http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель

Амелия · Маргарет

На Манхэттене: февраль 2017 года.

Температура от -2°C до +5°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Не влюбляйся, красавица - он картежник и пьяница ‡флеш


Не влюбляйся, красавица - он картежник и пьяница ‡флеш

Сообщений 1 страница 30 из 35

1

http://s3.uploads.ru/Gpr4C.png http://s2.uploads.ru/ZzPSR.png
Все еще декабрь, 2015.
Нью-Йорк.
Грэм, Лиз, покоцанная машина и удивленный возглас.
Трагикомедия в нескольких частях. Реплика "опять ты?!", произнесенная в унисон, и далее - приключения Красавицы и Чудовища на новый лад.

Отредактировано Elizabeth Watson (22.01.2016 23:17:24)

+4

2

Date 1.
Принесите нам, пожалуйста, Hermitage La Chapelle 1961 года и две шавермы.

твой принц, без коня, но с бородой

http://s6.uploads.ru/q2TiM.jpg

- Этот тот «Моторхэд», который на Семнадцатой?
- Тот давно закрыли. Ренделл, ты вообще в каком году живешь?!
- Бля, Касл, я в твоем байкерском дерьме вообще не ебу, просто скажи мне куда прийти, и я приду.
- Уайтстоун, Четвертая.
- Это где?
- Куинс.
- Я не настолько хочу бухать, чтобы тащиться ради этого в Куинс.
- Кого ты здесь пытаешься наебать?
- Ладно, уговорила. Смотри, на какие жертвы я иду ради тебя!
- Ради виски!.. Тащи с собой Прайса, давно этого ушлепка не видела.
- Попробую, но не обещаю. У него там дедлайн.
- Какой нахер может быть дедлайн, когда я зову бухать?
- Он делает корпоратив на День работника морга, и…
- Кто-то из вас мне пиздит.
- Я полночи ему пентаграммы на ватманах рисовал, о чем ты!
- Я узнаю, кто это – и буду бить.
- Ты не оригинальна.
- Тебя.
- Во сколько мне…
- Вам.
- Нам нужно там быть?
- Давайте к десяти. Я даже готова вас проставить.
- С этого бы и начинала!
- Грэм, мля!
Вот так всегда и случается, когда у тебя половина Нью-Йорка в друзьях или знакомых ходит: идешь себе, никого не трогаешь, с Бонни болтаешь, а тут какой-нибудь хер с горы подвалит и начинается. Не то, чтобы Ренделл не любил свою способность находить связи в любых местах и с любыми людьми, но сегодня как-то совсем не светило к Касл на проставу уже бухим ехать. Не поймет ведь. А так давно не виделись, и даже какая-то ностальгия по старым университетским временам, когда нужно было в тапочках всего лишь дорогу до соседней общаги перебежать, чтобы лампово нажраться.
Однако, ну ё нахуй, эту ностальгию. Страннее всего была не встреча с Майки, а место. Пару лет назад Грэм подрабатывал в автомастерской у вышеозначенного, впрочем, со свойственной ему манерой быстро от всего нового и прикольного уставать, свалил, оставив за плечами ворох знакомых-технарей. Случайными перебежками на улице дело не ограничилось, и тут снова вопрос о целесообразности разноплановых знакомств: собственно, те пол Нью-Йорка друзей теперь только у Майкла Ферранте и чинятся.
- Все, к десяти, - быстро рапортует Бонни, сияя улыбкой. – Майк! Дарова!
Итак, место встречи. Книжный. Допустим, там и самого Ренделла трудно себе представить, но Ферранту – вообще нонсенс. О чем и спрашивает наш герой, оглядывая пейзаж:
- Как тебя сюда занесло? – и опускает взгляд на руки Майки – какие-то законы и канцелярка в корзине.
- Новый, мля, салон открываю, мля, - логично. – Надо всякой, мля, херни для уголка блядского, мля, потребителя накупить. Сам знаешь – ебучие, мля, правила.
Собственно, этих нескольких фраз и хватит читателю, чтобы составить примерный психологический портрет Майкла Ферранте и понять, что если он вдруг вам понадобится, то искать его нужно отнюдь не у стеллажа с поэзией. Зато механик от бога. И, судя по всему – предприниматель тоже ничего.
- Воу, растешь?
- Да, мля, развиваемся потихоньку. А у тебя там че, мля? – кивает на парочку книг у Ренделла под мышкой.
Есть такие люди, при которых о своей тонкой душевной организации говорить как минимум стыдно. Но Грэм чувство стыда еще в роддоме оставил, поэтому только плечом пожимает, показывая: так, про Древний Рим что-то новое написали и фантуха для души.
- Аааа, - многозначительно тянет Майки. – Книжки это, мля, хорошо. Роза моя тоже читает, мля, как восьмилитровый бензин жрет.
- Главное, не сколько, а что, - замечает Грэм, вальяжно встраиваясь в середину длиннющей очереди. Вечно тут в выходные всякие перформансы.
- Ну вот недавно… - двигая мощным плечом неказистого хипстера перед ними, говорит Майки. – «Пятьдесят оттенков»… какого-то там, не помню. Три книжки, мля, заглотила, что моего парня, - ну ты понимаешь. И гогочет, корзиной сбивая с ног интеллигентов в радиусе полуметра.
Беги от нее ко всем чертяа-а-ам, - хочет сказать Грэм, но вместо этого улыбается:
- Отличный выбор!

К выходу Ренделл оказывается приглашенным на ужин, по инерции поворачивает с Феррантой и идет куда-то бессмысленно вместе с ним, обсуждая новинки автопрома, коими интересуется примерно так же сильно, как и проблемами голода в Африке – то есть никак вообще. Великое искусство поддерживать беседу о том, чего не знаешь дает свои преимущества, тем более, делать ему до девяти точно нечего, а так хоть не засядет в какой-нибудь кафешке у окна ванильно читать про Центуриона. Все равно же зачитается, все проебет, да еще и пиздюлей от Касл получит. В общем, его связи его берегут.
- Ну а ты че, мля, себе коня так и не приобрел?
- Неа, - невпопад отвечает Ренделл.
- А че так?
Во-первых, нахера ему этот конь сдался. Во-вторых, он еще достаточно молод, чтобы свои копыта несли куда надо. В-третьих, инфраструктура Нью-Йорка развита более, чем хорошо. В-четвертых, в мире еще столько бесполезных вещей, на которые он может потратить свои деньги, кроме бензина.
- В-пятых, - говорит Грэм, прикуривая на ходу. – Я вношу свой скромный вклад в улучшение экологии планеты.

Где-то на Шестой у Ферранты звонит мобильник, отвлекая того от настоебавшего Ренделлу монолога о дебильности некоторых водителей. Вспомнилось, как самого его недавно чуть не переехали, но зачем мусолить эту тему два квартала?
- Как цвет, мля, не подходит? Сто раз этот ваш факаный каталог с ней смотрели, мля, чуть от токсикоза, мля, не сдохли, краски мешая! Меня не ебет! Что она там орет, мля? Тоже самое? Ой, мля. Да, все, ща подойду, мля.
- Какие-то проблемы? – участливо интересуется Грэм.
- Да вот, мля, вспомнишь солнце, вот и лучик, епт. Баба одна, весь мозг, мля, ложкой выела. Какой-то дебил ей капот топором порубил, мля, щас меняем. Цвет ей, мля, не подходит. Че ты ржешь?
Ой, мля, даже не знаю, с чего начать.
- Можно с тобой? – отхохотавшись, спрашивает Ренделл, как и всегда, поддавшись мимолетному желанию ринуться туда, где есть просвет хоть какого-то драйва. – Я ей еще хер там подрисую.
- А? – не понимает Майки.
Ну, у него есть целых пятнадцать минут, чтобы поведать эту эпичную историю.

Когда подходят к мастерской, ржут уже оба. Ренделл всегда славился своим талантом сторителлинга, без которого в этом жестоком мире сложно выжить, а тут еще и возможность приукрасить есть. Ее же никто переспрашивать не будет, в самом деле.
- Ну пиздец, мля, - хохочет Ферранта, распахивая дверь. – Ну вы молодежь, мля, даете!
Бруклинская школа, угорает Грэм, заваливаясь следом.
- И тут она как заверещит: я же не знала, что в Бруклине живут бешеные люди!
И упирается взглядом прямиком в Барби, судя по глазам, готовую снова что-нибудь ему сломать. Шею, например. Или жизнь - чтоб уж наверняка. Вот так Бонни на него смотрит, когда Ренделл говорит ей, что кому она такая пизданутая на всю голову нужна?
- Главное правило, Элизабет – не бить в пах и по кадыку, - и не может перестать улыбаться, как все эти акита-ину. Настроение хорошее. 

и тут судьба такая

http://s7.uploads.ru/cQ3if.jpg

Отредактировано Graham Rendell (23.01.2016 01:48:11)

+5

3

- Ничего себе, - озадаченно тянет Роберт.
- Да-а-а, - обреченно подтверждает Лиз.
Она складывает на груди руки, наклоняет голову и так и этак, рассматривая несчастный капот, пока Роб обходит вокруг машины, то и дело возмущенно цокая. Брат, видимо, ищет еще повреждения, но Лиз уверена, что он напрасно тратит время. Слава богу, она успела прекратить действо раньше, чем топор обрушился на фары или разбил стекла.
Роберт поднимает капот. Вдвоем Уотсоны любуются на приличных размеров трещину, кажется, там даже зияет дыра. Элизабет тяжко вздыхает.
- Ты же была при исполнении? – интересуется Роб, и Лиз раздраженно отзывается:
- Да-да, - скучным тоном, - нападение на полицейского или оказание ему сопротивления влечет за собой штраф в размере от пяти до десяти тысяч долларов США или тюремное заключение сроком от трех лет. Но ведь он и не на меня напал, а на мою машину.
- Де-факто…
- Ой, - отмахивается Лиз, - ради бога, Роб. Я даже не знаю, кто это был. Это же Бруклин.
Зачем соврала? Непонятно.
- Несчастный додж, - с сожалением изрекает Роб, а потом достает телефон из кармана брюк, листает справочник. Лиз наблюдает за ним с интересом, брат, наконец, находит то, что искал, - записывай. Дам тебе адрес, езжай туда. Я там уже трижды чинился, вроде неплохой сервис.
- Спасибо, - с благодарностью кивает Лиз и записывает номер. Чмокает брата в щеку. Тот все еще печально качает головой, рассматривая додж.
- Может, виски?
- Прекрасная идея.

Сервис у черта на рогах. Элизабет пару раз умудряется заплутать в хитросплетениях улиц, несколько раз приходится разворачиваться и снова искать правильную дорогу, а по прибытии антураж ее не радует: это не похоже на хорошую автомастерскую. Слишком уж непрезентабельно. Впрочем, иногда под некрасивой оберткой скрывается самая что ни на есть вкусная конфета. Лиз знает толк в шоколаде, не очень хорошо знает толк в сервисах, а еще доверяет Роберту, потому решает все же попытать тут счастья.
Мужик вида весьма..хм, громоподобного, точно также как и Роб цокает языком, но от комментариев воздерживается. Лиз считает, что автомеханику, как врачу и адвокату, нужно говорить правду и потому спешит рассказать о ситуации:
- Это был топор.
Мужик поднимает на блондинку глаза.
- Самый настоящий, - как ни в чем не бывало, разводит руками Лиз, - парень порубил мне капот топором.
-  Аккуратнее надо выбирать себе друзей, - тактично отзывается мужик, и, как теперь мы уже знаем, с великим трудом удерживается от того, чтобы прибавить сюда слово «мля».
- Он мне не друг, - открещивается Лиз. Мужик кивает и больше они не говорят о том, что случилось с машиной. Теперь темы другие – приезжайте через три дня, починим. Капот надо менять, давайте подберем краску. Элизабет рассматривает каталоги, потом разводит руками: «У вас нет похожего». Как это нет, - удивляется мужик с какой-то вроде затаенной злобой. Лиз пожимает плечами – мне нужен черный. Вот вам черный. Это антрацитовый, мне нужен сажный черный. Посмотрите вот сюда. Этот отливает красным – мне не нужна бычья кровь. А этот прюнелевый. Не подходит.
К исходу третьего часа блондинка чувствует, что мужик-механик хочет ее убить. И уже вовсю согласен с парнем, порубившим ей капот. Но что поделать? Лучше достать какого-то левого мужика, чем ездить на додже, который переливается разными цветами!
- Ну что? Этот похож на ваш сажный черный?
- Скорее, угольный, - присматривается Лиз, - сделайте темнее.
Мужик только что не рычит от ярости.
Элизабет оставляет в кассе три тысячи и триста долларов. Клянет Роберта, Грэма, автосервис и президента Америки. Выходит из мастерской и внезапно понимает: а домой-то придется добираться на метро.
Боже упаси, решает Лиз и вызывает такси.
Следующие три дня проходят просто ужасно: во-первых, на такси Лиз спускает ровно в три раза больше, чем обычно тратит на бензин – чувство собственного достоинства и инстинкт самосохранения все же не позволяют ей спускаться в метро. Кристофер посмеивается над дырявым капотом, и блондинка клянет Роберта, рассказавшего забавную историю младшему брату. Хорошо еще, что папа не в курсе, так просто, смешками и подначками Лиз бы не отделалась. Как назло, появляется море дел, которые нужно переделать, но из-за отсутствия верного коня у Элизабет катастрофически не хватает времени. Она плавает в бумагах, изредка выныривает, чтобы выпить кофе и покурить, и потом снова возвращается к своему океану документов. Скорее бы конец недели!

В сервисе Элизабет предъявляет квитанцию об оплате, потому что администраторша у стойки косится на Уотсон подозрительно, будто та желает угнать свой собственный додж. Лиз до чужих тараканов дела нет, она просто просит посмотреть, что там и как с машиной, и когда наконец видит свою ласточку, выпадает в осадок. Капот совершенно гладкий, ни царапины, что радует. На свету отливает ярко-синим, что просто феерический…кхм…конец света вселенского масштаба.
Приходится устроить скандал. Лиз даже ногой топает один раз, потом, впрочем, постыдившись – ведь администратор ни в чем не виноват! – на повышенных тонах объясняет, что:
- у нее нет желания рассекать на разноцветном додже.
- мастер безрук, ибо не заметил, что красит капот совсем не в цвет машины.
- она заплатила три тысячи долларов с мелочью и рассчитывает на качественно выполненную работу.
- !!!
Администратор заверяет, что все будет исправлено. Предлагает подождать. Предлагает кофейку. Чайку. И в своих мечтах, разумеется, свалить из сервиса поскорее. Элизабет всерьез намеревается ждать того мужика, который смешивал, смешивал, да не высмешивал. А потом хлопает дверь. Лиз оборачивается и…
- И тут она как заверещит: я же не знала, что в Бруклине живут бешеные люди!
Глаза медленно лезут на лоб. Секунду Лиз созерцает Грэма, брутального до невозможности, всего в чОрном – вот он, цвет моего капота, вашу мать! – и даже как-то не задумывается, что он только что повторил ее слова: явно рассказывал тому самому мужику-механику, который косится на Лиз и посмеивается. Потом возвращается дар речи.
- Опять ты?
Элизабет трет лоб рукавом пальто, вздыхает:
- Дай угадаю. А сюда ты пришел, чтобы нарисовать мне на капоте то, что люди вроде тебя рисуют на заборах?
Она пожимает плечами на его улыбку, и совершенно неосознанно зачем-то улыбается сама.
- Уговорил. Давай я просто доломаю тебе нос и закончим на этом?
- Так что тут происходит? – наконец обращает на себя внимание автомеханик.
- Мой синий капот! – гневно отвечает Лиз, - вы сами-то видели, в какой цвет его покрасили?

Лесная нимфа

http://s6.uploads.ru/8QCKS.jpg

Отредактировано Elizabeth Watson (28.03.2016 22:00:36)

+4

4

Люди вроде него на заборах пишут стихи, вообще-то, но это ладно. В конце концов, кто Грэм такой, чтобы разрушать девичьи стереотипы о плохих парнях из Бруклина?
- А мы что-то начинали?.. – рассеянно спрашивает Ренделл, оглядывая, наконец, додж. Где-то там и вспоминает, что он – мальчик, в котором так или иначе, но спит эта любовь ко всему красивому и в стиле хай-тек.
У Барби и Майка происходит перепалка – не слишком интересная, чтобы ее слушать, но какие-то отрывки долетают до затуманенного красотой тачки слуха Грэма. Пока Ферранта и девочка из ФБР решают, насколько этот черный – готичный, Ренделл успевает в своем воображении провернуть любовную пьесу в нескольких актах, как они с доджем гуляют по набережным, женятся и рожают кучу маленьких доджиков, в общем, очередной бред воспаленного бездельем мозга.
- Здесь освещение такое. Капот – черный, - ставит свою точку Майки, но Барби не согласна. У Грэма – помним – настроение хорошее, все предвещает отличный вечер, за ним – не менее отличное воскресенье, и настоятельное желание со всеми поделиться отличным настроен на уик-энд выливается в очередное закатывание глаз. Ладно, Майк, так уж и быть, супергерой Ренделл с выучкой Орифлэйма поможет тебе соблазнить эту женщину на бессмысленную покупку.
- Господа, без паники! – когда спор начинает переходить на более высокие ноты и остальную мастерскую, перебивает толпу Грэм. – Я постмодернист. Сейчас все иронически обыграем.
Ренделл прямо физически чувствует, как Ферранта благодарно выдыхает и возносит хвалу своему мексиканскому богу. Потом сочтемся, бро.
В любом случае, махач стихает. Грэм еще какое-то время молча осматривает капот, а потом выдает авторитетное мнение:
- А, по-моему, отличный цвет.
Барби склонна с ним не согласиться, впрочем.
- Давай я докажу тебе, что ты в корне не права, а ты за это угостишь меня пироженкой, договорились? – тут отличный гопский кафетерий для ожидающих свою алюминиевую или карбоновую любовь. Можно иной раз познакомиться с крутыми ребятами: в бытность Грэма одним из техников сюда заезжал какой-то актер, о котором все бабы на администраторской стойке ему уши прожужжали так, что еще два дня в голове был сплошной шум, как после отличного концерта. Бизнесмены, банкиры, политики, Кристианы Греи – твой шанс, Барби.
Ренделл перекладывает книги под другую руку и начинает свою речь: вершину ораторского искусства. Это не освещение, а действительно синий. Пропускает мимо гневный взгляд Ферранты. Но это, мать твою, прусский синий, берлинская лазурь, цвет императоров и королей, о котором полгода назад, когда Грэму захотелось стать великим живописцем, ему рассказывал сам Питер Тейлор! Как, ты не знаешь о Питере Тейлоре? А его мастерская, в которой заказывают фамильные портреты сами Рокфеллеры? А его пейзажи американских прерий, от которых захватывает дух даже у самых прожженных индустриалов? А его выставки, каждый раз собирающие толпы? Откуда ты, Барби? Из какой глуши? И речь льется дальше: представь себе, как ты будешь ехать по Сохо, и неон будет отражаться на твоем прекрасном, стильном, ахуительном капоте. На синем – это очень важно, потому что на черном матовом – не отразится ничего. Как будут замирать в восхищении подружки и кавалеры, как будут завидовать богачи и боссы ФБР. Как много это скажет о твоем статусе и вкусе. Как, в конце концов, этот синий подходит к твоим бездонным, как океан, глазам.
Где-то полчаса беспрерывной болтовни и поддакиваний не слишком возвышенного Майки, вдруг решившего вставить свое веское:
- Я бы еще по бокам аквамариновые полосы пустил. Флуоресцентные, - Экзибит, вот куда уходит твоя клиентура.
- О, это будет просто улет! – восторженно соглашается Грэм.
- Еще светодиоды на фарах поменять, - предлагает достопочтенный… ну допустим Пол, мастер светильников и прочей осветительный херни.
- И полировку, - вклинивается Майк, улыбаясь во весь стоматологический набор.
- И скидку! – торжественно заканчивает Грэм.
У Барби никаких шансов.

+5

5

- Это черный, - говорит мужик-«мля».
- Это синий, - злится Элизабет, - вы что, за дуру меня держите? Капот же синий!
- Нет, это черный! - судя по всему, с характеристикой "дура" механик согласен на все сто процентов.
В общем, на сцене трое: прекрасная в своем раздражении Элизабет в чудесном кремовом пальто. Мужик, похожий на быка, и это не просто так аналогия – у него сейчас пар из ноздрей пойдет. И Грэм, который стоит и лыбится, будто выиграл миллион долларов в воскресном лото.
- Перекрасьте, - командует Лиз, - я не собираюсь ездить на машине, которая переливается всеми цветами радуги.
- Да, мммать тв… - начинает злобно мужик-механик.
– Я постмодернист. Сейчас все иронически обыграем, - восклицает Лизин рыцарь.
Элизабет, забывшая уже, что виновник того, что она, собственно, тусуется в этой мастерской и требует вернуть капоту нормальный цвет, стоит рядом, переводит на него тяжелый взгляд и …
Отличный цвет, сообщает Грэм.
Да я тебя уничтожу, глазами отвечает Лиз.
Поступает предложение, от которого, как мы узнаем позже, Элизабет на свое счастье не откажется. Пока она об этом не знает, и потому создает ресницами волны воздуха, которые сносят на своем пути деревушки и поднимают в воздух коров. По-русски говоря – глазами хлоп-хлоп, да слова в голове поискать.
- Ну ты и наглец, - наконец выдыхает восторженно Лиз. Нет, серьезно – такая беспардонная наглость просто разоружает и лишает боевого духа.
И в следующую секунду Уотсон натурально сносит с места речами Грэма. Он как сирены, которые заманивали моряков в свои объятия, в том плане, что Лиз, конечно, не бросается ему на шею с воплями: «Миленький, да я ж тебя всю жизнь искала!», но в голове поселяется приятная гудящая пустота.
- Это синий, - резюмирует Грэм.
- Я тебе говорила! – тыкнув в мужика-механика пальцем, отбрасывает хорошие манеры Элизабет.
Но оказывается, это еще не конец. Грэм только начал.
К концу его пламенной речи Элизабет решает, что его ученики в этой ужасной бруклинской школе, должно быть, погружаются в состояние транса, когда он открывает рот, и целый урок сидят застывшие, как бандерлоги перед Каа. По крайней мере сама Лиз именно бандерлогой (ну ладно, очень красивой бандерлогой) себя и ощущает.
- Ты что это, - удивляется заторможено, - только что сделал комплимент моим глазам? – типичная девушка всегда услышит то, что ей нужно, учтите, мой принц.
- Я бы еще по бокам аквамариновые полосы пустил, - как-то даже робко (после такой-то речи, и неудивительно!) вклинивается мужик-механик.
- Помолчите, - возвращается к хорошим манерам и обращению на «вы» Лиз, - никаких полосок. Меня устраивает цвет моей машины…
- О, это будет просто улет!
Видимо, врожденный дар Грэма – убеждение. Секунду назад идея казалась абсурдной – именно сажный черный цвет доджа привлек блондинку тогда, когда она покупала себе машину. А сейчас даже задумалась, прикидывая расположение этих самых полосок – а что, вдруг и правда будет круто?
- Я заплатила три тысячи триста, - решается Элизабет, и если замолчать и прислушаться, можно различить тонкий скрип шестеренок у нее в голове. И еще кузнечик стрекочет, ну это уже другая история, - больше не заплачу. И хочу, чтобы машина была готова сегодня.
Механик кивает. Судя по его плотоядному взгляду, брошенному на додж, мозги его уже работают во всю (если они у него есть, конечно), и есть подозрение, что Элизабет просто не узнает свою машину после всех метаморфоз.
- Мне срочно нужно съесть что-то сладкое, - говорит Элизабет, повернувшись к Грэму, - ты из меня всю кровь выпил своим блистательным монологом. Где тут продают эти пироженки? Веди!

Отредактировано Elizabeth Watson (27.01.2016 19:28:36)

+5

6

- Напомни, мля, еще раз, какого хрена ты уволился? – шепотом интересуется Майки. Грэм и сам знает, что если бы он хоть за что-то в своей жизни хоть раз взялся серьезно, то это его доджу сейчас меняли бы капот, рассыпаясь в комплиментах по поводу статуса и вкуса.
- В четверг в восемь, да? – отмахивается Грэм тем же шепотом, продолжая лучезарно, улыбкой продавца освещать жизнь Барби и все вокруг.
- К семи все будет готово, мисс, - улыбается Майк, и когда Барби отворачивается, дает Ренделлу взглядом мысленное пять. Завтра утром он о ней даже и не вспомнит.
Все кажется каким-то арт-хаусным. Ренделл порубил блондинке капот, а оно вон как все обернулось.
- Нам сюда, - говорит Грэм, открывая дверь и пропуская даму вперед. По сути, просто фанерная перегородка между общепитом и автосервисом, куда не только звезды и банкиры, но и мастера ходят обедать. Изысканный флер масла и бензина выгодно оттеняется матами и вррум-вруум двигателей. Пожалуй, последнее место, куда джентльмен поведет леди. Но поскольку первых тут не наблюдается, а вторые только думают о себе в таком ключе, то все норм.
Официантов здесь нет. На раздаче стоит дородный кубинец с огромными усищами и волосатыми руками. Система обслуживания представляет из себя поднос, который ты двигаешь от старта – конца очереди – к финишной прямой – кассе.
Грэм заказывает бургер с тремя котлетами внутри, и всего остального туда тоже насыпьте.
- Перчики? – перекрикивая грохот из-за фанерки, интересуется кубинец, ухмыляясь как настоящий прохиндей. Грэм знает, что эти перчики дадут фору и васаби, и табаско вместе взятым, поэтому ласково улыбается мужику:
- Ну, разумеется. И горчицей все полейте.
Барби недоумевает. Ренделл ловит на себе ее взгляд и закатывает очи горе:
- Эти девочки. Почему мы должны помнить все даты и дни рождения, а вы даже не удосуживаетесь понять, что пироженка для мужика должна содержать мясо, лук, сыр и побольше табаско в качестве сиропа?
О, эти вопросы мироздания и взаимоотношений полов в обстановке общепитного кафе.
- Что для вас, мисс? – интересуются усищи кубинца, и Элизабет выдает такое печальное на взгляд Грэма:
- Шоколадный маффин и американо, - что он еле удерживается от того, чтобы нормально накормить бедняжку. Но принцип есть принцип – если женщина платит, не отказывайся. Времена меняются, все-таки, нужно идти в ногу с феминизмом и изображать из себя слабый пол. Даже несмотря на количество перца в твоей пироженке.
- Два американо, - добавляет Ренделл и, когда касса близка, а поднос полон, уходит искать столик со жратвой наперевес, чтобы не смущать даму этими неловкими моментами.
Самый главный плюс кафешки – душевность. Ну, и возможность курить внутри помещения, разумеется. К тому моменту, как Барби находит его среди гомона обедающего рабочего народа, чей класс можно определить как ниже среднего, Грэм уже успевает выкурить половину сигареты, и выхлебать половину варева из пластикового стаканчика.
- Поверить не могу, что ты не знаешь Питера Тейлора! – заявляет Ренделл «с порога» так, словно они лет десять знакомы. – Чему вас вообще в этом ФБР учат? – и уж точно не ловить преступников, эти сказки ему рассказывать не надо.

+4

7

Лесная нимфа Элизабет с облаком белых волос и в шикарном пальто, на своих тонких ножках совсем не похожа на агента ФБР. А в этом помещении, которое, оказывается, на бруклинском диалекте называется «кафе» она и вовсе чужеродно выглядит, озирается только и переминается с ноги на ногу, размышления в ее голове крутятся в виде: «Что я тут вообще делаю?» и «Убью Роба».
Грэм заказывает себе пироженку с котлетой и перчиками. Элизабет поглядывает на него смущенно, но мысль о том, что мужик-повар-раздатчик-продавец, а также швец, жнец и на дуде игрец, запихнет туда еще и чеснок, да побольше, чтобы Грэм превратился в огнедышащего дракона, приятно согревает, так что Лиз даже тепло улыбается и просит себе шоколадный маффин. Мужик, который волосат так, то Лиз даже не удивится, если найдет его черные волосы в кофе, в маффине и на стуле, куда она сядет, плюхает на поднос что-то маленькое и напоминающее раздавленную лягушку – не в пример бургеру Грэма, который и большой, и выглядит приятно. Лиз пожимает плечами – ох уж эта дискриминация, и смотрит, как Грэм молодым горным козлом скачет к столу с подносом, предоставив даме возможность расплатиться. Лиз хихикает неожиданно для себя и спрашивает:
- Кредитки принимаете?
Ориентиры, чтобы найти нового знакомого, просты. Облако дыма витает над столом, где уютно устроился Грэм, и Лиз, усевшись на стул напротив (стул жесткий, что для такого с позволения сказать  «кафе» неудивительно), достает из сумки свои сигареты. Достает одну и ждет положенных полсекунды. Грэм умный мальчик и понимает, чего от него хотят – подносит зажигалку, Лиз с удовольствием затягивается, а потом позволяет себе расслабиться. Ей богу, это был такой ужасный день, это был такой ужасный синий капот, и теперь еще здесь тусоваться до целых семи часов вечера – ну чем не испытание?
Блондинка откидывается на спинку сиденья, делает глоток кофе (премерзкого, кстати), закидывает ногу на ногу.
- А что, Питер Тейлор – знаменитый деятель? – миленько удивляется Лиз, - ну так просвети неуча, кто же он такой?
Она с опаской рассматривает свой маффин, отщипывает от него кусочек ногтями и медленно пережевывает. Не так плохо, как казалось.
- Диплом мне выдавало не бюро, - неизвестно зачем говорит она, - а Нью-Йоркский университет. На лекциях о твоем этом Тейлоре не рассказывали, а значит – это было не так уж важно.
Лиз кладет недокуренную сигарету в пепельницу. Складывает на столе руки:
- Итак, ты правда учитель? И что же ты преподаешь?

+4

8

- Вообще-то, он там преподает, - туша сигарету, замечает Грэм. – Читает курс современного искусства, - или что-то вроде, он плохо разбирается в этой херне, о чем решает благоразумно промолчать, чтобы у Ферранты не появилось больше проблем с клиентами. А объяснять кто такой – он же только что полчаса распылялся. А, ну да, видимо, женщина выловила из разговора только самое важное о ее глазах, все понятно. Ну пусть поищет тогда, она же коп.
- Если ты работаешь в ФБР, то логично предположить, что у тебя диплом юриста, - включает Шерлока Ренделл, откусывая внушительный кусок бургера. – Вряд ли вам предлагали курсы по искусству, - а если и предлагали, то вряд ли вы на них шли, вспомнить Тристана. Но приводить в пример студента Прайса, это, конечно, моветон.
- Иногда я сам не знаю, что я преподаю, - пережевывая, отвечает Грэм. – Но чисто гипотетически историю, и, - глотает, запивает кофейком. – Гос устройство США. Как бы странно это для тебя ни звучало, - а звучит, да?
Грэм внезапно отрывается от трапезы. Откладывает бургер, смотрит пару секунд на Элизабет, клюющую свой маффин. Не может быть столько совпадений. Не может Нью-Йорк быть настолько тесен.
- Нью-Йоркский университет? – спрашивает, чувствуя, как двигаются заржавевшие шестеренки памяти. – Юридический? А сколько тебе лет, милое создание? 
Пренебречь приличиями, вальсируя.

+4

9

- Да, верно, - приятно удивляется Элизабет, - степень бакалавра юридических наук. Можно было развиваться дальше, но мне хотелось, хм… - она на секунду замолкает, - работать «в поле». И да, - если вернуться к первоначальной теме, - я действительно не слушала курс современного искусства. А преподавателей в университете пруд пруди, с каждым познакомиться не хватит всего времени обучения.
Грэм ест свой бургер. Лиз потихоньку отщипывает кусочки от маффина. Надо же, такой маленький, а никак не заканчивается. Потом товарищ учитель сообщает, что он преподает, Лиз не удерживается от фырканья, потом быстро осекается:
- Ой, извини. Мне показалось забавным, - впрочем, точно также можно сказать, что забавно – это блондинка-Лиз из ФБР.
Она допивает свой кофе – а если распробовать, то не такой уж он и мерзкий. Подумывает о том, чтобы заказать себе еще, и даже (о, святая доброта!) заглядывает в стакан Грэма – ведь неприлично же взять себе новый стакан, а ему нет.
За всем этим она как-то пропускает момент, когда Грэм откладывает бургер в стороночку и пристально изучает Элизабет. Блондинка поднимает на него глаза и непонимающе вопрошает:
- Что?
– А сколько тебе лет, милое создание?
- А ты знаешь, что девушкам такой вопрос задавать неприлично? – улыбается Лиз. Она весьма и весьма болезненно относится к своему возрасту, потому что уж очень ей не хочется стареть. Впрочем, не отвечать на прямые вопросы у Лиз привычки нет.
- Мне двадцать девять. Университет закончила в 2009, потом проходила обучение в полицейской академии, - Элизабет пожимает плечами, - а что? Выгляжу моложе?
И было бы плюсом тебе в карму, Грэм, если бы ты сказал «да»!

+4

10

А Грэму хватило. Может, и не со всеми, но с подавляющим большинством. Но только потому, что учебой он интересовался в последнюю очередь.
- Я бешеный парень из Бруклина, у нас не слышали о приличиях, - ой, ну ладно, ей было бы пятьдесят. А так – чего стесняться? Наоборот, столь юный возраст и столько крутая работа… Ренделл ловит себя на мысли, что и он видел подающую надежды молодежь, которая многого добилась сама. Да вот он сам – если бы не хуепасил…
Короче, первое впечатление так плавно перетекает в другое русло.
- Нет, - снова отхлебывая кофеек, отвечает Грэм. Потом понимает, что сказал что-то не то. – В смысле, да, - это она так флиртует или что? – В смысле, я закончил тот же университет в 2009-м. Исторический. Потом юридическую магистратуру, - парам-парам-пиу. –  Мой, - братан, блин, как это сказать по-человечески? – Лучший друг выпустился вместе со мной, с юридического.
Вообще, у Грэма память средняя по больнице. Не сказать, что гений, но и не дебил. С одним исключением: помнить сотни лиц и имен. Может, это как-то связано с его коммуникативными навыками, может, итс э кайнд оф мэджик, и свой талант продавца он зарывает в землю, как и все остальные стопятьсот талантов. В любом случае, курс психологии и педагогики он радостно прогулял, так что не ему судить, а просто принимать, как данность.
- И, кажется, я тебя помню.
Теория «черного лебедя» в действии. Случайности и совпадения управляют нашей жизнью.

+5

11

- Да, - соглашается Элизабет, впрочем, с улыбкой, - ты действительно бешеный парень из Бруклина.
Она вовсе не хочет его оскорбить. Просто образ Грэма уже настолько сложился в голове, что Уотсон ни с того ни с сего понимает – это самое точное описание ее нового знакомо.
Внезапное совпадение университетов несколько сбивает с толку. Нью-Йоркский университет, конечно – цитадель знаний, без шуток, но это очень и очень недешевая цитадель. И раз у Грэма хватило денег, чтобы учиться там, то почему сейчас он преподает в Бруклине? «Дух авантюризма», - решает Элизабет, и это объяснение полностью ее устраивает, в конце концов, новый знакомый такой непредсказуемый и спонтанный, что вполне может оказаться миллионером, рассказывающим детям о государственном устройстве США из любви к искусству, или, скажем, в порыве меценатства.
- И, кажется, я тебя помню, - сообщает тем временем Грэм. Элизабет, прищурив глаза, судорожно копается в архивах своей памяти.
- Небось какая-то тусовка? – решает она, - как зовут твоего друга? Не исключено, что я помню его по общим лекциям…
В жизни Элизабет было немало вечеринок. Ее веселая студенческая жизнь обычно проходила рывками – три месяца упорной учебы, а за ними – неделя безудержного веселья, когда Лиз не то, что на парах, а даже дома появлялась лишь затем, чтобы поменять наряд и глотнуть водички из-под крана.
А теперь предстоит сложная задача – припомнить, знакомы ли они с Грэмом еще со студенческой скамьи. И восхититься этим эффектом бабочки – нет, в самом деле, чудо чудное!

+5

12

Нью-Йорский – не Колумбийский. Там такой шпаны, как они с Тристаном – завались, исключительно удача, подвязанный язык и успешно сданные экзамены. И ни одного цента сверху. У самого Грэма было три потока на одном курсе, три группы по «Всеобщей истории» и каждая переполненная до невозможности. Есть вероятность, что юридический факультет, который и без того в топе, вообще просто лопался от студентов. Хотя опять же, зная Прайса, маловероятно, что он не перезнакомился со всеми более-менее красивыми девчонками на курсе.
- Тристан, - он всегда ржал над героическим именем бро, но сейчас в контексте и обстановке это вообще звучало как-то гротескно. – Не слишком частое имя, так что могла его запомнить, - еще, наверное, он к тебе подкатывал. Как минимум.
- У тебя еще подруга была, - щурясь, вспоминает Ренделл. – Такая темненькая, как-то ее звали еще… На Дж, вроде бы.
Грэм берет стаканчик с кофе и, задумавшись, начинает медленно размешивать жидкость размеренным движением кисти.
- Джордан… Нет, - ставит стакан обратно, достает новую сигарету, сует ее в зубы, но пока не торопится прикуривать. – Подожди, дай я сам вспомню. Джой… Неет… Дж… Джессика! – щелкает пальцами, триумфально откидываясь на спинку не слишком устойчивого пластикового стула.
- Точняк. Джессика. Мисс Университет 2006-й.
И удовлетворительно закуривает.

Отредактировано Graham Rendell (28.01.2016 18:36:12)

+4

13

- Тристан? – переспрашивает Лиз. Она как-то давала (не то, что вы подумали, пошляки!) списывать одному Тристану, и, судя по всему, тому самому, потому что имечко для современного Нью-Йорка не самое распространенное, - да, кажется, я его помню.
Потом Грэм начинает вспоминать. Лиз переводит взгляд с его руки, в которой он держит ложку и планомерно размешивает кофе, на кончик сигареты, и хлопает в ладоши, когда он наконец припоминает:
- Точно! Джессика Уинстед. Мы тусовались с ней года три… педикюршей теперь работает, - Лиз чешет затылок, - неловкая вышла ситуация…
Этот момент, когда ты приходишь в салон, чтобы подстричь кончики, а там сидит твоя бывшая приятельница, на чьей заднице – лишних семь килограммов. Даже гордость берет за свою фигуру, ей богу!
- Тесен мир, - философски рассуждает Лиз, - кто бы мог подумать. Не исключено, что мы с тобой даже болтали на какой-нибудь вечеринке. А потом ты просто взял топор и порубил мне капот, - она улыбается, мило опустив сломанный нос Грэма. И ей даже сейчас не хочется злиться за три тысячи долларов, которые по милости Грэма ушли в карман к мужику-дальтонику, не могущему отличить синий от черного.

Отредактировано Elizabeth Watson (28.01.2016 18:48:11)

+5

14

- Пф, педикюрша, - затягиваясь, смеется Грэм. – Да что ты знаешь о неловких моментах. Я свою старосту нашел на сайте горячие мулатки точка ком, - и не спрашивай, что он там делал. Сама можешь догадаться, не маленькая уже. 
Впрочем, Ренделл далек от мира женских интриг. Он вырос там, где хоть какие-то потуги к выживанию любыми способами ценятся примерно так же, как по конституции США закон. Он бы совсем не удивился, если бы, вызвав сантехника, увидел перед собой того самого капитана сборной универа по футболу. Хотя зачем ему сантехник, он итак все сам умеет.
- Да, я такой, - весь такой неожиданный, весь такой непредсказуемый. Ну а что вы хотите от человека, которого родили в комнате матери и ребенка в аэропорту Барселоны? Следовало предполагать, что все изначально будет не как у нормальных людей.
Грэм вальяжно допивает кофе. Вытаскивает из кармана мобилу, проверяя время. Что там вам говорят ваши приличия, мисс… Уотсон, кажется? Нет, человек не съебаться хочет, а наоборот.
- Итак, судя по всему, ты здесь застряла, - и у него времени до пьянки завались. – И если тебя не ждут какие-то неотложные дела, давай я возьму нам еще кофейку, а ты расскажешь мне, чем занимаешься в этом своем ФБР. Если это не страшная государственная тайна, конечно, - заговорщицки мигает бровями и ухмыляется одним уголком губ.

+3

15

- Ммм, - говорит Лиз, - заманчивое предложение.
В душе у нее почему-то хор маленьких ангелочков заводит божью песню «Аллилуйя», но Элизабет, конечно же, не подает вида. Она наблюдает, как Грэм идет к стойке, перебрасывается парой слов с раздатчиком – не иначе как она знает тут не только того самого мужика-механика, но и всех прочих. Рассеянно вытягивает из пачки сигарету, закуривает. Думает, что очень умильно выглядит с сигаретой и чашкой кофе – « я люблю дождь, в нем можно спрятать свои слезы, все дела». Когда Грэм возвращается, благодарно кивает и греет руки о теплый стаканчик.
- Я работаю в отделе генерального юрисконсульта. Занимаюсь внутренними делами по большей степени. Кто-то превысил полномочия, ты понимаешь, - она хмыкает, - и появляюсь я - злой коп. А еще консультирую агентов в сфере того, что делать можно, а что нельзя. Допрашивать подозреваемых – можно, бить их шлангом с песком по почкам – само собой, неправомерно, - Лиз смеется, докуривает и кладет бычок в пепельницу, - а в твоей школе я оказалась по одной простой причине: кто-то сверху решил, что лекции о том, как прекрасна работа агента, привлекут в наши ряды молодую кровь. Не знаю, - задумывается Элизабет, - кажется, детей больше интересовала моя машина, чем рассказы о радужной жизни ФБР.
Она делает глоток кофе, меняет положение ног, а то они уже затекли в скрученном состоянии.
- Как твой нос? – спрашивает блондинка, - я же его тебе не сломала, нет? Ума не приложу, как оно так вышло – мне очень жаль. Кстати, -  в порыве раскаяния, - этот ваш директор мог бы и повнимательнее отнестись к тому, что я покалечила его сотрудника. Или ты просто – кость в его горле? – Элизабет лукаво улыбается, потому что, судя по всему, так оно и есть.

+5

16

- Два американо, - повторяет Грэм, роясь по карманам. А сегодняшний спонсор хорошего настроения – «Найди полтинник в старой куртке!»
«Найди полтинник в старой куртке» - это мы изобрели удачу. Многообещающее было начало дня.
- Три сорок.
- Держи, - вываливая мелочь на стойку, улыбается Грэм. – И пусть кто-нибудь пепельницу поменяет, - с сигаретой в зубах.
Барби рассказывает ему о своей работе. Сначала Ренделлу кажется, что это неимоверно скучно – он и сам работал юристом когда-то, и чуть не умер, покрывшись пылью. Возможно, причина была в ебанутых людях, которые хотели его убить за то, что он объяснял им, что «это – не страховой случай».
- Получается, ты гонишь на своих же? – высыпая сахар из пакетика, спрашивает Грэм. Стряхивает пепел в заполненную (уже до их прихода) пепельницу, мешает пластиковой палочкой кофе. – Тогда удивительно, что это я тебе топором по капоту прошелся, а не кто-то из коллег. Или я у тебя не первый? – ну, признавайся.
- Эти дети ненавидят ФБР и иже с ними, - делает глоток. – И у них есть на это все причины. Это школа для детей из неблагополучных семей. У кого-то кто-то сидит, кого-то убили, кто-то на наркоте, разное бывает. Там каждый учитель – как кость в горле. Представь себе, какой нормальный человек смог бы совладать с этой зондеркомандой?
Ренделл трогает нос – чуть шатает переносицу, болеть уже перестало.
- Директору давно уже пофиг. Он сидит на этом месте лет триста, и никто его оттуда никакими способами не выпрет. Да и не особо старается – кому оно надо? – затягивается. – А я не сахарный, не волнуйся, - улыбается. 
Наконец кубинец соизволяет поменять пепельницу.

Отредактировано Graham Rendell (28.01.2016 19:50:40)

+5

17

- Эм, - задумавшись, отзывается Лиз, - я вообще-то не думала о себе в таком ключе. Дело такое – сначала о каком-нибудь нехорошем поступке узнает бюро – только потом я. То есть, - выносит заключение, - я ни на кого не доношу. Я, скажем, оформляю выговоры, ну, или придумываю, как выбраться из…клоаки, - ой, какая молодец, придумала, как культурно заменить слово «задница», ай да Лиз! – а коллеги… это ведь моя работа. За такое никто не будет лупить топором по капоту… по крайней мере, раньше такого не было.
Лиз погружается в глубокое созидание. Как-то раньше не приходило в голову, что недовольные агенты и правда могли бы покоцать ей машину. Покоцать саму Лиз!
Уотсон слушает, что говорит ей собеседник про свою школу и детей, которые терпеть не могут представителей власти. По этому поводу у Лиз имеется свое мнение, но высказывать его она не собирается в силу того, что с такими детьми никогда не общалась и не знает, что творится у них в голове.
Они болтают так еще около двух часов. Время на самом деле летит незаметно – какие-то общие воспоминания о студенческих тусовках и преподавателях, пара слов о работе, аквамариновые полоски на додже – Лиз часто и много смеется, они выпивают еще по стакану кофе, а волосатый раздатчик трижды меняет пепельницу – в общем, вечер проходит очень даже хорошо. Душевненько. Даже неожиданно, если взять в расчет две предыдущих встречи Грэма и Лиз.
Уотсон с сожалением смотрит на часы. Без пяти семь. Пора идти забирать свою крошку – и падать в обморок! – а не очень-то хочется прерывать эту теплую беседу. Никуда не денешься.
- Кажется, мне пора забирать машину, - вздыхает Лиз, - уже представляю, что с ней стало. Точнее – не представляю.
Она снимает со спинки стула свою сумку, бросает туда пачку сигарет и мобильный телефон. Думает, как бы это так намекнуть Грэму, что она вовсе не прочь еще раз встретиться с ним за чашечкой кофе, да боже мой, даже за чашечкой пива или чего покрепче. Придумывает.
- Кстати, насчет твоей зондеркоманды. Если у них будут какие-то…хм, проблемы с законом, может быть, я смогу что-нибудь посоветовать? – Элизабет улыбается и про себя молится: «Давай, миленький, покажи, что ты смышленый малый, попроси мой номер!».
Грэм кивает. Да, нормальная идея.
Элизабет достает из сумки блокнот, царапает на листочке свой телефон, потом вопросительно поднимает брови:
- Свой телефон скажешь? Чтобы я тебя узнала, - хо-хо-хо, мастер конспирации семидесятого левела. Есть подозрения, что Грэм уже все понял, иначе с чего бы ему так улыбаться?
- Ну вот и славно, - хлопает в ладоши Уотсон, прячет блокнот с записанным номером в сумку, подвигает листочек со своим телефоном ближе к своему новому знакомому, - а теперь мне пора. Спасибо за беседу – мне было весело.
Она оборачивается еще разок напоследок – и широко улыбается тоже на посошок. А потом скрывается за дверями кафе.

+4

18

Как агентам выбраться из клоаки она придумать может, а вот что в Бруклин на додже нельзя – не догадалась. Жееенщины.
Вообще, есть два типа девушек. Для Грэма. С одними можно три часа разговаривать о Трафальгарском сражении, а другим три часа смотреть в декольте. Вдруг неожиданность – почти вымерший третий вид – приятное и полезное. И посмотреть есть на что, и поговорить о чем. И самое главное – Ренделл правда не старается делать вид, что ему интересно. Потому что ему реально интересно. Ну вот, теперь ему хочется работать в ФБР, друзья, держитесь…
А потом она говорит, что ей пора. Грэм даже как-то хмурится: полчаса же ток прошло. Оказывается, на два с половиной больше.
- Ты будешь приятно удивлена, - уверяет Барби в лучших традициях этого автосервиса. А, ему же еще до Прайса тащиться. А потом – на другой конец города. Пунктуальная, с сожалением думает Ренделл, который уже готов предложить Элизабет забрать тачку и рвануть вместе с ним, ну или послать нахер своих закадычных и продолжить вспоминать молодость.
- Давай, - кивает Грэм на внезапное предложение помощи страждущим. Она же понимает, что это безвозмездно? Что за это она может наоборот получить какое-нибудь «овца» в лицо, никакой благодарности и тем более денег?
Или?... Ренделл начинает что-то понимать. Был бы здесь бог любви Тристан, он бы давно смекнул, на что намекает «эта чикуля», протягивая ему свой номерок на листочке. И все свои пикапские «вашей маме зять не нужен?» выложил бы моментом, потому что жизнь коротка, и лови, пока клюет. Но Грэм не Тристан, поэтому доходит до него слоооули.
- А, да, - на замечание прозорливой блондинки зачем-то ставит стаканчик на место, по инерции тянется руками к карманам. Непонятно зачем, потом вспоминает про листочек. Называет номер и прячет ее во внутренний карман. Боже, как мило и романтично, на листочках – он улыбается этой святой наивности и кивает ей на прощание, мол, мне тоже, уже думая, через какой промежуток времени таким приличным барышням принято звонить? Точнее, за сколько времени до кавалеров ее уровня доходит то, что она хотела этим сказать?
- Передавай доджу привет, - салютует ей рукой, уже выуживая мобильник из кармана - набрать Прайса, подбирает второй книжки, и они расходятся – в разные стороны. Ну это пока.

+4

19

Date 2.
На лабутенах и в штанах, которые просто крышу сносят.

Элизабет выжидает три дня.
Первый день посвящен шопингу – потому что додж выглядит ужасающе на вкус любящей все классическое Лиз. Эти самые синие полоски, лазурный, что Тихий океан, капот – додж теперь выглядит очень…веселенько. Элизабет заедает горе пончиками «Данкин Донатс», заливается кофе из Старбакса и тратит около пятисот долларов на новое платье, сумку и джинсы. Помогает мало, но приносит кое-какое утешение и, кроме того, позволяет некоторое время не думать о том, что Грэм мог бы уже позвонить.
День второй – семейный.
- Офигенно! – восклицает Кристофер.
- Я в шоке, - бормочет Роберт.
Втроем Уотсоны разглядывают несчастную машину, и Крису, как понятно, она очень нравится. Роберт считает, что будь додж лошадью – проще пристрелить, чем мучить. Лиз пожимает плечами – конечно, не привычная классика, но куда ни шло еще.
- Ведь он не розовый, Роберт! – восклицает блондинка, и брат делает рукалицо. Неудивительно.
- Папе не показывай. Старика инфаркт может разбить, - напоследок советует Роб. К счастью, брат успевает скрыться за дверью, и толстый «Космополитан», которым Лиз в него бросается, падает, ударившись о закрытую створку.
Третий день – день самоуничижения. Лиз оккупирует собственную квартиру, забирается в кровать, заворачивается в одеяло и пожирает конфету за конфетой из коробки «Вишня с ликером». По телевизору – Секс в большом городе, там Мужчина мечты Кэрри Брэдшоу в очередной раз опрокидывает ее – Элизабет тихонько подвывает вместе с Кэрри и сетует на бесполезность и никчемность собственной жизни. Ты посмотри, все при ней – и блондинка, и фигура прекрасная (ну, грудь, конечно, могла бы быть и побольше, но тут уж ничего не поделаешь), и деньги, и ФБР, и додж – а Грэма нет! Господи, жизнь так ужасна!
[audio]http://pleer.com/tracks/13699090lfGS[/audio]
А на четвертый день Элизабет берет себя в руки. Себя и блокнот, в котором записала номер предмета своих пока еще не очень оформленных воздыханий.  Долгое время изучает цифры, но набрать пока не решается.
Нужен предлог.
Чтобы не показаться дурой.
Женщины, вы понимаете.
Макбук на письменном столе мигает сотней непрочитанных сообщений. Элизабет подписана на новости портала «Культурный Манхэттен». Одно из многочисленных сообщений замечает, что как раз вчера стартовала выставка современного искусства, что-то вроде подражателей таланту Ван Гога. Что попасть туда можно с десяти утра и до девяти вечера. Что билет стоит одиннадцать долларов. Элизабет кусает губу, раздумывает.
- Привет постмодернистам, - говорит она через пару минут в трубку и сама себе удивляется – я? звоню парню? ПЕРВАЯ? – мой додж просто ужасен.
Смеется. Предлагает посмотреть, если Грэм не верит. Еще пара каких-то слов о погоде (О_о) и делах в общем. Потом наконец блондинка решается:
- Совершенно случайно наткнулась на статью о выставке. Современное искусство. Почему-то подумала о тебе. Постмодернизм, все дела. Может, сходим?
Если Грэм и офигевает от того, что слышит, то виду не подает. Еще пара минут разговоров, уточнение места встречи (около выставочного центра), препирательства по поводу времени, и, наконец финальный аккорд.
- Ну, до встречи.
В следующую секунду телефон падает на кровать. Элизабет исполняет ритуальный танец под названием: «Я белая цыпочка – королева мира»: танцует тверк, пасадобль, польку и гопак в их прекрасно-ужасной смеси.
Теперь осталось выбрать, в чем пойти.
Это только кажется, что это легкая задача – выбрать наряд. Элизабет зарывается во все свои тряпки с головой – выныривает только чтобы сделать глоток воздуха, но все равно не может найти ничего приличного. Кругом одни дурацкие напыщенные платья, которые призваны соблазнять мужчин – то есть, в принципе, годные наряды, но Лиз вовсе не хочет, чтобы Грэм сразу понял, в чем смысл ее приглашения. Он, разумеется, уже понял – так не будем усугублять.
- Соберись, тряпка, - командует Лиз, - нужно что-то непринужденное!
В глубине шкафа, который настолько огромен, что там, если честно, можно потерять труп, мелькает что-то…что-то сажно-черное, а мы уже знаем, что Лиз обожает этот цвет.
Вздохнув поглубже, Элизабет ныряет в дебри шкафа, чтобы вынырнуть оттуда через несколько секунд с воплем «Нашла!». Вот уж действительно, если гора не идет к Магомеду…
Утюжок отказывается завивать волосы так, чтобы волны были красивыми и ненавязчивыми. Изломы получаются дурацкие, и тогда, психанув, Уотсон собирает свое белое облако в хвост – удивляется, мол, надо же, даже нормально выглядит.
Глаза как у панды – все мужчины любят панд! По крайней мере, так кажется Элизабет, и упаси вас бог разубеждать ее в святой уверенности.
Финальный штрих – любимые черные замшевые туфли на головокружительном каблуке. Помнится, за эти «Лабутены» когда-то блондинка отжалела семьсот баксов, но шанса выгулять туфельки пока не было. Оставалось молча любить и вздыхать. А теперь, ишь ты, как подошло в образ. Черный костюм, черные туфли – Элизабет уже предвкушает, что будет главным экспонатом на этой выставке!
Она улыбается зеркалу – посылает ему воздушный поцелуй, строит глазки, делает губки бантиком, потом просто любуется собой, короче – пропускает момент, когда ей пора выходить. С криками: «да ну нахер!» выбегает из дома, натягивая на бегу пальто. Еще хорошо, что машина уже не в сервисе – Лиз должна успеть вовремя. Пока она выруливает со стоянки, размышляет – а что, ведь новый цвет тачки и правда подходит к ее глазам.
Пробок на Манхэттене нет. Серьезно. Ни одной. Не иначе, как импровизированный Моисей развел потоки машин, чтобы Элизабет Оливия Уотсон могла промчаться на своей черно-синей стреле по пустым дорогам и непременно успела в срок.
У выставочного центра очень много людей. Очередь действительно немаленькая, но  Элизабет туда еще рано. Она ставит машину на стоянку, а потом оглядывается. Договорились у фонтана встретиться – и там тусуются какие-то ребята, но на Грэма они не похожи. К счастью, решает Лиз, занимая выжидательную позицию у того самого фонтана, сжимает лацканы пальто у горла – ветерок все же. Декабрь. Снега нет, но лучше бы ей надеть ботинки, а не треклятые лабутены. Впрочем – красота требует жертв.

все при ней: и лабутены, и штаны)

http://s3.uploads.ru/BiGwt.jpg

+4

20

Мама выкладывает на стол половину грейпфрута на тарелке (потому что на диете), целует Грэма в лоб и сваливает на йогу. Эту йогу и поминает добрым словом Ренделл, в позе лотоса восседая на стуле, потому что у предков прорвало стиральную машину, а отец на земле совершенно бесполезен, в отличие от неба.
- Ты серьезно? – кричит Сабине в спину сын-на-час, тыкая пальцем в это подобие еды.
- Золотце, цитрусы очень полезны. Особенно сейчас, когда гуляет эпидемия гриппа! – и хлопает дверью, видимо, инструктор у нее там какой-то молодой и прекрасный индиец, больше говорящий на языке камасутры, нежели асан.
- Лучше уж грипп, чем это.
Как только дверь закрывается, отец отодвигает от себя свою порцию витамина Цэ и пристально смотрит в глаза родному сыну.
- Никогда не женись. Пицца?
- Пицца.
У них есть три часа, говорит Том, откладывая трубку. Двадцать минут, чтобы починить машинку, еще десять дождаться курьера с едой, все остальное… И достает из шкафа хорошо запрятанную бутылку виски.
Грэм думает быстро. Вечер воскресенья. Завтра на работу, к первому уроку. Он еще не отошел от игры в «лесенку» с байкерами, но снова зеленый змий побеждает в извечном споре с человеком. Проклятый соблазнитель.

***

- Может, водички, мистер Ренделл?
- Мыло и веревку, - хрипит Грэм, морщась от боли в голове.
Вообще, ученики любят, когда он в таком состоянии. Когда приходит и молит бога, мол, лишь бы они не заметили (конечно, всегда замечают, это амбре и запотевшие окна – слишком явные улики), ставит какое-нибудь кино и идет спать в учительскую. Понятно любому – учитель не способен учить. Только разве что на натуре показывать, как страдали и стонали солдаты Наполеона на Бородинском поле.
И ведут себя соответственно. Тихие такие, хорошие, всегда бы так, блять. Но Грэм уже знает, как внешность может быть обманчива, впрочем, сегодня он согласен на все.
- Я отпущу вас домой через десять минут, - шепчет в столешницу, лбом протирая оную. Где его двадцать, когда огурцом после любой синьки? – А тому, кто сгоняет мне за Клинским, автоматом поставлю полугодовой тест.
У зондеркоманды только пятки сверкают. Определенно, он - лучший учитель года.

***

Бонни может быть милой. Например, когда ей так же херово, как и Ренделлу, и он приносит ей лекарство.
- Пивасик! – радуется аристократично бледно-зеленая Касл.
- Это на двоих, - говорит Грэм, который шел к ней домой так, что до сих пор удивлен, как его опять какая-нибудь принцесса из Манхэттена не сбила, желательно насмерть – это было бы тем самым милосердным избавлением. Бывают моменты, когда ты всецело поддерживаешь эвтаназию и смертную казнь.
Что бы сказать Касл такого, чтобы она его на неделю в кому вырубила, пока организм избавляется от «токсинов»?

- А что делать с Луисом и Одри? – спрашивает Грэм, зажевывая пиво сухариками. Не бог весть какой закусон, но хоть что-то.
- Я все забываю, что ты там пишешь: мелодраму или детектив? – вырезая половину города в ГТА, спрашивает Бонни.
- Я пишу дерьмо, - но за него неплохо платят. Главное, просит у создателей этих шедевральных сериалов Ренделл, не пишите мое имя в титрах.
- Ну это-то понятно, - Грэм запускает в нее сухарем, но промахивается. – Ты пишешь дерьмовую мелодраму или дерьмовый детектив?
- Дерьмовое дерьмо, - закуривая, вздыхает Ренделл. – И у меня горят сроки, - и трубы, но это почти всегда.

- Пусть продадут детей индейцам и уедут жить на Кубу, - предлагает Касл, высыпая на сковородку упаковку полуфабрикатских наггетсов.
- У них нет детей. Кстати, как поживают твои племянники?
- Пусть заведут детей, а потом продадут индейцам. Нормально.
- Когда ты меня с ними познакомишь?
- Ты имеешь в виду, когда я познакомлю тебя с моей сестрой?
Грэм, наслышанный о трагичной семейной истории Бонни (ну, это ему трагичная – ей норм), кивает и хлопает ресницами.
- Тебе ни о чем говорит тот факт, что у нее трое детей?
- Ребенок – не порок, - стереотипит Ренделл, хотя прекрасно понимает, что для него это был бы самый страшный кошмар в жизни.
- Тебя закатают в бетон еще до того, как ты скажешь ей «Привет».
- Меня закатают в бетон, если я не сдам сценарий к среде.
- То есть послезавтра? Ты в дерьме, Ренделл.
- У тебя там что-то горит.
- Блять!

***

- Рождество? Ненавижу! – раскапывая в подсобке горы всякой дряни, рычит Грэм.
- Нахуя нам это надо, скажи? – интересуется Стивен за спиной.
- Скажи спасибо, что еще Санту не заставили играть. Варианта два, либо ты, либо я, но я все испорчу либо нажрусь равно опять все испорчу, поэтому ты, - искомое валяется грустной пыльной кучей в одной из коробок из-под мини-холодильника, стоящего в учительской.
- Пора валить отсюда, - в который раз за учебный год говорит Стив, но все как-то не торопится.
- И куда? – скептически интересуется Грэм.
- Не знаю. Репетитором, - задумчиво тянет Стив, принимая из рук Ренделла коробку и отчаянно пытаясь не орать от пауков, расползающихся от нее во все стороны. Когда-нибудь я здесь уберусь, так же часто обещает себе Грэм, как Стивен – свалить. Как видите, ни один, ни другой пока не пришли к успеху.
- Слушай, а это мысль, - хотя кому эта история сейчас нужна, скажите ему? – Мать твою!
- Мать твою! – орет Стив, когда дно коробки рвется и вся эта рождественская бижутерия типа мишуры и шаров валится на пол.
Пару секунд после катастрофы коллеги рассматривают это убожество. Нет, так нельзя.

- Ненавижу Рождество, - еще раз повторяет Ренделл для тех, кто не понял. Странно звучит в отделе всей этой праздничной херни в супермаркете, но умильные сопливо-розовые покупатели и парочки делают вид, что ничего не слышали и вообще не замечают этих двух парней в пыли и со слишком отчетливой аурой ярости.
- Пусть только попробуют не прибавить это к моей зарплате, - шипит Стив, сваливая в тележку загребущими движениями мощных рук любой «дождик», который попадается под руку.
- Ангелочки, блять. Колокольчики, сука. Бантики, нахуй! – примерно таким же методом сваливая все остальное, поддерживает коллегу по несчастью с просьбой украсить школу к празднику от мерзкой шлюхи замдиректора Ренделл. – Когда-нибудь я пойду и взорву все эти гребаные фабрики к чертовой матери. А школу сожгу.
- Им не нужны долбанные леденцы! Им нужны презервативы и айфоны! – это Стив о дорогих сердцу учениках.

Мобила звонит в самый подходящий момент. Это в кавычках, конечно. Стоят на стоянке два мужика после полуторачасовой очереди на кассе, как блять, рождественские елки по уши в сраной мишуре, а на улице – ни признака снега, и ахуевают от этого больного на голову мира. А это ведь только начало. Скоро начнутся распродажи.
Впрочем, глаза Грэма расширяются от радости, когда он видит номер на дисплее.
- Да, родной.
- Грэм, срочно, выручай! – на другом конце трубки умоляет Тристан. – Сегодня по самые яйца твоя хата нужна, ну ты понимаешь…
Почему не у себя, хочет спросить Ренделл, но бро его опережает.
- А то у меня дома все в пентаграммах, еще не так поймет.
Ну да, думает Грэм, неловко будет, когда тебя потрахаться ведут, а ты входишь и понимаешь, что сейчас тебя в жертву принесут. Повезет, если еще убьют быстро.
- Погоди, у меня вторая линия, - как вы все, блять, вовремя, народ! – Алё!
- Привет постмодернистам.
Кто ты?
- Мой додж просто ужасен.
Это моя жизнь просто ужасна, а твоему доджу заебись, я уверен. Грэм убавляет уровень ненависти в голосе, шикает на Стива, шаркая к его машине и пытаясь не уронить кучу сумок и мишуры во всю эту декабрьскую срань, и отвечает вполне добродушно, даже умудряется хохотнуть:
- Привет, Лиз, - можно же просто «Лиз», да? Пока «просто Лиз» пытается вырулить разговор на самую суть, Ренделл скидываю всю эту дрянь в багажник, как труп, захлопывает его со всей яростью, на какую только способен, слышит от Стива:
- Э, слышь, бля! – шикает на него в очередной раз и закуривает, слыша, наконец, главное.
- Современное искусство? – ненавижу! – Отлично, пойдем.

***

Грэм безбожно опаздывает. Сначала это было следствием банальной необразованности в житейских вещах, потом стало привычкой, а теперь принцип, которым Ренделл гордится. Что-то вроде визитной карточки, такого «таракана», который должен быть у каждого человека. Хотя у него и других хватает, но об этом задумываться себе дороже.
Но в этот раз, как ни странно, дела заели. Возможно, Барби пришлось бы ждать всего лишь двадцать минут вместо тридцати (он итак называл время с учетом своего человеческого фактора), если бы не Тристан со своей нимфой, долбанная школа со своим Рождеством и ублюдки с телевидения, которые выедают по мере дедлайна мозг серебряной ложечкой.
Ренделл вываливает из метро, ища по ходу фонтан – хау романтик, место предлагала Барби, поэтому… Потом видит невдалеке что-то похожее на готичную креветку на домкрате, быстро сворачивает к ближайшему киоску, торгующим кофе, покупает два стакана какой-то бурды с ромом, погорячее, и подваливает к любительнице рассекать зимой на каблуках.
- Привет, прости, давно ждешь? – можно было и не спрашивать с ее-то пунктуальностью, о которой мы узнали в первом эпизоде эпопеи. Впрочем, синий цвет Барби тоже говорит сам за себя. – На, держи, - почти насильно впихивает ей в руки картонный стакан с горячей вкусняшкой. – Нам туда? – присвистывает, оглядывая хвост, и целенаправленно ведет к началу (да, ты не ослышалась) очереди, по ходу рассказывая про свои злоключения:
- Столько всего свалилось, что даже подрочить времени нет, - заканчивает очередной блистательный монолог. – Ой, я что, сказал это вслух? – смеется, хлебая напиток – хорошо идет, расслабляет, учитывая, что только половина недели за спиной.
- Кто первый в очереди? – спрашивает у публики, хватая Элизабет за – холоднющую! – руку и таща за собой сквозь толпу.
- Я, - выдает милая и наивная студентка. Ну ничего, сейчас ты поймешь, что еще никогда в жизни так на ошибалась.
- За нами будешь. Здрасьте, - улыбается кассирше самой лучезарной из своих улыбок. – Нам два билета, - расплачивается, лавирует дальше, но стопорится строгой бабулькой на КПП.
- С напитками нельзя.
- Ладно, мы пока погреемся, - отводит Барби в сторону, усаживает на скамеечку (что удивительно – свободную среди такого количества народа), оглядывает толпу. – Прям какой-то фурор. Главное, чтобы не было перформанса с трансвеститами. А то с современного искусства станется, - поворачивается к Элизабет. – Ну, как дела? Ты сейчас по цвету в тон своему доджу прям.

мы люди простые

http://s2.uploads.ru/Tqvi8.jpg

+4

21

Элизабет стучит зубами «Танец с саблями» в надежде согреться. Надежда, бессердечная сука, ускользает – холод забирается под пальто, как мерзкий вуайерист, щупает Лиз за всякие труднодоступные места. Она трясется на ветру уже добрых пятнадцать минут и, несмотря на холод снаружи, внутри начинает медленно закипать.
Что он о себе возомнил? Он что, считает, что так легко может опоздать, или, что еще лучше, вообще не явиться? Тоже мне, пуп земли, злобно стучит каблуками по асфальту Лиз, тоже мне, важная птица!
Высокий хвост грустно поникает. Глаза панды уже готовы размазаться от горя. Каблуки в лабутенах вроде пошатываются. Даже штаны уже не кажутся такими офигенными, как выглядели дома. Элизабет печально хлюпает носом. Еще десять минут, решает она, и я сваливаю. В конце концов, надо же иметь какую-то гордость – а в машине тепло. Можно купить в Старбаксе кофе, заехать в «Папа Джонс», выбрать самую большую пиццу и провести вечер в обнимку с пледиком, утирая им слезы.
- Привет, прости, давно ждешь?
- Полчаса, - грустно отзывается Элизабет и поднимает свои глаза панды. Грэм стоит такой огурчиком, спасибо, что не в спортивных трениках. А она тут, понимаешь, вся такая шикарная, и кому вот оно надо, спрашивается? Хоть бы сказал, что она хорошо выглядит!
Тем не менее, стакан из рук Грэма Лиз принимает с благодарностью. Будь там даже водка – выпьет с радостью, потому что замерзла Уотсон по самое не могу.
Кавалер Уотсон двигается к самому началу очереди. Лиз, конечно, хочет что-то сказать, мол, ну это же невежливо, но Грэм начинает рассказывать о том, как у него дела. Вот какой-то странный человеческий феномен – на него совсем не выходит злиться. Ведь Лиз была правда очень и очень расстроена, рассержена,  и прочие злые слова на «р», а теперь, ишь ты, идет рядышком с ним, хихикает, слушая, что он говорит. «Ладно, убью тебя попозже», - решает благодушно, а потом громко смеется в ответ на его последнюю реплику:
- Ты настоящий джентльмен.
На посошок. Вкусная горячая штука идет на ура – правда там явно есть алкоголь, и Лиз несколько опасается, как бы не сталось с нее танцевать на постаменте на выставке, предварительно скинув с него статую. Холод переборет все что угодно: Элизабет любит хорошую погоду, правда, встречает ее в теплой куртке, а не в пальтишке на рыбьем меху, которое выгодно подчеркивает фигуру и совсем ни черта не греет.
Потом резкое движение – у Грэма, в отличие от Лиз, рука очень даже теплая, так что блондинка выдыхает радостно и даже гасит в себе попытки порядочного человека поднять голову. В конце концов, она полчаса тут отстояла, если бы заняла очередь, как раз и пришло бы время покупать билеты.
Итак, в руках вожделенный пропуск на выставку (В ТЕПЛО), но с напитками нельзя. Лиз усаживается на лавочку, поднимает глаза на Грэма.
- Потому что декабрь, - мягко говорит она, - потому что плюс четыре, а я в туфлях.
И если милый скажет хоть слово о том, что нужно было надевать кирзовые сапоги, Лиз откусит ему голову. Без шуток.
- Дела нормально, работы невпроворот – все кругом нарушают закон, - делится Лиз, - а еще я купила елку. Дух Рождества, вууу-ху.
Она залпом допивает свой напиток, потом, заприметив в паре метров мусорку, идет туда выбросить стакан, ненавязчиво, но весьма приятно виляет попой и искренне надеется, что Грэм рассматривает ее прекрасную филейную часть, а не огромную очередь на выставку. Возвращается, вешает клатч на плечо:
- Ну что, пойдем? – ждет, пока он встанет рядом и осторожно просовывает ему под локоть свою ладошку – кстати, зрелище очень умильное: паренек с района и модная чика, - сразу говорю – я вообще без понятия, что там. Просто увидела афишу.
Это предупреждение на случай перфоманса с трансвеститами. Или какой-нибудь инсталляции, когда мужик поджигает себе волосы на причинном месте и бегает с ором по залу, проклиная современное искусство, что, конечно, является частью инсталляции.

Отредактировано Elizabeth Watson (29.01.2016 21:49:01)

+4

22

- Ну конечно, зимой в туфлях, - табличка с надписью «сарказм». Грэм многозначительно косит глаза на ноги Барби: кто вообще в здравом уме попрется в такую холодрыгу на «лодочках» на улицу? Если что, он даже простил бы ей популярные угги, коими любят щегольнуть в сезон и не очень его переростки-ученицы, но туфли? Третий раз подряд? Она вообще хоть что-нибудь смыслит в таких вещах, как здоровье там, не знаю, обморожение? То ли она ебанутая, но хорошо прикидывается нормальной, то ли…
Идиот, делает рукалицо Тристан на его плече, том, где обычно сидит черт. Она ж их ради тебя напялила! Скажи, что красиво и тоже проснешься в чужой квартире в объятиях красавицы! До Ренделла, помним, доходит медленно. Но вкусняшка в бумажном стакане становится вдруг еще вкуснее. 
- Надеюсь, не настоящую? – интересуется Грэм, который за экологию, отвертевшись от черта-Прайса, потому что ну господи, что крутой чикуле из ФБР нужно от такого быдла, как Ренделл? Кстати, а и правда: что?
Ренделл не успевает всунуть ей свой стаканчик. Озирается в поисках другой урны и находит искомое прямо под боком, у скамейки. Видимо, Барби не заметила за фигурой такой величины, как Грэм (ничего себе оборот, ничего себе ЧСВ). В один глоток допивает сладкое нечто, выбрасывает и, в общем-то, готов к любым перформансам, на которые богато современное искусство.

К вящему разочарованию (а может, и счастью), ни трансвеститов, ни мужиков с горящими гениталиями в выставочном зале не наблюдается. Не то, чтобы Грэм был любителем такого рода зрелищ, но всеобщая унылость еще хуже.
В общем-то, все действо можно описать только одним словом: boooring. Какие размалеванные безрукими дцп-шниками холсты по стенам, с потолка свисают – почему-то коньки. Инсталляция называется «Яблоки зимы». Афроамериканец в костюме и с бабочкой что-то лабает на фортепиано для фонового шума. Ладненько, думает Грэм, подчиняясь общему стадному инстинкту и вместе с любительницей высокого и каблуков (и гопников, судя по всему), плавно движется против часовой стрелки от экспозиции к экспозиции.
В молчаливом созерцании проходит несколько минут. Ренделл топит в себе попытку зевнуть, попутно выслушивая какой-то бред шепотом за спиной от тонких ценителей.
- Наконец-то женщины выходят на первый план, - косит глаза на табличку, ища авторство.
- Посмотри, какая сила… Сколько экспрессии…
Ну и так далее про то, как женщин достали пещерные ценности этого мужского агрессивного мира, и как они копят злобу, которая – к счастью мужиков (но это только пока) – выливается только в творчество. Грядет война, бла-бла-бла. Как по Ренделлу, просто какая-то херня зажравшейся бабенки, у которой не хватило не то, чтобы таланта, а даже выдержки пройти какой-нибудь курс академической живописи до конца, и которая выгодно оттенила полное отсуствие какого-либо дара высоким смыслом своих бессмертных произведений. Был бы у Грэма камин – он бы сжег всю эту ахинею (как Конституцию во дворе, как только получил диплом магистра), да вот хоть бы погреть ножки нормальной представительнице слабого пола, которая прекрасно понимает, что насколько он слаб, этот пол. Потому и ищет себе самца повыгодней, используя единственный актив: красоту. О, вот оно – проклятье высшего образования. Не дороги, которые оно тебе открывает в жизни – а умение думать.
Правда, почему из череды других самцов выбор Барби пал именно на Грэма – это еще вопрос. Может, потому, что не разревелся, как школьница, когда она решила проверить его стойкость посредством увечий. Ой, нахуй это все. Зачем он вообще сюда поперся?
- Вам нужно создать управление по борьбе с современным искусством, - медленно двигая Элизабет дальше, предлагает Грэм, чтобы как-то развеять скуку. – Я даже могу его возглавить.
И представляет себе, как в форме по фигуре, с кобурой на бедрах, будет врываться в богемные дома, валить мордой в масло всех этих хуйдожников и представлять обвинения, разрывая холсты: вы арестованы в связи с… Ну, этот прекрасный монолог мы еще додумаем. Возродим инквизицию, и заживем, как в старые добрые Темные века.
Они останавливаются перед очередным «шедевром», в табличке к которому значится многозначительное название «Молитва».
- Какой прекрасный закат, - скептически тянет Ренделл, и не выдерживает, корчит рожу. – Нет, серьезно, каждый раз, когда я вижу что-то подобное, я спрашиваю себя: в каком месте своей жизни я свернул не туда и не стал богатым и знаменитым?
Может, это и есть тот самый смысловой посыл всего современного искусства?.. Да нет, бред какой-то. 

шЫдевр раз

http://s7.uploads.ru/xEUiS.jpg

шЫдевр два раза

http://s7.uploads.ru/dBYnS.jpg

выражение морды лица

http://s3.uploads.ru/4Rlb9.jpg

+3

23

Итак, они внутри. Стены белые (хотя лучше бы желтые – аналогия с сумасшедшим домом, все дела), с потолка тут и там какая-то хрень свисает, здоровенное нечто, похожее на паучье гнездо из белых ниток, обильно смазанное клеем, предсказуемо называется «Паутина снов», музычка ненавязчивая, но если вслушаться, такая же хреновая, как сама выставка. Девушки вокруг, что не может не радовать, вырядились почище Элизабет. Мимо щеголяет дама в леопардовом манто, в ее руках «кисуля», мерзкая чихуа-хуа скалится на весь мир и на современное искусство в частности. Зрелище…скажем, удручающее. Прочие девушки не отстают от происходящей вакханалии – с радостными визгами (тут это можно) фотографируются на фоне с позволения сказать картин и тут же выкладывают в инстаграм. Лиз, у которой инстаграма нет и в помине, пожимает плечами. Забавненько.
В контексте людей собравшихся ее спутник выглядит так, будто из дома его выгнали несколько недель назад, но он не отчаялся и даже ходит на выставки. Разумеется, в антураже самого образчика сортирного искусства Грэм просто царь и бог, а Лиз чего-то как идиот ковыляет на каблуках и в очень классном костюме. Уотсон тихонечко вздыхает.
- Как вам это великолепие? – обращается с вопросом к специфической парочке пожилая дама в очках-половинках. Даже странно, как эта приличная, похожая на чопорную англичанку, дама попала в этот рассадник культурного разврата. Лиз тушуется, Грэм смотрит в потолок – видимо, спрашивает у неба, за что ему это наказание? – бабуля ждет.
- Я блондинка, - вежливо отвечает Лиз, - погодите, подумаю.
Бабушка кивает понимающе – надо же, какая милая старушка – отходит. Лиз в который раз за только начавшийся вечер вздыхает.
Это будет доооолгое приключение.
Все вокруг такие одухотворенные. Девушка в фенечках с головы до ног, с разноцветными дредами, что на вкус Элизабет ужасно вульгарно, вещает о природе данных произведений, об их глубоком смысле – что-то про баб, понимает Лиз. Слушающие ее кивают – Грэм подавляет зевок. Лиз тоже – милый, мы же с тобой уже скоро будем парой. Все должны делать вместе.
Вообще-то, у Элизабет были и худшие первые свидания. Но вот так навскидку ничего на ум не приходит.
Они вдвоем останавливаются у какого-то очередного произведения искусства. Выглядит очень странно.
- Однажды мой младший брат наелся красок, - вспоминает Элизабет – аналогии такие аналогии, - потом его стошнило. Выглядело почти так же. Высокое искусство.
Она трет лоб тыльной стороной ладони, улыбается из-под руки как-то скомкано и смущенно.
- Боже, ну какая ерунда!
И это еще Элизабет просто выбирает слова – во-первых, не очень-то жалует ненормативную лексику, а во-вторых считает, что мат на свидании – как-то вульгарно. Собственно, выражение «блин, да что это за херня вообще?» Лиз проглатывает, складывает на груди руки и старается объясниться:
- Я подумала, тебе понравится. Я в искусстве – таком искусстве – ничего не понимаю, но ты же сказал, что ты постмодернист, - смотрит на скептичное выражение лица Грэма, - пошутил, да?
Ну и сам виноват!
- Вообще, - рассуждает блондинка, - я всегда считала, что искусство – это Рубенс. Тициан. Веласкес – очень люблю Веласкеса. Босх – пусть его живопись на мой вкус несколько перегружена. Вот кто были гении. Ты попробуй напиши так, как Гойя! – она эмоционально взмахивает руками, - а это? Так же любой сможет.
- Милочка, вы не правы, - вклинивается в беседу мужчина в футболке, заляпанной кетчупом (но может так и было задумано, непонятно). Элизабет дает ему от ворот поворот самым беспроигрышным способом:
- Ой, все!
Потому что ей вообще плевать на мнении каких-то левых мужчин. А вот на мнение Грэма – нет, потому Лиз и поворачивается к нему, думая, что же лучше: поговорить о настоящем искусстве или…или поговорить о настоящем искусстве не здесь, а где-нибудь в кафе.

+3

24

- Мои ученики граффити на домах и то лучше рисуют, - или те самые слова, котрые по мнению Лиз должны писать на заборах люди вроде Ренделла.
На третьем курсе Грэму сказали, что настало это время, и отправили проходить практику в Метрополитен. Два с половиной месяца мятежный студент Ренделл проводил дикие экскурсии для китайцев и итальянцев, и имел просто грандиозный успех среди женской аудитории. Тут тоже: вот целых два часа без безумств, казалось бы, не ждите чуда и чудите сами, но все такие серьезные, что даже неловко. Тем более, в сравнении итальянские бабули дадут фору любой ботоксной снобке с Манхэттена. Это не о тебе, «просто Лиз», ты ведь без ботокса, я надеюсь? Скажи мне, что твоя тяга к красоте ограничивается только тоннами кружевного белья и высокими каблуками, плизаньки.
- Я должен тебе кое в чем признаться, - серьезно говорит Ренделл, уводя свою даму в сторону подальше от бучей-лесбиянок (вот и трансвеститы с перформансами на улицах!) и бедных художников, питающихся, судя по их комплекции, исключительно святым духом. Грэм выжидает драматическую паузу – чтобы она успела себе невесть чего надумать, и продолжает: - Мне всегда нравился только модерн.
И выдыхает так, словно только сказал своему отцу, протестантскому священнику, что он гей.
Не выдерживает долгой строгости ситуации и смеется, предусмотрительно промолчав, что ни Рубенса, ни Тициана, ни тем более Веласкеса с его сифозными малолетними ублюдками, которых все почему-то считают истинными ангелочками, вообще на дух не переносит.
- И если ты сможешь с этим смириться, - не особо напрягаясь, ибо Барби и сама рада покинуть это место побыстрее, тянет за локоть Элизабет к выходу. – То я с удовольствием послушаю про твоего младшего брата, скажем… - ну что первое на ум приходит? – в кальянной? Я знаю одно классное место в паре кварталов отсюда.

Элизабет препирается недолго, и уже после третьего «Господи, эти полосы, я хочу от них детей!» от Грэма соглашается отдать ему ключи от доджа. Не беда, что у него права дома, правда, Лиз, если нас остановит какой-нибудь коп, ты покажешь им свое удостоверение, а я скажу, что я с напарницей спешу по срочному делу государственной важности (прикид – для прикрытия). И тут в воображении само собой вырисовывается тело Элизабет, обтянутое в полицейскую (почему-то кожаную) форму, которая таким бархатным и хриплым голосом говорит, наклоняясь к нему, сидящему перед ней на коленях: «Сейчас я проведу досмотр», и застегивает наручники где-то за спиной. В общем, Грэм пролетает на желтый один перекресток, сто пудов соорудив за багажником доджа немалую пробку, рассказывает Лиз что-то про то, что когда-то давно хотел стать гонщиком и даже пару раз участвовал в подпольных гонках (арестуй меня прямо на заднем сидении), когда был мелким пиздюком. Впрочем, на этом таланты Ренделла не заканчиваются, потому что изменилась только одна переменная: был мелким пиздюком, стал здоровым пиздюком.
Шины визжат, когда Грэм тормозит у заведения с витиеватой арабской вязью в качестве названия. Идеальное место для завала после клуба: шесть утра, душа все еще хочет праздника, но тело как-то уже подустало трясти конечностями на танцплощадке. Приглушенный теплый свет, приятный лаундж, в общем, идеальное место для… разговоров об искусстве, назовем это так.
- Помочь леди и джентльмену сделать лучший выбор на этот вечер? – услужливо интересуется официант, провожая парочку к столику, затянутому темными занавесками и балдахинами.
- Я уже сделал лучший выбор на этот вечер, - подыгрывает Грэм, кивая на Элизабет.
- И правда, - улыбается мужчина, подмигивая Барби.
Ренделл разваливается на подушках, как Сулейман Великолепный, потягивается, думая, чего бы эдакого заказать сразу. Благо, вопрос, почем опиум для народа, отпадает в свете завтрашнего гонорара.
- Манхэттен, - для затравки. – Выбирай кальян, - предлагает Барби.
У Барби девичий милый вкус. Молоко, вишенка, мята. Какой-то сладенький коктейль. Официант кивает, оставляя меню, и удаляется, закрывая шторку и оставляя их наедине.
- Итак, - разглядывая Элизабет, говорит Грэм, раз все итак уже понятно. – У меня есть несколько вопросов. Какая у тебя группа крови, в каком состоянии твои почки и кто в случае твоего внезапного исчезновения будет тебя искать.   

нью-йоркский дель мар

http://s3.uploads.ru/7j9xk.jpg

+3

25

- Я должен тебе кое в чем признаться, - говорит Грэм и томно дышит Лиз на ушко.
«Ты гей?» - ужасается про себя Элизабет. Подсознание рисует картины одна краше другой – у тебя семь пальцев на ноге, ты обожаешь кошек, ты женат, тебе пятьдесят три? За те полминуты, что Грэм нагнетает обстановку, Элизабет уже успевает оплакать ментальную смерть несостоявшегося парня, похоронить его и облачиться в траур – вы бы видели, как ей идет вуаль!
- Мне всегда нравился только модерн.
Ржет. Элизабет утирает пот со лба (ну, в душе), тоже широко улыбается:
- Это я как-нибудь переживу.
В конце концов, у всех есть свои недостатки.
А затем Грэм вещает о том, как можно сделать этот вечер прекрасным. Элизабет, чуть ли не прослезившись, думает: «тыжежмоярадость» и с превеликим удовольствием соглашается. Подсознание рисует радужные картины – Уотсон в красивом белом подвенечном платье, папа, который украдкой вытирает у алтаря слезы и заветное «I do». Пофигу, что Лиз в принципе не хочет замуж и рожать детей – такие мечты есть у совершенно любой девушки. Совершенно. Любой.
- Поехали, - соглашается Лиз, - кальянная – прекрасный выбор.
Она снова совершает тот самый маневр с просовыванием руки под локоть Грэма, преследуя две цели – показать местным кумушкам, которые завистливо вздыхают на любого представителя мужского пола так, будто он Ален Делон и Брэд Питт (хе-хе) в одном флаконе, а еще погреться. На улице не май месяц, как мы помним, а Элизабет в тоненьком плащике, исполняющем исключительно декоративную функцию.
На парковке Грэм убеждает Лиз, что машина выглядит прилично. Слава богу, блондинка не разучилась видеть и потому с мнением нового знакомого не согласна, более того, она непреклонна и стоит на своем – додж просто отвратителен, это просто оскорбление автопрома. Впрочем, Грэм так мастерски имитирует восторг (Лиз даже оргазм не умеет имитировать так правдоподобно!), что Уотсон наконец сдается.
- На, держи, - вручает ему ключи и усаживается на пассажирское сиденье.
Очень, нужно сказать, странное ощущение – когда кто-то ведет твою машину. Вроде все вокруг твое – пачка салфеток, запасные ботинки (блин! Ботинки!) на заднем сиденье, ежедневник, пахнет тут твоими духами, а сама ты уже не участник дорожного движения, а так – наблюдатель. Прикольно.
- У тебя случаем не было штрафов за превышение скорости? – тактично осведомляется Уотсон, когда они тормозят на светофоре и поправляет растрепавшуюся прическу. Улыбается, сведя вопрос к шутке, а потом внезапно думает – а не пробить ли мне его по нашей ФБР-овской базе? Идея на миллион!
Они тормозят у какого-то заведения, Лиз незнакомого. Не в Бруклине, и то спасибо.
Внутри, кстати, очень миленько. Приятный интерьер, Лиз следует за Грэмом, слушает его быстрый диалог с официантом, и только тепло улыбается на слова своего спутника, в душе, конечно же, сделав :333 и родив ему троих детей. Но не зря же в Куантико она проходила все эти психологические тренинги – невозмутимости позавидовал бы сам Будда…ну, может, и не позавидовал бы, но точно возгордился бы своей дочерью!
- Очень уютное место, - сбросив, наконец, постылые туфли, растягивается на подушке Элизабет, - спасибо, что показал.
Официант предлагает помочь в выборе кальяна. Блондинка отказывается – молоко, вишня, мята – все, как она любит. Она же девочка, какие у нее еще могут быть вкусы? И «Секс с капитаном», пожалуйста, тот, который на джине. И проваливайте.
Официант, как синий чувак-джинн из Аладдина, испаряется, не забыв задвинуть за собой шторку. Элизабет чувствует, как расслабляются плечи. Боже, и ведь это они еще даже не курили!
- Первая отрицательная, - отвечает Лиз, - мои почки в прекрасном состоянии, чего не скажешь о печени, - легкая полуулыбка, - и боюсь, ты прогадал с выбором жертвы. Меня любят на работе, в обиду не дадут, - хихикает, складывает руки на коленях, - у меня два брата – старший и младший. Младший – студент, старший занимается ценными бумагами. Папа – судья, мама хирург. Живут в Верхнем Ист-Сайде, - краткие сведения о родственных связях закончены, - а ты? Родился в Нью-Йорке, или занесло сюда вместе с духом авантюризма? Кстати – я все еще не знаю твоей фамилии…
Ты понимаешь, милый, не злых целей ради. Исключительно для того, чтобы примерять твою фамилию на себя!

Отредактировано Elizabeth Watson (02.02.2016 21:49:48)

+3

26

- А я свою все никак запомнить не могу. Думаю, может, мне ее вытатуировать где-нибудь?
Вот это признание про печень. Прям приятно, прям родную душу почувствовал.
- Брейвик, - чуть наклоняя голову вбок, с улыбкой говорит Грэм. – Андерс Брейвик.
Мам, познакомься, это мои умственно отсталые шутки, и они будут жить с нами.
- Вообще Ренделл, - второй заход. – Не был, не состоял, не привлекался, - хотя немного лукавит. Молодость-то была веселой, ничего не скажешь. Это на случай, если она решит там что-то опять в своем блокнотике ванильно позаписывать.
- Ты знаешь, вопрос с моим рождением все еще остается открытым, - думая, забить и строить из себя загадочность или попытаться объяснить. – Мама – бортпроводница, и упаси бог кого-нибудь назвать ее стюардессой, отец – пилот гражданской авиации, - ему кажется, или это уже звучит в разы круче судьи и хирурга? – Чисто гипотетически, я родился в транзитной зоне в Барселоне. Ну а так – ньюйоркец. Хотя вернее сказать, бруклинец, потому что иногда мне кажется, что это совершенно отдельный город. Братьев и сестер нет, - есть бро и сист, пойдет? – Хотя не факт, кто моего папашу знает, - ухмыляется.
Официант тем временем возвращается – два стакана на подносе, «выбрали что-нибудь?», Грэм машет ему рукой, мол, попозже, а за ним – бородатый араб. Пока кальянщик раскуривает отраву богов, Ренделл молчит и пробует коктейль, вопреки обычной привычке пиздеть в любом состоянии и любом обществе.
- Наслаждайтесь, - протягивает трубку Грэму, кидает на стол два наконечника в пластиковой обертке, и Ренделла подмывает проверить Барби на брезгливость, но как-то передумывает, в конце концов, Сабина сказала, что эпидемия и у него действительно половина класса вымерла. 
- Спасибо, - потроша упаковку, благодарит Грэм. Натягивает наконечник, долго и вкусно затягивается – и вдруг осознает, что клубника на молоке – очень даже ничего. Ну ладно, через пару коктейлей он будет просить Элизабет попробовать глоточек.
- Я работаю в школе, - продолжает тем временем, выпуская густой, тягучий дым. – И еще пишу дерьмовые сценарии для дерьмовых сериалов for fun. Если видела когда-нибудь «Кровавый Нью-Джерси», то это мое детище. Полный бред, но пипл хавает.
Грэм наклоняется вперед и протягивает трубку Элизабет. Снова откидывается на полушки, рассматривая ее через пелену прохладного дыма.
- Значит, ты у нас умница, отличница и семейная гордость?

Отредактировано Graham Rendell (03.02.2016 02:50:17)

+3

27

На признание о том, что Грэм не знает свою группу крови, Лиз реагирует так, как и нужно реагировать служителю закона:
- Обязательно нужно знать свою группу! Это пригодится, если что-нибудь случится – не стоит тогда терять драгоценное время!
Потом Лиз ловит себя на мысли, что разговаривает как мамочка, и что тема эта вообще не для обсуждения на первом свидании. Первом нормальном организованном свидании, я имею в виду.
– Не был, не состоял, не привлекался.
Элизабет подавляет ухмылку. Ты просто не представляешь себе, дорогой, объемов архива ФБР! Грэм скачет дальше на лихом коньке, рассказывает о своих родителях – Уотсон слушает с искренним интересом:
- То есть, ты гражданин Испании и Америки? – потерев губу указательным пальцем, вопрошает она, - очень интересно. Хорошо еще, что мать не родила тебя в воздухе, - а прикольно бы получилось.
Грэм ухмыляется. Лиз потирает одну ладошку о другую, тоже широко улыбается:
- О, значит, ты дитя Бруклина на все сто процентов? Думаю, уже одно то, что ты не угоняешь чужие тачки – достаточно нетипично, да? – покашливает,  - учитель в школе – достойно уважения.
Не в кругах семьи Элизабет, конечно, но в ее кругах и ее профессия пахнет не очень привлекательно.
Официант приносит попить, кальянщик предоставляет готовый кальян к услугам парочки, удаляется, не забыв поддернуть шторку так, чтобы совсем ничего из зала было не видно. Золотой человек, ей богу!
- Прости, - щурит глаза панды блондинка, - никогда не слышала о твоем сериале, но это потому, что мне в принципе некогда их смотреть: рабочий день у меня ненормированный, а бывает, придешь домой и хочешь только одного – помереть без мучений.
Она благодарно кивает, принимая из рук Грэма трубку, затягивается, выдыхает. Боже, какая вкуснотища. Все как надо – дым сладковатый, приятно щекочет горло и поселяет в атмосфере какое-то странное полублаженство. Лиз прислоняется к подушке спиной, откидывает голову на стену. Все интереснее и интереснее. Какая товарищ Ренделл, однако, нестандартная персона! Еще и сериалы – боже мой, ну ей богу, первый живой сценарист в насыщенной жизни Лиз.
- Нет, я не семейная гордость, - раздумав секунду, отзывается Элизабет, - семейная гордость – это Роберт, мой старший брат. Все, как и полагается мужчине по мнению высшего общества, - кривит рожицу, - деньги, квартира, машина, успешная работа. Мои родители были в шоке, когда я сообщила, что хочу работать в ФБР. Просто так туда не попасть, - начинает объяснять Лиз, - я училась в полицейской академии, потом работала в патруле, и только после того, как получила звание, смогла отправиться в Куантико. Отец был в ужасе, - смеется, - любимая доченька не в какой-нибудь юридической конторе хочет работать, а в полиции.
Уотсон затягивается еще несколько раз, возвращает трубку Грэму. Сама нежится на подушках – ей так тепло, хорошо, уютно – господи, век бы так сидела!
- Но я занимаюсь любимым делом. Мне правда это нравится. Раз так, - пожимает плечом, - чего переживать? Вот ты – хотел бы преподавать и дальше? Или в мечтах другое занятие?

+3

28

- Нет, я гражданин только США. Там муторная процедура, - ну сама знаешь, что объяснять. – Капитан самолета имеет право регистрировать… новорожденного, вроде. А так как самолет американский… Не помню точно, лучше уточнить. В любом случае, у меня только одно гражданство, - вот и вспомнил, за что охладел к работе адвокатом. Все эти тонкости, лазейки, нафиг.
Лучше, наверное, не рассказывать Барби, кто воспитал Грэма, и при каких условиях строилась личность. Зачем пугать юную деву раньше времени? Пусть еще останутся сюрпризы.
- А время на выставки, значит, есть? – интересуется Ренделл, выгибая бровь. Ну так: просто разгар рабочей недели, все такое...
Он лениво хлебает коктейль (пятый день подряд бухаю, господи, как в старые добрые времена), выслушивая дальше историю жизни Элизабет – не сказать, что интересную, но его всегда как-то неосознанно привлекали люди, у которых есть четкие цели и способы их достижения.
- Мне всегда казалось, что в местах, подобных ФБР, работают мазохисты, - хотя тоже самое можно сказать и об учителях, чего это он. – Слишком много гемора, а за ошибки платишь какие-то несусветные цены. Я как-то работал адвокатом в страховой фирме, - картинно закатывает глаза, показывая весь ужас тех месяцев. – Чуть не помер, причем в прямом смысле этого слова. Меня раз пять пытались убить разъяренные клиенты.
Может, ты просто был херовым адвокатом, Ренделл? Грэм забирает трубку, затягивается – тащится от булькающего звука, долго держит дым в себе. До тех пор, пока Барби не спрашивает, собирается ли он все оставшуюся жизнь нянчиться с малолетними уголовниками.
- Упаси господи, - откашливаясь, смеется Ренделл. – Это так… - Даже и не знает, как объяснить мисс-я-знаю-чего-хочу его философию жизни. – Пока что-нибудь получше на ум не придет. Я за свои тридцать лет чем только не занимался, - пуская кольца дыма, медленно говорит Грэм. – И останавливаться не собираюсь. Вообще не понимаю, как можно целую жизнь заниматься одним и тем же.

+3

29

Жаль, думает Лиз, а то уехали бы с тобой в Испанию, я танцевала бы для тебя фламенко… Правда, фламенко Лиз танцевать не умеет, а из Штатов ни ногой – слишком уж любит Америку, чтобы ехать в какую-то Европу.
Вопрос про выставки заставляет ее закатить глаза. Левая бровь поднимается, будто невидимый мим потянул за ниточку и утащил бровь за линию роста волос. Грэм, ну ты че? Ты че, Грэм? Не делай вид, что ты ничего не понял!
- Выкроила свободное окошко в своем расписании, - миленько так вещает Элизабет, - оставила на потом дела об избиении свидетеля мешком с песком и коррупцией начальника в особо крупных размерах, - эй, Грэм, ты там говорил про умственно отсталые шутки? Принимай пополнение, мои тараканы хотят к твоим.
- Я служу добру, - запальчиво отвечает Лиз, остывает и улыбается, сведя свою патетику к шутке, - на самом деле, минусов в моей работе полно. Но она очень мне нравится. Значит я – мазохист. А ты где только не работал, верно?
Грэм отвечает утвердительно. Рассказывает о своей жизненной позиции – этакий парень перекати-поле. Лиз задумчиво кивает. Не то, чтобы она была так уж согласна с его мнением, но умеет слушать и понимает, что у точек зрения, отличных от ее собственной, есть право на существование. К тому же люди, которые мыслят не так, как ты, очень и очень интересны.
- В общем, предпочитаешь не сидеть на месте, - заключает Лиз, - а что насчет страны, где хотел бы жить? Америка устраивает, или хочется осесть где-нибудь в другом месте? И путешествовать – путешествовать любишь?- вообще-то, скорее всего да, но разговор там, поддержать беседу, все дела, - что предпочитаешь: тепло или холод?

+2

30

А ему может быть нравится делать вид наивного дурачка. Он еще потом Тристану будет говорить: да не, мы просто общаемся, ты че.
Дальше, как в прошлый раз. Еще пара коктейлей, докуренный кальян. Миллион вопросов, миллион ответов. О чем-то активно спорят, в чем-то так же активно соглашаются. Но, в общем и целом – много ржут, что всегда залог хорошего начала отношений. Кстати, о начале: воспоминания о первых двух встречах вообще заставляют обоих покатиться со смеху под стол, и только помахать рукой прибежавшему на кипиш официанту, мол, свали, у нас тут своя атмосфера.
Как-то внезапно оказывается, что уже перевалило за два ночи. Ну, вечера для Грэма, а Барби уже сонно глазками хлопает и только выучка Куантико не позволяет ей упоенно зевать. Время детское прошло, а жаль – самое то для интимных историй или игры в правду или действие, например. Ренделл собирается первым – видно, что и он, и Элизабет просидели бы здесь до самого утра, но он пытается… как это… быть заботливым?
Барби смешная – хочет проводить его до дома. Сходу или сдуру (все-таки он достаточно нахлебался для того, чтобы кровь в его алкоголе могла оправдать делать тупости, но еще не очень, чтобы вообще ничего не соображать), он соглашается. Элизабет уверенно плывет к тюнингованному доджу, который в темноте и при огнях еще прекраснее, чем при свете дня, честное слово, Лиз, это вообще улет что такое эти полосы! И только те крохи крови в алкоголе снова заставляют его выпросить у Барби ключи от машины. Пьяными мы все водим еще лучше, но зная тактику вождения Элизабет, Грэм справедливо опасается сесть по самому беспонтовому обвинению в его жизни. Только не за банальное «убийство человека посредством вождения в нетрезвом виде».
Сначала они честно едут к нему. Потом Ренделл вспоминает, что дома вакханалия и разврат, и спит он сегодня в компании пентаграмм на хате Прайса. А это – другой конец района. Потом думает, как это еле живое существо на соседнем сидении довезет себя обратно? В общем, через какое-то время они едут к Лиз. Потом Барби что-то ударяет в голову: нет, давай хотя бы где-нибудь на середине. Грэм, уже почти припарковавшийся у крутого дома на Манхэттене, снова поворачивает. Если бы какой-нибудь спутник следил за ними и рисовал траекторию красной линией на карте, он многих бы детективов привел в замешательство.
Так или иначе, но сопротивляться напору Грэма, когда он хочет подвести девушку до дома невозможно. И Лиз тому не исключение. В лучших традициях романтических комедий, он мог бы донести ее на руках до кровати (и это совсем не то, о чем вы подумали). Он вот в своих действиях не видит никаких вообще намеков, отдавая Лиз ключи и улыбаясь:
- Спокойной ночи, - на пороге квартиры чертовски красивого агента ФБР (черт, а все равно круто, пусть она и не ловит преступников, но скажите ему, кто в ФБР ловит?). Он сто раз так с Бонни делал, но никто ни разу не назвал их красивой парой. – И пусть тебе не снится современное искусство.
Одинокий остывающий додж выглядит совсем грустно без крутого водилы. Ренделл, который все-таки мальчик, на подходе успевает сказать пару приятных и этой малышке, по какому-то древнему инстинкту соображая, что нужно дать ей имя – интересно, Лиз над этим задумывалась или это только мужская привилегия вечно одушевлять кусок алюминия? А руки все еще помнят кожаный руль, такой податливый, такой мягкий, плавный ход, урчащий мотор, как будто ей и правда нравилось то, что с ней делает этот потрясающий парень. Сам себя не похвалишь, никто не похвалит, че.
В мечтах о додже и с кажется новым оформленным желанием снова упороться по механизмам и гонкам, и откопать свои права, Грэм и доезжает до дома, выплевываясь из автобуса на грязную бруклинскую улицу, чтобы затем снова переместиться в уютною атмосферу сатанизма, коим и без пентаграмм полнится квартира Тристана.

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Не влюбляйся, красавица - он картежник и пьяница ‡флеш