http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/53886.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/31962.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Маргарет · Медея

На Манхэттене: январь 2018 года.

Температура от -13°C до +2°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Альтернативная реальность » invisible sun ‡альт


invisible sun ‡альт

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

http://68.media.tumblr.com/b22b0e582d1254e5c30ef587d51d68d8/tumblr_one2uz23B41qdqywso1_1280.png
Daena Hughes, Madison Montgomery
Наше время и дальше.

Всякому человеку хоть раз в жизни мерещится, что его окликнули. Это определенно не то, что с вами сейчас произошло. Спокойно. То, что вы слышите голоса, еще не означает, что нечто подобное не происходит с кем-нибудь другим. Рано или поздно все это случится с вами, вашим супругом, вашим соседом по лестничной клетке, вашим годовалым ребенком и престарелой бабушкой. Мир устроен циклически. Вы всего лишь выходите на новую ветвь.
Вы главное… не волнуйтесь. Вы совершенно здоровы. Все теперь совершенно здоровы.
Этим днем два бесконечно далеких друг от друга человека впервые сойдутся на одной траектории в совершенно разных слоях зарождающегося нового мира. Это изменит их. Изменит весь мир. Итак, я - Пандем. Я хочу сделать ваш мир лучше.
Когда-нибудь это должно будет случиться.

Отредактировано Madison Montgomery (25.03.2017 23:16:02)

+1

2

Мне жизни год стал словно век,
Мне жить уже невмочь.
Ко мне приходит Человек,
Лишь наступает ночь.
Он чёрный-чёрный - словно смоль,
Он еле различим;
Он мне мою снимает боль
Дыханием своим.

- Так что, значит, избавишь нас от болезней? Войн? Насилия?
Она похожа на огромную нескладную ворону, минутой ранее попавшую в бетономешалку, и угольки ее глаз, когда она задает вопрос, сверкают лихорадочно и дико. Она сидит, сгорбившись, на кровати, ее худые, босые и совсем не гладкие ноги изогнуты под странным кукольным углом, что делает ее еще сильнее похожей на творение руки человеческой. Она определенно сумасшедшая. Вы ведь знаете, как это происходит: мы с вами, нормальные люди, чуем сумасшествие за версту и тщательно обходим его, словно животные - не слишком удачно спрятанные капканы охотников. Впрочем, большого ума на то, чтобы понять, что женщина перед вами - умалишенная - не нужно. Это видно так же хорошо, как то, что она уже провела за стенами лечебницы по меньшей мере несколько лет. Вы могли бы догадаться об этом по изломленной линии ее тяжело опущенных плеч, по медлительности движений, по безнадежности в полузакрытых, часто затуманенных лекарствами глаз. Сейчас, впрочем, в них виднеется кое-какая работа мысли. Женщина раскачивается взад-вперед в странном ритме, раз в пять или около того минут поднося к губам скрюченные в кулак пальцы и кусая себя за костяшку, чтобы оставить на бело-розовом пергаменте кожи красные, набухающие кровью следы. Можно подумать, ей это нравится. Увидь вы, здоровый человек, эту сцену, так бы вы и решили.
Через какое-то время она перестает терзать свои пальцы и ожесточенно трет виски, запуская коротко стриженные ногти прямо в тончайшую мякоть кожи на голове. На кончиках ее волос виднеется светлая краска, однако вся остальная голова чернеет, словно облитая смолой.
Женщина (или молодая девушка? - так сразу и не скажешь) заинтересованно смотрит куда-то в угол, туда, где мы с вами не нашли бы ничего интересного, кроме тонкой лесочки паутины. Что она там видит? Конечно, прогулка по разуму сумасшедшей едва ли может считаться приятным занятием, но все-таки позвольте нам ненадолго погрузить вас в него. Вот ваш палец, а вот - искореженная болезнью мысль. Проведите по ней, проследите ее след, не бойтесь, представьте, что вы - путешественник, пытающийся отыскать на карте нужный маршрут.
Случилось это пару недель назад. Может быть, чуть раньше - все зависит от того, как долго она терпела приступы галлюцинаций, и как скоро новая пометка пополнила ее личное дело. А теперь вот что: не обижайтесь. Увидеть и понять то, что отображает на изорванное полотно ее мира неисправный проектор, находящийся в пораженном странным недугом мозге, не слишком просто, сами вы с этим не справитесь. Но мы расскажем. Происходит там вот что.
Итак, началось это пару недель тому назад - точнее уже и не вспомнишь: больничные стены, белые халаты санитаров и бесцельность существования стирают ощущение времени начисто - не остается и пятнышка. Случилось все через некоторое время после того, как она проснулась и вынуждена была принять лекарства. Санитар, помнится, широко раскрыл ей рот - пальцы его пахли сигаретами и имели привкус дешевого мыла - и, грубо царапая небо, протолкнул пилюли в самое горло, как какой-нибудь кусачей кошке. Никаких капельниц - после того, как она воткнула иглу в глаз медсестре, некоторые правила все же решили пересмотреть.  Тогда-то ее и посетил  тот самый взрыв. Пустая хлопушка, подумала она тогда, - приступ галлюцинаций, вызванный какой-нибудь диковинной химической реакцией в перенасыщенном опиатами организме. Но это не был нечаянный выстрел в воздух, совсем нет. Что угодно, только не случайность.
- Доброе утро, - сказали ей. В любое другое время, в любом другом месте она подумала бы, что ее окликнули - все так думают, в конце концов - но даже затуманенные бездействием и лекарствами извилины справились с той задачей, что поставил перед ними замкнутый мир убогой больничной клетушки. Она замерла, как громом пораженная - неужели конец, неужели она стала такой же, как все они, так скоро? - Не нервничай пожалуйста, Мэдисон, - дружелюбно посоветовал голос. Женщина внновь застыла - она и забыла, что ее так зовут. Наверное, именно так и расстаются со всем человеческим. Она отползла в угол, съежилась, прижала к ушам ладони в тщетной попытке защититься. Бессмысленно. Она уже знала, что голос существует только в ее голове. Спустя минуту она даже не была уверена, что "доброе утро" не принадлежало ей самой и ее собственным мыслям.
- Думаю, нужно извиниться. Прости?
Она заскулила - тихо и безнадежно. Это конец. Теперь она знала точно: все то, что вело ее в темноте этого места, словно путеводная нить, вся припрятанная, тщательно оберегаемая человечность, подошло к концу - лимит, которым она эти годы так нагло пользовалась, исчерпан. Она безумна.
- Нет-нет, - оживился голос, - Ты не больна. Теперь уже совсем нет.
Она засмеялась. Нервно. Жутко.
В голове вздохнуло:
- Ладно. Возможно, это действительно не лучшее начало.
На некоторое время ее оставили в покое. Два или три дня она старательно хоронила то, что самые глубокие слои ее памяти выплюнули на поверхность - имя, фамилию, возраст и причину, по которой она здесь оказалась. Затем все продолжилось. Видите ли, если к вам на улице подойдет кто-то, пусть даже совершенно незнакомый - и даже если этот кто-то придет к вам домой - последним, о чем вы подумаете, станет помешательство. Как и полагается здоровому человеку, сначала вы переберете в памяти телефоны экстренных служб, исключая службу психологической помощи, или, может быть, причины, по которым кому-либо понадобилось нарушать ваше личное пространство. А иногда у вас просто нет выбора; вы - словно лягушка, насаженная на острую палочку.
- Мэдисон. У меня к тебе разговор, понимаешь?
Мальчишке было лет десять или двенадцать - а может и больше, потому что по мягким, тонким чертам его лица возраст угадывался лишь приблизительно, навскидку: подобным людям запросто можно дать и двенадцать, и пятнадцать, и двадцать лет. Он стоял в углу, одетый в легкую ветровку, незнакомым ярким пятном расползающуюся по девственно чистому фону окрашенных светлой краской стен. Она смотрела на него с отчаянием и мольбой; он на нее - со сдержанной симпатией и, кажется, жалостью.
- Привет, - сказал он со вздохом, будто взрослый, готовящийся к неприятному разговору. - Сможешь поверить, что я не галлюцинация?
Она качнула головой из стороны в сторону.
- Ладно, - легко согласился мальчик. - Но выслушать меня тебе придется. Помнишь Клару?
Ответом ему было настороженное движение головы - "нет".
- Женщина из соседней палаты. Она воткнула себе в глаз любимый "Паркер" своего психиатра, а он - глаз - уцелел. Помнишь, я знаю. Ты интересовалась этим случаем.
Женщина вздрогнула.
- Это Клара рассказывала тебе про голоса во время прогулки, когда ты попыталась вытянуть из нее, как ей удалось всех одурачить с этим «Паркером». А она рассказала тебе про меня. Она не больна. И ты не больна, нет у тебя шизофрении. Может, и было что-то… что-то похожее - но не теперь. Ты здорова.
Тогда она только рассмеялась, хрипло и каркающе. Мальчик покачал головой - и исчез, словно кто-то, заведующий безликой чистотой этого проклятого места вытер его мелкозубую улыбку, мягкое лицо и ветровку с поверхности пропитанного лекарствами воздуха.
Но пришел снова, стоило ей позвать его. Мальчик-Куртка - так она его про себя называла. Она все думала - правильно ли, что ее сумасшествие можно включить и выключить, и всегда ли она была способна заставить свой мозг выводить в реальность никогда не существовавшие картины. Может ли быть такое, что шизофренику достаточно сказать «эй» для того, чтобы увидеть галлюцинацию? Ее терзали сомнения - и потому она задавала вопросы, свято уверенная в том, что обращается к самой себе в попытке выяснить, с чего все началось.
Теперь он приходит часто. Та, кого он называет Мэдисон, не против: она выглядит измотанной, сомневающейся и напуганной, хотя, когда ее слепленный пересушенной коркой рот раскрывается, и она говорит как бы сама с собой, голос ее не кажется безумным.
- Ты пишешь свою идиллическую пастораль поверх дешевого холста. Она осыплется, дай только время - краски не держатся, если ими просто малевать, - тянет она куда-то в потолок, - Меня и остальных выпустят отсюда, тюрьмы опустеют, а убийцы станут садовниками и музыкантами. Так?
- В общих чертах, - соглашается мальчик. Сейчас он сидит на полу рядом с наглухо закрытой дверью. Он смотрит на нее с терпеливым сочувствием. - Но не совсем. Для этого я здесь. Вы все - вроде как грунтовка, которую я слой за слоем накладываю на холст. Я ведь не дурак. Я делал ошибки, но не хочу, чтобы что-то… чтобы что-то осыпалось. Ты, Мэдисон, действительно недолго будешь сидеть здесь, как и все остальные...
- Бога ради! Не называй меня так!
Она закрывает уши руками, машет головой из стороны в сторону. Мальчик не возражает. Напротив, он выглядит сконфуженным.
- А ты веришь в бога, Мэдисон? Может, еще до лечебницы, до того, как ты у…
- Хватит! Мы договорились, что вопросы задаю я. Я - не ты. С чего бы тебе спрашивать меня о боге? Зачем мне спрашивать себя о боге? Зачем вообще кому-то спрашивать кого-то о боге?
Мальчик пожимает плечами. Женщина - Мэдисон, да? - вспоминает, как несколько лет назад кормила птиц в Центральном парке. Тогда ей впервые захотелось бросить в них камень. Теперь, когда мальчик, такой же тонкокостный, легкий и подвижный,  вздрагивает плечами, совсем как отряхивающаяся от воды птица, ей совсем не хочется бросать в него камнем. Но это как раз совсем не удивительно - ей уже много лет не хочется совсем ничего. Первые пару недель ей до боли хотелось двигаться: каждое утро она вставала и, твердя себе, что не изменится, нарезала круги по своей небольшой палате. Потом пришла злость. Закончилось это тем, что она лишила глаза ту медсестру. Последний этап - всегда смирение. Теперь ей уже даже не хочется увидеть небо, чистое от деревьев и больничных стен, от голосов сумасшедших, санитаров и хриплого воя радио, вещающего старые хиты. А ведь раньше она любила жизнь. Отчаянно желала вернуться домой, на Манхэттен, шум которого лился в ее венах ртутью и расплавленным стеклом. Она любила этот город отчаянно, даже не подозревая, что может жить где-то в параллельном ему мире, за стенами, в которых никто не имеет представления ни о городах, ни о странах.
- Некоторые говорят, я бог.
- И ты бог?
- Нет, я не бог.

Несколько секунд они молчат. Женщина раскачивается у себя на кровати, мальчик задумчиво смотрит на узенький прямоугольник неба за ее спиной.
- Не бог, - повторяет она, смакуя на языке новое открытие своего разошедшегося ума. - Тогда кто ты? Ну?
- Я… это сложно, - мальчик скребет затылок, - Скажем, есть порог развития, достигнув которого, информация… может быть, способность этого мира самореализовываться… самонаправляться… или… нет, представь, что совокупность неких качеств, таких как вездесущесть, всеведение, всеохватность выходит на новый виток развития. Получается, что…
- Получается, что ты как бы мир, вышедший на новый уровень развития. Везде, всегда и со всеми, как и полагается. Браво, Большой Брат. Не ожидала от себя подобного научно-фантастического сюжета, - она хлопает в ладоши. Мальчик виновато улыбается.
- Объяснил я не ахти как, признаю. Но в общем все примерно так. Я - разумная проекция этого мира.
- И ты, значит, приходишь ко всем бедным и обездоленным сумасшедшим, чтобы донести до них веру в то, что они исцелены?
- Напротив, - вздыхает мальчик, - Сейчас я здесь с тобой - и с Кларой тоже. И с мистером Ллойдом, заведующим вашей лечебницей, тоже. Он выдающийся человек, ты знала? Пока что… пока что я хочу, чтобы обо мне узнали… меня… осознали те люди, которые меньше всего подвержены необдуманным порывам. Самые сложные, самые… самые необычные люди.
Она хохочет, запрокинув голову и ударяя себя по коленям с такой силой, что в полупустой, гулкой, легко рождающей эхо комнате прокатывается череда громких хлопков. Настоящая сумасшедшая. Немного погодя она затихает и обличающе тычет пальцем в мальчика.
- И для этого ты приходишь к умалишенным?
- Ты не умали…
- Да-да, знакомая песня. Я совершенно здорова и скоро полечу на звезды. Я не верю.
Мальчик пожимает плечами.
- Конечно. Это этап. Этапы преодолевают.

Потом обед. Без Куртки - она отмахивается от него, как от назойливой мухи, и он не настаивает, словно и впрямь вознамерившись дать ей время на размышления. Даже когда женщина вновь заговаривает сама с собой, он не появляется, и она решает, что наступила своего рода ремиссия. Она даже не радуется - ей, кажется, все равно. Впервые за много лет молчания она разговаривает сама с собой, совсем как в первый свой день в лечебнице - долго и терпеливо.
- Давай поиграем в угадайку. Ты мог бы меня выпустить отсюда. Ты ведь всесильный.
«Я не всесилен. Мои возможности стремятся к этому, но максимума не достигают. Я развиваюсь ежесекундно, но я не всесилен»
Теперь он сидит на уголке ее кровати. Его губы не двигаются, он смотрит на Мэдисон спокойно и терпеливо, явно ожидая того, что она прикажет ему убраться подальше или с криком отпрыгнет прочь. Ничего из этого не происходит. Она лишь медленно и немного зловеще улыбается ему, коротко сжимая покрытые кровавой корочкой ладони; он морщится, словно давая ей понять: эта боль ему неприятна чуть ли не в той же мере, что и ей самой.
- Но ты мог бы, не так ли?
- Мог бы, - на этот раз мальчик говорит вслух: слова, рождающиеся на свет благодаря странной работе ее разума, отпрыгивают от стен и грудятся вокруг кровати. - Но ты ведь и к этому хочешь приложить свою цену. Ты думаешь, что не в праве приказать мне или попросить меня об этом, ты все еще помнишь, что такое бартер. Зря, Мэдисон. Я разговариваю с личностями вроде тебя не для того, чтобы все это кончилось торгом.
- Давай представим, что мы все еще не в твоем идеальном мире, - вспыхивает она.
- Это тоже этап. Это я должен сделать что-то, чтобы ты поверила.
- Тогда вперед. Скажи Ллойду, этому плешивому уроду, то же, что говоришь мне. Скажи ему, что я не больна, что остальные тоже не больны, и что тот пятнистый импотент из четыреста второй больше не станет варить тушенку из маленьких мальчиков. Иди и скажи ему, что настало счастливое будущее, в котором жертвы примирятся с убийцами и сумасшедшими. Нас пора выпустить. Ха! Ха!
Она кричит в пустоту. Испуганное этим всплеском дешевого безумия видение исчезает так же стремительно, как до этого появилось. Спасибо Господу и всем его ангелам за то, что она не какая-нибудь съехавшая фанатичка - в противном случае Мальчик-Куртка исчезал и появлялся бы в клубах сернистого дыма. Ну чистый демон.
Несколько секунд она выглядит счастливой, как человек, который только что сделал великое открытие. Великолепный прогресс - как виртуозно она обманула свои страхи! Может быть, это и есть путь к излечению?  Воодушевленная этим выводом, она даже встает и с легкомысленным хихиканьем кружит по камере, то и дело бросая взгляд на наглухо закрытое оконце. На что ей эта свобода, если она нашла выход? Хуже приходится тем, кто годами заперт в своем разуме. Она чуть было не попалась - но теперь чувствует, что свободна. Ее вдруг охватывает не похожая ни на что до этого эйфория; она подходит к двери и изо всех сил ударяет по ней кулаком, ожидая услышать, как подобный грому перестук подхватывается остальными психами и волнами расходится вправо и влево от ее палаты, но этого, вопреки ее ожиданиям, не происходит. Не происходит вообще ничего: отвлекшись от собственных мыслей, она вдруг обнаруживает, что в лечебнице тихо, как в гроте - не слышно ни шарканья ступней медсестер по полу, ни звона ключей, ни бормотания слоняющихся возле сломанного телевизора овощей. Ни звука - только далекое эхо ее удара. А потом вдруг в ее уши вливаются тяжелые мужские шаги. Дорогие набойки - она ведь все еще помнит, как это здорово, цокать каблуками по кафелю - дробно стучат по полу, медленно приближаясь к ней, и каждый удар их пульсирует в ее мозгу беспокойством. Она отпрыгивает от двери, подходит к кровати и обвивает руками ее спинку, словно пассажирка пресловутого Титаника, пытающаяся удержаться на накренившейся палубе. В замке глухо ворочается ключ. Два поворота, громкий скрип - никто не удосуживается смазать дверь, которую открывают не чаще раза в день - и в горько пахнущее, душное пространство ее комнаты врывается свежий воздух, насыщенный ароматами лекарств и - как странно! - отдаленными запахами улицы. Все еще тихо, если не считать ее собственного прерывистого дыхания и скрипа двери, но где-то далеко, за множеством дверей, за зарешеченными окнами и толстыми стенами, слышится гул голосов, возбужденных и радостных.
Пока происходящее течет в независимом от нее ритме, женщина, которую зовут Мэдисон, встречается взглядом с мистером Ллойдом. Он невысок и действительно плешив - она видела его когда-то давно; на его влажно блестящем носу сидят очки в тонкой дорогой оправе. Глаза за ними кажутся настороженными и странно рассеянными, будто его мысли занимает сейчас что-то невероятно важное, какой-то занимательный внутренний диалог. Он щурится (вокруг его глаз разбегаются лучики морщинок) и открывает рот для того, чтобы что-то сказать, но слова даются ему тяжело, и он лишь смотрит на пациентку с интересом и пониманием. А затем говорит вот что:
- Я… Я думаю, вам стоит пойти к остальным. Мы хотели вывести вас вместе со всеми, но Пандем… - он разводит руками и улыбается так, будто им обоим должно быть известно что-то, что все объяснит.
Она думает - может быть, это эвакуация, где-то загорелся пожар? Не могли же они дать пациентам сгореть. Но в воздухе пахнет только свежестью - и этот запах разительно отличается от всего, что она ожидала почувствовать мгновения назад. В каком-то странном нервическом трансе она проскальзывает мимо мистера Ллойда, даже не подумав, что он мог бы ее остановить, и оказывается в пустом, полутемном коридоре. Белые электрические лампы, обычно горящие в этих помещениях, выключены, и кафель под ее голыми ступнями таинственно мерцает, отражая льющийся из распахнутых настежь окон солнечный свет. Откуда-то со стороны входа до нее долетает эхо чужих голосов. Она медленно поворачивается к нему лицом и неловко, явно рассчитывая, что у нее ничего не получится, пускается бежать - совсем как дикое животное, и не верящее ласковым словам хозяина о том, что оно может быть свободно, и одновременно не желающее упустить драгоценные мгновения счастья.
Двери, через которые она столько раз выходила на прогулку, открыты, но она проносится мимо них, громко шлепая пятками по кафелю. А вот и выход - тоже таинственно колышущийся парковыми деревьями и свежим воздухом. Она выпрыгивает в него, крепко зажмурившись, по инерции пробегает еще пару метров, а затем врезается в кого-то и отшатывается назад, погружая ноги в коротко подстриженную траву газона и жирную, теплую от солнца землю. Какой сейчас месяц? Она не помнит. Боже, она даже не помнит, какой сейчас год.
Через силу открытые глаза ловят ярко-синее полотно небес, до смешного похожее на вырезку из какой-нибудь детской книжки, прошитое белыми, как надтреснутая яичная скорлупа, облаками. Окровавленные ладони, проткнутые до мяса ногтями, целы и невредимы; костяшки такие же белые, как несколько дней назад. Что излечило их? То же, что открыло им всем эти двери? Она не берется рассуждать. Она смотрит на небо, и по ее щекам катятся крупные градины слез.
«У меня и дома-то не осталось. Все отобрали»
«Это все можно уладить»
«Какая погода!»
«Где Бриджитт? Кто-нибудь видел Бриджитт?»
«Моя собака. Как думаете, он поможет мне найти мою собаку?»
«Как скоро подойдет мистер Ллойд?»
«Это все? Куда вы пойдете?»
«Я смогу заняться фотографией?»
Она смеется, силясь разглядеть что-то сквозь слезы. Вчерашние заключенные похожи на растерянных, но счастливых детей, охваченных общим предчувствием праздника и не представляющих, что нужно сделать для того, чтобы получить подарок. Как получилось, что все, кого она считала сумасшедшими, так быстро поверили в Это, а она до сих пор даже имени своего произнести не может?
- Это ты-то Пандем? Так себе имечко.
Мальчик протягивает ей платок. Как давно он здесь?
- Это не имя. Так… самоназвание.
- И что мне теперь делать? - спрашивает она, смотря на одетых в свои больничные рубища «свободных людей».
- То же, что всем остальным. Пока помоги им вместе с Ллойдом. Они растерянны, сейчас им нужны такие же, как они, люди, а не я.
- Нет, - говорит она после нескольких мгновений тишины, - Это ты вывел их. По мне, пусть бы там и оставались. Так что помогай им сам, Пандем.
- Мэдисон… - окликает он ее жалобно, совсем как ребенок, от которого отвернулась мать, - но она уже уходит. Лишь останавливается на секунду у самых дверей, на границе между полумраком больничных стен и теплым воздухом чистого, как младенец, нового мира. Любовь, доверие, взаимопомощь. Ни тебе больных детей, ни раненных на войне солдат, ни несправедливости чиновников. Чего этот новый бог ждет от нее? Она и имени своего не помнит; оно где-то там, много дальше ее понимания, там же, где остаются гнить многие грехи ее прошлого. Она не видит этого мира - у нее перед глазами только насыщенный аквамариновый глаз неба, заволоченный молочными каплями слез. Но и от него она отворачивается. И уходит обратно в темноту.

Он отпускает мне грехи –
Целитель всех калек.
Легки твои слова, легки,
Мой Чёрный Человек!..
Он где-то рядом, в темноте,
Он шепчет мне: - Идём…
Я вспоминаю годы те,
Когда не знал о Нём.

Когда хотел летать, любить
И верить в вещий сон;
Когда хотел сто лет прожить…
А вот теперь есть
Он

+3

3

- Вот ты мне скажи, кто нам может пригодится из дурки, а?
Этим вопросом она не раз мучила командира их небольшого отряда, составляющего часть нечто большего – борцов против непонятного им существа, разума или технологии, что именовалась Пандем.
Никто не знал, что это.
Никто не знал, откуда оно пришло.
Никто не знал, чего оно хочет.
Но они боролись с этим неизвестным так, словно это был один из опаснейших вирусов на планете, не смертельных, что на удивление, но так быстро захватывающий ума людей, заставляющий их мыслить по одной определённой воссозданной только им программе поведения, якобы способствующей привести мир к идеалу, к тому самому видению, о котором так что кричат и политики, и защитники и все, кому не лень. Всего три слова. Мир без насилия. А дальше уже можно уточнять какого именно физического, куда входят болезни и драки, морального, случайного или целенаправленного – любого в своем роде. Меньше чем за год мир превратился в нечто странное и настолько чужеродное, словно разобьешь кружку и не сможешь порезаться, ведь стоит призвать нынешнего Бога, откликающегося мгновенно и всегда помогающего, как пореза не будет. Обнаружилась болезнь? Простой щелчок пальцев в виде просьбы и ее не будет. Именно больницы и наука пали первыми не в силах бороться с тем, что уже можно было вылечить, в них просто не было надобности, как в устаревшей и ненужной методике. Все силы бросались на прогресс, на технологии и что была там? Правильно.
Пандем.
Всегда. Везде. Всюду.
Сложно уложить в голове факты, как это было раньше, систематизировать данные и выдать конечный результат, отчет, свое мнение, когда не имеешь представление, а с чем ты собственно имеешь дело. Из новостей, из разговоров, Пандем представлялся в виде мальчика тринадцати или больше лет, хотя больше всего сейчас он напоминал домашнюю зверюшку с чудодейственными способностями. О нем говорили реже, как об обыденном факте, как о восходе солнца, что, может, тысячи лет назад казалось необычным. Его можно было увидеть на улице, чтобы через пару секунд потерять из виду, и никого это не смущало. Это же их Бог на поводке, дергаешь и он тут как тут. Это новый мир. Старый век. И все такой же присущий идиотизм, мешающий увидеть, как все медленно, но верно катится в ад.
- Кто угодно, - покачал головой Джексон. – Нас слишком мало, чтобы убедить всех, что такое отношение к Пандему ни к чему хорошему не приведет, поэтому каждая светлая голова на вес золота.
Она кивнула и вскинула глаза к серому небу, намекая на скорый дождь, раскаты грома и вспышки молнии. В прошлой жизни, до Пандема, а именно так она и разделяла свою жизнь «до» и «после», Дейна Иви Хьюз была ученым, одной из тех светлых голов, на которых возлагают большие надежды, что могла строить планы на будущее и думать лишь о насущных проблемах и карьеры. Сейчас она примыкала к тем, на кого смотрели как на прокаженных и не понимали, почему они не пускают в свой разум и сердце того, кто может им помочь и сделать жизнь лучше. Только вот никак «лучше» ее не сделаешь. Можно выстроить ровную дорогу без ухабов и ям, вычеркнуть серые тучи и заставить всегда сиять солнце, и чтобы удача шла с тобой рука об руку, но к чему это приведет всегда было известно – пустота. Человек станет подобно машине, что забудет даже какого это радоваться какой-то мелочи, ведь он всегда уверен, что все с ним будет хорошо, а если плохо, то добрый мальчик исправит все, моргнуть не успеешь. Для нее это была не жизнь, а кошмар, продиктованный кем-то другим без возможности вырваться из порочного круга.
- Говорят, что он давно пустует, - заметила осторожно Хьюз, закидывая небольшой рюкзак за спину. – Втроем мы управимся за час, полтора, обследуем все, хотя не помешало бы и в город выбраться.
- Там нам не рады, если помнишь.
- Я и не забывала.
Ученые активно высказывались против такого вмешательства в жизнь человека, основываясь на том, что это не изучено, потом пытались сотрудничать, но чем и как закончилось дело, и была ли попытка, так и осталось тайной. Большинство стало слепо верить Пандему, единицы, среди которых была и она, оказались под ударом за свою позицию, в чем уже нельзя было обвинить провозглашенное божественное явление, а лишь самих людей, что обладали отличной памятью на раздражающие факторы. Будто бы они шли с вилами и устраивали демонстрации, Бога ради! Но все равно не слишком приятно, когда случайно споткнешься на улице и обдерешь ладонь, достать бутылку воды, пластырь, самой справляясь с ранением, когда все вокруг смотрят на тебя как на особо опасную преступницу, совершающую незаконные действия. Даже собственные родители.
- Когда-нибудь они поймут, что нельзя все время полагаться на кого-то и нужно учиться жить самому, - заметила она напоследок.
- Вспомни историю, Дей, никто так ничему и не научился.
Невозможно спорить.
Психбольница представляла собой роскошное старинное здание, что больше подошло бы на особняк какого-то лорда в прошлом, что явно перевернулся бы в гробу, если бы узнал, что стало с его имуществом. Расположенные вне черты города она предоставлялись бы отличным убежищем для пьянчуг или наркоманов, если бы таких не становилось все меньше, ведь есть простой способ излечится. Ей достался второй этаж, двое других взяли нижний и окрестности, договорились встретиться через час в главном холле. Поднимаясь по скрипучей лестнице, Дейна не старалась быть тихой или прятаться, потому что даже преступность уходила куда-то в категорию «миф», а призраки и прочее ее не пугало с самого детства. В пустых палатах небрежно валялись книги, ручки, блокноты или расчески, смятая одежда и постель, и не единого признака жизни, как она и думала. Уже собираясь уходить, она услышала тихий всхлип, то ли возглас, и махнула бы рукой, если бы он не повторился, не раздался бы вновь из-под двери по правую руку комнаты, которую она проверила в числе их первых. Ранние признаки паранойи?
- Кто здесь?

+2

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Она любит тишину. Сказать по существу, так это наверняка единственное, что она все еще способна любить - эгоистично и раздраженно, словно само понятие любви, противное ее природе, не вписывалось в картину мира, окружавшего погрузившуюся в молчание лечебницу, но пронизывало ее, подобно красной нити. Впервые за много лет, проведенных в этих гробовых стенах, больница, некогда взращённая под патронатом плешивого мистера Ллойда и его нереализованных детских мечт, а ныне опустевшая и напоминающая огромный высушенный улей, покинутый пчелами и уныло хлопающий железными дверьми опустевших палат, стала ее домом и утешением. Оплотом и воплощением тишины, которой никогда не было внутри нее.
Как-то раз, немногим после того, как она рассмеялась в лицо новому миру и скрылась в полумраке и прохладе больничных стен, тот, что назвался Пандемом, сказал ей:
«Ты винишь себя за то, что должно оставаться в прошлом. Я не прошу тебя забыть об этом. Лишь хочу, чтобы ты попыталась выйти отсюда. Они не будут винить тебя. Никто из них, Мэдисон»
Она не откликается на свое имя - и ничего, совсем ничего не отвечает. Она - любопытный черный призрак: ее волосы, неухоженной черно-серой паклей покрывающие сутулые, слабые плечи, мечутся грязной гривой, пока она бесшумно скользит в прохладном отчуждении больничных коридоров. Ее пятки выбивают по гладкому кафельному полу задорную дробь; мышцы, отвыкшие от быстрой ходьбы, дрожат, как студенистая белая каша; обнаженные стопы чувствуют малейшие неровности и шероховатости, мельчайшие трещины в плитке. Первым делом она находит кабинет мистера Ллойда. Пахучий и старый, он напоминает закрытый пыльный сервант, в который ненароком сунула нос маленькая, неосторожная девчонка. Рассвет нового мира она встречает безмолвно, не обращая внимания на незримое присутствие наивного юного бога; сидя в большом кожаном кресле, некогда служившим оплотом и воплощением власти мистера Ллойда в этой обители безумия, она листает и исправляет свое досье: закрашивает черной пастой цветной снимок своего юного лица, перечеркивает диагнозы, прегрешения и проступки, а в самом конце - свое имя, два простых печатных слова, начинающихся с одной буквы. Она уже успела забыть о них. С трудом вспомнила, что они значат. Значили в прошлой жизни.
- Как по-твоему меня могли бы звать? - беспечно обращаясь куда-то внутрь себя, спрашивает женщина, задумчиво рассматривая черные буквы, прежде чем безжалостно закрасить их дорогим «Паркером» мистера Ллойда.
«Тебя зовут Мэдисон Монтгомери. Твоя мать называла тебя Мэдс, а отец - Мэдди. Разве тебе нужно какое-то другое имя?»
Женщина роняет досье себе на колени и закрывает лицо руками, яростно трет его, царапает, словно бы пытаясь сорвать кожу со щек и выцарапать глаза; негромко, на одной протяжной, злой ноте стонет - она совсем, совсем безумна, несмотря на то, что Пандем обещал, будто бы никаких болезней больше не существует. Через несколько секунд она с усилием отрывает руки от лица и неровным, скачущим, как у ребенка, почерком выводит над зачеркнутыми именем и фамилией новые: «Лили Риггс». И все внезапно становится лучше.
С тех пор она называет себя Лили, к негодованию и скорби Пандема. Пока она деловито обшаривает гардероб и вещи мистера Ллойда, он соловьем заливается где-то под подкоркой ее мозга, поет что-то о той другой, настоящей Лили, о необходимости прощать себя, жить со своей ненавистью и истинной силе духа. Нынешняя Лили, Лили-самозванка-Риггс, не отличается ни здравомыслием, ни какой-либо силой, кроме силы собственного безумия. Она находит в шкафу мистера Ллойда несколько скучных коричневых пиджаков, дорогих туфлей, педантично выглаженных брюк и скрипящих от чистоты рубашек, а также симпатичный, полный запретного наслаждения портсигар и фотографию некрасивой, но величественной женщины с волосами, похожими на причудливо подстриженный газон. Поэтому то время, когда первый день рождения Нового Мира подходит к концу, и небо за окном торжественно и неспешно облачается в розовый и золотой, Лили проводит в бывших комнатах мистера Ллойда: меряет его вещи, моется в его личной ванной комнате, отрезает себе волосы его опасной бритвой, курит его сигареты и смотрится в его зеркала. И впервые за много лет, проведенных в этих стенах, она не чувствует ни грамма того веса, что придавливал ее к земле так долго, что и не сосчитать; она не чувствует себя ни заключенной, ни сумасшедшей - всего лишь единственной постоялицей огромного таинственного замка, полного далеких шорохов и мирного стрекотания цикад в саду за зарешеченными окнами. Она ужинает в кухне для персонала яичницей и крепким перченым кофе; смеется - завтрак наоборот - и напевает в гулкой тишине своим хриплым, каркающим голосом: «Это чертовски маленькое дельце для девочки с волосами мышиного цвета, но ее мамочка вопит: “Нет!”, и ее папочка сказал ей уйти… Но ей не к кому пойти, и теперь она бредет через затонувшие мечты к месту с девственным пейзажем...»
И так начинается жизнь Лили Риггс в Новом Мире - и Пандему это, кажется, не нравится.

* * *

Да. Пандему это, должно быть, не нравилось. Не нравилось, что она называла себя Лили; не нравилось, что она носила вещи мистера Ллойда и курила его сигареты; не нравилось, что она могла днями, неделями и месяцами игнорировать его и разговаривать сама с собой, а затем вдруг захотеть поговорить о чем-то невразумительном. Впрочем, он был терпелив и всепрощающ - как раз настолько, насколько Лили этого от него ожидала. Через месяц после своего счастливого затворничества она обнаружила в книжном шкафу мистера Ллойда Библию, и ей вдруг захотелось обсудить с Пандемом вопросы теологии. Он не возражал - как и всегда, когда она изъявляла желание общаться с ним.
«Ты подражаешь христианскому богу?»
«Я - не Он. Я - всего лишь информация, Мэдисон. Всесильная, всесуществующая информация, не более того»
«Как лицемерно. Ты играешь во всепрощение и вселюбовь, но понятия не имеешь, зачем тебе это»
«Мир нужно привести к чему-то новому. Он, как и люди, нуждается в моей помощи, и если я могу помочь, то разве я не должен это сделать? У любого существования должна быть цель. Даже у твоего»
«Вот увидишь, скоро без твоей помощи люди разучатся даже опорожнять кишечник. Ты поможешь им в этом, Пандем?»
«Ты не понимаешь.  Не все сразу».
Лили действительно кое-что не понимала - а может, просто делала вид, что не понимает. Может быть, и в самом деле, единственным, что она понимала, было то, что Пандем, коль скоро она не игнорировала его постоянно, не оставит своих мягких, терпеливых попыток ее расшевелить. Иногда Лили смотрела новости на мягком розовом диване в сестринской, и Пандем - все еще ребенок без возраста - сидел рядом с ней, подобрав под себя худенькие мальчишеские ноги.
- Ну и бред, - глумливо сокрушалась Лили с сигаретой в зубах, - По-твоему все эти люди действительно верят, что Президент на самом деле мечтал быть не президентом, а… художником? - она рассмеялась. - Смотри-ка, даже репортаж про это сняли.
- Он мог бы быть кем угодно. Видишь ли, стоит лишь немного ослабить ответственность, и высвобождается истинный потенциал. Настоящие, подсознательные желания.
Лили сделала глубокую затяжку и выпустила сизоватый дым сквозь отвратительно здоровые белые зубы.
- А что, если бы он захотел стать врачом? Спасателем? Что, если бы он захотел стать убийцей? Ты бы и это устроил? И как, интересно?
- Всегда есть те, кто нуждается в помощи других людей. Не в моей. Тебе тоже нужна такая помощь.
Она чувствовала, что это должно было когда-то произойти - и это произошло.
Они приходят: отщепенцы, какими всегда становятся слабейшие члены нарождающегося общества, ступают стройными армейскими рядочками, озираются, словно и впрямь ожидают опасности здесь, в этом богом забытом месте - от того же Бога. Лили в этот момент стоит в личном кабинете своего бывшего психиатра на третьем этаже лечебницы, и двор, по которому движется группа «безпандемных», лежит перед ней во всем своем незамысловатом великолепии: под налитыми грозой небесами эти люди, придирчиво рассматривающие пустые окна больницы, кажутся его частью настолько же, насколько муравьи кажутся частью своего муравейника.
- Одни из этих, да? - с насмешкой спрашивает Лили у Пандема, стоящего рядом с ней с выражением задумчивости на лице. - Только посмотри на них. Тебе это должно понравиться, ведь они - следствие твоих первых ошибок. Строят из себя героев нового времени, шастают по заброшенным притонам, до которых еще не добрались орды твоих доблестных новаторов… ищут протухшие консервы и пачки сигарет вместо того, чтобы купить их. Или украсть. Не наигрались в…
И в этот момент свинцово-серое небо разражается первой вспышкой, и Лили видит в отражении оконного стекла полупрозрачный образ своего собственного лица: искаженные в злой усмешке некрасивые губы, огромные мертвые глаза ростовой куклы и забранные в хвост спутанные черные лохмы; видит запустение всеми покинутого кабинета за своими плечами, видит засохшие цветы в кадках, массивный стол и сброшенные на пол в порыве гнева книги по психиатрии. Видит лицо Пандема, рассматривающего то же, что и она. Мальчишка-бог издает тихий шелестящий вздох и бесшумно исчезает: он понял не меньше самой Лили. Та же отшатывается от окна с выражением острого унижения на бледном, слишком давно видевшем солнце лице, и быстро скрывается в нагромождении больничных коридоров. Ее ноги, обутые в мягкие кожаные туфли одной из бывших медсестер, выбивают по полу гулкое стаккато: она и не думает скрываться, словно и впрямь считает это место своим домом и, несмотря на пережитое только что унижение, не собирается отдавать его без боя. Но ее приют слишком велик для того, чтобы она смогла найти пришельцев быстро, так что, когда это наконец случается, Лили не может удержаться от быстрого злого вздоха и того, чтобы отрывисто выпалить:
- Уходите, - здесь живут воспоминания, и я одна из них, и мы с вами нисколько не похожи, поскольку я не желаю иной жизни и никогда не желала, а потому убирайтесь, оставьте меня в покое, - Уходите, - повторяет Лили уже спокойнее. Ее большие, неестественно темные глаза смотрят на женщину, одну из «безпандемных», без агрессии или злости - всего лишь с закрытым, упрямым выражением негостеприимности и недовольства. Глаза хозяйки, раздосадованной тем, как грубы оказались ее гости.
«Ты могла бы переждать, пока они не уйдут. Ты умеешь скрываться, если хочешь, Мэдисон»
«Могла бы, не будь ты столь лицемерен. Они называют себя безпандемными, но ты ведь не настолько благороден, чтобы полностью освободить их от своего влияния, верно? Рано или поздно мы бы встретились, даже если б я стала невидимой. Тебе это нужно»
Рассеянный взгляд человека, занятый разговором с самим собой - не то, что могло бы понравиться этим людям. Что ж, быть может, так они быстрее уйдут. Лили смотрит в травянисто-зеленые глаза женщины, мародерствующей на костях ее пристанища, и ожидает, что та наконец скривится и уйдет, поняв, что Пандем - эта всесущая проказа, этот бич, погнавший их от привычной жизни - есть и здесь. Но она не уходит.
По прохудившейся в двух местах крыше лечебницы барабанит дождь; разворошенное гнездо, облюбованное крошечным серо-черным сорокопутом, погружается в полумрак.

+1


Вы здесь » Manhattan » Альтернативная реальность » invisible sun ‡альт