. Пусть уходит, она даже не обидится, если он оглянется пару раз – не важно, по какой причине: бросить последний взгляд на человека, которого он некогда помнил, или просто покрутить у виска пальцем, отвергая правила игры Элизабет и считая ее сумасшедшей.
Но Грант не уходит. Мнется там, где начинается тень от навеса, будто признавая эту самую тень собственностью Элизабет, а навес – импровизированной квартирой, куда ему хода нет. У него несколько растерянный вид, и когда он, словно бы решившись, пересекает темную черту на асфальте и ступает под навес, Элизабет отшатывается, не желая запачкать его своим недоверием и обидой. В конце концов, легче от этого никому не станет, и пусть совсем не в ее характере прощать: она и не прощает. Она понимает и принимает его желание. День, когда уразумеешь, что люди разные, мыслят по-разному и хотят разных вещей, поистине станет счастливейшим днем в жизни любого человека.
Так что она понимает. Будь по-твоему, Грант…
Почему тогда он просит ее подождать? Почему тогда они, давно уже не несмелые подростки, переминаются с ноги на ногу, и каждый ждет от другого каких-то слов, но что говорить? Иди с миром, я тебя прощаю, и ты прости меня, если что-то было не так? Шекспировская патетика, никому не нужная и бесполезная в современном мире.
- Все нормально, - деревянными губами говорит Лиз, - все правда в порядке, не стоит волноваться…
Последние ее слова утопают в шуме грома – раскатистое эхо льется по улицам Нью-Йорка и настигает, наконец, навес, где притаились наши герои. Молния сверкает ослепительно – ветер поднимает с мостовой какие-то бумажки, пакеты, словом, настоящий мусор, и тянет за собой, словно ребенок игрушку. Улица оживает моментально – люди ищут себе убежище, а воздух наполняет какофония звуков. Только теперь, когда в небо улетают сигналы машин, шелест листвы на ветру, Элизабет замечает, как тихо было до этого.
Трэвис стоит рядом, по его щекам бродят желваки – неужели злится? Почему? У него руки чуть подрагивают, Элизабет, ради  интереса, протягивает ладошку вперед, чтобы заметить, что ее пальцы тоже трясутся, а кольца стукаются одно о другое. Она собирается убрать руку (я же просто хотела посмотреть, дрожит ли она, я просто хотела увидеть, что мне не все равно), когда что-то прохладное ложится на ладонь. Металл чуть теплый от соприкосновения с рукой Гранта – а у Элизабет пальцы заиндевели так, что ей кажется, браслет жжется. Она рвано вздыхает и подносит вещицу ближе к глазам.
Никогда не жаловалась на зрение, а здесь почему-то нужно всмотреться пристально, чтобы понять.
На браслете – его имя и фамилия. Адрес – Элизабет знает эту улицу, проходила там если не тысячу, то пару сотен раз так точно (и кто бы мог подумать, что каждый раз паркуя машину у красной пожарной колонки, она была так близко к дому, где) Телефон. Группа крови.
Это все как-то оглушает Элизабет. Уотсон знает: жетоны с подобной информацией носят солдаты. В голове глупая мысль: ты служишь в армии? А потом вспоминается мама, расхаживающая в ослепительно-белом, аж глаза режет, халате по своему кабинету в клинике. Упругие кудряшки подпрыгивают при каждом шаге, стол завален историями болезни. Элизабет выдыхает.
- Ты… ты болеешь? – спрашивает она, сама себе дивится, и своему косноязычию – ведь у нее не было проблем с выражением собственных мыслей. А сейчас как-то глупо все получается – в голове пустота, вот тебе твоя свобода, вот тебе прерии белизны, и как, нравится?
[float=left]http://s3.uploads.ru/WuRi2.gif[/float]В эту секунду молния снова сверкает над Нью-Йорком. Незнамо как затесавшаяся сюда линия электропередач, стоящая в переулке в двух шагах от навеса, вспыхивает на секунду, а затем осыпается на землю сноп искр – это выглядит очень красиво, но люди выбегают из переулка прямо под дождь, потому что никто не хочет, чтобы его ударило током или обожгло. Элизабет запрокидывает голову и смотрит на искры. Тогда только она замечает дождь и то, что платье совсем уже промокло, вместе с прической, в общем – вид у нее такой жалкий, что самой смотреть противно.
Она совсем забыла о Гранте. Он не забыл – хотя бы не в этот раз – набрасывает пиджак на ее мокрые плечи, и тогда Элизабет на секунду задерживает его руку на своем плече. Осторожно отодвинув манжету рубашки, застегивает браслет обратно на запястье, закусив губу.
- Ты правда ничего не помнишь? – спрашивает Лиз. Пиджак не спасает от дождя, и навес не спасает, они оба уже совсем мокрые, но это так не важно сейчас,совершенно не важно, - что с тобой случилось?

+4

8

Когда тебе напрочь отшибает память, всё происходящее вокруг становится не таким уж и суровым. Нет болезненных расставаний, нет переживаний, нет ничего. Абсолютный ноль и пустота, каким можно, порой позавидовать. Любой интроверт, сопротивляющийся собственной сущности, позавидует такому обстоятельству, как полная потеря памяти. Всё, что ты когда-то любил, ненавидел, чего боялся и за что боролся – всё уходит далеко, глубоко, в забытье. Когда Трэвис очутился на больничной койке с раскроенным черепом, всё начало быстро становиться на свои места. Судьба сама показала Гранту, кто с ним, а кто против него. Истинные чувства и ценности тут же всплыли на поверхность. Сначала из поля зрения исчезли те, кому просто стало страшно: какие-то далекие знакомые, коллеги и даже, в чём-то поклонники; следом ушли те, кому было в тягость подставлять своё плечо, чтобы Грант встал с кровати – это друзья, как бы не было прискорбно. Хуже то, что после друзей начали исчезать самые близкие: спустя два месяца после катастрофы тихо, не приходя в сознание, ушла невеста, а потом исчез отец. А под его влиянием и мать. Не испытывающий чувства привязанности, благодарности или крепкой мужской дружбы, Грант тогда отпускал всех со спокойной душой. Ничто не дёргало так остро, как могло бы, сохрани он хотя бы жалкие зачатки «старой» памяти. Пожалуй, только отец оказался в числе тех, о ком Трэвис по-настоящему пожалел. Всё же родная кровь сильнее любого рассудка и тяга к тому, кто тебя породил была сильна, а от того, сильнее ощущалось тотальное исчезновение теплой отцовской руки. Но круг пустоты расширялся, давал ему всё больше свободы для того, чтобы встать на ноги и при этом никого не задеть. Со стороны видеть такую картину довольно тоскливо – человек без друзей и близких оказался в такой паршивой ситуации. Сам Трэвис тоски не испытывал. Он боролся, лечился, закалялся в своём идеальном одиночестве и благодарил за волю только себя самого. Но когда на пути встречались люди из далёкого прошлого, которым неведом был масштаб бедствия старого знакомого, всё вставало на свои места, как и должно быть. Становилось печально. И только единицы из тех, кто встретился Гранту на пути, дослушали до конца. Остальные просто ушли, растворившись в толпе. Точно так же, как и появились.
С Элизабет их связывало отличное прошлое. И если бы Трэвис помнил хотя бы десятую долю всего того, что им пришлось пережить вместе, после этой встречи он вряд ли позволил бы ей уйти. Но суть в том, что память не хотела поддаваться, как ни старайся. Редкие обрывки каких-то размытых визуальных образов, спутанных диалогов, всплывали один за одним, но как бы Грант не старался, не складывались в цельную картину, которая показала бы ему настоящую сущность этого человека из прошлого.
А ведь было то многое.
И было что вспомнить.
О чём совсем не хотелось говорить, так это о собственном дефекте. Как бракованная игрушка с негнувшейся шеей в такие моменты чувствовал себя Грант. И вроде цел и вполне функционален, но с изъяном. Однако, рассказывать приходилось, чтобы очередной отрезок прошлого добровольно не стёрся ластиком с чистого листа.
- Да я не… - Он жмурится, стискивает пальцами переносицу, - соберись, Грант, соберись! – …не то чтобы…– Признаваться в том, что по-настоящему «болеешь» до такой степени, что смело можешь назвать себя психопатом, сложно. Еще сложнее сказать это в глаза, полные прощения, испуга и надежды на то, что всё, на самом то деле не так плохо. – …болею. – Звучит как сомнение и признание одновременно. Трэвис ловит себя на мысли, что уже забыл имя девушки, стоящей рядом с ним. Запинается на минуту. Следит за тем, как она застёгивает на его запястье браслет. Вспоминается услужливое кормление с ложечки и всплывает раздражение. Грант гасит его сигаретой. Вокруг красиво и опасно, даже слишком, чтобы оставаться на одном месте и не поддаваться хаотичному движению промокших и испуганных прохожих. Но сейчас всё происходящее вокруг не имеет ровным счетом никакого значения. К слову говоря, Трэвис потерял ещё и многофункциональность, а потому, стоит ему задуматься о чём-то, все прочие чувства отключаются на совсем. Теперь внутри него работает только один тумблер. И пока крутятся шестерёнки где-то в темени, остальные – отдыхают.
- Ничего… совсем ничего. Ничего, что хотелось бы помнить. Я не помню тебя. – В очередной раз Грант признаётся честно. Выхватывает взглядом из потока прохожих какого-то мужчину, беспардонно показывает в его сторону рукой, чем привлекает внимание незнакомца. – Я даже не знаю его. Может быть раньше я его помнил, а сейчас – нет. Сэр, мы знакомы? – Может в шутку, а может и всерьёз выкрикивает вопрос вслед растерянному мужчине. Тот ничего не отвечает, испуганно окидывает взглядом Трэвиса и спешит в соседнюю бакалею. – А может быть Вы, мэм? – Таким же взглядом окидывает его женщина лет сорока с ребёнком, ведомым за руку. – Нет? Не знакомы? – На губах Трэвиса проступает улыбка. Странная и немного пугающая, потому что вместе с расползшимися губами не улыбаются глаза.
- Видишь? Я вижу всех этих людей и понятия не имею, знают ли они меня, знаю ли я их? – В голове очередной щелчок, и резкий приступ вспыльчивости и необъяснимой паники сменяется смертельным спокойствием. С лица Гранта словно дождём смывается безумие, а взгляд из блестящего и нездорового вдруг принимает вполне естественное и мягкое выражение. С ним страшно, правда, и забираться к нему под рубашку и кожу категорически не рекомендуется. Это опасно. – Я машину разбил. То ли уснул за рулём, то ли сознание потерял – не знаю. Попал в аварию. Машина – в хлам, голова – в хлам. Я полтора года проминал больничные матрацы. Полтора. А Элизабет…не ты…ты...знаешь её, кстати? Элизабет не справилась…не проснулась… - Затараторил. Глаза спокойны, но губы так и трепещут в бесконечной болтовне. Кажется, что Гранта не заткнуть. И непонятно, толи мокрый он от дождя, толи вспотел от напряжения. Вена на шее бьётся, кожа в красных пятнах. И снова щелчок. Грант утирает мокрое лицо рукавом, треплет кучерявые короткие волосы, весь превращается в «что это я, стою здесь и говорю без умолку», поправляет пиджак на плече Элизабет, потому что он просто сползает, а на улице мокро ведь, прохладно вдруг стало по-осеннему. Очередной раскат грома прерывает бессвязную речь, невидимыми руками берет за ворот и хорошенько встряхивает до хруста в шейных позвонках, мол, очнись придурок, что ж ты лепечешь без остановки. – Хочешь, пойдём в кафе. Поговорим. Я кофе тебе куплю, ты дрожишь вся. – А в голове вдруг вспыхивает череда вопросов, которые надо бы задать вслух, но буквы в звуки упорно не складываются. «Замёрзла?», «торопишься куда?», «Как ты сама?», «Замужем?», «Как там карьера?». Грант сжимает ладонью шею – тормози, старина, тормози и успокойся.

+3

9

Элизабет выдыхает и берет себя в руки. В конце концов, спецификой ее работы является умение быстро приходить в себя и не паниковать при каждой мелочи. Не сейчас, разумеется, сейчас ее работа была в большей степени связана с бумажной волокитой, но во времена патрулирования улиц нужно было не паниковать, когда на тебя бросается наркоман с ножом или что-то в этом роде. В конце концов, ничего такого и не случилось – к сожалению, жизнь штука непредсказуемая. У Элизабет был одноклассник, который всегда был здоров как бык, бегал десятикилометровые кроссы и поднимал тяжести равные собственному весу. А еще была болезная подруга, перенесшая в детстве менингит и чихающая от любого сквозняка. Так вот, знакомый попал под машину и, пролежав овощем три месяца, тихо скончался, не приходя в сознание, а девочка-мимоза по-прежнему здравствует, воспитывает двоих детишек и даже не вспоминает о своей болезни. Намного больше Лиз оскорбилась бы, забудь о ней мать или любимые подруги, или Грэм не узнал бы ее, появись она на его пороге - так что все неприятные вещи можно пережить.
Лиз судорожно вспоминает, что могло бы заставить человека забыть? Паркинсон? Не подходит. Хантингтон? Должны быть еще симптомы… Может, Альцгеймер? Слишком рано. Господи, внезапно с долей жалости думает Лиз, ты же еще такой молодой, за что тебе эта напасть?
Грант закуривает. Элизабет думает, что и ей неплохо было бы затянуться, но она почему-то робеет перед этим, как вышло, незнакомым мужчиной и не решается попросить у него огонька.
- Я не помню тебя, – говорит он, и Элизабет зажмуривается:
- Да, это я уже поняла.
А потом Трэвис начинает говорить что-то такое, от чего у Элизабет мурашки по коже ползут. Он ведет себя не так, как положено вести себя нормальному, здоровому человеку – в его глазах светится какая-то странная ярость, он указывает на прохожих, и кажется, будто все они до единого в его глазах повинны в его недуге. Элизабет снова делает шаг назад, мысленно проклиная себя за то, что окликнула его. Хуже воспоминаний, кем-то утраченных, могут быть лишь воспоминания поруганные, воспоминания, перекрытые флером безумия, впечатление о человеке, которое оказалось ложным.
«Грант, - хочется сказать Лиз, - почему ты стал таким? Ты же всегда был добрым и хорошим парнем! Вряд ли это было лишь по отношению ко мне – ты же любил жизнь! Ты же умел ценить каждый миг, ты же дышал полной грудью и наслаждался этим!».
Яростный огонек в глазах Трэвиса гаснет. Теперь там – спокойствие, такой же дождь, как и на улице, бесконечное умиротворение: но от смены этих настроений, двух полярно-разных , становится жутковато.
А затем он наконец объясняет, в чем же дело. Что случилось, и Лиз едва слышно охает, а потом втягивает в себя воздух и прижимает пальцы ко рту. У нее выходит неосознанно – жалеть его и сожалеть о произошедшем. Больше всего, Элизабет знает, люди, которые пострадали, ненавидят сострадание, они терпеть не могут фальшивой жалости… но ведь Элизабет сейчас не лукавит.
Он говорит об Элизабет, и в глазах Уотсон (теперь ее черед) – паника. «Это ведь я Элизабет!», - хочется крикнуть, - «Это ведь я, о чем ты, Грант? Я же вот, живая!». На секунду становится страшно. Стоит лишь представить себя в покореженной машине – сноп белых волос, залитых алой кровью, голубые глаза, смотрящие в небо, безмолвие над дымящимся капотом, туфли, разбросанные по дороге. Элизабет дергает плечами:
- Нет, я не знаю Элизабет. Видимо, это было уже после меня.
Гремит гром. Элизабет вздрагивает – несколько от неожиданности больше от прохлады – легкое шифоновое платье совсем промокло, оно не предназначено для таких ливней, противно липнет к ногам и совершенно бесстыдно обрисовывает фигуру. Платью все равно, оно туго обтягивает бедра, а Уотсон внезапно становится нестерпимо стыдно. Она буквально чувствует, как приливает к щекам кровь. Грант поправляет на ее плечах пиджак, Элизабет подхватывает его полы, сжимает на груди.
Хочешь, пойдём в кафе. Поговорим.
- Пойдем, - кивает Элизабет, потому что ей холодно и противно от ткани платья, а еще ей невыразимо жаль человека, у которого с ней одни на двоих воспоминания. Были одни на двоих, конечно же, теперь уже были, - я могу рассказать тебе, если хочешь…
Она правда не знает, предпочтет ли он слушать о том, как все было, или это причиняет слишком сильную боль. Элизабет задает себе такой вопрос и сама же на него отвечает: если бы она забыла братьев или мать, или свои университетские годы, может быть, свою корону и титул «Королева выпускного», пусть даже многочисленные романы или тот, что разворачивается в ее жизни прямо сейчас – у нее бы совсем ничего не осталось. Так нельзя, это все нужно помнить или узнавать заново – лишь бы нашелся тот, кто согласится рассказать.
Лиз перехватывает сумку удобнее. Потирает скулу, стирает с нее капельки дождя.
- Я выходила тогда из метро. Кажется, из университета ехала. На самой последней ступеньке запнулась – и прямиком на тебя упала. Ты, надо сказать, молодец – подхватил меня сразу. Реакция что надо, - она улыбается, широко и искренне, - сказал, что не будешь отказываться от того, что само плывет тебе в руки.
Элизабет делает первый шаг из-под навеса. Теперь уже не важно, что с неба хлещут потоки воды – она и так мокрая и похожа на курицу. Прическа, такая небрежная, но красивая – теперь просто сноп сосулек, и только наивный человек мог бы пожелать как-то исправить неловкую ситуацию.
На противоположной стороне улицы – кофейня, что-то в английском стиле, называется «Бабушкин чай», и Лиз уповает на то, что там есть и кофе, ведь чай она не пьет.
- И мы пошли на бейсбол. Я притворилась, что он мне нравится, потому что хотела сходить с тобой на свидание, - она хихикает, переступает через лужу на асфальте, а Грант чуть позади, и Лиз оборачивается к нему, секунду смотрит, потом протягивает руку – им переходить дорогу, им метров двадцать двигаться меж толпы спешащих прохожих с зонтами. Не потеряться бы.
- Вон туда, - указывает на кофейню, которую заприметила, и с нетерпением шевелит пальцами, давая, впрочем, шанс отказаться и не хватать ее за ладонь.

+3

10

Сколько времени потребуется абсолютно здоровому человеку, чтобы прийти в себя после, например, лёгкого испуга от громкого хлопка за спиной? Не более минуты. Вздрогнуть, быстро понять, что всё это не более чем чья-то шутка или нелепая случайность, сделать глубокий вдох, опустить плечи, развеять вспышку суматохи в черепной коробке и пойти дальше. Возможно, если здорового человека испугать чуть сильнее, ему потребуется еще некоторое время чтобы унять дрожь в телесах. А сколько нужно нормальному индивидууму, чтобы пережить изменения или принять нечто новое в своей жизни? Всё зависит от того, насколько хорошее это самое новое вдруг внезапно портит все планы на самоуничтожение под названием «интроверт». Кому-то достаточно всего лишь пары дней, кому – то требуется пару недель со скрипом, кто-то возможно привыкает годами – но это уже лёгкое отклонение, а кто-то не может привыкнуть совсем. Этот кто-то Грант.
И возьмем, к примеру, тот самый случайный хлопок за спиной? Я сейчас поведаю Вам в нескольких строчках, как от громких и внезапных звуков отходит Он. Сперва идёт испуг, внушительный, мощной волной он прокатывается по всему телу. Наверное, это сродни хорошему разряду электрического тока. И если у Вас дрожат колени от того, что Вы внезапно застряли в лифте этаже на четырнадцатом и кнопка вызова диспетчера не работает, то Гранта трясёт от крышки бака, упавшей при разгрузке мусора. И это только начало. Больное сознание красочно рисует самые тяжелые последствия этого самого хлопка. Стоя к источнику звука спиной, Грант может представить себе всё, что угодно: взрыв, выстрел, автомобильная авария, падение тела на крышу автомобиля этажа эдак с пятидесятого. В общем всё самое ужасное, самое громкое и самое яркое, что можно себе представить, круто рождается в голове Трэвиса. Дальше – больше. Мысли путаются: а что если обдаст огнём, посечет шрапнелью, чужие мозги брызнут на пиджак, пуля прошьёт грудь и я стану первой полосой газеты Нью-Йорк Таймз – случайная невинная жертва! От таких панических мыслей тут же материализуется паника. Вдох, прерывистый выдох, взгляд по сторонам, взгляд вверх, под ноги. Картинка перед глазами уезжает далеко вверх, мажется в сторону нетипичным неорганическим головокружением – это не рак в мозгах, это мозги никакие. Воздуха не хватает, а вместе с ним приходит злость, агрессия, хочется развернуться и хорошенько наподдать источнику собственного гнева и от страха уже и следа нет! Дальше – апатия. Это было и это прошло. И хорошо бы, если бы причина это звука исчезла раз и навсегда. Апатия сдабривается грамотным подбором проклятий, приправляется отменным матом, а иногда вслух и подкрепляется уверенной, но шаткой походкой прочь. Я промолчу про то, как Грант путешествует по подземке. Когда он входит в вагон, люди вокруг, как собаки, чувствуют опасность и агрессию. Отсаживаются. Косятся. Чем, естественно, вызывают весьма красноречивый оскал Тревиса и взгляд слегка запавших глаз. Красочное зрелище.
А теперь вернемся к тому моменту, когда такой человек, как Он – неуправляемый, разболтанный, слабый психически, морально, да и физически порой, обросший собственным коконом, как зоной комфорта, вдруг понимает – всё полетело к чертям. Нечто, яркое из прошлого, сильное из будущего и уверенное не по годам, словно древесный паразит, прорывает плотный кокон из слюны и любви к себе, и прогрызает себе путь к самому центру, к хрупкой личинке, которой вряд ли суждено выклюнуться и превратиться в бабочку. И грызет эту бабочку острыми зубами чужак, забирается под хитин, под кожу, до самой настоящей дрожи в ногах. В какой-то момент Грант понимает, что готов нырнуть в ту же подземку, скрыться в толпе людей, просто убежать, как мальчишка. Но былое величие и старые чувства, запертые на замок забвения, не позволяют ему срочно дать заднюю. Голос Элизабет слышится где-то очень далеко, звучит на распев, красивой и мелодичной песней, ласкающей слух. И вроде бы ничего особенного, простой приятный женский голос, без акцента, без дефекта, за который можно было бы зацепиться и озвереть. Просто мягкая красивая песня – колыбельная для мужчины. И он мешкает. Вот она уже переступает через воображаемый порог навеса, отважно бросается под дождь, неутихающий вот уже несколько минут. Где-то за спиной в магазине техники из динамика надрываются – циклон, мол, сильный, лить будет до завтрашнего утра. А он не взял зонт. И тянется ладонь. Маленькая. Её несложно обхватить своей, да еще и место останется. Пальцы, словно лепестки весеннего цветка, тянутся к свету. Но столько в этом жесте нетерпимой ответственности, столько воображаемой Грантом, чужой настойчивости, столько вторжения и решимости, что ответить на этот немой призыв становится невероятно сложно. Трэвис впадает в невидимую кому. Надумывает что-то себе в голове. А кто она? А зачем она? А что за рассказы? А почему я? А что же всё же случилось со мной? А вдруг не договорили и та самая Элизабет – это она? Грант понимает вдруг, что не помнит облик жены. Он ловко смывается дождём и путается с образом блондинки. Черты лица утекают сквозь пальцы из нынешней памяти, теряются. Грант силится вспомнить их, морщится, жмурится от дождя, пытается задержать в себе старый, давно канувший в лету образ, профиль, взгляд. Но он с неумолимой скоростью меняется на нынешний образ старой знакомой. С которой что-то кажется связывало.
На самом деле он мешкает всего несколько минут. Пару может – не больше. У окружающих его внешний вид почти не вызывает вопросы, но вокруг Гранта свой – целый новый мир и совершенно сумасшедше непривычный. Всё плывёт так медленно, проваливается в невидимую бездну, застилается туманом, принуждая медленнее моргать. Всё словно в киселе, горьком и невкусном, созданном из человеческой плазмы и чужих мыслей. Всё плывёт и растворяется, как сода в воде. Но в осадок не выпадает. Грант «мажет» глазами по лицам мелькающих мимо людей. Мужчина, прикрывая голову от ливня новеньким портфелем, торопится в метро, чтобы не замочить костюм. Задевает случайно Элизабет плечом – точка опоры – рука, вдруг покачивается, теряя свою настойчивость и силу. За спиной женщина на ощупь выбирается из такси, прячет под лёгкое пальто детей. Через дорогу, в стороне, бригада мусорщиков грузит переполненные контейнеры в машину, обливаясь потом и дождём, а к ним со стороны магазина торопится коренастый итальянец, подкидывая парням работёнки: ящики, пакеты, коробки от фруктов и яиц – грузите парни. С верхних этажей высоток спускаются мойщики окон. Грант на секунду поднимает глаза и даже сквозь очки видит разочарование в их глазах – опять сегодня не доплатят парням. Голуби мостятся у канализационного люка, уже холод и морось, вместо тепла – как же теперь барахтаться в пыли. А за антикварной витриной бабуля лет семидесяти, крутит в руках ажурный зонт от солнца, обиженно жмёт губу на погоду – с таким зонтом до дома не дойти. Всё вокруг замирает, ровно до тех самых пор, пока Грант не протягивает руку и не касается ладони Элизабет. Плёнку отпускают невидимые пальцы мастера по монтажу. Картинка вздрагивает и заводится с новым, стремительным темпом, кружа голову. Промелькнуло мимо такси, обдало волной воды молодую девчушку в шортах и джинсовке, коты устроили бойню в переулке, газеты забили водосток и вода льёт на тротуар от души, сорвало рекламный щит, громыхнуло в небе, промчалась полиция, сияя мигалками сквозь пелену дождя и вновь обдала стоящих на остановки. Люди вне себя.
- Я умел выбирать места для свиданий. – Сквозь шум улиц с сарказмом выплёвывает Грант. Сжимает крепче ладонь, делает широкий шаг, ныряя в сторону обочины. – Но никогда не ошибался в людях, наверное. – Последняя фраза определенно звучит с меньшей уверенностью, но ведь есть целая вечность, чтобы это проверить!

+2

11

[audio]http://pleer.com/tracks/249917YNMe[/audio]
Даже странно, что люди с улицы, попавшие под проливной дождь, не бросились в эту кофейню. Здесь приятный полумрак – это место настолько нетипично для Нью-Йорка, что с порога оглушает своей уникальностью. Приглушенный полумрак витает между старомодными столами с вишневыми скатертями. Какие-то совершенно ненавязчивые пейзажи на стенах призваны только являться фоном – а уж воображение должно само дорисовать то, что пожелает. На столах – маленькие круглые стеклянные вазочки, а в них – Лиз на минутку задерживает дыхание – живые лилии, розовые и белые. У нее была точно такая же на выпускном. Какой день воспоминаний…
Длинный прилавок, за которым стоит опрятная девушка, заполнен всякого рода кофейными мелочами: крышечки для стаканов, трубочки, и здесь так безумно пахнет кофе, что голова кружится от чудного аромата.
Лиз на секунду тормозит на пороге, сраженная очарованием этого места, но уже в следующее мгновение делает шаг вперед, увлекая за собой Гранта. Девушка за прилавком здоровается, но совершенно не навязывается своим сервисом – а Лиз спешит к самому дальнему столику у большого окна – вся улица как на ладони.
Она бросает сумку на плетеное кресло, отпускает руку Трэвиса и садится так, чтобы дневной свет бил ей в лицо. Маленькая хитрость, чтобы Трэвис немного расслабился – его лицо окажется в тени и не нужно будет следить за своими эмоциями, тогда как Элизабет вся на виду…ведь ей нечего скрывать.
- Я буду американо, - говорит она подошедшей девушке, ждет, пока и Грант сделает заказ. А когда бариста отходит, Лиз наклоняется над столом, упирается в него локтями, чтобы было удобно сидеть. Вздыхает.
- Меня зовут Элизабет Уотсон. Мне тридцать лет. Сейчас я работаю в ФБР, занимаюсь соблюдением юридических процедур бюро. Мы с тобой встречались, когда мне было девятнадцать.
Лиз замолкает, потирая нижнюю губу указательным пальцем. Оказывается, рассказывать о себе – сложное дело.
- У нас были хорошие отношения, - наконец решается она, - знаешь, никаких ссор, никаких скандалов. Мы просто проводили время с удовольствием.
Девушка приносит заказанный кофе. Элизабет с благодарностью принимает из ее рук – очередное удивление – не бумажный стакан, а самую настоящую чашку из белой керамики. Это так мило, так непривычно и старомодно, что Элизабет чувствует себя леди из девятнадцатого века – и нельзя сказать, что это ощущение ей не нравится. Уотсон дожидается, пока девушка отойдет – ей не хочется, чтобы кто-то подслушивал их разговоры, а затем продолжает:
- Ты тогда подавал большие надежды. Мои приятельницы мне завидовали, - Лиз улыбается как-то растерянно, запускает в волосы руку, чтобы деть ее куда-то и не стучать ногтями по столу в волнении, - не знаю. Если честно, я никогда не интересовалась тем, что ты делал. Мне казалось, это…будто бы тебя оскорбит. Будто бы я с тобой не потому, что мне хорошо, а… - Лиз, запутавшись, замолкает. Раздумывает пару секунд, делает глоток кофе, оказавшегося крепким и приятным, затем медленно проговаривает свою мысль, - не думаю, что ты меня любил. Я тебя – тоже нет, уж прости. Я была очень молода, а ты был таким..загадочным и интересным. У тебя, должно быть, было целое море поклонниц – иногда мне казалось, что ты просто выбрал меня, как самую симпатичную, - эту неловкость Лиз сглаживает улыбкой, - ничего, все нормально. Мы же взрослые люди.
Она замолкает, откинувшись на спинку кресла. Грант молчит – и неудивительно. Ему нечего сказать, он рассказал все самое важное еще там, под навесом. Да еще поди уложи в порядке все, что Уотсон тут наговорила, в голове. Дело-то больно хитрое.
- Мы ездили на Гранд каньон, - говорит Лиз, - там было так здорово! Стоишь будто на краю мира и ветер треплет волосы.
Она разводит руками. Грант выдает что-то, подобное на улыбку, а может, это просто тень скользнула по его лицу. За окном не утихает дождь, но люди словно обходят стороной эту кофейню. К счастью, решает Элизабет.
- А когда мы вернулись сюда, то разошлись, - заканчивает блондинка, - просто мы так решили и все. Все было хорошо. Мы остались друзьями.
Она заканчивает свою историю. Пьет кофе. У нее есть что рассказать ему, но – но пусть он попросит. Чтобы она не чувствовала себя одиноко в этой кофейне, и чтобы он показал, что ему тоже интересно. Что все это не зря.

+2

12

Do the things that you always wanted to
Without me there to hold you back,
Don't think just do
More than anything I want to see you girl
Take a glorious bite out of the whole world.

[audio]http://pleer.com/tracks/2499191WBj[/audio]

Сколько лет прошло? – читается в вопросительном взгляде Тревиса. Это вопрос без подвоха. Исключительно риторический и не требующий лишних объяснений, дат и часов.
Десять? – Тонкая бровь изгибается в задумчивом вопрошании. Словно крикнул в пустой колодец и услышал там собственный голос, улетающий глубоко вниз без стука о каменные стенки.
Это два по пять – на переносице появляется морщина. Грант на секунду хмурится. Связан ли этот неуловимый мимический жест с её словами или его мыслями – неважно.
Или пять по два – он закрывает глаза. Жмурит их непроизвольно и снова – вот уже заинтересованно смотрит на Уотсон, словно любуется редкой картиной, но ни хрена не понимает в живописи. А она продолжает рассказывать, да с таким огоньком, что сердце замирает. В голове белый лист медленно, но верно заполняется красками. Лёгкими такими штришками, словно кто-то небрежно делает карандашный набросок, планируя потом превратить его в настоящее произведение искусства. Еще несколько таких сеансов и Грант серьезно поверит в то, что вспомнил абсолютно всё. Слишком ярко, с настоящей жизнью в каждом слове. Он закуривает, откидывается на спинку стула, наклоняет голову к правому плечу и с прищуром замирает, кажется забыв про то, что было бы неплохо моргать.

Помнишь, как мы были молоды, Лиз? Ведь десять лет – это не просто плевок через плечо. Это жирный кусок жизни – большого праздничного торта. Это, считай, разбитая пиньата с горой сладостей, которых хватит на много дней вперёд. Главное, вовремя прятать под подушку.
Помнишь, какими мы были беззаботными? Тебе то простительно, всего девятнадцать лет? А я? С тобой я тогда помолодел, почувствовал себя подростком, вспомнил родительский дом, запах сена и умопомрачительные закаты с черепичной крыши фермы.
Помнишь, как мы ничего не хотели, кроме друг друга? У нас было всё, чего только просила моя заблудшая душа и твоё цветущее сердце.
Помнишь, как за руки гуляли. Как дураки смеялись над мелочами. Как спали до обеда. И сутками не выбирались из постели. Как я спалил яичницу, а ты пересалила тосты. Как встретили вместе первую зиму. Как проводили лето на берегу океана.


Каньон? – Грант вздрагивает, приподняв брови в удивлении. Невада. Красиво. Там, кажется, есть место, сводящее людей с ума?

Ты помнишь тот горячий ветер, бьющий в лицо? И песок за шиворотом, да на зубах скрипящий. А какие там холодные ночи? Кто бы мог подумать, что мы застрянем без запаски в пустыне? И спать в машине со сломанной печкой, вот это было приключение. Я утром думал, что ноги отнялись с концами.
На губах проступает улыбка. Поклонницы. Смешно. Какие мне поклонницы? Медсёстры разве что…сейчас. А тогда? Не знаю. Не помню. Улыбка сходит, возвращая на прежнее место вкрадчивую серьезность.
А помнишь, как махнули в Вегас и проиграли всю получку. Я потерял носки и отравился Тако, а ты взяла первое место в местном конкурсе красоты. Я перепутал трансвестита с женщиной и выбил страйк, играя с мексиканцами на бутылку текиллы. Помнишь, как пили её на парковке? На утро я проснулся с татуировкой, - пришлось её потом сводить по долгу службы, - а ты с кольцом из пластика на пальце и усами на лице черным маркером – моих рук дело.


Работа? ФБР? Серьёзно. – Грант понимающе кивает, пропадая в глазах напротив, а заодно и в собственном, таком скользком и давно разбитом на мелкие осколки прошлом.

Я кажется, когда то видел тебя в форме. Единожды. Тогда мы после…не вылезали из постели сутки. Я был под впечатлением, а ты не сопротивлялась моему восхищению. Я помню, сунулся к тебе в учебку и был с позором депортирован. Всё строго. А помнишь, как мы рванули в горы? Пекли на костре курицу, я учил тебя вязать узлы и отбиваться от комаров, а ты застегнула мой спальник и повесила на него вещевой замок. Мы недоели курицу тогда и добрую половину ночи отбивались от койотов. Тогда мы не прошли курс молодого бойца, а я застудил копчик.


Ты меня не любила? Ауч! – Тревис щурится и расплывается в добродушной улыбке снова. Удивительно, как он умудряется разговаривать «лицом», так и не проронив ни слова. Идеальный собеседник. Вы ведь, женщины, любите хороших слушателей?


Я тебя тоже не любил, помню. Но был к тебе на редкость сильно привязан. Испытывал нежность, ласку, заботу. А ты дарила мне первосортную улыбку, каких не встретишь в мире взрослых, измученных обстоятельствами людей. Улыбку на миллион и чистоту собственной души, не заляпанной пороком, ложью и прочей грязью, накапливающейся в нас с течением жизни. Я был уже запачкан, обманывал другую, тайком уезжая к тебе и был приличным говнюком. Но ты прости меня, если тогда было больно. Пускай даже немного. Нам всё же стоило тогда расстаться.


Разошлись. – И остается только опустить глаза, вдруг на минуту испытав глубокое чувство вины.

Я никогда так быстро не собирал вещи, а ты никогда не была так молчалива. Мы мило друг другу улыбались, пряча за душой неприятный осадок. Не говори, что это было просто. И пускай нас не тянула друг к другу любовь, но не разойдись мы тогда, что бы с нами стало? Стали бы мы счастливее, чем есть сейчас или наш роман всё равно закончился бы немой трагедией. Знаешь? Мне тебя после не хватало. Сильно. Долго. Свежая, наивная и светлая молодость. Жажда жизни, открытий, любви и ласки. Неосязаемое светлое, идущее откуда-то из глубины самой лучшей человеческой души – вот, чем ты была. Я скучал по тебе, по куражу и безумию, присущему разве что подросткам. В голове пустота, а в сердце бескрайняя доброта. Душевный порыв делать мир лучше остался за твоей дверью, в твоем доме. А сосуд, который сдерживал его внутри себя, ушёл, тихо прикрыв дверь.
Мне тебя не хватало.
Я скучал.
Я благодарен тебе за те два года.
Они помогали мне жить.
И дышать полной грудью.
И я бы всё это тебе сказал, мой свет, если бы…
…помнил.


Пальцы обжигает истлевшая сигарета, вынуждая резко отдернуть руку и выскочить из густой пелены забвения. Элизабет будто читала сказку с красивым концом. Вероятно, это их первая и последняя встреча. Нью-Йорк слишком велик для двоих, чьё настоящее и будущее идёт разными дорогами. Она, скорее всего сделает прекрасную карьеру и может быть уедет отсюда. А он живет одним днем, помечая в календаре даты, потому что просто их забывает. Не исключено, что когда-нибудь он забудет как дышать или просыпаться. Было уже такое, с ногами…
Грант делает неопределенный жест рукой, подчеркивая свою внезапную растерянность. Внутри всё негодующе клокочет. Какой же, чёрт возьми, сложный этот человеческий организм. Сколько всего хорошего исчезло за одну секунду. Просто стёрлось. Будто и не было.
- Я бы слушал тебя вечно…
И говорил бы с тобой в унисон…
…если бы помнил…

Отредактировано Travis Grant (18.03.2016 00:49:41)

+2

13

Элизабет рассеянно помешивает свой остывающий кофе деревянной палочкой. Тонкая белая пенка оседает на дереве, воздушные пузырьки лопаются, а на их место приходят новые, и если бы настроение было подходящим, Лиз задумалась бы о том, что все это – большая аллегория на мимолетную жизнь. Может быть, но не сейчас.
Мысли ленивы, они перекатываются, как шарики с теплой водой, в голове, большие пузыри натыкаются друг на друга и поглощают те, что меньше себя. Грант слушает внимательно, пока она говорит, улыбается, хмурится – целый спектр эмоций, а Элизабет хочется сказать – раньше ты улыбался искреннее. Она понимает, что не должна быть слишком строга к нему – что она вообще не имеет на это никакого права (быть строгой), но все же… все же его улыбка была более открытой, его глаза улыбались вместе с душой, тонкие лучики мимических морщинок разлетались к вискам, и это было прекрасно.
Элизабет морщится своим мыслям. Разглаживает сарафан на своих коленях. Припоминает, что хотела заехать на работу. Припоминает, что в сумке лежит недоделанный отчет, а вместе с ним на ум приходят все неотложные дела, которые требуют решения прямо сейчас.
Неужели я обязана, размышляет Элизабет, сейчас рассказывать детали своей биографии (как вышло, теперь уже только своей) совершенно чужому человеку? Пусть даже из уважения к той личности, какой он был? Пусть даже ведомая хорошими воспоминаниями? Господи, да даже из милосердия? Неужели обязана?
Да, решает Элизабет. Сколько она себя помнит, чувство справедливости всегда играло в ее поступках далеко не последнюю роль. И сейчас оно требует поступить по совести. Родители учили не брать чужого. Родители велели отдавать то, что тебе не принадлежит. Элизабет знает – это поступок по совести. Отдать Гранту его воспоминания.
- Как же так, Трэвис? – медленно произносит Лиз, - как же так получается, что плохие вещи случаются с хорошими людьми? Я пошла работать в полицию, а потом и в ФБР потому, что всегда хотела нести добро, - это, конечно, не совсем правда, но здесь и сейчас рассказы об амбициях и отменном карьерном росте неуместны, - мне хотелось, чтобы не было несправедливости. Но иногда я сталкиваюсь с вещами, которые заставляют меня поверить в то, что моя работа напрасна. В жизни так много несправедливости.
Она горько качает головой, облизывает палочку с остатками кофейной пены, делает глоток. Кофе чересчур пережарен, на языке остается мрачное послевкусие, впрочем, как и после всей этой истории.
А потом в голову Лиз приходит Идея. Идея сверкает на солнце, выглянувшим над Манхэттеном, переливается всеми цветами радуги и радостно докладывает – я прибыла. Сама решай, как ко мне относится.
Элизабет, зависнув во времени и пространстве, размышляет добрых полминуты, явно заставив Гранта поволноваться теперь уже о психическом здоровье собеседницы.
- Точно! – восклицает Уотсон. Бросает на стол несколько центов на чай, хватает сумку, заботливо повешенную на спинку стула, а другой рукой вцепляется в ладонь Гранта. Вся похожая на солнечный зайчик, яркий всполох в васильковом платье, Элизабет радостно смеется. Как эта идея не пришла ей в голову раньше?
- Вставай скорее! – нетерпеливо топает ногой по плитке, хлопает в ладоши, отпустив руку Трэвиса на секунду, и хватает снова, - давай, я внезапно поняла, что мы должны сделать!
Она вытаскивает Гранта из кафе словно на буксире – тот явно не понимает, что происходит, но предпочитает, видимо, повиноваться, а Лиз уже ловит желтую машинку такси, усаживается на сиденье, пахнущее странной смесью табака и восточных специй, называет адрес. Машина трогается с места, несколько ошарашенный Грант косится на старую новую знакомую с некоторым недоумением. Элизабет выглядит счастливой, словно щенок голден ретривера.
- И как я не поняла сразу? – причитает она, - боже мой, ведь я могу не только рассказать тебе что-то, я могу даже показать!
Районы сменяют друг друга за окном, прохладная зелень деревьев перемежается холодным бетоном зданий, всюду стекло и тысячи лиц – Нью-Йорк огромен, Нью-Йорк – это океан, в который впадают все реки на свете, его невозможно не любить, невозможно не восхищаться Манхэттеном, невозможно испытывать ненависть к этому острову, как невозможно ненавидеть Солнце.
Сохо вырастает перед капотом внезапно, такси тормозит у роскошного дома и Уотсон аккуратно платит по счету, заботливо оставляя водителю на чай. И только когда взвизгнув шинами, «Пежо» уносится куда-то в сторону центра, а они с Грантом снова остаются один, Элизабет, будто оробев, спрашивает:
- Не узнаешь?
Конечно, он не узнает. Он был в этом районе не раз, он часто захаживал в гости к самой Элизабет, они встречали рассвет на ее балконе, укутавшись в плед и попивая горячий грог, но теперь он совсем этого не помнит.
Она поднимаются на нужный этаж. Останавливаются у двери, пока Элизабет ищет в сумочке ключи, пока неловко ковыряется ими в замке, словно забыв, как открывается родная квартира, а потом она распахивает дверь и приглашает его войти. Останавливается у двери, прижавшись к ней спиной, позволяет Гранту осмотреться. Позволяет ему привыкнуть к месту, которое уже знало его, которое теперь для него – новое.
- Я заварю чаю, - решает Лиз, сбрасывая туфли, проходит в кухню, но, передумав, возвращается в гостиную. Находит в полке под телевизором свой старый студенческий альбом. В те времена еще было принято печатать фотографии, в те времена она кропотливо собирала каждый кусочек происходящего в ее жизни в эту большую темно-красную книгу с кованными уголками. Грант где-то за спиной Уотсон, и та не знает, что он делает. Она перелистывает страницы и находит, наконец нужную – ту, где начинаются фотографии с ним. Поворачивается и бережно вручает Трэвису альбом – а затем тактично удаляется в кухню. Чтобы заварить чай. И чтобы оставить его хоть на немного одного. Элизабет кажется, ему это нужно.

+2

14

В этом мире должно быть столько же несправедливости, сколько и…справедливости. — Меня запирает мой скудный словарный запас, сажает в клетку косноязычия и вынуждает растеряно бегать глазами по строчкам цветастого меню. Будто я там смогу найти то самое слово, которое подойдет по контексту. Только тирамису, пирожки с клубникой и маршмеллоу в кофе. Отбрасываю пальцами десертную карточку и прижимаю их к виску, сбивая назойливую пульсацию где-то под коркой. Исподлобья смотрю на Элизабет. Она полна противоречий, сейчас замкнулась внутри себя и мечется от чувства мнимой обиды. Почему ты обижаешься? На кого? На себя? За что? За то, что не уберегла? За то, что не была там тогда? За то, что мы вместе пожали друг другу руки, приняли решение и разошлись? А может за то, что мой череп сцепляли скобами, чтоб не разошлось по швам? — Ровно так же правосудию в этом мире столько же места, сколько беззаконию. — Я снова отзываюсь на её метания, пытаясь поймать своим грязным зрачком её чистые изумруды. Серые крапинки на радужке всегда казались мне свежими каплями дождя на красивом камне. Кажется, я говорил ей об этом когда-то?
Морщу лоб.
В этой жизни не несет добра даже Господь Бог. На добрый жест правой руки, он тут же отвечает жестом жестокости и зла – левой. Таков принцип нашей вселенной. Равновесие. — Меня уносит в пустую философию. С каких пор мои мозги стали думать в таком ключе? Не знаю. Раньше мне было, знаете, наплевать: кто как живёт, чем занимается, за какие свои такие золотые идеалы борется? Теперь – всё иначе. Я цепляюсь за каждое сказанное кем-то слово, как за последнюю надежду к самовыражению. Как потерявшийся в толпе взрослых людей, ребёнок, хватаюсь за чужие руки, в надежде найти тёплую ладонь матери. Но, я уже долгое время её не нахожу. Совсем скоро я пойму, что это бесполезно. А пока, слепо долблюсь в прочное стекло. Как мотылёк, предпринимающий жалкие попытки пробиться сквозь закрытое окно к яркой лампочке. Чтобы возле неё сгореть. Всё происходит слишком быстро. Особенно для меня, привыкшего жить в покое, размеренности. Мне иногда кажется, что стрелки на моих часах идут медленнее, подстраиваются под меня, ползут, как безногие солдаты по выжженному полю. Цепляются корявыми пальцами – секундами, за насечки на циферблате. — Ты куда? — Оторопело спрашиваю, чувствую, как она хватает меня за руку.

Лиз, вставай! — Свистит мой шёпот ей на ухо. Но не будет, а только раздражает. Уотсон морщит лоб, нос, демонстрирует своё негодование и пренебрежение, накрываясь пледом с головой.
Два часа ночи, ты что… — Расстроенно звучит из-под одеяла. Она уже проснулась, а значит, надежда на крепкий и беспробудный сон тает с каждой секундой.
Хватит спать, я такое тебе покажу. — Заманчиво шепчу ей прямо на ухо, я нащупал его под пледом пальцами. Она только пуще зарывается в тепло и остатки сладкого сна, сопротивляется, что есть сил. — Мне вставать в шесть, Грант, отвали ради Бога. — Голос становится увереннее, от того интонация его более осмысленная. Слышу страдание в тонком её сопрано. Но не унимаюсь и, в итоге, выигрываю битву безумия и здравомыслия. Моё безумие победило. Она, завернутая в тонкий плед, шлёпает босыми ногами по кафельному полу, перешагивает высокий порожек, ведущий на балкон. Под ним – шумит океан, к которому мы вырвались исключительно благодаря её практике. Показываю ей на небо. А там – россыпь крупных, как жемчужины звезд, присыпанных, словно сахарной пудрой, белесым светом. — Это Зодиакальный свет. — Я, как завороженный, шепчу ей, не нарушая тишины вокруг нас. Только рокот набегающей волны и абсолютная чернота вокруг. Луна, где-то позади нашего дома, в миллионе километров от нашей земли. — Это явление наблюдается в результате отражения солнечных лучей от частиц космической пыли, окружающей Землю. Очень редкое явление. А там – болиды. Смотри…


[audio]http://pleer.com/tracks/13550329izsD[/audio]

Картинка из моего бесценного забытого прошлого, тает так быстро, что я едва успеваю сделать жадный вдох, слишком стремительно возвращаясь в реальность, где Уотсон уже настойчиво тянет меня на улицу, оставляя позади недопитый мною кофе. — Подожди…куда? Не торопись… — Я тщетно пытаюсь сбросить ту скорость, с которой Элизабет несется прямо к своей, внезапно вспыхнувшей идее. Её тяга воплотить задумку в жизнь настолько сильна, что мне вдруг становится не по себе. Покорно сажусь в такси, буквально бросаю себя на заднее сидение. Я – эталон растерянности. Впервые за долгое время, я позволяю себе так далеко уехать от своего собственного района. Меня охватывает внутренняя паника, и я расстегиваю ворот рубашки, ослабляя её хватку. Район сменяется районом, и чем дальше мы отдаляемся от мест, ставших для меня единой зоной комфорта – тем сильнее колотится моё сердце. Я затравленно смотрю на неё – сияющую, замираю глазами на её широкой улыбке, ямках на щеках. Я ничерта не понимаю, а она не торопится раскрывать все свои секреты, до последнего держа меня в неведении.
Я уже не тот авантюрист, которым был раньше. Я комок психических отклонений и страхов. Поосторожнее. Пожалуйста.
Такси останавливается перед домом. Выглядит дорого, смотрится – красиво. Я смотрю на кремовую, узорчатую стену сквозь пыльное стекло пассажирской двери автомобиля, но не долго. Уотсон покидает машину первой и вытаскивает меня наружу следом. Мои движения пьяные, смазанные, я спотыкаюсь, выбираясь из машины, оборачиваюсь, глядя на самую крышу, утыканную спутниковыми тарелками, хватаюсь за крышу «Пежо», но то резко трогается с места, обдавая меня пылью и выхлопными газами.
- Не узнаешь?
Я отрицательно качаю головой. Не помню это место совсем. Словно меня привезли сюда впервые. Мне кажется, так оно и есть – и это всё один сплошной обман, чтобы посмеяться над дурачком. То бишь, мной. Но Элизабет и не думает испаряться из моего поля зрения. Она с невероятной лёгкостью взлетает по ступенькам, открывая парадную дверь, приглашает меня внутрь. А потом и вовсе затаскивает силой, когда я замираю взглядом на очередной мутной картинке, которая буквально двоится перед моим внутренним взором. Новый снимок накладывается на старый, разорванный и стёртый почти до бела. У меня начинают болеть виски. Я покорно поднимаюсь по лестнице следом за ней, держа её за руку.

Кажется, эта лестница бесконечная. Больше того, она утыкана проклятыми препятствиями, о которые я постоянно спотыкаюсь, наступаю ей на ноги, матерюсь, прикусываю её губы, смеюсь в голос. Мы не поднимаемся по ступеням, мы по ним ползём, при том, следуя по какой-то непонятной траектории. Собираем все стены, у каждой – прижимаемся и задерживаемся на долгих несколько минут. Каждый пролёт она говорит мне «еще один пролёт, потерпи», но они всё не заканчиваются. С перил летят импровизированные пепельницы, ноги соскальзывают со ступенек, а подобравшись к входной двери, она уже расстёгивает на мне рубашку. Замок – миссия невыполнима. Только женщина обладает такой сумасшедшей многозадачностью. Она целует меня, ковыряет ключом мимо личины замка одной рукой, а другой – расстёгивает мой ремень. Я бросаю на пол её сумочку, стягиваю лёгкий льняной пиджак с её плеч и хохочу как ошалелый, когда она расковыривает ключом дырку между дверью и дверным косяком.


Мой взгляд останавливается на сколе между замком и стеной. Словно кто-то пытался взломать этот замок. Не знаю, почему именно сейчас мой взгляд остановился на этой детали. Он медленно и лениво перебирается с блестящего замка на затылок Элизабет. Дверь открывается, щедро обдавая моё лицо спертым запахом обжитого дома. Аромат женских духов, утренней разогретой сдобы, домашнего кофе и шерстяной кофты. Странный коктейль, но мне он, почему-то, сразу нравится. Я неуверенно перешагиваю порог, бросая в след Уотсон, — Спасибо. — О чае я не думаю, понимаю, что это просто жест гостеприимной женщины, доброй, воодушевленной идеей, которая уже сейчас обречена на провал. Я бросаю взгляд в сторону небольшой двери в стене коридора, ведущей в ванную комнату.

Лиз, где у тебя включается свет? — Остервенело щёлкаю переключателем на стене. У меня в побелке все руки. Она смотрит на меня из кухни, заваривает кофе. Клетчатая рубашка под грудь, платок прикрывает светлые волосы от краски. — Света нет.
Как света нет?
Кто-то обещал вчера сделать проводку и не сделал. Писай в темноте.


Я медленно иду по коридору, меряя его шагами. Смотрю по сторонам и понимаю, что буквально плыву в воздухе. Мне очень хочется уйти. Мне слишком некомфортно. Я словно стою перед дверью и боюсь заглянуть за неё, но чьи-то руки настырно толкают меня в спину, иди! Мне кажется, по ту сторону меня ждёт то, что меня и прикончит. Не самые приятные ощущения, клянусь. Хватаю воздуха ртом, очень хочу курить. Чудовищно. От того во рту собирается тягучая, противная слюна. Расстегиваю еще пуговицу на рубашке, пиджак бросаю на диван и чувствую, как чудовищно потею. В мокрые бледные ладони ложится толстый фотоальбом – моя персональная гильотина. Я растеряно поднимаю глаза на Элизабет. Она улыбается и молча уходит на кухню, закрыв за собой дверь. Я провожаю её остекленевшим взглядом и позже, собравшись с силами, опускаю глаза. У меня отнимаются ноги.
Представьте, что Вы стоите на путях, обратившись лицом к несущемуся на Вас товарному поезду. Груженый под завязку, с многотонными цистернами на прицепе, он летит прямо на Вас. Раздирает «глотку» предупреждающий сигнал, но состав и не думает тормозить. Всё равно бесполезно. И в последний момент Вы делаете шаг в сторону. В лицо ударяет горячий воздух с запахом угля и мазута, а перед глазами с сумасшедшей скоростью летит вагон. Один за одним. Превращая картинку в смазанные, сумасшедшие краски. И Вашему глазу не за что зацепиться.
Так вот и мои глаза сейчас летят по недвижимым снимкам. Или снимки летят перед моими глазами с катастрофической скоростью. Сердце начинает стучать где-то в горле, голову опоясывает сдавливающая боль, отдающая сумасшедшим пульсом в разбитом виске. Это я? Это ты? А где мы? Кто все эти люди вокруг? Мы ездили в Канаду? Почему ты в форме? Я в форме? На глаза попадается машина. Та самая, которую резали ножницами, когда доставали остатки меня. У меня идёт носом кровь. Капля, за ней вторая – и обе на альбом, на фотографии улыбающихся людей, навсегда стёртых из моей памяти.

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Between heaven and hell I've got no home ‡флеш