http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Razor wire spinning around you. ‡флеш


Razor wire spinning around you. ‡флеш

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Medea Sforca & Johnathan Preston
женская тюрьма
17 июня 2016

[audio]http://pleer.com/tracks/562157868o2[/audio]

https://40.media.tumblr.com/240668ffe77b449d8178ffe50acf6756/tumblr_o2pu1hNX0f1sua0odo2_r2_1280.png

Отредактировано Johnathan Preston (18.02.2016 06:54:40)

+2

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Налево, лицом к стене.
Сорок три. Сорок четыре. Сорок пять. Шагов, дней, минут. Как удары сердца, пульс бьющий в висках, ищущий мысль сквозь плотный туман недоверия. Он играл медленно, играл лениво, не хотел ни бежать быстрее, разгоняя кровь по венам, ни замедлиться вовсе, прерывая этот фарс, игру воображения и самосознания, чувства вины, плескавшегося в бокале, в опасной близости от края, того и гляди – перельется. Мысли путались, они не хотели выбираться из паутины, в которой она увязла, сама того не заметив. Ее руки были скованны, запястья саднил холодный металл, она не могла смахнуть пелену с глаз, не могла отереть лицо ледяной водой, не могла проснуться.
Ведь это был всего лишь сон, ведь так? Ей давно ничего не снилось. Она давно не просыпалась посреди ночи, вдавливая одеяло в матрас, нервно смеясь и цепляясь за отголоски сновидения, что ускользало из памяти прахом сквозь пальцы. Она давно не просыпалась вообще и больше всего хотела именно этого. Но закрывая глаза, рассматривая пляшущие дикие пятна на радужке, которые так и норовили сложиться в те узоры, что украсили ковер в гостиной, она не могла открыть их вновь, чтобы увидеть подернутый трещинами потолок своей спальни. Вместо этого, люминесцентная лампа на стене и темнота, которую было не разогнать тусклому свету.

Меня зовут Медея Сфорца, мне тридцать два года.
Ее лишили одиночества. Ее лишили всего того, что ей было дорого, в одночасье перечеркнув прожитые годы, которые уже начали забываться, погребенные под рутиной безделья. Не осталось ничего личного, ничего персонального, даже мысли отныне были на виду. Они были отрывочны и возникали в голове, подражая такту шагов, их стройному эху, что отражалось от стен коридора, пролегающего вдоль одиночек. Таких же, как она.
Уже сорок пять дней она мерила шагами свое новое пристанище, достаточно просторное для нее, пять шагов вдоль одной стены, девять вдоль другой. И казалось, что она уже знала об этом месте все, что нужно было знать, изучила его вдоль и поперек в тот самый час, когда со скрипом и такой явной, ощутимой даже без взгляда, ухмылкой надзирателя, за ее спиной опустилась решетка.

Я родилась в Куинсе, в семье Дориана и Энн Сфорца.
Ее лишили темноты, тепла, обычной жизни. Она всегда боялась золоченой клетки, в которой могла оказаться, единожды поддавшись слабости, но вместо этого оказалась заперта в клетке реальной, из арматуры, стекла и бетона, каменных стен, которые не дарили силы, если к ним прислониться, да и нельзя было к ним подходить, если конечно не хочешь оказаться в еще большей западне. Это было первое правило, которое она усвоила спустя неделю своего пребывания. Когда впервые познакомилась с местной публикой.
Разномастные, изуродованные временем лица. Их глаза таили в себе потаенную пустоту, которая начинала проглядывать и среди золотистых искр, некогда наполняющих взгляд бывшего судмеда. Их рты открывались только навстречу пресному куску, пережёвываемому с остервенением изголодавшегося хищника. Они отводили глаза, они ломали себе пальцы, они улыбались. И это пугало более всего.

Я работала в Госпитале "New York Presbyterian", отделение судебно-медицинской экспертизы.
А ведь казалось, с ее спецификой работы, страха не должно было остаться и в помине. Все человеческие пороки проходили через ее лабораторию, она видела их изнутри, могла по локти погрузиться в чужое безумие, выискивая его первопричину. И все же, стоило ей оказаться среди тех, кого с легкой руки, подписавшей заключение, она могла отправить на скамью подсудимых, страх за собственную жизнь вновь приподнял голову. Собирательный образ и новые правила, которые надиктовала ей жизнь.
Ты должна стать невидимкой. Вывернутые руки, холод кафеля под коленями, свет ярким пятном бегущий по лезвию, поднесенному к глазам, чтобы было лучше видно. Свист дежурного и обещание, что это еще не конец.
Ты должна забыть о прежней жизни. Сочувственные взгляды по ту сторону стекла, ужас в их отражении. Камиллы, Арчи, Рейна... и Рэя. Бесполезные слова утешения в телефонную трубку изменившимся до неузнаваемости голосом. Утешала она.
Ты должна смириться. И перестать считать дни, перестать верить, что вся правда о совершенной ошибке выплывет наружу. Доказательства оказались бесполезны, она проиграла, даже не зная, во что затеяла игру. Не зная, когда и с кем. Но жертвы уже падали у ее ног.

У вас десять минут.
И было бы гораздо проще, если бы ее оставили в покое. Проще следовать тому списку установок, которые она для себя начала составлять, бросив отмечать дни, соскребая краску с изголовья того, что называлось кроватью, уже на третий день своего пребывания. Но они продолжали приходить, будто хотели убедиться, что она уже не выберется. На этот раз, Медея Сфорца даже не могла предположить, кто почтил своим присутствием женскую тюрьму особо строгого режима Валли Стейт, но все же послушно села напротив бронированного стекла, растирая освобожденные от железных браслетов запястья и медленно поднимая взгляд от пола, пробегаясь им по выщербленному столу, ловя еле заметный отблеск своего отражения и уже не морщась от собственного вида и, наконец, находя того, кто пришел по ее душу.

Неверие, непонимание и опасность.
Рука медленно тянется к телефонной трубке, знакомое дребезжание и хриплым после данного в который раз обета о молчании, голосом спросила:
- Что ты здесь делаешь, Престон?

Отредактировано Medea Sforca (06.08.2016 20:24:28)

+13

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
[audio]http://pleer.com/tracks/139794049knl[/audio]
Калифорнийское солнце всегда приветливо. Приятный влажный ветер оттеняет стоящую душную жару. Выходя из аэропорта, Джонатан щурится, вдыхая глоток непривычного воздуха, и надевает темные очки, защищаясь от местного слепящего солнца. Чудесное место, чтобы остаться здесь надолго.
На выходе мужчину встречают лениво покачивающиеся пальмы. Рюкзак чуть ощутимо подскакивает на стыках гладких дорожных плит, нежно шурша прорезиненными колесами по ровному асфальту. Сжимая выдвижную ручку, Джонатан быстрым шагом направляется в сторону стойки аренды автомобилей — добираться до необычного места назначения сподручнее и дешевле на своих четырех, нежели на такси, которые с радостью заломят за подобное путешествие неслыханную цену. Да и Калифорния, как известно, — штат со скудным транспортным сообщением: дожидаться такси здесь иной раз можно не один час. Престон не располагает таким количеством лишнего времени. Спустя несколько минут возни и оформления документов, патолог получает ключи от своего заранее зарезервированного «доджа эвенджера» черного цвета. «Мустанг» — хорошо, а неприметность лучше. Сложив ручку рюкзака, Джонатан закидывает оной в багажник и закрывает дверцу, ударяя хлопком по барабанным перепонкам.
Дорога от Фресно до Чуачилла занимает полтора часа. Пыльный асфальт петляет темно-серой гладью среди пальмовых аллей и зеленеющей травы. Найдя годную радиостанцию с ненавязчивым блюзом, мужчина открывает окно, впуская жаркий глухой ветер в салон, и закуривает. Тонкие струи дыма завихряются в свете предзакатного солнца, музыка непринужденно касается слуха. Постепенно вынужденная поездка в беззаботный штат приобретает оттенок незапланированного отпуска.
До мотеля он добирается уже в сумерках. Небосвод расплескал темно-синие и насыщенно-лиловые краски, смешав их плавным градиентом с вкраплениями мутных пятен темнеющих облаков. Припарковавшись у светлого двухэтажного здания из четырех склеенных в квадрат корпусов, патолог, прихватив с собой немногочисленный багаж, следует во внутренний дворик и, получив ключи от своей комнаты, поднимается по внешнему балкону на второй этаж. Климат и густая заселенность Нью-Йорка не позволяет содержать подобные мотели-хибары, неоднократно прославленные киноиндустрией — они бы стали совершенно нецелесообразным расходом земли и денежного ресурса, не говоря уже о том, что попросту не окупились бы при эксплуатации. Но им присуща особая прелесть и неповторимый дух.
Шумно провернув ключ в замке, Джонатан открывает легкую скрипнувшую дверь и входит в небольшие апартаменты. Узкий коридор приводит его в спальню-гостиную, деревянная арка слева - в небольшую кухню. Напротив нее — дверь уборной. Белая штукатурка стен кое-где треснула, сине-серые шторы спальни выцвели под беспощадным калифорнийским солнцем, телевизор представляет собой небольшую коробку с выпуклым экраном откуда-то из девяностых. Точь-в-точь, как в кино того времени. Осмотревшись, Престон оставляет рюкзак на полке для чемодана и, одним махом допив бутылку согревшейся за день в машине минералки, заваливается на застеленную синим покрывалом постель, ставя будильник на восемь.
***
[audio]http://pleer.com/tracks/12916036V9CY[/audio]

Утро начинается рано и встречает приветливым солнечным светом, пробивающимся сквозь щель меж задернутых штор. По мановению руки будильник смолкает. Через полчаса перед глазами вновь простирается дорога, а навигатор приятным женским голосом ведет к месту назначения.
Контрольно-пропускной пункт неприступной каменной глыбы «Вэлли» Джонатан проходит без проблем. Он выворачивает карманы, выкладывая на металлический стол ключи, телефон, зажигалку и пачку сигарет, которая так же подвергается досмотру на предмет неведомой угрозы, снимает очки. Крепко сбитая черная женщина в форме досматривает кожаную папку и, очевидно, к своему сожалению, не обнаруживает внутри ничего, кроме нескольких бумаг.
К кому Вы, мистер Престон? — спрашивает она, внося в электронный список паспортные данные посетителя.
К Медее Сфорца.
Кем приходитесь?
Коллегой, искренне надеющимся на ее невиновность.
Здесь у нас все верят в святую невиновность, даже сами заключенные, — грубо фыркает темнокожая дама. — Предательство со стороны сотрудника полиции особенно позорно.
Безусловно, — вежливо отзывается Престон, чуть скривляя губы в любезной улыбке. — И, тем не менее, я достаточно долго с ней работал. И какое-то время она училась под моим началом. Мне не хочется верить, что моя ученица могла при совершении убийства допустить столько ошибок.
Вы учили ее правильно убивать? — с резким скепсисом и подозрением одновременно вопрошает, с позволения сказать, леди, хмуро сдвинув брови и задерживая в воздухе на полпути паспорт патолога.
Нет, разумеется. Но я указывал на детали, в которых зачастую прокалываются убийцы, — пожимает плечами мужчина, мягко улыбаясь неприветливой собеседнице. В очередной раз фыркнув, она вручает паспорт в протянутую руку Джона.
Ожидайте в зале. Вашу ученицу выведут в течение получаса, — говорит сотрудница, поправляя козырек фуражки, пока мужчина забирает со стола досмотренную папку с бумагами. — Надо думать, Вы паршивый учитель, раз выучили убийцу.
Возможно, — коротко поджимая губы, отзывается Джон, после чего, легко кивнув в знак уважения, проходит в указанном направлении.
В зале, куда его проводят, кирпичная кладка стен; сквозь кованые решетки окон пробивается все такое же жаркое и приветливое утреннее солнце одного из самых дорогих штатов. Оно скрашивает даже это унылое помещение, за бронированными стеклами которого видны скудные зеленые стены и несколько спинок стульев в ряд. Пока не вывели заключенных, Джонатан пристраивается на скамье для ожидания напротив. Судя по всему, сегодня он первый визитер, явившийся чуть раньше начала часов посещения. Он сверяется со своими часами, затем — с настенными, очевидно, отстающими на две минуты. Вздыхая, берет брошюру со стоящего рядом журнального столика и принимается за изучение истории женской тюрьмы и особенностей ее порядков. Где, разумеется, все сильно приукрашено, но достаточно, чтобы понять: здесь перевоспитают даже самых строптивых кошечек.
Постепенно в зал один за одним заходят посетители: пожилая дама, чернокожий долговязый утырок, явно торчащий на мете, и респектабельная женщина лет тридцати пяти (возможно, чей-то адвокат). За стеклом начинают выводить первых заключенных, которые вели себя достаточно хорошо, чтобы заслужить несколько минут сухого общения. Когда из-за дверей в сопровождении охранника показывается знакомое лицо с потухшим и устремленным в пол взглядом, Джонатан откладывает буклет и быстро ретируется к самому отдаленному окошку, куда ему указывают дорогу.

Пришел навестить свою подопечную, — мягко отзывается патолог, вглядываясь в некогда весьма смазливое личико Медеи и плотнее прижимая скрипящую трубку к уху. — Выглядишь паршиво, Сфорца.
Констатирует вежливо, словно старый добрый друг, каким никогда ей не приходился.
В госпитале говорят, ты села за убийство родного отца. Сочувствую, — флегматично смотрит в ее полные непонимания глаза. Она не знает, какую огромную услугу Джонатан ей оказывает. Она не знает, что было бы с ней, если бы не его милость. И лучше бы ей не знать и дальше. — Ко скольким, говоришь, тебя приговорили? Двадцати или двадцати пяти? Печально, — мужчина сочувственно поджимает губы и на миг опускает глаза. — Всю молодость тут так просидишь. И вот это все, — поднимает на нее внимательный взгляд темных глаз, указательным пальцем очерчивая в воздухе контур ее безусловно красивого лица, — канет в Лету, не успеешь оглянуться. В лучшем случае, по естественным причинам. Но ведь могут и попортить...
Он снова обращает на девушку полный поддельного сочувствия взгляд, даже сквозь бронированное стекло явственно ощущая натяжение ее нервов.

Внешний вид

Перчатки, наушники и прочие гаджеты убрать.
https://41.media.tumblr.com/bfc92f020b01c9869f72ed4e1262f46e/tumblr_o3f9itRkcr1spd9kco6_250.jpg https://40.media.tumblr.com/c3ff33dd6b308ac5931803cbf62c6463/tumblr_o3f9itRkcr1spd9kco4_250.jpg

Отредактировано Johnathan Preston (02.03.2016 21:55:39)

+5

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Una salus victis nullam sperare salutem
Для побежденных спасенье одно — не мечтать о спасенье.

Если твое поведение не нарушает общественный порядок, тебе дают возможность вдохнуть глоток свободы. Тот самый глоток, что отработанным кислородом вырывается из чужого горла, когда твой посетитель раскрывает рот. Медея следила за тем, как двигались его губы, чуть подавшись вперед и сжимая пальцами телефонную трубку с той силой, которая может порвать пересохшую кожу на костяшках пальцев. Она уже рвалась, уже были ссадины, скрытые запекшейся коркой из которой от малейшего усилия пробивалась прозрачная сукровица. Крови уже не осталось? Нет, она еще текла по ее венам, отбивая в ушах сердечный ритм. И все же, Медея была послушной, именно потому сейчас наблюдала за человеком, пришедшим по ее душу, сочувствовать или же глумиться? Престон, Престон, Престон. Ты пришел навестить коллегу? Или убедиться, что я не выдам твой маленький секрет?

В госпитале говорят, ты села за убийство родного отца.
3 марта 2016 года. Манхэттен.

Она сжимала в руках тяжелый пакет, поднимаясь по старой, постепенной разрушающейся лестнице, привычно переступая через ступеньку, на которой до этого спотыкалась, не сразу приметив отколовшийся от края кусок. Стрелки часов уже давно переползли полуночную отметку, Медея устала и из последних сил преодолевала последние пролеты, с каждой секундой вжимая в грудь свою тяжелую ношу, у которой оборвались ручки, стоило только выйти из круглосуточного магазина. Она хотела только дойти до своей квартиры, постели, скинуть куртку и отключиться хотя бы на пять минут, чтобы появились силы раздеться полностью.
Еще одна ступенька, еще одна и еще. Она продолжала уговаривать свои ноги передвигаться быстрее, и с трудом поборола желание зайти в квартиру этажом ниже, да и то, потому что ключи от нее не носила с собой. Оставался еще пролет. Еще один. Почти дойдя до двери, Сфорца повела носом, поморщилась. По площадке витал запах чужих сигарет. Приторно сладкий, как у дешевого шоколада. Она узнала этот запах, он все чаще в последнее время задерживался на пороге ее квартиры, но сегодня уже почти успел выветриться, значит, Эта женщина ушла, и к лучшему, для задушевных бесед о долгожданном знакомстве не было сил.
Последним рывком, беря энергию взаймы, прижав одной рукой тяжелый пакет плотнее к себе, Медея оперлась коленом о дверь, чтобы найти ключи в пристроенной на ногу сумочке, но дверь, вопреки обыкновению опорой ей не стала, послушно распахнувшись от малейшего давления, втаскивая внутрь девушку, сбивая ее с ног и опрокидывая на пол, не дав сделать и лишнего шага по коридору. Пакет упал рядом, разбрасывая свою суть вместе со звоном стекла и раскатившихся по полу яблок. Еле слышно ругаясь, Медея с трудом встала на ноги, постепенно ощущая, как адреналин, вместе с до боли знакомым металлическим запахом, скрашенным растекающимся под ногами вином, заставлял сердце стучать быстрее. Как две материи стремящиеся друг к другу, так и темная лужа ползла по направлению к темному силуэту лежащему поодаль.
Сейчас Медее казалось, что его глаза еще были открыты. Сейчас она думала, что его кровь, окрасившая ее ладони, пульсировала под пальцами отголосками жизни. Она все еще верила, что старалась тогда не напрасно, но все же опоздала на каких-то десять минут. Тогда они пронеслись одним мгновением, сейчас растягивались в вечность. Сочувствую.

Ко скольким, говоришь, тебя приговорили? Двадцати или двадцати пяти?
Но что такое десять минут в сроке, который перечеркнет двадцать лет ее жизни? По году, за каждое ножевое. Убийство с особой жестокостью, дочь убила отца, сны в одно мгновение стали реальностью. Прокурор говорил очень убедительно. Он будто знал, как сильно Медея умела ненавидеть этого человека, как жаждала вычеркнуть его из своей жизни, но не могла решиться, предаваясь мечте только под невесомым пологом редких сновидений. И все же, патолог слишком привыкла, что мечта ускользает у нее из рук с завидным постоянством, лишь подразнивая своей сучной сущностью, открытыми ранами сквозь изорванную рубаху и томительным ожиданием службы спасения. Оттого до последнего она отрицала свою причастность к этому убийству. И не могла понять, почему на нее упало подозрение ведь он был мертв еще до ее возвращения домой. Тепла в теле уже не было… или было? Печально.

Всю молодость тут так просидишь. И вот это все, канет в Лету, не успеешь оглянуться. В лучшем случае, по естественным причинам. Но ведь могут и попортить...
Солнце било из узкой бойницы под самым потолком, отражаясь от плотного стекла и даря Медее возможность, столь редкую в этих местах, как и запах дыма, взглянуть на себя в отражении. Ее могут попортить, могут убить, могут подарить свободу, о которой можно было только мечтать. Ее тело уже испытало на себе некоторые прелести местных нравов, ее запястья ломило от холода, хотя казалось бы, это было одно из самых жарких мест в Америке, с неестественно спешащим солнцем. Взгляд усталый и потухший, черты лица заострились, выставляя напоказ острые грани черепа, и нет, она даже не голодала.
- Ты любишь говорить очевидные вещи, Престон. – Телефонные провода искажали слова, донося до свободного человека скрипучее карканье пересохшего горла. Сфорца сильнее подалась вперед, приподнимаясь над стулом, ножки которого с жалобным скрежетом проехались по кафельному полу. Она не хотела видеть свое отражение, она хотела видеть его, заглянуть в глаза, попытаться понять, к чему весь этот фарс и неужели даже три тысячи миль, что их теперь разделяли, не стали серьезной помехой. Почему они, один за другим, появлялись по ту сторону? – Доставляет удовольствие?
С трудом разжимая пальцы, отпуская одной из рук телефонную трубку и касаясь теплой поверхности, единственной преграды, что их разделяла. К чему была эта насмешка судьбы над ней? Медея бросила взгляд поверх плеча своего посетителя и поморщилась, занимая прежнюю позицию, только чуть откинувшись на стуле. Не стоило, пожалуй, вызывать у надзирателей желания обшарить твои скудные пожитки по возвращении в камеру.
- Но мотивы твои никогда очевидными не были… Так что ты здесь делаешь? Или, быть может, хочешь рассказать о последних новостях по ту сторону забора?

+6

5

[audio]http://pleer.com/tracks/4416841YCWD[/audio]
She's standing on an overpass
In her miracle mile

– Нисколько, я за тебя переживаю, – мягко скалится в ответ Престон, не теряя невозмутимости и, казалось бы, искренности сказанных слов. Из него бы получился неплохой актер, не заведи его жизнь в медицину. Впрочем, как показывает практика, и здесь лицедейское мастерство отнюдь не бесполезно. – Мы ведь не совсем чужие люди – сколько лет бок о бок.
Патолог сдвигает трубку чуть ближе к виску – от этого хуже слышно Сфорцу, зато косой луч калифорнийского солнца не норовит ослепить его на левый глаз. Обстановка по ту сторону удручающая: штукатурка местами облупилась, охрана смотрит на заключенных волком, и не стоит больших умственных усилий понять, что достаточно милой девочке, коротающей в морге вечера с Хаммел из хирургии за просмотром любимых фильмов, достается здесь крепко. Добро пожаловать в реальный мир, девочка.

A pill to make you numb
A pill to make you dumb

Медея была хорошей ученицей. Из группы резидентов того года именно она была единственной леди в числе крепких новобранцев, переживших вскрытие и ковыряния во внутреннем мире почивших с невозмутимой стойкостью, а потому впоследствии ее выбор в пользу патологии был удивителен только тем, что вышедшие личиком представительницы прекрасного пола куда чаще предпочитали искать потенциальных женихов несколькими этажами выше – например, в хирургии. В день, когда она определилась со специализацией, Джон даже счел нужным угостить ее чашкой нормального кофе – не того, что предлагал местный автомат в коридоре. И этот эпизод вполне мог бы стать отличным стартом для дальнейшей дружбы, если бы не формальности, связанные с профессиональной этикой и субординацией. Сфорца была юна и очаровательно неопытна в жизни, и проблемы добровольно заключенного в кандалы брака начальства едва ли могли быть ей интересны. Однако специализации она обучалась с большим талантом и вниманием, и той самой здоровой любознательностью, которая отличает профессионального медицинского работника, получающего стабильный оклад, от мастера своего дела, увлеченного энтузиазмом.
И именно любопытство, как водится, сгубило эту талантливую кошку. По всей видимости, освободившаяся от работы, она решила ознакомиться с тем самым «интересным» случаем, которым занимался ее бывший учитель. Случай, разумеется, был интересным не только из-за внешних проявлений – с телом полного мужчины производили такое количество изощренных пыток, что под стать было делать ставки относительно того, сколько еще улик в этом нашпигованном теле придется обнаружить. Запрещать и губить инициативу показалось Джонатану непедагогичным, оттого Медея была допущена до осмотра покойника с легкого доброжелательного кивка головы.
И все бы обошлось славно, не обнаружь она впоследствии подправленное относительно калибра пули и остатком генетического материала заключение. Она хмурилась, напряженно сдвинув изящные дуги бровей и вглядываясь в листки, после чего перевела взгляд на Джона.
«– Разве там был не…?»
«– Нет».
Последовавший дальше обмен подозрительными фразами оставил неприятный отпечаток и скрытую угрозу, связанную с докладом в департамент. А этого патолог допустить не мог. Дни Сфорцы были сочтены.

You were from a perfect world
A world that threw me away today
Today to run away

– А что бы ты хотела знать? Хаммел без тебя совсем перестала появляться, – губы Престона трогает быстрая усмешка. – Признаться, я даже немного скучаю по ее всегда летящим мимо моей головы туфлям. К слову, это у нее по жизни с чувством юмора туго, или она не воспринимает только мой?
Глаза Джона блеснули задором, скользнувшим во взгляде исподлобья. Камилла и вправду оказалась чертовски злопамятной, но именно за тот студенческий инцидент патолог уважал ее чуточку больше, чем прочих женщин из числа медперсонала. Если, конечно, не брать в расчет ее дурость от природы и полное отсутствие чувства юмора. Но тут, увы, не каждому дано.
Или тебя интересует, что говорят о тебе? – не давая явно закипающей по ту сторону стекла Медее вставить слово, Престон продолжает говорить, играя в излюбленную игру респондентов: отвечает на собственные риторические вопросы. – Ну, говорят, что твой адвокат выпрыгнула из юбки, чтобы тебя оправдать. Даже, поговаривают, сочинила легенду о несуществующих неопровержимых уликах, которые, якобы, выкрали. А еще – что ты «такая милая девочка – так сразу и не подумаешь, что она…», – мужчина с досадой поджимает губы, подвешивая в воздухе содеянное бывшей ученицей преступление, совершенное с особой жестокостью. – Но, если хочешь знать мое мнение, – патолог в непринужденном жесте поднимает указательный палец в направлении потолка, одновременно призывая девушку к молчанию и заодно демонстрируя, что, в принципе, ее желание его не волнует, – тебе здесь делать нечего.
В трубке на несколько долгих мгновений повисает молчание, а искренний – и на сей раз действительно, – взгляд Престона встречается с едва ли не волчьим оскалом разъяренной ученицы. Играть нечего: они оба знают, что очаровательным ирисам вроде Сфорцы нечего делать в этом богом забытом месте. И что она невиновна – тоже.
Я знаю, что ты не совершала убийство – ты ведь не такая дура, – сдержанная улыбка смягчает губы. – И тебе следует выбираться отсюда как можно скорее.
И прежде, чем она успевает обвинить его в цинизме, Джонатан кладет трубку, кивая подбородком куда-то за спину девушки и указывая на свои наручные часы.
До новой встречи, Медея, – проговаривает он уже по сторону свободы, не сомневаясь, что она прочтет по губам. На свободе полно отличных развлечений. Например, завтрашний день патолог посвятит серфингу на калифорнийском побережье.
Тебе не стоит здесь задерживаться, моя милая девочка.

Отредактировано Johnathan Preston (02.08.2016 13:31:17)

+4

6

[audio]http://pleer.com/tracks/13260489XAQF[/audio]

Oh I bog down so deep
I'm praying 'Set me free'!
I'm just a ghost in a mirror

Если бы их не разделяло стекло, если бы она могла дотянуться до его лица, смазать мерзкую ухмылку, сжав в окрепшем кулаке мягкую кожу, сдернуть лицемерную маску и обнаружить под ней все тот же состав из более чем пятидесяти мышц и черепных костей. Если бы он не положил трубку, безапелляционно поднимаясь со своего стула мерзко скрипнув металлическими ножками по выщербленной плитке, пусть она не слышала этого, но могла представить. Если бы он не был простым отражением в мутном стекле, что она видела, прокручивая день ото дня эту встречу, как старую кинопленку, пострадавшую от времени, изъеденную грызунами, оборванную и всегда соскальзывающую с проектора…
Только несколько сцен, прошлое, счастливое и оборванное, непонятное и не принятое. Ее друзья, ее знакомые, все те, кто знал девушку. Теперь она видела лишь провалы вместо лиц и рыбьи рты, что беззвучно распахивались под ироничные интонации Престона: «Тебе следует выбираться отсюда». Но ее стул был намертво прибит к полу, ее кровать не дрожала от бессильных ударов, ее шкаф был пуст.

Break through the dark
Remind me what I'm missing

Первое, чего не хватало ей в этом месте – это табака. Запаха дыма, наполняющего легкие, легким ореолом опутавшим сознание, дарящего расслабление в тугом комке из нервов и мыслей, отдающим тупой болью в основание шеи. В тюрьмах Калифорнии курение было запрещено, но при должном желании достать треть сигареты за десять долларов все же можно. Но помимо пары зеленых купюр, требовалось еще расположение торгаша, самого влиятельного человека в семье, на которые билось тюремное общество, и именно расположения у Сфорца не было.
- Эй, Преступница! – прокуренный и выжженный временем голос опоздал от крепкого захвата на ее плече на несколько секунд. Дернув в сторону, развернув и прижав к стене, рука грубо и властно прошлась по фигуре, вынуждая внутренний страх сжаться и поискать взглядом охранников общего двора, куда выводили на прогулку заключенных. Никого поблизости не оказалось и, встретившись взглядом с «папочкой», в которой от женщины проглядывал лишь слабый намек на грудь под синей робой и имя Бэкки на нашивке, Медея скривила губы в подобии улыбки, той самой, что бесила окружающих своим равнодушием.
- Я слышал, ты была медиком. – Даже в отношении к самой себе, папочка Бекки уже перешел на сторону противоположного пола, отгораживая и вознося себя на пьедестал к которому стремились низшие сошки. Понравиться ему, означало получить защиту, табак и кое-что еще, главную валюту местной тюрьмы. – Значит, знаешь, как достать легкой дури.
- С чего ты взял?
- Наверняка остались друзья, которые могут… помочь. – Ухмылка искажает некогда красивое лицо. До того, как папочке рассекли подбородок, расколов его на две половины. До того, как взгляд подернулся пеленой неприкрытой похоти и вседозволенности. До того, как он начал вкалывать химию случайным малолеткам, пока те не начали приходить сами. – Ты же знаешь, я в долгу не останусь.
Пальцы огрубевшей руки с силой сдавливают подбородок, отчего на нем появляется ряд морщин, разворачивая голову к себе. Глаза в глаза, как смотрит хищник на загнанную жертву. Вторая рука, скользкая, от выступившего пота, обжигает прикосновением впалый живот, уверенно и по-хозяйски двигаясь выше, задирая свободную робу под сальные ухмылки подельниц только взобравшихся на низшую ступень пищевой цепочки.
- Нет.
- Что ты сказала, шлюха?
- Тебе стоит проверить слух, говорю тебе как меди… - Но слова застряли в сдавленном горле. От резкого удара о стену потемнело в глазах. И «преступница» не смогла согнуться, спасая себя от второго удара, когда первый выбил из нее сознание.

My words are too quiet to be heard
My hands are too weak to lift swords
My bones will not stand any more steps
My eyes are still trying to find any sense

День за днем. Ночь за ночью. Это была бесконечная лента, без начала и конца, без цели и смирения. И у Преступницы не было другого выбора, кроме как идти по ней, упрямо отмеряя милю за милей, бесконечно кружа по одиночной камере, в которой ее пытались спасти от множества прочих рук, тянущихся сквозь решетку. У нее не было занятия, и эта нехватка ощущалась гораздо острее первой. Ее почти не выпускали из камеры. Е й не отдавали почту. Ее подносы с едой выбивали из рук, а надзиратели смотрели поверх сгорбившейся фигуры, тянущейся к закатившейся под стол миске, пока чужие ноги норовили прижать пальцы. Но то лишь закаляло. Она отмеряла шаг за шагом, постепенно переходя на бег, будто пол под ней был беговой дорожкой. Она стремилась в неизвестность, отталкиваясь от стены, словно резиновый мяч. Повторяла на выдохе латынь, когда упиралась лбом в колени, и, опускаясь на пол, касаясь разгоряченной от пота кожей сора на бетонном полу, перебирала главы анатомического атласа. Ее мышцы крепли, голова кружилась от бега,  руки болели от бесконечных отжиманий и костяшки пальцев были покрыты запекшейся коркой, ноги дрожали, но все же упрямо сгибались, замирая в том положении, в котором позволяла скользящая по стене спина. Ей нужно было продержаться в этом месте двадцать лет, а единственным оружием и защитой было собственное тело, расслабленное в мирной жизни, но все же гибкое и выносливое. Она сделает себя сама. Выживет. И уже после, когда чужая рука потянется к ней, чтобы не нарочным движением смахнуть полупустую миску, то уже не сможет разогнуться, заставляя хозяйку в испуге открывать рот, пока холодный голос Сфорца, медика для покойников, чеканит слова:
- Вы не забыли, за что меня посадили?

И она не знала сколько точно прошло времени с того момента, когда в не назначенный час смотритель подошел к двери и резко отворил узкую бойницу, заглядывая в камеру. Его хмурый взгляд наткнулся на сгорбленную фигуру, локти упирались в колени, ладони поддерживали лицо, губы шевелились. Короткий кашель и фигура прервалась, повернула голову и вопросительно приподняла бровь, скрытую за отросшей челкой, выбившейся из стянутых в хвост волос.
- К стене. – Нехотя поднимаясь, Медея отмерила два шага, и встала на отмеченное белой краской место, закрыла глаза, чтобы подавить тошноту от вида опостылевшего ряда кирпичей под штукатуркой и спустя какое-то время почувствовала холод тяжелых браслетов на истончившихся запястьях.
- К тебе гости, и, похоже, он нашел способ смягчить начальство… Твой друг?

+3


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Razor wire spinning around you. ‡флеш