http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/14718.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель
Маргарет · Амелия

На Манхэттене: ноябрь 2018 года.

Температура от -5°C до +12°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Её руки подготовлены не были к драке, и она не желала победы ‡флэш


Её руки подготовлены не были к драке, и она не желала победы ‡флэш

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/iwibepo/flyour_-_formalin_(zvukoff.ru).mp3|Fleur - Формалин[/mymp3]
...Я теперь буду вместо неё.
Она плавает в формалине, несовершенство линий, движется постепенно;
У меня её лицо её имя, свитер такой же синий,
Никто не заметил подмены.

https://40.media.tumblr.com/fcb8a7d210bff8a2c3f224cd4fd40454/tumblr_o59urluj6X1us77qko1_500.png
Алесса Монтгомери.
27 сентября* - 20 декабря, год 2015.
Частная клиника, Манхэттен.
*после событий
предыдущего дня в корпорации.

[AVA]https://66.media.tumblr.com/3fb45aaff3db5d4af1b894f243114e48/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso1_250.png[/AVA]
[STA]Несовершенство линий[/STA]
[SGN]https://68.media.tumblr.com/2370f24912e0128b9b80afb85ac79b6d/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso2_400.png
У меня её лицо, её имя,
Никто не заметил подмены.
[/SGN]

Отредактировано Alessa Montgomery (30.11.2016 14:59:11)

+5

2

Hurts - The Water
[audio]http://pleer.com/tracks/5473889xmmg[/audio]
…На мониторе сердечного ритма не видно больше колебаний.
Отступает боль.
Отступает волнение.
Кажется, что ты – всего лишь один из миллиарда людей, сидящих в зале ожидания на железнодорожном вокзале, считая минуты до того, единственного нужного поезда. Само время замедляет свой ход, а иной раз, подняв глаза от дурно пахнущей бульварной книжонки или газеты, которую читать – одна сплошная пытка для охочего до новых знаний ума, замечаешь, что суета вокруг тебя вдруг испарилась, что замерли на месте бегущие куда-то незнакомцы и не слышно больше громкого, порой даже слишком, тиканья изысканных часов, висящих над главным выходом к платформам. И ты понимаешь, что остался один в этом скоплении заблудших душ, кому еще есть куда спешить, кого впереди ждет хоть что-то, кроме всепоглощающей холодной пустоты. Ты понимаешь, что нужно всего лишь моргнуть глазами, встрепенуться, встать, наконец, со своего места и сделать уверенный шаг, побежать навстречу вот-вот уходящему поезду, вскочить на подножку в последнее мгновение! Разве это трудно?...
«Нет!» - грохочет где-то на периферии сознания собственный голос и кажется, что ты можешь дотянуться даже до небосвода и поздороваться за руку с Господом Богом. «Не трудно!» - грохочет голос и ты уже думаешь, что сам себе Бог. Не чувствуется больше боли, нигде нет того адского чувства жжения, и кости, все до единой, срослись и встали на свои места – двигаться легко, легче, чем когда-либо. Разведи руки в стороны – и можно полететь! Можно сорваться с места и парить под облаками, парить над пустующей вокзальной платформой с одиноким поездом, который лишился одного из своих пассажиров; пассажир не желает возвращаться туда, где нет этого живительного чувства облегчения…
А потом по телу проходит неведомый разряд, гораздо сильнее, острее и ярче, чем электрический – он забирается в каждую клеточку все еще дышащей плоти и заставляет вывернуться ее, буквально вывернуться наизнанку; разряд проходит так стремительно, что на мгновение глаза широко распахиваются, а пред ними – мутная, едва различимая картина, кажущаяся, от чего-то, такой родной и привычной. Это чье-то лицо, чей-то тихий голос, просящий не сдаваться, просящий потерпеть еще чуть-чуть, совсем немного, убеждая, что скоро все кончится, а ты решительно не понимаешь, о чем идет речь, ведь все уже было хорошо…Все было! Пока чертовый разряд не вернул душу, нашедшую покой, в мир боли, в мир, где изломанное тело стало самой прочной клеткой, из которой второй раз вырваться будет почти невозможно.

«Зачем?! Зачем вы вернули меня сюда?!» - рыдает и трепыхается душа Алессы, пока ее тело бьется в конвульсиях, опрокидывая стоящее рядом оборудование, заставляя бороться с ней двум крепким мужчинам во врачебной форме – на их лицах светлые повязки, но сквозь обожженные веки они становятся грязными уродливыми масками палачей, заставляющих страдать.
Стра-дать.
Стра-а-адать.
Страда-а-а-а-ать!
…И еще, и еще – тебе никуда не деться от этой боли! Беги, если есть силы! Ползи, пока сможешь ползти!
«За что, Господи, за что-о-о?!» - она кричит, крик вырывается из груди вместе с жадным вдохом, крик вырывается и оглушает; кто-то хватается за женскую руку и сжимает ее одновременно так сильно, но так нежно, словно бы в немой просьбе успокоиться, перестать кричать, перестать метаться по койке – потерпи, моя мила, все скоро пройдет… Знакомые слова, заезженная по кругу виниловая пластинка… Но руку ответно Алесса сжимает из последних сил что у нее были в запасе – она берегла их для финального рывка, того, что нужен, чтобы разорвать связь души с остывающим телом, разрезать невидимую нить подобно тому, как при рождении разрезает акушер пуповину. Она ответно сжимает руку и пытается повернуть голову, заглянуть в глаза тому, кто отважился удержать ее рядом, но лица не видно, не видно ничего. И когда подводят глаза, помогает сердце, которое всегда слепо, но, несмотря на это, всегда помнит чуть больше – сердце говорит, что ей знаком этот запах кисловатого мужского парфюма, что ей знакомо это сбитое дыхание и настойчивая хватка. Ей знакомо все это, потому что человек, держащий руку, уже просил ее остаться, но едва ли задумывался о том, когда в следующий раз ему придется повторить такую просьбу, а что самое страшное – он может не услышать ответного согласия.
«Прости меня, прости, Алистер, прости, если сможешь», - ей хочется уснуть в его объятиях, лечь рядом с ним, поджав колени под грудь и крепко обхватив их руками, словно ребенок в материнском чреве. «Уходи, уходи, Алистер, не смотри!», - ей не хочется, чтобы он видел ее такой, чтобы запоминал эту отвратительную субстанцию, в которую превратилось прекрасное некогда лицо, на котором сейчас не видно даже слез – только едкое кровавое месиво и две зияющие воспаленные бело-красные глазницы.
Вопросы – повороты – крик.
И снова болезненные спазмы по телу.
Кричи, если еще можешь.
Кричи, если это поможет.
- А…Ал…Алистер! – с трудом различимое имя вырывается из легких вместе с жидкостью, которой Монтгомери захлебывается.
- Алесса! – звонко, но где-то уже далеко, сквозь грохот закрывающихся дверей.
- Простите, но Вам туда нельзя…
- Алесса!
- Вам НЕЛЬЗЯ туда!
- Не надо! – кричит сама Алесса, но ее не слышат, - Почему, почему ты не хочешь их послушать?! Тебе нельзя! Так нельзя!... – погружаться целиком в свой бред, до последнего не разжимая пальцев, крепко схватившихся за стерильные простыни.
«Почему они не хотели меня услышать?» - эхом отражается от одного виска к другому вопрос, когда Алесса понимает, что ей придется теперь жить. Когда понимает, что ей не оставили выбора даже в смерти, приказав дышать дальше, насколько бы мучительно больно это ни было.
[AVA]https://66.media.tumblr.com/3fb45aaff3db5d4af1b894f243114e48/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso1_250.png[/AVA]
[STA]Несовершенство линий[/STA]
[SGN]https://68.media.tumblr.com/2370f24912e0128b9b80afb85ac79b6d/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso2_400.png
У меня её лицо, её имя,
Никто не заметил подмены.
[/SGN]

Отредактировано Alessa Montgomery (30.11.2016 14:59:54)

+6

3

Fleur - Голос
[audio]http://pleer.com/tracks/4501158waJR[/audio]
Шумный выдох.
Тонкая упругая змейка теплого воздуха, рассекающего сгустившийся холод. На ресницах – капли измороси, сквозь них ничего не рассмотришь, это тоже самое, что смотреть сквозь покрытое морозными узорами стекло.
Еще выдох, он легче и короче, не такой тяжелый, как предыдущий. Она, наконец, открывает глаза.
Комната, залитая тусклым светом – можно рассмотреть свои руки, вытянув их перед собой, но дальше этого расстояния вряд ли что-то будет видно. Неуверенно встает на ноги, но падает – приходится повторять все сначала, приходится делать паузы, стоять на коленях и опираться на согнутые в локтях руки – дышать тоже сложно, как высоко в горах, и чем ближе к вершине, тем сильнее давит неведомая сила на грудную клетку, останавливая, не желая, чтобы сокрытые от человеческого присутствия высоты были покорены. Но вокруг нет ни снега, ни ледяных глыб, но торчащих острых горных пород – только серый туман, сквозь который нужно двигаться наощупь. Когда ей удается встать на ноги и начать иди, выставив перед собой раскрытые ладони, очень скоро упираются они в стену. Чуть шершавую, холодную и влажную; женская рука движется в сторону, ощупывая преграду, выросшую на ее пути, пока вдруг не чувствует что-то другое, не такое холодное…Мягче и теплее, влажное, как и все в этом месте, но более приветливое. Древесина? Ствол дерева? А где же ветки?... Погоди-те ка, нет, это же… Это дверь! Резная старомодная ручка в форме волны, ниже – замочная скважина. Стоит только нагнуться и заглянуть туда, как чувствуется дуновение ветра, бьющее прямо в глазное яблоко – от этого вышибает слезы, а на губах появляется, от чего-то, улыбка. Нужно войти в эту дверь и тогда… Но где же ключи? Рукой она нащупает, что связка всегда была у нее в кармане – увесистая, на такой, наверное, тысяча ключей, как только не замечала она этой тяжести раньше? Ключи звенят, когда цепкие женские пальцы выискивают среди множества тот, заветный, который может отворить дверь пред ней – она пробует один, пробует второй… Все одинаковые, даже если поднести и рассмотреть ближе, то они не будут отличаться ни формой, ни количеством зубчиков на первый взгляд, будто бы дурная шутка. Она стоит перед дверью с тысячей ключей к ней и ни одним не может попасть в замочную скважину. Бормочет что-то себе под нос, дергается, волнуется… Доходит до той критической точки терпения, когда уже нет сил больше искать, и летит связка со звоном под ноги, и этот звук эхом отражается по комнате, по тому месту, где женщина оказалась, отражается протяжным эхом, ударами в огромный гонг. Застывает этот звук в ушах, чтобы прогнать его прочь из головы, ей приходится обхватывать голову руками и кричать, кричать так сильно, как только может – но звук все равно остается с ней зловещей усмешкой, обращенной ее же бессилию. Она падает на колени, моля, чтобы эти удары в ее висках утихли, по щекам катятся слезы – пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… С каждым новым раскатом, с каждой новой волной проклятого эха. Все силы уходят на крик, и в какой-то момент она замечает, что ее звонкий голос стал сухим кашлем, от которого с губ сочится кровь – знаете ли вы, какого это, неистовым криком разодрать себе горло до крови? Знаете ли вы, какого это, кричать, когда вас никто не слышит?...
И остается только лежать, обездвиженной, не находя причин для того, чтобы делать хоть что-то, ведь все попытки оказались тщетными – под рукой валяется брошенная связка ключей, она перебирает их, дыша одним лишь ртом – из уголка губы сочиться ало-розовая слюна, в глазах – тяжелая пустота, как у больного ребенка. Ключи мерцают в тумане, переливаются, или это только кажется сквозь влажную пелену, опустившуюся на глаза, но появилось вдруг в груди желание… Попробовать снова. Попробовать еще. Вот этот, сияющий ярче других, этот ключ – быть может, он подойдет? Нужно только подползти к двери, подтянуться на ослабших руках, попасть в заветную скважину и услышать…

- Миссис Монтгомери, Вы слышите меня? – такой тихий голос, он будто бы льется откуда-то изнутри. Он не знаком мне, я это точно знаю – голос пугает меня, а еще пугает то, что перед глазами все те же размытые фигуры. Закрывая их, я мечтала никогда больше не видеть уродливых клякс, лучше бы ослепнуть совсем, чем пытаться довериться тому, что больше похоже на галлюцинацию. – Миссис Монтгомери, моргните один раз, если слышите. Моргните медленно, насколько сможете. Это будет значить «да», - просьба звучит вежливо, даже слишком, но настойчивые ноты я все равно уловила и мне тут же хотелось спросить: «а что будет, если я ничего вам не отвечу? Что вы сделаете?», но у меня не получилось даже приоткрыть рот – что-то похожее на полустон, полувсхлип сорвалось с моих губ. Мне очень хотелось плакать, но слезы из моего тела, видимо, «выкачали» вместе с голосом.
Я моргнула так медленно, как только позволила мне это сделать Боль.
Да, у этого чувства в моем теле теперь есть не просто название, есть имя, и его стоит упоминать и произносить с особым трепетом, если я не хочу, чтобы она напоминала о себе постоянно. Мне придется научиться уважать ее, оккупанта, насильственно занявшая сокровенные места моей души и сознания. Мне придется смириться с ее существованием и, возможно, в итоге, стать с нею одним целым.
- Миссис Монтгомери, эти бумаги – Вы сможете ознакомиться с ними, когда Ваше состояние станет окончательно стабильным – пока у нас нет уверенности в этом, я могу быть с Вами честен, ведь Вы – почти врач… - голос, как мне показалось, усмехнулся. О, я бы многое сейчас отдала за возможность рассмеяться этому неизвестному подлецу в лицо, но, увы, я была обездвиженным куском плоти и крови, который мог сейчас только моргать. Один раз – «да», два раза – «нет». Иных вариантов не предусмотрено. – Экстренная операция длилась почти девятнадцать часов, и мы… - я не желала слушать все это, мне было совершенно не интересно сколько вы затратили на то, о чем я вас НЕ ПРОСИЛА. НЕ ПРОСИЛА, слышишь, ты голос?! С чего вы решили, что можете быть Богом? Зачем вернули меня? Насколько продлили мои страдания? Сколько еще другим пациентам слушать мой вой во сне по ночам и вздрагивать, прося сделать хоть что-то, чтобы это прекратилось? Заткнись, заткнись, я не желаю тебя слушать! Все это: диагноз, информация о доноре, о ходе операции, планы по реабилитации – ты можешь вырвать эти листы из папки прямо сейчас и засунуть их себе в глотку так глубоко, как только сможешь, потому что мне ВСЕ РАВНО. Слышишь?!
Но я могу ведь только моргать. Один раз. Со всем безмолвно соглашаясь.
- У нас не было времени на раздумья, мы решили, что будем приступать к реконструкции сразу после основного операционного блока…
Я моргаю.
- Мы пытались сделать все как можно больше похожим на… На то, что было, но вы должны понимать, что результат…
Я моргаю, о, Бог, когда же ты заткнешься?! Если бы не то, чем вы меня накачали, я бы уже давно смяла простыни в своих кулаках, что они бы затрещали от напряжения.
- Мистер Алистер Голд настоял на том, чтобы Вы оставались в одиночной палате во время всей реабилитации…
Я не нахожу сил, чтобы моргнуть. Алистер.
Алистер.
Вот, кто заказчик моего возвращения в этот мир.
Сколько ты заплатил за это?
Разве оно того стоило?
Разве я того стою?...
Я плачу, но голос не видит моих слез. Он прощается со мной.
- Держитесь, миссис Монтгомери. Все будет хорошо – нужно только чуть-чуть потерпеть.
[AVA]https://66.media.tumblr.com/3fb45aaff3db5d4af1b894f243114e48/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso1_250.png[/AVA]
[STA]Несовершенство линий[/STA]
[SGN]https://68.media.tumblr.com/2370f24912e0128b9b80afb85ac79b6d/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso2_400.png
У меня её лицо, её имя,
Никто не заметил подмены.
[/SGN]

Отредактировано Alessa Montgomery (30.11.2016 15:00:02)

+5

4

Marilyn Manson - Coma Black
[audio]http://pleer.com/tracks/4484489IlxW[/audio]

Burn all the good things in the eden eye,
I was too dumb to run, too dead to die.

Я открываю глаза.
Ощущение, будто бы нахожусь в вакууме – мерное пиканье аппаратов, которые поддерживают мое тело в норме, доносится до меня с некоторой задержкой и очень глухо, будто бы мне заложило уши, как то бывает при взлете или посадке самолета. Кажется, что я даже слышу, как препарат капает из общего сосуда в специальную емкость, откуда лекарство уже спешит прямиком в вены – раз в четыре секунды, я считала. Я всегда считаю, перед тем, как открыть глаза – проверяю, все ли так, как должно быть, проснулась ли я в то же время, как и всегда, или придется дожидаться начала утренней экзекуции, под которой я понимаю медицинский осмотр. Меня шевелят, просят сесть, встать, осматривают тело, предварительно раздев, пальпируют ткани лица и шеи – напоминают о том, что они сделали со мной. Напоминают, как подрезали мои крылья и заставили унижаться дальше под гнетом бесчисленного количества обстоятельств, именуемых жизнью.
Так начинается каждый мой день, разумеется, если отбросить еще и постоянный прием таблеток, а так же мельтешащую затем перед глазами медицинскую сестру – знаю, что это ее работа, следить за такими, как я, но все равно не могу унять раздражение, сидящее где-то глубоко в груди. А она, хрупкая молодая девочка в белоснежном накрахмаленном халате, не может унять боль, с которой срослось все мое тело. Каждый сантиметр кожи, каждая клеточка тела, каждое новое движение – очередной виток боли, против которой бессильны все разрешенные анальгетики. Представьте, что вас окунули в кипящую смолу, всего на пару мгновений, ваша кожа горит, нет, медленно плавится под вязкой маслянистой пеленой – именно с таким чувством живу я уже которую неделю, а может и месяц – я давно потеряла стройный счет; существую, скорее даже пытаюсь существовать, потому как моих сил, желания и терпения не хватает даже для того, чтобы подняться с постели и пройтись по палате от стены до стены. Мой лечащий врач говорит, что это очень плохо, что мне нужно как можно больше двигаться, но как объяснить ему, здоровому и счастливому мужчине, что каждый мой шаг не сравним даже с поступью по раскаленным углям? Иногда я ловлю себя на мысли о том, что вся эта боль – только лишь мое воображение, но не могу найти ни опровержений, но доказательств этой мысли. В конце концов, боль – то единственное, чему я могу верить из своих ощущений, потому что в остальном мое тело подводит меня, будто бы оно чужое.
Не мои руки – мне ведь уже почти сорок, каких-то три года остались до круглой даты, и вы это непременно бы подметили, взглянув на мои кисти. Приметили бы раньше, а сейчас – длинные костлявые пальцы обтянуты кожей, чудным образом помолодевшей. Но стоит только присмотреться, и в глаза тут же бросаются неестественного цвета бледные пятна, уродливыми кляксами заполняющие тыльные стороны ладоней и переходящие на предплечья. Это не болезнь; это химический огонь, по-хозяйски отметивший те места моего тела, которые были им обласканы.
Не мой голос – чаще всего я молчу, и отнюдь не потому, что сказать нечего. Знаете, иногда мне кажется, что я стала забывать речь, и что стоит мне только разомкнуть губы, как с них бессвязным потоком сорвутся накопившиеся за эти месяцы мысли, только вот ни одну из них не будет возможным разобрать. Но между тем я никак не могу выдавить из себя хотя бы «Привет» или «Спасибо», которых заслуживает персонал, ухаживающий за мной. Мой лечащий врач говорит, что это нормально – бояться собственного голоса после перенесенного мною. Мой лечащий врач говорит, что это нормально – не узнавать свой голос после перенесенного мною. Но мой лечащий врач еще ни разу не сказал, что это нормально – не принимать тот голос, которым теперь звучит любое мое слово. Особенно после интенсивной терапии. По всем показателям я уже давно должна была начать оправляться.
Не мое лицо – точнее, его отсутствие сейчас. Не буквально, нет, но подходя к маленькому заплеванному зеркалу в туалете и видя в нем чье-то отражение, я отказываюсь верить, что оно – мое. Вместо привычных угловатых черт на меня смотрит нечто, закованное в маску из полупрозрачного фибростекла, у которого посреди белесого полотна зияют воспаленные глазницы, покрытые плотной сеткой лопнувших сосудов, а чуть ниже – опухшие губы с двумя поперечными, медленно заживающими ссадинами. И что-то подсказывает мне, какое-то гложущее чувство, что под этой маской, которая местами за день успевает пропитаться сочащейся кровью, скрывается изуродованный монстр, а не та, кого все знали под именем Алессы Монтгомери.
- Завтра Вам сделают новую маску, она будет еще прозрачнее этой, сквозь нее будут видны Ваши черты лица, - улыбаясь и заботливо обрабатывая антисептиком ссадины на губах, говорит мне медицинская сестра и ждет, что я улыбнусь тоже. Но я только молча киваю и провожу пальцем по припухшем щекам, гадая, что (или, вернее сказать, кого) я увижу в зеркале через три дня.
И понимаю, что лучше бы они тянулись вечно, ибо это будет самая не приятная и не ожидаемая встреча в моей жизни.

- Миссис Монтгомери, к Вам посетители.
- Скажите им, что я все еще без сознания.
- Но, мэм, они приходят уже третий день подряд и…
- Я. Не. Желаю. Никого. Видеть.
[AVA]https://66.media.tumblr.com/3fb45aaff3db5d4af1b894f243114e48/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso1_250.png[/AVA]
[STA]Несовершенство линий[/STA]
[SGN]https://68.media.tumblr.com/2370f24912e0128b9b80afb85ac79b6d/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso2_400.png
У меня её лицо, её имя,
Никто не заметил подмены.
[/SGN]

Отредактировано Alessa Montgomery (30.11.2016 15:00:13)

+5

5

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Fleur - Формалин
[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/iwibepo/flyour_-_formalin_(zvukoff.ru).mp3|Fleur - Формалин[/mymp3]

…И скрипки похоронного оркестра заиграли, стоило грязно-кровавым бинтам упасть на холодные полы палаты, что стала для меня клеткой. Звук, раздирающий барабанные перепонки изнутри своей до омерзения прекрасной, громкой и колкой мелодией – ее терпеть нет у меня больше сил; чуждые моему сознанию звуки прочно поселились где-то там, в глубине черепной коробки, и каждый день играли мотивы, которые я не желала слышать. Но сегодня… Но сейчас… Невидимый дирижер превзошел самого себя – ему удалось пропустить по моим венам настоящий электрический разряд, от которого хочется выть и сдирать с себя кожу тонкими длинными лентами, особенно с лица, с этого чужого, странного, страшного лица, смотрящего на меня по ту сторону зеркала.
- Кто это?.. – задаю я, наконец, свой первый вопрос, и меня едва ли можно обвинить в фальши и наигранности – мои эмоции, как на ладони, видны человеку в белом халате, сидящему напротив меня; он видит в моих глазах липкий страх перед неизвестным, но понимает, что никак не сможет мне помочь.
- Мы сделали все возможное, чтобы спасти Вашу жизнь, миссис… - моя фамилия застревает у него в горле и кадык нервно дергается, когда он сглатывает и на мгновение закрывает глаза, делая тяжелый глубокий вдох, - Алесса… - продолжает, но не знает, какие слова вообще будут тут уместны.
А мои руки уже тянутся к скулам и опухшим щекам – вам едва ли знакомо это жгучее чувство боли, боли фантомной, так глубоко впитавшейся в кожу, что кажется, будто бы живешь с ней всю жизнь.
- Каждая минута была на счету, Вы и представить не можете, в каком состоянии доставили Вас в тот вечер, - неужели это попытка оправдаться? Или, быть может, вызывать жалость? Или благодарность? А за что, собственно, должна я благодарить вас? За то, что вы делаете свою работу?..
Ломаным резким движением притягиваю руку, держащую зеркало, ближе, чтобы рассмотреть каждую новую линию лица, каждый шов, каждую незажившую ссадину; слова моего лечащего врача доносятся будто бы через толстый слой ударопрочного стекла – какая, в сущности, разница, почему так вышло, если это невозможно исправить здесь и сейчас?
Стараюсь не смотреть в глаза отражению.
Стараюсь не верить в то, что это отражение – мое.
Дрожащие влажные пальцы (они-то остались прежними, моими, все такие же худые, только усыпанные теперь белесыми пятнами-проплешинами от ожогов) нащупывают линию опухших губ – это так странно… Чувствовать собственные прикосновения и не понимать, что они – мои. Что я чувствую тепло своих рук на своих же губах, а не кто-то чужой и дикий взгляду посмел прикоснуться к моему лицу.
Впрочем, однажды посмели, сделали это без моего ведома, движимые благой целью и клятвой Гиппократа – скажите, поможет ли вам она на Страшном Суде? Ее ли будете повторять, стоя на раскаленной адской земле в качестве оправданий за то, что сделали монстра?
За то, что сделали меня, слепили из кусков плоти, нарисовали, словно красками, кровью; быть может то, что смотрит на меня из-за зеркальной рамы, похоже на прекрасную Галатею, способной влюбить в себя скульптора, ее создавшего, но на меня… На меня это существо совсем не похоже.
- Кто это? – повторяю я свой вопрос, убирая пальцы от ноющих бледны губ, дрожащих не то от злости, не то от подступающей истерики, полной безысходности и нежелания принимать собственную низость и мерзость. Навязчивое желание взять скальпель и сделать два длинных ровных разреза крест-накрест, по щекам и аккурат по линии носа, не покидает меня вот уже который час; я нервно мну край больничной пижамы и бросаю короткие взгляды в сторону хирургической стали, неаккуратно оставленной моим лечащим врачом чуть поодаль, на столе. Мне кажется, что только так я смогу избавиться от отвращения, накопившегося внутри – я уже пыталась вытравить его изнутри, засовывая пальцы в глотку настолько, насколько могла, но ничего, кроме выпитой воды и желчи не выходило; значит, мне придется содрать слой нашитой насильно кожи вручную. Лучше видеть в отражении урода со знакомыми чертами, чем кого-то другого, будто бы вынувшего твои глаза и забравшего их себе, заставив тем самым и душу переселиться в чужое тело.
- Я не понимаю о чем Вы меня спрашиваете, Алесса, - напряженно подается вперед мужчина и щурит глаза, когда ему удается перехватить взгляд, адресованный острому предмету моего интереса.
- Это лицо – чье оно было до того, как...? – хочется закричать, зарыдать от жалости к самой себе, но я только прикусываю сильно-сильно губу и закрываю глаза, сжимая пальцы в кулаки.
- Миссис Монтгомери, я думаю, что Вам следует отдохнуть, - отрезает на родительский манер мужчина в белом халате, и я понимаю, что сейчас и правда похожа на обиженного ребенка. Но только внешне – едва ли у подростка хватил смелости сделать то, что сделаю я в следующее мгновение.
Мне ничего не стоит сорваться с места и оттолкнуть врача от себя как можно дальше – адреналин и ярость в моей крови кипят, поэтому, когда я вкладывая в свою ладонь скальпель, то, готова поклясться, вижу, как прозрачная холодная поверхность начинает покрываться испариной от жара моей кожи.
В ушах все так же звучат скрипки – струнный оркестр в полном сборе; они воют, они плачут, они заполняют все мое сознание, пока руки тянутся к лицу.
Я точно помню, как нужно резать, чтобы снять с себя эту маску.
Я точно знаю, что моя рука не дрогнет.

Последнее, что я помню, помимо воплей, срывающихся с моих губ и тонкой, сочащейся по скуле струи крови, капающей на мятую дешевую ткань больничной пижамы, это лица, смотрящие на меня с осуждением.
«Мы Вас не узнаем, миссис Монтгомери», - говорят безмолвно взгляды толпы.
Я вас понимаю.
Не понимаю только, почему вы называете ее, ту женщину, смотрящую из-за зеркальной рамы и расплывающуюся на непрозрачном стекле силуэтом, моим именем.
[AVA]https://66.media.tumblr.com/3fb45aaff3db5d4af1b894f243114e48/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso1_250.png[/AVA]
[STA]Несовершенство линий[/STA]
[SGN]https://68.media.tumblr.com/2370f24912e0128b9b80afb85ac79b6d/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso2_400.png
У меня её лицо, её имя,
Никто не заметил подмены.
[/SGN]

Отредактировано Alessa Montgomery (30.11.2016 15:00:18)

+6

6

Limp Bizkit - Behind Blue Eyes
[mymp3]http://cdndl.zaycev.net/62889/3180408/limp_bizkit_-_behind_blue_eyes_(zaycev.net).mp3|Limp Bizkit - Behind Blue Eyes[/mymp3]
Я окончательно потеряла счет времени.
В моей палате нет часов, даже наручных – в моей палате вообще нет ничего, что я могла бы поднять, тверже подушки.
«Это временная мера, миссис Монтгомери», - говорили они, - «Мы волнуемся за ваше состояние, миссис Монтгомери», - лгали они. Мне не составило труда догадаться, почему так происходит: того доктора, кто допустил произошедший на прошлой неделе инцидент, уволили одним днем и наверняка лишили лицензии; тем, кому посчастливилось остаться на своем месте, было отдано распоряжение гарантировать «спокойствие и безопасность пациента».
Они что, всерьез подумали, что я попытаюсь вскрыть себе вены вилкой?.. Я бы рассмеялась им в лицо, но у меня нет голоса – только шипение, вперемешку с хрипами, будто бы горло мое было разодрано диким зверьем в неравной схватке. Догадывались ли вы о том, что можно повредить голосовые связки просто крича?..
Наверное, все облегченно выдохнули, когда узнали, что я буду безмолвной еще некоторое время – знаете ли, когда человек, не дружащий с собственной головой, лежит прикованный к больничной койке, лучше бы быть ему немым.
Иначе никто бы не решился ухаживать за мной, и никакая клятва Гиппократа бы не помогла, никакие деньги; я слышала, как одна из медсестер настаивала на том, чтобы ей срочно искали замену.
Это случилось, когда она пришла накормить меня ужином – тогда еще были связаны только руки, привычные прочные ремни на запястьях, я помню их хватку, каждый миллиметр моей кожи помнит эту садистскую ласку. Но когда медсестричка раскрыла свой поганый рот и из него полилась, будто бы песня, красивая сказка о том, что «через каких-то два месяца вы, миссис Монтгомери, уже будете с семьей…», мне показалось, что не выдержали бы даже стальные оковы.
Она кричала, что я, кажется, сломала ей нос.
Понадобилось двое взрослых мужчин, чтобы зафиксировать теперь и мои ноги.
Тогда я не чувствовала даже боли. Ярость, обида, горечь унижения – все это смешалось воедино внутри меня и заставило остальные ощущения меркнуть и отходить за периферию сознания; единственное, что горело по всему телу – это вспухшие швы, которые, как мне казалось (ведь я не могла их видеть, не могла даже пощупать), вот-вот вскроются, подобно бубонным гнойникам. Неудержимым было желание расчесать их до крови, но я не могла этого сделать – поэтому и выла беззвучно от бессилия. Слезы, бегущие по моим щекам и разъедающие солью кожу, почему-то персонал воспринимал за желание извиниться перед ними.
Но я не чувствовала вины. Только ярость, обида, горечь унижения.
Плакать потом мне пришлось еще долго – сначала я в истерике отказывалась есть, а потом глазами молила о том, чтобы мне ничего не вставляли насильно в рот, но меня, разумеется, никто уже не слушал. Перестали относиться с пониманием, перестали жалеть и беспокоиться о том, что если они чуть крепче сожмут меня за плечи, то сделают больно. И я поняла, что все то, что когда-то происходило со мной и казалось мне унизительным, не сравниться с тем, что происходило, когда меня было решено кормить через зонд. Меня постоянно тошнило, я не могла контролировать свое слюноотделение, я испражнялась под себя, а потом кто-то убирал все это. Я перестала запоминать их лица – сначала хотелось выть от гложущего чувство стыда, а потом… Потом стало все равно. Это их работа – так вперед! Вы сами виноваты в том, что оставили меня жить. Вы все виноваты в этом.
Через неделю мне казалось, что от меня смердит, как от выгребной ямы, а может это мое нутро теперь так пахнет? Я была готова пойти на компромиссы, чтобы просто переодеться. А еще чтобы из меня вытащили этот чертов зонд, и слюна перестала катиться по подбородку – я, мать вашу, не умираю! И я даже в своем уме, хотя может казаться, что это не до конца так.
Через десять дней меня спросили – «Миссис Монтгомери, вы готовы сотрудничать?», и я ответила по старой схеме – моргнула утвердительно один раз. Новый лечащий врач был моложе того, лишенного лицензии, но, как оказалось, в нем было куда меньше наивности и напрочь отсутствовало чувство жалости – он смотрел на меня так, будто бы я не была жалким подобием человека. Он смотрел на меня взглядом каким-то… Отеческим? Приказывающим и не принимающим сопротивления.
Сначала было решено ослабить ремни – с щиколоток их сняли уже через сутки, и я поняла, что почти не чувствую свои ступни и, кажется, забыла как вообще нужно ходить. Потом (двое санитаров все это время стояли по правую и левую мою руку, готовые в случае очередного «помутнения» немедленно поставить меня «на место»), с опаской, но все же были сняты ремни с запястий.
Я вытянула ладони перед собой, рассматривая изуродованные кислотой, зарубцевавшиеся пальцы. Сама того не осознавая, я зарыдала навзрыд, и в этих всхлипах можно было различить слова благодарности.
- Довожу до Вашего сведения, миссис Монтгомери, что Вам придется переночевать здесь, прежде чем мы переведем Вас обратно в Вашу палату.
- Скажите, могу ли я принять душ?.. – в ответ мне кивнули.
- Сейчас к вам подойдет медсестра и проводит в женскую душевую.
Я аккуратно подалась вперед и в последний момент ухватила удаляющегося мужчину за рукав халата. Он настороженно обернулся.
- Скажите, - мой голос дрожал, - Могу ли я принять душ… Самостоятельно?
Мой вопрос всерьез озадачил врача – он нахмурился, переглядываясь поочередной со мной и с все еще остающимися около меня санитарами. Те несколько секунд, пока он принимал решение, казались мне тянущимися бесконечно.
- Хорошо, - в его голосе были слышны ноты сомнения.
Но мне дали шанс. А еще – полотенце.
Когда я шла по больничному коридору, мне казалось, что поддерживающая меня за предплечье медсестра – мой палач, что ведет меня на эшафот; я прятала взгляд от каждого встречающегося человека, будь то пациент или врач. Несмотря на то, что на мне все еще была серая больничная пижама, было ощущение, что я иду нагая, испачканная в нечистотах по самое горло.
Я думала, что не смогу раздеться под внимательным взглядом медсестры, которая, разумеется, будет ждать меня здесь, внутри, а не за дверью – она не хочет лишиться зарплаты и лицензии, она уже много лет работает с такими, как я и ее трудно чем-то удивить. Я чувствовала ее насмешливый взгляд на моей спине, когда, дрожа от холода, я скрылась за стеклянной перегородкой душевой кабины.
Первые капли воды я поймала ртом и совершенно по-детски обрадовалась этому – мне на мгновение представилось, что мне пять лет и я гуляю под летним дождем во дворе отчего дома; на мне легкое голубое платье и босые ноги – чувство абсолютной легкости, беспечности и радости. Осознание, что мне тридцать семь и я, кажется, схожу с ума, тяжелой глыбой прибило меня к земле.
Я сползла по стене и притянула к себе колени, обнимая их.
Я хочу домой.
Я так хочу домой…
[AVA]https://66.media.tumblr.com/3fb45aaff3db5d4af1b894f243114e48/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso1_250.png[/AVA]
[STA]Несовершенство линий[/STA]
[SGN]https://68.media.tumblr.com/2370f24912e0128b9b80afb85ac79b6d/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso2_400.png
У меня её лицо, её имя,
Никто не заметил подмены.
[/SGN]

Отредактировано Alessa Montgomery (30.11.2016 15:00:22)

+3

7

Музыку обязательно на повтор.
Jen Titus - O Death

[mymp3]http://mp3xl.org/download/-1055037.8e71e3c7aeca3a53f17636ec3606ddce.SmVuIFRpdHVz.TyBEZWF0aA,,.113291.mp3|Jen Titus - O Death[/mymp3]
Сегодня двадцать шестое октября.
Я услышала, как кто-то из персонала разговаривает по телефону и называет эту дату - цифры остаются грубыми зарубками в моей памяти. Прошел месяц, а я все еще не могу заставить себя вспомнить хоть что-то, что касалось бы той сентябрьской субботы. Я твердо уверена в том, что помню все, но внутри будто бы выросла стена – как бы я ни пыталась перелезть через нее, чтобы пережить тот день заново, у меня ничего не получалось. Наверное, это к лучшему.
Там, вне больничных стен, вовсю идет громкое разбирательство, но я принципиально не хочу знать даже деталей происходящего, не хочу слышать ничьи голоса, не хочу, чтобы мне задавали вопросы, не хочу обвинений… Мне сложно сказать, ощущаю ли я тяжесть ярлыка «выжившей», негласно повешенного на меня – наверное потому, что живой-то я себя все еще не считаю. Скорее – существующей, знаете, это как поставить галочку напротив имени, которая означает, что для этого сотрудника не нужно заказывать гроб, поминальную службу и, что самое важное, его семье не нужна компенсация от корпорации за потерю кормильца. Умирать нынче – дело огромных затрат, знаете ли, поэтому такую роскошь не все могут себе позволить и просто тихо становятся совсем прозрачными в толпе, исчезая из вида. Я бы тоже хотела исчезнуть – просто перестать существовать, чтобы одним утром мои родные и друзья проснулись и… Не смогли вспомнить, что когда-то знали какую-то женщину по имени Алесса Монтгомери.
Ирония в том, что у меня есть все возможности для того, чтобы исчезнуть - меня негласно похоронили вместе с жертвами бойни, устроенной руками Вероники фон Хорст, а те, кому доподлинно известно, что мне удалось выжить, не знают о метаморфозах со мной произошедших. Догадываются, конечно, но наверняка не ожидают увидеть перед собой женщину, отдаленно напоминающую ту, что знали все время ранее. Поэтому мне ничего не мешает выйти из этой больницы и обзавестись другим именем, другим возрастом – написать самой себе жизнь, о которой мечтала когда-то и испариться, освобождая всех тех, кто со мной был повязан узами кровными ли, духовными. Я думаю, что мне за это сказали бы «спасибо» и едва ли стали бы плакать – я никогда не была для своих близких ангелом-хранителем, скорее всадником, Чумой или Мором; там, где ступала моя нога, незамедлительно запускались процесс гниения и разложения – что-то черное было моим постоянным спутником и я, сама того не осознавая, утягивала с собой в непроглядную тьму тех, кого любила, и чем больше находилась рядом, тем глубже мы опускались. Быть может, у кого-то еще есть шанс выбраться назад, к свету.
Кстати, о свете – сегодня мне разрешили прогуляться. «Свежий воздух и солнце – то, что вам сейчас необходимо, миссис Монтгомери», - утверждал мой врач и я даже попыталась пошутить, добавляя, что «было бы замечательно, если бы солнце светило мне не над Нью-Йорком, а где-то в районе Бора-Бора». Шутка была мужчиной оценена, он наверняка подумал, что если я нашла в себе силы на улыбку, то это можно считать верным признаком того, что пациент медленно, но начинает приходить в норму. На самом деле я ненавидела солнце, океан и пляжи – мне просто хотелось скорее покинуть четыре больничные стены и покурить, и ради этого я была готова даже расцеловать этого наивного человечишку.
Сигаретой со мной поделилась медсестра – та единственная, что смогла со мной совладать. Ее зовут Бэт и ей сорок восемь; за двадцать с лишним лет, проведенных в сфере здравоохранения, она начисто забыла о том, что такое «жалость» - просто искоренила в себе это поганое чувство, за что я непременно пожму ей руку, когда выйду. Последнее, что мне нужно от окружающих меня белых халатов – это жалость; единственный человек, в чьих глазах я ее не вижу – Бэт.
- Я буду ждать тебя здесь, - сказала она, присаживаясь на лавочку рядом с лестницей черного выхода, через который мы вышли на задний двор клиники. В отличие от парковой зоны, разбитой аккурат перед парадным входом, здесь никогда не бывало людно хотя бы потому, что пациенты просто не подозревали о существовании этого укромного зеленого уголка.
- Спасибо, - кивнула я Бэт и застегнула пуговицы на своем пальто – осенний ветер пробирал до самых костей, и несмотря на мою очевидную тягу к саморазрушению, мне меньше всего улыбалось получить вдобавок к букету своих диагнозов еще и воспаление легких.
Оказалось, что Бэт курит чертовски крепкие сигареты, а может я просто закашлялась с непривычки, сделав жадную первую затяжку – никотин обжег горло и разлился в висках приятным головокружением; я прикрыла глаза, выдыхая серый дым вверх. Порыв ветра быстро разогнал сгустившуюся перед моим лицом завесу, и я с удивлением обнаружила идущего впереди человека. От чего-то мне подумалось, что я знаю его.
- Эй! – окликнула я мужчину и тот замер, разворачиваясь ко мне лицом. Да, я определенно его знаю! Только вот не могу вспомнить ни имени, ни места, где мы пересекались с ним, причем, полагаясь на мои ощущения, не единожды. – Простите, но, кажется мы с Вами…
Договорить мне не дали – мужчина улыбнулся широко и добродушно, протягивая вперед руку для приветствия.
- Алесса, я так рад встречи с тобой, - я несколько опешила – не думала, что… Меня можно вот так сходу узнать. Порой, умываясь и открывая глаза, я пугаюсь, увидев в зеркале непривычное отражение; но этот мужчина узнал меня на расстоянии пяти шагов, буквально за мгновение! Когда мы, наконец, приблизились друг к другу и пожали руки, он подался вперед и приобнял меня – в этот момент меня почему-то пробрал жуткий холод; проклятый октябрьский ветер…
- Я не думала, что встречу здесь кого-то, - озвучила я мысли вслух и сделала еще затяжку: сигарета истлела почти что полностью, пока я пыталась вспомнить, кого вижу перед собой. Он определенно не был похож на сотрудника клиники, несмотря на то, что поверх светлой рубашки у него был накинут халат, не первой, кстати говоря, свежести – на манжетах и под воротником я заметила несколько темных, бурых пятен. «Кофе. Сейчас все злоупотребляют кофе», - подсказал мне внутренний голос и я, пожав плечами, согласилась с ним.
- Не думал, что мне удастся сегодня тебя встретить, - он не торопился представляться, рассчитывая, видимо, на мою память. Но, как и в случае с пережитой трагедией, как бы я ни силилась, не могла вспомнить даже первую букву его инициалов.
- Прогуляемся? -  улыбнулась я, отщелкивая в мусорный бак окурок и выдыхая последнюю затяжку в сторону от моего нового старого знакомого, который, как мне подсказывало мое чутьё, не переносил сигаретный дым.
- С удовольствием, - улыбнулся он в ответ, - Ну, как ты вообще после всего…?
- Я пока не знаю… - честно ответила я, кутаясь в пальто еще сильнее, - Иногда мне кажется, что это неправильно.
- Неправильно что? – недоумевающе переспросил мужчина.
- То, что я осталась жива, - сглотнув ком, отозвалась я тихо, - Прошел уже месяц, а я… Я до сих пор не знаю, не могу вспомнить что было, и кто вообще из моих людей… - я почувствовала, как мои веки налились слезами, - Кто из моих людей остался жив, кто выбрался, а кого – потеряли. Это ужасное чувство – я закрываю глаза и вижу множество лиц, но все они размыты, и я не могу различить кто есть кто… Я чувствую огромную ответственность за произошедшее, будто бы сама лично отдала приказ все уничтожить.
- Какой вздор, девочка моя, какой вздор… - это вот обращение, «девочка моя», кольнуло в памяти – я точно знаю, что так ко мне обращался либо отец, либо кто-то с работы, кому я когда-то очень доверяла. Мне показалось, что его имя начинается на ту же букву, что и мое, но он предпочитает, чтобы его называли коротко...Это была соломинка, за которую я была обязана ухватиться, чтобы все вспомнить.
- Вздор? – я остановилась и развернулась лицом к мужчине, - Возможно… Но… Мне надо точно знать, перед кем я не сдержала своего слова.
- Какого слова?
- Обещания, - отвожу взгляд в сторону, - Обещания, что помогу выбраться из того Ада.
Мне хотелось плакать, но слезы так и застряли где-то под веками и от этого я ощущала противную резь в глазах. Почему-то мне было стыдно взглянуть на своего собеседника.
- Это свое обещание ты сдержала, - усмехнулся мужчина, и, взяв мою руку в свою, легонько потянул вперед, безмолвно предлагая продолжить прогулку.
- Откуда ты знаешь? – горько усмехнулась я в ответ.
- Ну… У меня в последнее время появилось очень много свободного времени, которое я не тратил зря. Думаю, тебе тоже стоит задуматься о том, куда ты тратишь свое, - он не прекращал улыбаться и в его улыбке не было ни капли издевки или высокомерия – она была искренняя, даже, пожалуй, слишком искренняя.
Я не нашла слов, чтобы ответить – оставшуюся часть прогулки мы провели в тишине, размышляя каждый о своем; когда мы сделали круг и подходили к тому самому месту, где я его окликнула, он накрыл мою ладонь своей и сказал:
- Ну, Алесса, иди.
- Куда?.. – недоуменно спросила я.
Он отпустил мою руку и ответил:
- К живым.
От неожиданности я моргнула – когда я подняла свой взгляд, в саду, кроме меня и сидящей спиной ко мне Бэт, никого не было.
[AVA]https://66.media.tumblr.com/3fb45aaff3db5d4af1b894f243114e48/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso1_250.png[/AVA]
[STA]Несовершенство линий[/STA]
[SGN]https://68.media.tumblr.com/2370f24912e0128b9b80afb85ac79b6d/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso2_400.png
У меня её лицо, её имя,
Никто не заметил подмены.
[/SGN]

Отредактировано Alessa Montgomery (30.11.2016 15:00:29)

+4

8

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Soap&Skin - Me And The Devil

Early this morning when you knocked upon my door,
And I said "hello Satan, I believe it's time to go."
Me and the Devil was walkin' side by side.

Я не могу заставить себя уснуть.
Будто бы я просто разучилась это делать, а может – никогда и не умела. Я не чувствовала усталости, головной боли, тошноты – никаких из первичных признаков переутомления. Говорят, страдающие бессонницей люди, спустя первые двадцать четыре часа бодрствования, начинают демонстрировать несвойственный им ранее уровень активности – зовите это «вторым дыханием», если хотите, я же скажу, что это просто похоже на укол адреналина в сердце, после которого ты не просто оживаешь, ты готов свернуть горы. И мне тоже так казалось, казалось, что стоит мне только спустить ноги с кровати и встать, как я буду способна на что угодно.
Но я не смогла сделать и шага – ослабшее за долгие недели борьбы тело сопротивлялось, каждая косточка внутри меня, каждое сухожилие будто бы стонало и надрывно кричало, просило не то смилостивиться, не то одуматься, и вернуться в постель. И на полусогнутых ногах я ползла назад, моля только о том, чтобы сейчас ко мне не заглянула дежурная сестра. Не осталось уже ничего, что могло бы еще больше унизить меня в глазах медицинского персонала, работающего здесь (хотя им было все равно, по правде говоря: они еще и не с таким сталкивались; и я прекрасно знала это, но отказывалась понимать и примерять к себе и своей ситуации; я была похожа на маленького ребенка, и, насколько мне известно, это – нормально. Это просто способ защиты и без того подорванной психики), но мне все равно не хотелось, чтобы кто-то видел меня в таком…жалком, разбитом состоянии.
Лежать было невыносимо – я не могла фокусироваться на предметах дольше, чем секунд на тридцать-сорок, поэтому список того, чем я могла заняться, сокращался до, буквально, двух-трех пунктов. В ночное время суток – и того меньше. Я не могла читать книги, не могла держать в руках телефон, не могла смотреть на экран телевизора, только палиться в белый потолок. Или в окно справа от меня – я часто видела в кинофильмах, как герой после страшной аварии приходит в себя, а ему в глаза бьет из такого же точно окна солнечный свет, и в этих слепящих лучах проглядывается медленно знакомый силуэт близкого родственника или друга. Меня же сейчас слепил только мигающий свет уличного фонаря – в этой палате давно не наблюдалось никаких силуэтов, кроме тех, кто в белых халатах. Я сама лично попросила об этом. Думала, что так будет легче.
И когда увидела на периферии своего бокового зрения темное пятно, похожее на человеческую фигуру, то неосознанно вздрогнула. Не сращу поняла, что эта фигура там, за толщей стекла – я вытянула вперед свою дрожащую руку, вены которой были все до синевы исколоты капельницами (из меня тянулись к аппаратам, наверное, не один десяток трубок, поддерживающих мою жизнь, будто бы она была для кого-то ценной; я пыталась узнать, с чьего счета приходя деньги на все то, что меня окружало и за все то, что в меня вливали, но доктора, следуя своему «кодексу», отмалчивались; у меня в голове было два варианта, и, честно говоря, оба меня до смерти пугали), расставила в стороны пальцы, пытаясь пропустить через них свет и одновременно заслонить его, чтобы рассмотреть лицо стоящего внизу человека, но было слишком далеко, а окно – слишком мутное после прошедшего недавно дождя. Незнакомец стоял неподвижно все это время, но в какой-то момент он тоже поднял руку и помахал ладонью, обтянутой черной кожей перчатки.
Я знала, что это было адресовано мне.
Будто бы ответ на вопрос о деньгах и содержании пришел вот в такой форме – во плоти, посреди ночи, вычислив неизвестно как, что окна именно моей палаты выходят на эту улицу; зная, что я не буду спать (или зная, что не могу) и что не удержусь от того, чтобы попытаться рассмотреть повнимательнее, даже если на самом деле боковое зрение просто играет со мной в игру. На самом деле я сейчас была бы даже рада, если бы все это оказалось просто артефактами, появляющиеся спустя…сорок восемь? Или больше?.. – часов без сна. Увы – даже после того, как я резко тряхнула головой, получив лишь неприятное головокружение и комок тошноты, подбирающийся к горлу, фигура не исчезла из поля моей видимости. Человек под дождем будто бы ждал, что я встану, открою окно и прокричу, чтобы он убирался.
С улицы, с моих глаз, из моей жизни – я сыта по горло твоими подачками. И не обязана я быть благодарной за все это – за жизнь, по твоей указке.
Только вдумайся, что ты из меня сделал, раз я даже умереть не могу по собственной воле.
Кем бы ты ни был, ты никогда не услышишь из моих уст «спасибо» - что ты, Алистер, что ты, Эйдан, я не удивлюсь даже, если откроется вдруг, что вы действовали сообща. И стоите сейчас под моими окнами неподвижно по очереди, смеясь про себя о том, как я могу быть настолько наивна и слепа.
Уходи прочь, призрак той моей жизни, которую я потеряла в огне.
Убирайся, забирай с собой свою любовь, свой гнев, свои деньги – все это, что вы оба давали сполна, переполнило меня настолько, что сейчас я не могу собрать себя воедино по кусочкам.
Какая ирония – хирурги смогли, но это только оболочка, красивый (а может теперь уже и нет, я все еще не могу смотреть на себя в зеркало и не пытаться выколоть глаза, чтобы больше никогда эту чужую женщину не видеть) фантик от конфеты, начинка которой вряд ли сейчас может кому-то из вас понравится.
Я вся пропитана насквозь больной любовью и формалином.
И я не знаю, как с этим можно жить.
Не хочу даже пытаться.
[AVA]https://66.media.tumblr.com/3fb45aaff3db5d4af1b894f243114e48/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso1_250.png[/AVA]
[STA]Несовершенство линий[/STA]
[SGN]https://68.media.tumblr.com/2370f24912e0128b9b80afb85ac79b6d/tumblr_ohgfedvMp31qdqywso2_400.png
У меня её лицо, её имя,
Никто не заметил подмены.
[/SGN]

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Её руки подготовлены не были к драке, и она не желала победы ‡флэш