http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Meet the seventh ‡флеш


Meet the seventh ‡флеш

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

https://41.media.tumblr.com/278d8c683c100223e8debb657687284d/tumblr_o3zdre9ggY1us77qko1_1280.png


4 марта 2016 года
Нью-Йорк

----------
Встреча с седьмым дьяволом Андромеды Иверсен и четвертое первое знакомство с самым главным наваждением эпилептика.

Отредактировано Travis Grant (13.03.2016 02:09:41)

+3

2

Этой зимой Нью-Йорк подвергся настоящим погодным испытаниям. Американцы, в этой части страны, привыкшие в основном к сырой и тёплой зиме, почувствовали на собственной шкуре, что такое арктический холод. «Большое яблоко» остывало до -20, его заносило метелями и ледяным дождём. Город то превращался в каток, то встречал незапланированную весну, то вновь покрывался многосантиметровыми сугробами. Эти долгие четыре месяца беспробудного холода и бесконечной природной лихорадки как нельзя кстати подходили по описанию на зимовку Гранта, застрявшего в Нью-Йорке, кажется, на всю свою оставшуюся жизнь. Он, впрочем, и не задумывался особо над тем, когда же этот конец всё-таки наступит. С пришедшей в Нью-Йорк зимой наступила ремиссия, если временное прояснение рассудка можно назвать этим светлым и подающим надежду, термином. Однако, несмотря на заметные улучшения, Грант каждое утро застывал перед календарём по долгу. Зачеркнутые неровными линиями числа декабря, января и февраля означали лишь одно – он вынужден был считать дни просто потому, что это…необходимо. Почему? Не понятно. Просто надо. Новым испытанием для него становил март. Утренняя сводка новостей давала очередную подсказку: сегодня 4 марта, пятница. Грант кивал, вставал с дивана и делал пометку на цифре 4, выделенной на календаре позитивным зеленоватым оттенком. Суббота и воскресенье, по закону жанра, красные – значит, завтра наступят долгожданные выходные. Со стороны этот ежедневный ритуал может показаться нелепым и даже забавным, но для Гранта – это обязательная процедура. Чтобы не потеряться. А ещё, после долгого сна Трэвис по долгу стоит в ванной у зеркала и смотрит на своё отражение, пытаясь найти в нём отличия от вчерашнего, такого же слегка отёкшего на правую сторону, как и сегодня. Подмечает, что взгляд более твёрдый, улыбка более симметричная, морщин стало меньше. После созерцания самого себя, он вслух называет фамилию, имя, телефон и адрес места проживания, иногда забывает контакты ближайшего родственника за неимением необходимости к нему обращаться, но вспоминает быстро, подглядев в бумажку, приклеенную на зеркало в правом верхнем углу.
Он по-прежнему живёт один, но три месяца назад, на улице он подобрал пса, назвал его Чоп. Пёс не имеет породы, но все говорят, что это метис лайки. Вот уже несколько месяцев Трэвис не предпринимает попыток сесть за научную литературу. Газетные вырезки об очередных достижениях в космической отрасли, улетели в помойку с очередным приступом злости на самого себя. Выкинул – и стало легче. Пришло понимание – надо отвлечься, а по возможности и вовсе – забыть. К тому же все эти статьи и учебники вызывают сильную мигрень.
Денег Гранту хватит на много лет вперёд безбедного существования, но он чудовищно экономит, греется с бездомными в переулке не чувствуя холода, заводит с ними долгие и бессмысленные разговоры, и почему-то снимает тесную, но уютную (по его мнению) квартирку. Вот уже несколько раз его пытались «нагреть» люди, осведомлённые о его капиталах. Грант лишь прикидывается дураком, когда разговор заходит о деньгах. Ограбить тоже пытались, на улице средь бела дня, но это зря – хотя герметичность мозгов и была нарушена не так давно, удар остался крепким.
Сейчас Трэвис работает в автомастерской, и преимущественно по ночам. Сменщики иногда интересуются, почему он не хочет перебраться в дневную смену. Мужиков подхватывает волнение за здоровье странного типа, почему-то отменно разбирающегося в двигателях внутреннего сгорания. Грант отмахивается, заявляет, что по ночам мозги работают лучше. Коллеги по цеху мрачно косятся на шрам за виском на его голове, но понимающе кивают. По правде говоря, они сильно сомневаются о наличии этих самых мозгов. Трэвис же действительно верит, что время лечит. По утрам после смены, он возвращается домой, забирает пса и уходит на пробежку, а после, хорошенько завтракает и ложится спать. На сон уходит не менее семи часов. После девяти часов уже начинает болеть голова, садится зрение. После сна – зал и работа. Пиво с ребятами после работы. Сон. Зал. Пробежка. И накормить собаку. И зачеркнуть число на календаре, обязательно.
Он научился «чувствовать» приступы. Они стали реже, но не ослабели. На очередном обследовании доктор порадовал хорошими новостями – очаг уменьшился, а значит, скоро можно будет не задумываться о том, когда припадок настигнет врасплох снова и как быстро надо сунуть в рот капу, чтобы не проглотить собственный язык. Даже в таком дерьме есть своя прелесть – Трэвис самостоятелен, собран по мере своих возможностей и дисциплинирован донельзя. И как раньше он жил без этого распорядка? Два раза в месяц он посещает психотерапевта. С ним – с переменным успехом. Сеансы изредка заканчиваются излишней порцией вспыльчивости и ругани. Каждый раз мистер Коулсон терпеливо ждёт, когда Грант отругается от души, помашет руками, выскажет всё, что накопилось за время их разлуки, а дальше вновь продолжит…своим убийственно спокойным голосом, выворачивающим наизнанку. Он хороший специалист, принимающий своего пациента с достоинством и невероятным терпением. Грант не всегда посещает его в хорошем расположении духа, и уже по стуку в дверь док может определить, стоит ли вести долгую задушевную беседу о том, как прошли последние две недели, или лучше сразу перейти к «делу» и «картинкам». Но сегодня распорядок дня замер на утренней пробежке, сбился и вынудил Гранта застрять «в утре». Завтра придётся оправдываться перед доком, почему не явился на приём вовремя. Как провинившийся школьник, честное слово.
- Чоп! – Грант в приказном тоне зовёт пса, решившего отлучиться от хозяина.  – Ко мне!
Причиной минуты непослушания становится девушка, бегущая по дальней дорожке парка. За толстыми стволами тополей, еще укрытых талым снегом, мелькает яркая копна пышных рассыпчатых волос, затянутых в строгий хвост на затылке. Незнакомка бежит решительно и удаляется довольно быстро, но Чоп с усердием оттопырив вверх уши, стремится её догнать. Следом за ним спортивным бегом с прямой спиной уже чешет и Грант.
- На поводке надо собаку свою держать! – Рычит со скамейки вслед Трэвису барышня преклонного возраста. Она каждое утро кормит здесь голубей, а на немые взгляды Гранта, отвечает, что ждёт мужа. Судя по всему уже давно.
Пёс взрывается звонким и задорным лаем. На агрессию это не похоже, конечно, но кто его знает – дворового. Трэвис нагоняет сбежавшего подопечного довольно быстро. Рычит сквозь зубы его имя, хмурит брови и ловко накидывает поводок на карабин ошейника.
- Простите…у него…весна. – Сквозь отдышку курильщика оправдывается Грант и щелчком поводка по уху «наказывает» провинившегося пса – прямое оскорбление его тонкой душевной организации. Дворняга растопыривает уши, непримиримо рычит и уходит за ноги хозяина, оставляя его один на один с рыжеволосой незнакомкой. Какие интересные краски, - подмечает про себя Грант, собираясь молча уйти от беседы и продолжить пробежку в обратном направлении. Снежно-белое небо, наполненное свинцом, пока еще чистый, рыхлый снег того-же оттенка, стальные стволы налившихся влагой весенних деревьев и ярко-огненная копна этих волос! Идеальное сочетание. Надо запомнить.
- Извините. – отголоски какого-никакого этикета, вынуждают обернуться через плечо еще разок, чтобы вновь попросить прощения за пса и больше ничего.
И совершенно неважно, что эта встреча уже далеко не первая в этом большом городе. Но память – здесь Грант пока ещё слишком слаб и конкурировать способен разве что с рыбкой – ей нужно пятнадцать секунд, чтобы забыть. Ему – чуть больше.

+5

3

[audio]http://pleer.com/tracks/5685194KQwI[/audio]
...So close;

Она точно знала, что скоро увидит его.
Увидит снова… В который раз? Третий или, быть может, четвертый?
Быть может, у него обстоят лучше дела с запоминанием выразительных лиц?
Ей как никогда было нужно, чтобы ее вспомнили.
«Предупреждали же, что с этим могут возникнуть проблемы…» - криво усмехается в зеркале собственное отражение и Андромеда проводит влажной ладонью по гладкой серебряной поверхности, покрытой сеткой мелких капель, смахивая и их, и ту, что смотрит сквозь раму взглядом совершенно безумным и тяжелым. Она никогда не разговаривает сама с собой, не заимела такой привычки с ранних лет, а теперь перестраиваться было уже как-то поздновато, но в моменты сомнений, в моменты, когда жизнь приводила ее на перепутье нескольких дорог, ей нужно всего лишь взглянуть зеркало и спросить у своего отражения все то, что не может озвучить вслух. И отражение всегда отвечает; насмехается, бередит старые раны, не стесняется правды, не знает жалости, но неизменно отвечает. За исключением тех моментов, когда Меда предпочитает оставаться глухой. В ее работе это жизненно необходимо – уметь закрывать уши ладонями настолько плотно, чтобы ни единый звук не отложился где-то в подкорке, чтобы не звучали в ушах голоса, то и дело пытающиеся столкнуть женщину со скользкого каната, натянутого над бездной ее прошлого.
Она точно знала, что сможет оправдываться еще какое-то время.
Оправдываться работой и убегать от проблем… В который раз? Пятый, или, теперь уже шестой?
У нее было множество попыток, но в конечном счете она все равно оказывалась здесь, в этом городе, где не найти ей своего места, даже если все пойдет по плану.
Работа – причина, оправдание, назойливая заноза, которая впилась под кожу так глубоко, что женщина уже полюбила этот свой «изъян», эту мешающуюся инородную деталь; говорила же мать, что Меда выбрала тот путь, что ей совсем не идет, такие, как она, созданы совершенно для иного. Впрочем, именно неверие родительницы в успех и подстегивал датчанку сбивать кулаки и набивать синяки, пытаясь стать в своем деле лучшей. Получилось ли у нее это?..
Лежащий на столе контракт, где курсивной строкой пробегало написанное имя астронавта с нашумевшей историей трагедии говорил, что получилось. По крайне мере, госпожа Иверсен в ближайшее время вряд ли узнает, что такое нужда; а вот о том, что такое спокойный сон, скорее всего, придется позабыть, но под это нет на бумагах отдельной строки, это остается в интервалах и подтекстах, невидимый для упомянутых лиц и очевидным для заказчиков, остающихся в стороне, когда подписи ложатся на свои места и все договоренности вступают в силу. А на вопрос: «И как же мне его найти, как сообщить это?..», отвечают, почему то, загадками и намеками, словно насмехаясь над наивностью и проверяя на вшивость одновременно: «Мы оставляем это полностью на Ваше усмотрение, потому как уверены в Вашем профессионализме».
Какая ирония, ведь даже она сама в этом не уверена.
Все так же не уверена, как и несколько лет назад, когда все только началось.
Кажется, это был две тысячи тринадцатый год и Хьюстон, встретивший обезумевшую от навалившейся на плечи правду Андромеду своими удушающими южными объятиями. Иного места, чтобы задохнуться в собственной трагедии она не нашла, не захотела искать, идя на поводу у той части своего существа, отчаянного жаждущего пропустить через себя всю горечь страданий, выпавших на ее долю. Город говорил с ней; не пытался утешать, но давал намеки на то, что здесь есть несколько интересных дел, способных отвлечь ее от страха и постоянной жалости к самой себе. Город рассказывал истории о людях, которые смогли коснуться ультрамариновой небесной бездны и сгинуть в ней навсегда, пусть не телом, но рассудком. И этим людям, если верить шепоту улиц, была нужна помощь той, что способна понять, заглянуть глубоко, слиться воедино со сломанным сознанием и починить его изнутри. И она согласилась на такое погружение.
Оказалось, были и конкуренты – серьезные корпорации и агентства с мировым именем нарочито дотошно относились к выбору специалистов, которые работают с их лучшими кадрами, попавшими в кризисную ситуацию. Так, Андромеда была определена в группу других психотерапевтов с блестящими рекомендациями, под «крыло» к которым был определен пациент по имени Трэвис Грант; случай особенный и сложный, требующий «инновационных подходов к диагностированию и устранению отклонений, которые…». Впрочем, важно ли, какие формулировки были начертаны в истории болезни бедного американца? Андромеда и читать их не стала – ей нужна была всего одна беседа; один на один, без чужого присутствия и камер. Это ее условие, которое, увы, не было выполнено в точности так, как она пожелала – диктофонная запись странной беседы до сих пор пылиться в архивах исследовательского центра Линдона Джонсона, как забытое доказательство того, что не все может сложиться с первой попытки. Или, быть может, уже не пылиться, и именно поэтому у Меды появилась вторая.
«Почему ты изменила свое решение спустя два года? Что произошло, Андромеда?..» - снова кривится в зеркале отражение, мешая женщине привести себя в порядок, отвлекая и угнетая, заставляя сомневаться в правильности того, что та делает. В итоге она отправляется на утреннюю пробежку в виде изрядно помятом; Кай, очаровательный пес с грустным взглядом, остается ждать хозяйку в прихожей, когда та, целуя его легонько на прощание в загривок, обещает:
- Сегодня вернусь пораньше, сделаю всего круг.
Ей этот здоровый образ жизни как кость в горле; но пока Трэвис Грант выходит в Центральный Парк, чтобы размять ноги с утра, Андромеда Иверсен будет делать тоже самое. А что ей еще остается?.. Подойти и сказать: «Здравствуй, Трэвис, не удивляйся, что я знаю твое имя, я знаю еще и твой диагноз, и меня просили помочь тебе со всем этим»? Чем обернется для нее подобное?.. Поэтому Меде не остается ничего другого, как каждодневно искать глупые поводы познакомиться, как бы невзначай, а там уже аккуратно подготовить к раскрытию истинных причин, по которым она мозолит глаза мужчине с подозрительно стройной периодичностью.
Только вот он каждый раз встречал знакомую рыжеволосую фигуру в толпе, как в первый.
Все, кажется, гораздо хуже, чем думают в НАСА.
Она почти готова разорвать контракт.
Поэтому сегодня, четвертого марта, бежит в наушниках, неторопливо, дышит ртом, вдыхая колючий весенний воздух и проклиная вечную его сырость в пределах этих тенистых аллей парка; думает не о том, где ей лучше встретиться с Грантом, а о том, что неплохо бы съездить на неделе к Гудзону и купить Каю новый ошейник – тот, что на нем, она покупала еще в Хьюстоне и он прилично износился; размышляет о том, что неплохо быть Дэвису, ее личному водителю, выписать отпуск деньков на десять, но никак не может свыкнуться с мыслью о том, что придется самой сесть за руль; собирается разворачиваться назад и зайти по пути в «Старбакс» за кофе, как вдруг под ногами чувствует что-то мягкое и краем уха, из которого вот-вот выпадет наушник, подмечает лай. Это заставляет остановиться и обратить свое внимание на подбежавшего пса – удивительные животные, черт разберешь, что у них на уме. «Говорят, что питомцы – точное отражение души хозяина. Неужели твой такой же, как и ты, взбалмошный?» - странно улыбается Меда и заглядывает в глаза собаке, но боковым зрением замечает иное. То, от чего сердце замедляет свой ритм, а гортань вздрагивает от спазма, прогоняя подкатившийся комок волнения, страха и трепета.
- Простите, - говорит ей Трэвис.
«Нет, это вы… Ты… Прости», - хочется взять его за руку и перебить в ответ, но Меда стоит, как вкопанная, продолжает почему-то улыбаться и молчит.
-..Весна, - говорит ей Грант.
«Тогда почему же так холодно?» - спрашивает она глазами, и понимает, что вот-вот упустит свой шанс.
- Извините, - ставит точку мужчина, бросая ту через плечо, и Андромеда уже готова окликнуть его по имени, лишь бы астронавт обратил на нее внимание еще раз. Но…
Наушники отправляются назад в уши, там играет незнакомая песня. Андромеда тяжело вздыхает и бежит в противоположном направлении. Завтра она попытается снова.

...Through dark and light I fight to be;

Или не стоит ждать еще двадцать четыре часа?
Забегая в кофейню, чтобы побаловать себя ароматным капуччино, как и планировала, Меда сталкивается с… Да, совершенно верно, с Трэвисом, смотрящим на нее глазами, полными непонимания.
- Простите, - очередь Иверсен извиняться, - Я не хотела… - наглая ложь; женщина отводит взгляд в сторону и отходит с прохода, давая возможность астронавту выйти. Но все же добавляет.
- Мы с вами уже встречались сегодня, - и с надеждой, - Помните?..

...So close.

+5

4

- Да за кого ты меня принимаешь, чёртов ты моралист!

Разговор сегодня не задался с самого начала. Тесная глухая комната, знаете, не располагала к задушевной беседе, особенно если за твоей спиной располагается большое панорамное стекло, мутное и черное с твоей стороны и абсолютно предательски прозрачное с другой. Тебя и твою злость разделяет только широкий стол. По одну сторону сидишь ты и весь кипишь от собственного говна, плещущегося где-то в районе ушей, по другую сторону он, зовущий себя ученым и специалистом, и вообще самим Боженькой, как Вам будет угодно.
- Мистер Грант, я прошу Вас, успокойтесь, мы просто разговариваем.
- Я может и того слегка, мистер Купер, но не на столько, чтобы не различать просто беседу и очередной подопытный эксперимент с изуверским любопытством. Вы за кого меня держите? – Тревис подозрительно щурит левый глаз и лицо его искажает гримаса настоящего отвращения. Так оно и есть на самом деле. – За идиота? За дебила? За душевно больного? – Выражение лица Гранта меняется как по щелчку пальцев, расплывается в улыбке, не предвещающей ничего хорошего. Такой улыбкой как правило улыбаются люди, которым нечего терять, а Гранту нечего терять. Он держится на волоске от статуса «социально опасен и не адаптирован к существованию в обществе». Еще немного и он плюнет в лицо собственному светлому будущему, которого, судя по выражению лица мистера Купера, ему уже не видать. А да ну и к чёрту. Грант медленно приподнимается из-за стола, упирается ладонями в холодную алюминиевую поверхность, покрытую противной скользкой эмалью – на таких столах режут людей и ковыряются в мозгах буквально, а не в переносном смысле этого слова.
- Ты будешь ставить свои эксперименты, чёртов ублюдок, на обезьянах. Чёрта-с два я поведусь на твоё грёбанное «всё будет хорошо». Ты меня слышишь? Всё_не_будет хорошо. – Утвердительно отвечает Грант, указывая пальцем куда-то между глаз доктора Купера. Он, в свою очередь, начинает беспокоиться и внутренне подрагивать от неприкрытой агрессии Гранта. Взгляд, прикрытый прозрачной линзой очков, вовремя поймавших блик от люминесцентной лампы, бросается к непроницаемому стеклу. Док молча просит поддержки. Люди по ту сторону камеры начинают суетиться. Сейчас, еще минута и в тесном помещении станет на две крепких фигуры больше. И тогда Тревис точно убедится в своём безумии, когда руки на его груди будут беспомощно скрещены смирительной рубашкой.
- Послушайте меня сюда, Мистер Купер. – Рука вцепляется в отворот белого халата и сжимает его так сильно, что ткань под пальцами подозрительно похрустывает. – Ни вы, ни ваши бихевиористы или как их там по-научному называют, не вправе лезть в мою голову и уж точно не вправе делать пустые выводы о том, кто и как убил мою жену…и почему я до сих пор не могу об этом забыть, хотя забыл обо всём прочем. Ты не господь Бог и подружка твоя… - Грант бросает халат доктора, встаёт из-за стола, переворачивая стул и в три шага оказывается у стекла. Потная от злости ладонь хлопком накрывает непрозрачный заслон, по другую сторону которого этот цепкий женский взгляд, застывший где-то между глаз Гранта…
- И подружка твоя…тоже...пускай идёт к чёрту. – Мертвецки холодным тоном завершает Тревис, хищно поджимая губы и демонстрируя белоснежный ряд зубов. – Слышишь меня, мона ми? – На носу, с приобретенной горбинкой, как в волчьем оскале собирается недружелюбная складка. Грант не в себе. Зрачки – точки, а взгляд бегает по собственному отражению в поисках другого лица, стыдливо скрывающегося за стеклом по ту сторону. – Больше никогда не появляйся здесь. Иначе я гарантирую тебе жизнь, полную острых ощущений. Слышишь?
На том монолог Гранта подходит к концу. Дверь с грохотом распахивается, услужливо пуская на порог двоих крепких парней. Тревис быстро капитулирует перед навыками и силой двоих санитаров и тот час оказывается в смирительной рубашке, плотным узлом завязанной за спиной. Здесь не учреждение для психически больных людей, но в этом месте бывают случаи, требующие, будем говорить, особого контроля. Тревис – тот самый случай.
- Ты слышишь меня, солнышко?! Больше никогда не лезь в мою жизнь!
***

- Поверьте, это не тот человек, который станет угрожать. Он не несёт для Вас никакой опасности. Просто еще рано ковыряться у него в голове. Дайте ему немного времени. Мистер Грант выдающийся ученый, прекрасный спортсмен и отличный человек. К несчастью, мне есть с чем сравнивать, я знал его до трагедии. Вам не о чем переживать. – Доктор Купер объяснялся с коллегой долго. Не глядя в молодое яркое лицо с мраморно белоснежной кожей, он старался избегать прямого зрительного контакта. Устало протирал дрожащей рукой линзы очков и просто думал о том, что делать с упущенной возможностью, имя которой мистер Грант.

И всё-таки хорошая сегодня погода. Свежо, немного ветряно, но почему-то безлюдно. В поисках тёплой весны, которая присуща южным районам страны, ньюйоркцы расползлись по отпускам. Многие предпочитают уезжать туда, где теплее, на межсезонье. И возвращаться на Манхеттен тогда, когда весна уже всецело вступит в свои права. Грант был из тех, кому суждено было застрять в этой грязной каше до лучших времён. Перелёты без сопровождения были запрещены, а Купер контролировал его даже на расстоянии, подбросив как слепого котёнка, коллегу прямо под бок Тревису. Доктор Коулсон выполнял роль стукача, который ловко передавал Куперу все результаты задушевных бесед с пациентом, даже когда они не складывались. Ну а сам старый друг Гранта, если честно, сторонился и предпочитал оставаться в Хьюстоне и предоставлять удалённые консультации коллеге, если это необходимо. Жалость это или трусость, умело скрываемая за клятвой Гиппократа – не известно. Грант привык к такому отношению. С момента трагедии многое поменялось, в том числе и людское наполнение вокруг него. Родственники отошли на задний план, друзья прошли проверку временем и бедами – восемьдесят процентов бест френдов отвалились в первые же месяцы после аварии, когда Грант еще не мог ни говорить, ни дышать, ни испражняться самостоятельно. Всё за него делала аппаратура. И лечила душевные раны брошенного человека заодно. Но не о грустном сейчас.
Жить стало легче ровно тогда, когда начала подводить кратковременная память. Последние исследования МРТ продемонстрировали уменьшение эпилептического очага, но общее поражение головного мозга не внушало оптимизма даже в лучшие американские умы профессиональных нейрохирургов. Конечно, избежать откровенного дебилизма удалось, Гранта даже сумели превратить в человека. Если он будет молчать и вести себя нейтрально – то будет похож на среднестатистического американца и даже не вызовет никаких подозрений в психической неуравновешенности. Но скажите ему самому. Несмотря на лёгкую ремиссию, Тревис был уверен – он либо сдохнет в собственной ванной, захлебнувшись рвотой в эпилептическом приступе, либо замочит кого-нибудь в тёмном переулке в порыве неконтролируемой ярости и сядет. И тогда мало кто проявит к нему привычное до тошноты сочувствие и «ослабит хватку». Он сдохнет всё равно.  Последнее время, правда, мрачные мысли посещать перестали. Грант всерьёз занялся собой и теперь едва ли пропускал физические упражнения, куда больше предпочитая их умственным.
Жилось действительно легче. Тревис практически не запоминал лиц. Образ, случайно встретившийся ему на улице обязательно должен был быть нестандартным и броским, чтобы хоть как-то застрять в памяти Гранта, дырявой, как швейцарский сыр. К тому же Тревис не слишком усердствовал, напрягая мозги в попытке что-то вспомнить несмотря на то, что Коулсон настоятельно рекомендовал тренировать кратковременную память. Док угрожал состоянием «овоща», полной дисфункцией и прочими ужасами человеческой физиологией, а Грант плевать хотел. Он хлестал скотч из горла и закуривал сигарету, стоя на балконе среди ночи в минус десять – и вот тогда-то он ощущал себя по-настоящему здоровым. И в гробу он видал все эти упражнения и опыты. К последним и вовсе – лучше не возвращаться.
Почти равнодушное «извините» с лёгким налётом заученной вежливости, было брошено через плечо. В очередной раз Грант не придал особого значения встречи с Андромедой. Поверьте, это не первый раз, когда они вот так вот сталкиваются лицом к лицу. Но каждый раз – как первый. Уж извините за тавтологию. Андромеда несколько лет назад хладнокровно взирала на его кучерявый затылок, глядя на бесчинства Тревиса сквозь непроницаемое зеркало. Это ей, выдающемуся научному сотруднику, он угрожал псевдорасправой, плевался через стекло и осыпал проклятиями, принуждая как можно скорее отказаться от него, как от больного котёнка и расторгнуть контракт. Но Андромеда была не настолько проста и мягкотела, чтобы сказать «нет» при первой подвернувшейся сложности. Напротив, она славилась отменным упорством и трудолюбием, а еще просто любила своё дело, а потому искала по миру таких на всю голову тронутых, как Тревис, чтобы изучить их вдоль и поперек и, возможно, сделать их жизнь проще. Если бы только эти выдающиеся шизики понимали, что им хотят только добра.
Сегодня очередная «первая» встреча, оставляет за собой шлейф странных ощущений. На мгновение Грант вдруг осознает, что знает эту женщину. Это, кажется, эффект дежавю. Где-то, возможно давно, они уже виделись. Попытка вспомнить при каких обстоятельствах и зачем, не дает никакого результата. Грант чувствует неприятную, тугую и ноющую ломоту в виске и тут же капитулирует перед собственной слабостью. Однако, хитроватая ухмылка, не лишенная обаяния даже после тридцати швов, остается на лице еще некоторое время. Ровно до тех пор, пока силуэт Гранта не скрывается за поворотом.
- Сиди тут приятель, будь хорошим мальчиком, и я свистну тебе сахарный пончик вон у той милой барышни, идёт?
Чоп, преданный до мозга костей своему спасителю, отвечает молчанием. Но тугая и теплая слюна, стекающая из уголков губ пса, явно указывает на то, что он готов к любому повороту судьбы ради горячего сладкого колечка. Грант треплет пса за толстую холку и скрывается под преданный взгляд собаки, в тёмном помещении кофейни, выполненной в шоколадно-черных тонах. Прямо как арабика, которую Грант частенько заказывает здесь, сдабривая горячей молочной пенкой. Он, как обычно, покупает пару пончиков и стакан кофе. Под диктовку девушки у кассы, повторяет свой заказ. Она догадывается о проблемах с памятью и потому терпеливо и каждый день слушает один и тот же заказ от Гранта, а потом…один и тот же комплимент. Ей даже удаётся очень правдоподобно краснеть от его слов. И не меньше трёх раз в неделю, она записывает на салфетке свой телефон. Грант благодарит, но так и не перезванивает. Забывает.
Сегодня сценарий слегка меняется, Тревис, готовый покинуть кофейню с целью накормить любимого питомца свежей выпечкой и хорошенько перекусить самому, торопливо протискивается сквозь очередь людей, спешащих за порцией утреннего кофеина. Им, в отличии от Тревиса, еще нужно не опоздать на работу. Грант же молча наслаждается отсутствием офисного графика и полной свободной действий на целый день вперёд. В дверях он сталкивается с женщиной, едва не проливая на неё раскалённый кофе. Зачатки былой прыти дают о себе знать и Тревис с трудом удерживает в руке скользкий картонный стакан.
Поднимая глаза вверх от собственных кроссовок, замечает, что спортивный костюм этой расцветки он уже где-то видел. Позже, вдруг вспоминает, когда натыкается на уверенный взгляд выразительных глаз. Светлое, почти кукольное лицо, мраморная кожа, эффектный взгляд и яркий цвет волос. Странно, что Гранту потребовалось четыре попытки, чтобы запомнить этот образ и зафиксировать у себя в голове этот насыщенно рыжий, охровый цвет волос.
- О… - сначала неуверенно, активно копошась у себя в памяти отвечает Тревис, дальше всё происходит быстрее. Появляется перспектива поймать его на крючок в этот раз. – Точно…
Ну же, уже близко. Его взгляд постепенно приобретает осмысленность, Грант цепляется за образы, цвета и формы. – Сегодня в парке. Верно? – Последняя фраза дается с особым трудом. Одно дело вспомнить человека, другое – вспомнить при каких обстоятельствах он был встречен. Грант, кажется, действительно делает успехи.
- Мы, кажется, незнакомы толком. Я Грант. – В привычку Тревиса всегда входило называть себя по фамилии. От чего-то он не слишком жаловал собственное имя, да и друзьям всегда было проще звать его просто «Грант». Даже до аварии это входило в привычку и никуда не делось даже после тяжелой травмы. Он протягивает крупную жилистую ладонь и весьма дружелюбно улыбается одной из самых своих обаятельных улыбок. Кажется, словно этот человек излучает неподдельную радость, счастье и доброту. Так и не скажешь ведь, что весьма опасный индивид, на многое, между нами – девочками, способный. Впрочем, это знает Андромеда, которая уже несколько раз представлялась этому смуглому, улыбчивому человеку. Её терпению может позавидовать любой. Разве что, кроме той продавщицы, оставшейся далеко за спиной. Ей приходилось представляться Тревису раз сорок. И каждый раз, как первый. Она не устаёт, право слово.
Впрочем, у Андромеды ещё всё впереди. Это только начало. И если бы известный и перспективный ученый в лице Мисс Иверсен, знала, что ждёт её впереди, то вряд ли сподвиглась бы на приветственное рукопожатие. От этой руки стоило бы бежать, как от огня.
Но не сегодня.

+5

5

[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/odomuca/splin_-_moroz_po_kozhe_(zvukoff.ru).mp3|Сплин - Мороз по коже[/mymp3]
Всё несерьёзно и всё не всерьёз,
Линия жизни становится строже.

Кажется, она улыбается, а это, надо сказать, бывает крайне редко, но сейчас… Сейчас действительно есть, чему радоваться.
Он вспомнил.
Едва ли кто-то может представить, каких трудов это стоило: сложить воедино картинку сегодняшнего утра, собрать огромный паззл из тысячи деталей, которые то и дело норовят ускользнуть за пределы памяти. А еще, еще бывают моменты, когда вместо красочного кусочка воспоминаний недалекого прошлого, больной разум подкидывает на поверхность то, от чего избавлялся годами и что предпочел бы забыть, несмотря на то, что поклялся помнить вечно – наша жизнь, увы, соткана из событий самых разномастных, как лоскутное покрывало. Кто знает, о чем могли напомнить Гранту волосы этой хрупкой женщины, стоящей напротив? Кто знает, с чем ассоциируется в его, запертом в клетке с собственным безумием сознании, этот агрессивный цвет ржавого железа – вдруг, взглянув на нее снова, он перенесется на двадцать, а то и тридцать лет назад, во времена безоблачного детства, на игровую площадку со старыми, видавшими времена качелями (стоило схватиться маленькой, липкой, влажной ладонью за них и все! – она-то и пахла ржавчиной, а еще немного жженой травой, видимо, где-то снова горят бескрайние кукурузные поля от летнего зноя…), на которых впервые познакомились они с девчушкой, прошедшей с ним через всю жизнь и оставившей его так непозволительно рано?..
Андромеда знает о человеке, что стоит напротив нее, кажется, все. Все, что нужно для работы – сухие хронологические факты и вырезки из анамнеза, ни грамма сострадания, ни толики заботы; ей необходимо возвести между собой и Грантом стену, выше Вавилонской башни, дабы ни у нее, ни у ее пациента не было желания преодолеть ее, что приблизило бы их, возможно, к истине, но в то же время такой толщины – тоньше весеннего льда, чтобы можно было приложить руку и чувствовать тепло друг друга. Ей необходимо создать настолько идеальную иллюзию сострадания и самоотверженного желания помочь, чтобы не только Трэвис поверил в чистоту ее намерений, но и сама Меда; и когда это произойдет, контракт можно будет закрыть в связи с успешным выполнением всех возложенных обязательств.
А пока им предстоит долгий путь – не нужно обольщаться, он только в перспективе выглядит ровным и идеальным, а на деле… Кто знает, сколько глубоких ям встретится им, сколько крутых поворотов их ждет, а самое главное, скольких смогут они избежать или же предпочтут хлебнуть сполна из колодца неприятных неожиданностей злодейки Судьбы?
Впрочем, одной с одной из неожиданностей сегодня получилось справиться – стаканчик с ароматной арабикой угрожающе подался вперед, и из-под крышки пузырями полезла молочная пенка бежевого кашемирового цвета, но ловким движением руки Трэвис поймал его в миллиметрах от женского плеча; рыжеволосая возмутительница спокойствия тихонько охнула и отпрянула, подмечая, что объект ее интереса не растерял навыков, присущих человеку его рода… Бывшего рода деятельности.
- Верно, - кивнула женщина, прикрывая ладонью губы, дабы не выдать широкой и совершенно неуместной улыбки, которая начала рыть ямочки на ее щеках, стоило только понять, что у нее, черт возьми, появился шанс! И когда мужская ладонь тянется к ней для рукопожатия, она понимает, что шанса отказаться в этот раз уже не будет – назовешь Гранту свое имя и все, вы с ним повязаны крепко-накрепко.

Плачем от счастья, смеёмся до слёз –
Мы так похожи…

- Я – Андромеда, - спокойно и с очевидным акцентом, который не вытравили годы жизни в чужой стране, представляется рыжеволосая. Она уверена, что такое имя вкупе с контрастом ее кукольного, пусть далеко уже немолодого лица, не сможет уже ускользнуть из памяти Гранта; по крайне мере, не сможет ускользнуть далеко, и, если он вновь забудет ее имя, она будет рядом, чтобы шепнуть на ухо и напомнить. О себе и о том, что жизнь может стоять из чего-то большего, чем события одного серого, ничем не отличающегося от предыдущего дня. – Любите бегать в компании? – кивает в сторону смиренно сидящего за дверьми кофейни пса. Тот, завидев хозяина и такие аппетитные пончики в его руках, уже, бедный, истек слюной и непониманием: почему же его так долго дразнят?! Меда толкает дверь, выходя на мартовскую прохладу и вдыхает полной грудью колючий воздух, оборачиваясь затем к Гранту и придерживая дверь, чтобы стаканчик с кофе сегодня не попытался отправиться в полет во второй раз. – Ну что, дружок, проголодался? – Андромеда присаживается на корточки перед псом, но тот как-то недоверчиво скалиться, когда женская рука заносится над его мохнатой макушкой в попытке пригладить шерсть; датчанка разочарованно одергивает ладонь и встает в полный рост, обнимая саму себя за плечи и подмечая, что порядок подмерзла.
- У меня тоже есть… - небольшая заминка; Меда, чуть прищурившись, размышляет над тем, кем будет правильнее считать ее Кая – питомцем ли, другом?.. – Собака, - решает для начала обойтись без лишних нежностей в отношении единственного существа, о котором ей до сих пор удается заботиться и ничего не испортить, - Щенок, вообще-то. Маленький он еще, но уже – с особенностью. Лапу на улицах потерял, - ее острые плечи вздымаются вместе с тяжелым вздохом, - Поэтому я редко беру его с собой в парк, хотя бегать он любит, наверное, больше меня, - чуть покачивает головой и смеется воспоминаниям, когда летом Кай гонял голубей на площади, еще в Хьюстоне… Как же давно это было в ее памяти – интересно, их с Грантом сегодняшняя беседа через пару месяцев тоже будет казаться ей поросшим паутиной прошлым? Наверное, лучше так, чем не помнить вовсе.
Андромеда поднимает свой взгляд на молчаливого Гранта и… Замирает от восхищения и, возможно, неосознанного ужаса – они, черт возьми, так похожи. Глаза у обоих – неестественно тусклые, будто бы стеклышки от старой прозрачной бутылки, брошенные на морское дно и найденные потом мальчишками на пляже среди гладких камешков. И такие голубые, невинные, почти что детские – никак не сочетающиеся с лицами, измученными и старыми, пусть это едва ли разглядишь с первого взгляда. Но стоит приблизиться, встать на расстоянии вытянутой ладони друг от друга, то все морщины, глубокие, тяжелые, залегшие на коже в тех местах, где по лицу пробегала печаль, тут же бросаются в глаза.
Андромеда ловит себя на мысли о том, что любуется той трагедией, которую смогла рассмотреть за заслоном из безразличия в глазах Трэвиса и ей даже показалось, что в лице мужчины промелькнула тень улыбки от ее рассказа, от наблюдения за тем, как она правдоподобно смущается и отводит порой взгляд.
Ей показалось, что он не против запомнить это знакомство.
- Вы не против немного прогуляться? – спрашивает вдруг Меда, вздергивая вверх подбородок с ненавистной ямочкой и указывая в сторону аллеи, ведущей прямо к мосту через неширокую реку. – Я могу показать одно замечательное место – там почти что нет ветра, а то стоять вот так, мартовским утром, лицом к порывам… - она поежилась, - Мы об этом точно пожалеем, если не двинемся куда-нибудь. – женщина даже задержала дыхание в ожидании ответа, а еще – стала растирать себя за плечи и руки, пытаясь прогнать назойливые мурашки. Но на самом деле она знала, что это – не весенний мороз бежит по коже; это – что-то, что исходит от Трэвиса и делает их слишком одинаковыми, слишком похожими для двух только что встретившихся в этом мире людей.

...Смотрим друг другу в глаза и мороз по коже.

+5

6

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Я практически не сплю ночами. Способен погрузиться в долгожданный сон только ближе к утру, когда бороться с полумраком и болезненной дрёмой просто нет сил. Коктейль из ноотропных, миорелаксантов и транквилизаторов превращает попытку заснуть в невероятную карусель, безумную русскую горку в Диснейленде.[float=left]https://45.media.tumblr.com/fd436155cb4e51a0b70e5f7673f264d8/tumblr_o2772pT6q51umenloo8_400.gif
[/float] Знаете, когда проносишься на сумасшедшей, скрипучей тележке через темную литую трубу, на стенках которой ярко-кислотные картинки, образы, кадры, моменты. Это всё я. Я. Я. Я. Это всё в моей голове, каждую ночь.
В попытке уснуть, я перестаю различать реальное и вымышленное. Нам ведь всем снятся сны, верно? И я не исключение. Я тоже их вижу. Но проснувшись, вы вспомните о том, что вам снилось и подумаете, странно, как мой сосед оказался в моём сне? Или, например, почему моя сестра стала вдруг совсем чужим мне человеком и во сне мы знакомились заново?
А знаете, чем я отличаюсь от Вас? Люди из моего прошлого приходят ко мне во сне каждый раз, когда я позволяю себе уснуть. Но я совершенно не помню их. Никого. Ни лиц, ни голосов. Единственная тропа, протоптанная моим сознанием в моё же прошлое поросла непроходимым терновником, сквозь который я изо всех своих сил пытаюсь пройти, обдирая руки и ноги в кровь. В борьбе с непреодолимыми препятствиями, я просыпаюсь каждый раз. В холодном поту. С ощущением абсолютной беспомощности перед моим собственным сознанием.

[audio]http://pleer.com/tracks/59898816B1S[/audio]

Андромеда? — Грант удивлённо переспрашивает, так, словно ему просто показалось. Для человека, посвятившего всю свою жизнь космосу и отрекшегося не по своей воле от этой страсти, имя, мелодично прозвучавшее из уст новой знакомой, превратилось в тёплый бальзам и долгожданное облегчение, растворившийся глубоко внутри без остатка. Неужели это случайность или Гранту суждено сохранить на века те незабываемые моменты, прикосновения к прекрасному. — Созвездие северного полушария звёздного неба. Содержит три звезды второй звёздной величины и спиральную галактику Андромеды. — Тревис щурится, силясь вспомнить что-то еще, — М-31 по каталогу Мессье. Видна невооруженным взглядом в чистом небе. — Улыбка идиота следует тут же. Грант выпадает из реальности на несколько, казалось бы, незаметных секунд, но чувствует себя сию же секунду весьма глупо и уязвимо. Трет левый висок, перечеркнутый тонким шрамом, стискивает зубы, пряча явно перекошенное выражение лица, вдыхает глубоко и так же расслабленно делает выдох. Оставляя позади секундную вспышку растерянности. — Можете быть уверены, это имя я не забуду. — Легче с обещаниями, старичок, однажды это имя ты уже забыл. А ведь несколькими днями ранее тогда, ты яростно выкрикивал его, пытаясь разбить стекло, отделяющее вас друг от друга.

По ту сторону пёстрой витрины кофейни, преисполненный нетерпения и всей своей звериной преданности, мечется Чоп. Крючковатый хвост молотит по асфальту с силой, глаза преданно смотрят на хозяина. Хозяина с пончиками. Он, кажется, выполнил своё обещание вопреки наказам ветеринаров не кормить пса сладким и мучным. Но что может быть лучше пончика с сахарной пудрой? Только похвала хозяина. А если и то и другое?
Пёс сторонится чужих рук. Грант не знает почему, но искренне поддерживает его, отмечая прозрачную аналогию между собой и своим питомцем. Очевидно и этому четвероногому хорошенько досталось при жизни на улице. И вряд ли кто-то, кроме Тревиса осмелился бы подобрать озверевшего, бездомного и безродного пса. Ему грозила усыпалка, но тёплая ладонь случайного прохожего, опустившаяся между ушей, изменила всё его будущее. Теперь Грант искренне надеялся, что этот бойкий дворняга научит и его чему-то путному.
Не бойтесь. — Успокаивает он, присаживаясь на корточки рядом с ощерившимся псом. Холка дыбом, уши прижаты, глаза напуганы, но хвост выдаёт природное добродушие собаки, ударяясь о фонарный столб в немой тяге к человеку. — Он привыкнет. Ему просто нужно время. — Грант бросает обещанный пончик, отвязывает пса от столба, накручивая поводок на кулак. — В этом мы с ним похожи.
Если вы думаете, что посмотреть в глаза совершенно незнакомому человеку просто, вы глубоко ошибаетесь. И дело здесь далеко не в природной замкнутости Гранта или его, мягко говоря, особенностей психики. Нет ничего хуже, чем вдруг внезапно понять: совершенно незнакомый человека оказывается ближе тебе по духу, чем самый близкий родственник, до последнего держащий твою руку в самую трудную минуту. Той женщины, полной отваги и храбрости, уже нет на этом свете. Она «ушла» чуть раньше, чем Тревис пришёл в себя. Ушла и не оставила после себя ни следа, ни клочка памяти, ни глубокого закоулка в который можно было бы случайно забрести и всё вспомнить. Ощущение того, что совершенно незнакомый человек, глядя тебе в глаза вдруг понимает абсолютно всё и, кажется, даже знает больше тебя, ввергает в глубокий шок, но категорически не позволяет отвернуться. Грант лениво моргает, пытаясь зацепиться за далекую мысль о том, что эти глаза он уже когда-то видел в своей жизни. Когда-то он смотрел точно также, но испытывал совершенно иные чувства. Но дырявая память не позволяет ровным счётом ничего. Остается только натянуть поводок пса, изнывающего от безделья и отсутствия внимания хозяина и кивнуть. — Это благородный поступок. — Последние отрывки рассказа доносятся до рассудка. Трёхлапый щенок, брошенный жестоким обществом на растерзание голоду и холоду, никому не нужный и на других непохожий. Не потому ли ты протянула мне руку сегодня? Ведь мы с ним на удивление похожи.
Грант усмехается собственным мыслям, не долго думая расстёгивает толстовку и бросает её на плечи Андромеде, охотно соглашаясь на лёгкую прогулку о существовании которой, возможно, уже завтра он просто забудет.

+4

7

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
[audio]http://pleer.com/tracks/13456478aMpJ[/audio]
«…Видит Бог, я пыталась
Пыталась отказать: закрыть папку с личным делом сломанного астронавта и уйти, извинившись, представив себя полностью бессильной в сложившейся ситуации. В этом городе и в этой стране существует несметное количество тех, у кого есть необходимые корочки и навыки, и, что самое важно, тех, кто не имеет привычки пропускать все, через себя. Есть ведь та граница, через которую ни в коем случае нельзя переступать в работе – не взять часть боли своего пациента себе ты не можешь, если уж посвятил свою жизнь копанию в чужом сознательном и бессознательном, но это должна быть именно необходимая боль, и ни капли больше. Увы, при всей своей внешней успешности, Андромеда Иверсен этих границ никогда не видела, и порой, закрывая дело, как успешно разрешенное, она вкладывала часть своей души, что ссохлась, как мертвое тело, забрав на себя все то, что тяготило человека, попросившего помощи или того, кого заставили ее принять. И каждый раз, стоя под горячим душем часами напролет, пытаясь смыть с себя губкой, ногтями, пытаясь смыть до крови все те чужие образы, пропитавшие ее кожу, она обещала себе, что это будет последний раз – это даже выходило, да, на какое-то время безразличие становилось во главу угла, а потом… Все по новой. Обязательно появлялся кто-то, перед кем скрывать свою милостивую душу за маской безразличия было бесполезно.
«…Но, видит Бог, я пыталась.»
Пыталась убедить: себя, в первую очередь, что несмотря на ту ноту, на которой закончилось их с Трэвисом (его настоящее имя, разумеется, не было для рыжей загадкой) первое знакомство, ей не страшно. Андромеда старательно и тогда делала вид, что не боится – между нами стекло, его толщину не пробить даже тяжелой рукой того, кто не чурался физического труда; в кармане – инъекция, способная отправить в нокаут даже того, кто по всем параметрам в несколько раз превосходит хрупкую бледнолицую датчанку. Иллюзия «хозяйки положения» длится ровно до тех пор, пока пациент не подходит так близко к стеклу, что кажется, будто бы приложившись к нему лбом, можно почувствовать жар, исходящий от взбешенного мужского тела. А этот взгляд, кто-то, кроме Меды, помнит вообще этот взгляд?.. Два пронзительно-голубых глазах, некогда чистейших, как воды на поверхности Байкала, теперь стали отвратительно-мутными, нечеловечески тусклыми, затянутыми не то слезами, не то сплошной белой пеленой первобытной ярости, мечущейся внутри тела в поисках выхода, чтобы уничтожить все и всех, приносивших некогда страдания, унижения, ложные надежды. Догадывается ли Грант, стоящий сейчас так близко к рыжей незнакомке, что буквально… Несколько лет назад, он, проклиная ее с пеной у рта, обещал, что в следующий раз устроит себе концерт, в котором аккомпанементом будет – хруст ее шейных позвонков? Догадывается ли он, Грант, с каким трудом дается сейчас рыжей незнакомке улыбка и как сложно сдерживать очевидную дрожь в руках и коленях?..
«…И, видит Бог, я пыталась.»
Пыталась перестать лгать: вслух, конечно, у нее не было возможности говорить лишь правду, хотя мысль о том, что рано или поздно нужно будет первой раскрыть все карты, дабы спасти хоть часть своего достоинства в глазах мужчины, с которым было суждено ей знакомиться, кажется, на протяжении всей жизни, но про себя – уже можно было перестать лукавить. В первую очередь – о том самом пресловутом «все будет хорошо», потому что это совершенно не то предсказание, которое может описать ближайшее будущее Иверсен. Не надо обладать даром предвидения, чтобы сказать о том, что она снова заводит себя в тупик, заходит в клетку со спящим зверем и, разумеется, не успеет выбежать из нее до того, как решетки за спиной захлопнуться со зловещим скрежетом. И, если нет возможности оттянуть момент, делящий жизнь на «до» и «после» этого скрежета, то, быть может, стоит просто подготовиться и принять его со смирением, когда все свершится?..
- Андромеда? – он переспросил, а она в ответ только снова как-то глупо улыбнулась, на мгновение погружаясь с головой с собственные мысли. А ведь правда символично вышло: раньше Меда не задумывалась о том, как для ее пациента может звучать это имя. Но, может оно и к лучшему, потому как осознавая, какие именно ассоциации вызовет оно у Гранта, Иверсен, скорее всего, назвалась бы почти забытым, но настоящим – и пусть он бы позабыл грубое «Фрида» уже после следующего пробуждения, ей было бы так спокойнее, потому как кто знает, что будет, приснись Меда ему в очередном кошмаре… Не ее ли, звездную «девочку», обвинит он в бессоннице в таком случае?.. - Можете быть уверены, это имя я не забуду, - электрическим разрядом проходит по сознанию женщины, и она отворачивается в сторону на пару-тройку секунд, усмиряя пляшущий в глазах страх. «Мне бы лучше быть уверенной в том, что ты не вспомнишь ничего, связанного с этим именем, кроме сегодняшней прогулки и почти разлитого кофе.», - неозвученное опасение засядет занозой в висках на ближайшие пару недель, если не того дольше. А ведь может так и остаться, подталкивая Андромеду на звонок к заказчикам с целью досрочного расторжения договора; они, конечно же, будут недовольны, но, знаете ли, проведя десяток бессонных ночей, уже почти не задумываешься о том, какое мнение сложиться о тебе в чужих глазах. Впрочем, пока для Андромеды это остается важным. Может быть поэтому спешит она отойти от пса, дабы не показаться женщиной странных нравов и воспитания, коей, конечно, не является.
- Я не боюсь, - отвечает, - Мне понятно его нежелание подпускать чужака ближе, - губы кривятся и на них больше нет и тени улыбки, - Когда над тобой заносится рука только ради того, чтобы ударить, однажды перестаешь верить в то, что кто-то может и приласкать… - тихо, можно сказать, себе под нос, задумчиво пробормотала Меда, принимая в этот момент толстовку с плеч Гранта на свои.
- Спасибо, - кивнула она в знак благодарности, но взгляд на мужчину так и не подняла. То ли стыдно, то ли снова стало как-то жутковато от его общества и от странного чувства комфорта, которое, несмотря на неловкость беседы, начала вдруг ощущать Меда. А потом добавила, обращаясь к Трэвису с широко распахнутыми глазами и задорным подобие улыбки, - Она, ну, толстовка, Вам очень идет, но, по-моему, - чуть щуриться, отходит в сторону, к витрине, в которую смотрится, как в зеркало, - Мне идет больше!– и аккуратные ямочки появляются на щеках вместе с румянцем, когда их с Грантом взгляды пересекаются в отражении. – Я почему-то представила Вас в пальто - попробуйте отдать предпочтение им, - не прекращая улыбаться, вышагивая чуть позади мужчины, продолжила Меда, - Ну, знаете, как герой рассказа русского классика… Фамилию не помню, но там что-то про… Человека в шинели? – и добавила себе под нос, - Боже, что за бред я несу… - а затем, чуть громче, - Вы уж меня простите, видимо, даже бег еще не заставил меня до конца проснуться. А то уж шибко странная ассоциация вышла… Ну, с классиком русским и его писаниной, - попыталась уйти от неловкости, пустив в беседу флер пренебрежения. Обычно на таких моментах разгораются жаркие споры, но даже это лучше, чем тысяча и одно оправдание, которые судорожно бы начала придумывать Иверсен после всего того, что наговорила. Между тем они с Грантом прибавили шаг и уже пересекали центральный парк, подходя к огромному раскидистому клену, о котором и говорила Меда.
«…Ох, видит Бог, я пыталась…».
Пыталась сделать все, чтобы сегодняшняя прогулка не стала «одной из…». Поэтому сейчас, лежа под деревом на холодной траве и рассматривая солнце, лучи которого разливались по небу невероятной красоты палитрой, Андромеда пыталась решить, как стоит вести себя дальше: попрощаться и уйти, а завтра повторить все заново, «случайно» сталкиваясь с Грантом в парке? Обменяться телефонами?
- Я подумала, что… - она перевернулась на бок и подперла голову ладонью, смотря в сторону Трэвиса, - Если Ваш кофе уже остыл, то, быть может, не откажетесь от домашнего, свежесваренного?..
Или она торопит события, рискуя разрушить башню доверия к ней, состоящую сейчас из всего-навсего пары и без того непрочных кирпичиков?

Отредактировано Andromeda Iversen (26.04.2016 15:40:26)

+4

8

[audio]http://pleer.com/tracks/47603871uzw[/audio]

- Ты выглядишь прямо как… Майор Пейн. – Женский голос неуверенно пробивается через умиротворяющую тишину гостиной. На безмятежный покой претендует разве что размеренное тиканье настенных часов деда, которые, после переезда и начала совместной жизни с Элизабет, заняли почётное место на абсолютно пустой стене, выкрашенной свежей краской.
- Кто? – Мужской голос с нескрываемой улыбкой звучит в ответ. Дальше – недолгая пауза, ярко подчеркивающая мыслительный процесс. – Майор…Пейн… - уже менее уверенно звучит снова. И снова тишина. Часы тик-тик-тик, без пятнадцати шесть вечера.
- Майор Пейн – это чернокожий лютый мужик, пугающий детей кровавыми историями о паровозике, который смог.
- А…
В зеркале напротив стоят две фигуры. Молодые, красивые и совершенно точно успешные люди. На переднем плане Грант, одетый в военную форму. На отворотах кителя космические «крылышки», подмышкой аккуратно прижата тёмно-синяя фуражка с богатой кокардой. За его спиной миниатюрная Элизабет, кусает губу, пытаясь придумать более подходящую кандидатуру для сравнения. Грант улыбается. Молодая невеста кладет ладони на плечи, бережно разглаживает невидимые складки на форме. – Ну тогда…как в «спасти рядового Райана» или… в «Гнев»… - она безуспешно пытается вспомнить и другие фильмы про войну, где хотя бы косвенно, да мелькает военная форма. – У…у… или как… Бредли Купер в Американском Снайпере.
- Суров и бородат? – Грант расплывается в широкой улыбке, проводит ладонью по гладко выбритому, острому подбородку. Элизабет капитулирует, устало втыкаясь лбом промеж лопаток Трэвиса. – Сдаюсь. Но, ты прекрасно выглядишь. Завидный жених. Тебе идёт форма и…костюмы? Почему ты так не любишь костюмы? А помнишь пальто, которое я купила тебе прошлой осенью? Почему не носишь? Оно так тебе идёт.
Грант хмурится. Ему привычнее лётные куртки из дешевого кожзама, простые рубашки-размахайки, удобные джинсы, мягкая спортивная обувь – что сказать, дитя Техаса к официозу дышит слишком ровно.
- Ты прямо как герой того рассказа…
- Какого?
- Русского… что-то про человека в шинели?

Два силуэта в зеркале плывут пьяным ореолом. Будто кто-то плеснул на акварельный рисунок воды и мягкой кисточкой размазал всё к чертям. Улыбающееся загорелое лицо Гранта расплылось, превращая его в страшное чудовище, истрёпанное временем и собственным прошлым. Гримаса сменилась страхом прошлой неизвестности, сухой озадаченностью и далёким смущением, о котором Трэвис успел позабыть за все эти годы. Лицо собственной жены растаяло, словно его и вовсе не было на этом рисунке. Осталось только лёгкое прикосновение рук к плечам, хранящее ту же заботу и нежность, когда-то отдаваемую без остатка. Тот профиль Грант уже не помнит. Её образ редко является к нему во сне и все попытки увидеть тайну когда-то любимых черт, обрекаются на провал. Он видит только силуэт и слышит вроде бы знакомый голос, но заглянуть в глаза не может. И вот сейчас, с усилием всматриваясь в бледное отражение витрины, испорченное какими-то костюмами, аксессуарами и бездарно выполненными, блестящими вывесками, он снова не видит ничего. Но краска, щедро политая водой, вдруг схватывается на холсте и крепнет гранями, демонстрируя новое лицо. Бледность когда-то песочных, тонких волос, наливается огненной краской и завидной силой, являя растерянному взгляду Трэвиса, природную красоту и пышность. Круглое, розовощекое лицо с давно забытыми ямочками на щеках, буквально на глазах вытягивается, становится скуластым, бледным, холодным и наполненным скрытой дерзостью и силой, а ямочка на подбородке навсегда стирает из памяти ту почти деревенскую простоту, меняя её на городскую интеллектуальность, сдержанность и сухость. Вынужденную сухость. Эти каменные джунгли не идут ни в какое сравнение с сочными кукурузными полями и невероятными закатами на покатой крыше фермерского сарая. А дальше глаза. Кареглазая Лиз тает за плечом Гранта, оставляя после себя мягкое, приятное ощущение теплоты, а на её место вдруг встает пронзительный взгляд ледяных вод Антарктики с той присущей стылым ледникам, аквамариновой синевой с призрачной изумрудной наледью. Перехватывает дух. От того, что впервые заглянул так глубоко и от этой безумной схожести при таком резком внешнем различии.
- Это…

Кажется, что пауза длится целую вечность. Сердце стучит прямо в глотке, норовя выпрыгнуть через секунду-другую наружу. От одной только мысли о неизбежности сего действа, перехватывает дыхание, а на лбу проступает холодный, паскудный пот. Быть заложником собственной головы – сущее проклятие и испытание. Собственная психика в безупречном тандеме с поломанными мозгами, может превратить человека в сосуд, наполненный взрывоопасным веществом. Оно, как правило, изрядно протекает и каждая капля, неловко выплеснутая из сосуда, норовит завершить агонию заложника смертоносным взрывом. И как же много сил нужно приложить для того, чтобы призвать к равновесию адское горючее, плескающееся в висках, ушах и где-то под грудью. – Это «Шинель»… - Грант судорожно сглатывает. Даже сквозь размытое отражение в витрине, которое только что отрывалось на нём злыми шутами прошлого, он видит, насколько бледен. Чувствует, как покалывает кончики пальцев, понимает – глупости всё это. Вдохни да выдохни и будь, наконец, мужиком. - …Гоголя.
Обернуться и посмотреть в глаза стоит целого состояния арабского Шейха. И оно, кстати, вряд ли покроет ту степень упорства и собственного пересиливания, которые потребовались Гранту, чтобы сменить «лицо» и придавить невидимую глотку собственного страха и беспомощности.
- Может… сегодня вечером? Вон там? – Смазный кивок в сторону строгой, шоколадно-белой барной вывески. Отличное место, с прекрасным видом, порядочным и редким контингентом (потому что дорого, но вкусно). И вечером здесь слишком красиво, чтобы менять на «Берверли Хилз» с дурно пахнущими бургерами и шумной компанией подростков. Бровь вверх – так как? И один только Чёрт, застрявший задницей в табакерке, знает, почему именно сейчас и после всего, Грант назначает такую встречу, распахивает, как грудную клетку, собственное личное пространство и обнимает голыми, остывшими рёбрами совершенно незнакомого человека, приглашая в свой тошнотворно скучный и раздраженный реальностью, внутренний мир. Может быть это попытка начать всё сначала, возможно, природная тяга, а может быть просто ловкий нырок от одиночества, слепо мацающего холодными лапами в опасной близости от его лица. Чаще, оно, конечно, не промахивается, но сегодня Грант преисполнен особой прыти. Но и её не хватает для того, чтобы скудным своим умишкой понять: это совсем не просто бар, в нём играет не просто музыка и подают не просто отменный английский стоут. Это личное место, куда более личное, чем собственная квартира, спальня, уборная; чем собственный дневник, нижнее бельё и даже прошлое. Там, за дубовым столиком у окна, он уходит от всего. От всего того, что выкручивает наизнанку на протяжении бесконечно долгого дня.
Добро пожаловать.

Отредактировано Travis Grant (01.05.2016 15:36:09)

+4

9

Какой наивной глупостью было со стороны Андромеды взять и озвучить свое безумное приглашение на кофе! Это нарушение всех мыслимых и немыслимых планов, норм, и вообще – еще одно такое неосторожное предложение, и ее истинные намерения вскроются даже перед глазами Гранта, едва ли думающего сейчас о том, что женщина, сидящая рядом и появившаяся в его жизни в это утро, подобно грому среди ясного летнего неба, неслучайно. Женщина ненадолго прикрыла глаза, делая глубокий вдох и пытаясь как можно быстрее прийти в себя после невиданной смелости, которой бы лучше ей не набираться было здесь и сейчас; быть может на родине, в тихом кампусе ее университета, где заводить друзей было так легко и просто даже самым стеснительным и малообщительным (по крайне мере, так казалось Меде), приглашение в свою вотчину на чай и печенье было делом обычным, то здесь, в самом центре каменных джунглей и мира, в котором никто не любит тратить время впустую и на тех, кто не принесет затем какой-либо выгоды, инициатива Иверсен в лучшем случае могла распознаться как дерзость, в худшем – как признак того, что рыжеволосая немного не в ладах с собой и своей головой. Она отчетливо представила Майкла Купера, ее работодателя и бывшего коллегу, недовольно кривящего губы и всплескивающего руками в воздухе, отчитывая датчанку за безответственность. «Как ты вообще могла до такого додуматься?! Будто ты не знаешь, что это за человек и на что он способен! Да я бы на твоем месте вообще не оставалась бы с ним в замкнутом пространстве и наедине, а ты…» - призрак-видение Купера растворяется перед глазами сразу же после того, как отмахивается бессильно рукой и разворачивается к Андромеде спиной. Никто не верит в то, что Грант может стать прежним; никто не верит в то, что его может что-то вылечить и вернуть прежний задор и жизнелюбие, кроме, разве что, полетов, но, если ему дать такую возможность – назад на землю доставят бездыханный труп, не выдержавший перегрузок, а не счастливого мужчину, коим он хотел бы стать, но неосознанно задавил внутри себя это желание. Андромеде, вспоминая все то, что говорят за спиной некогда успешного астронавта, стало невыносимо тошно, а еще – появилось вдруг вязкое и обжигающее, как горячий гудрон, чувство вины. Не так давно Трэвис лишился сразу двух вещей, составляющих смысл его жизни – работа, которая приносила радость и удовлетворение, и жена, поддерживающая его во всех, даже самых безумных затеях, верная, милая, преданная и… Несправедливо гниющая сейчас в сырой земле. И как она, Андромеда, посмела вторгнуться в будни этого мужчины, как посмела потревожить его сердце, которому положено переживать трагедию и хранить образ навеки утерянного счастья, с намерениями исключительно рабочего характера, но скрывшая их за маской неподдельного… Интереса? Заботы?..
«Чем ты сейчас лучше распутной девки, торгующей своим телом?» - язвит и насмехается над женщиной собственный внутренний голос, пока та кутается в спортивную куртку Гранта. «В сущности, ничем, только получаешь за свою потрясающую актерскую игру больше, чем шлюха за симуляцию своего оргазма.», - гадкий смешок, звучащий, как собственный голос, разливается в висках, а по телу пробегает волна мурашек, после которой, почему-то, захотелось скорее закончить прогулку, вернуться домой и закрыться в душе на пару часов, все это время проведя в попытках смыть с себя грязь, въевшуюся под кожу вместе. Но внешне Андромеда была чиста – сошедшая с постамента античная статуя неизвестного скульптора, угловатая, немного несуразная, от того, наверное, и задвинутая в дальний угол музея, в отличие от красавиц, вроде Венеры.
- Да, конечно… - смущенно и заторможенно ответила Меда, заправляя за ухо выбившуюся из хвоста прядь волос, - Почему бы и нет, отличное предложение, - уже более уверенно добавила, поворачиваясь в сторону Гранта и одаривая его полуулыбкой. – Как насчет… Половины девятого? – он выбирает место, она – время. Не дожидаясь, пока Трэвис отреагирует, Андромеда ловко вскочила на ноги, сняла с плеч куртку и любезно отдала ее назад владельцу. Затем, поправив футболку и отряхнув штаны от сухой листвы, помахала Гранту рукой и неспешно засеменила по тротуару в сторону собственного дома.
«Я все еще не знаю, на что надеяться: на то, что ты придешь или все же на то, что забудешь, спасая тем самым и себя, и меня…», - Меда бежала не оглядываясь, но еще некоторое время отчетливо чувствовала взгляд голубых глаз Гранта на своей спине.
***

Внешний вид

http://s0.uploads.ru/wFmpC.jpg

Помимо своей внимательности и умения слушать, Андромеда славилась так же исключительной пунктуальностью. Не взирая даже на волнение и появляющиеся вспышками идеи, вроде «может, не стоит туда идти, а?.. Останься дома, почитай книгу, ложись спать пораньше…», она появилась на пороге бара ровно в восемь тридцать после полудня. Массивная дверь со стеклянными вставка почти что не скрывала «внутренности» заведения от глаз прохожих, что дало Меде возможность осмотреться и найти в зале сидящего Гранта; отсутствие огромного количества людей несомненно радовало, а играющие на фоне Queen – заряжали уверенностью в себе. Так, открывая двери аккурат под строки «Don’t stop me no-o-ow» в исполнении Меркьюри, Иверсен вошла в бар. Кто-то из сидящих за барной стойкой тихонько присвистнул, оглядываясь на походку бледнолицей гостьи, подмечая, что «такую уж точно не остановишь!», на что женщина предпочла не реагировать и мгновенно выбросила из головы, хотя поначалу даже усмехнулась такому странному комплименту. Дело в том, что сама она не считала, что сегодня выглядит хорошо, скорее – обычно. Иверсен нарочно не стала надевать платье или что-то другое, но вызывающее, остановившись на простой черной блузке, джинсах и высоких сапогах, надеясь, что так ее образ в памяти Гранта уж точно не отпечатается ярким пятном, а чем-то повседневным и обыденным.
- Привет, - мягко поприветствовала мужчину датчанка, бросая сумку на соседний стул и опускаясь напротив Трэвиса, - Ну, как настроение? – улыбнулась, - Что мы сегодня пьем? Кофе? – впрочем, лежавшая на столе барная карта так и манила разнообразием имеющегося пива, поэтому удержаться от того, чтобы попробовать хотя-бы один сорт было нереально. Меда внимательно изучила все меню от корки до корки, но в итоге остановилась на своей излюбленной комбинации: светлое нефильтрованное пиво и два шота Егермастера. Грант усмехнулся, но Иверсен поспешила его убедить в том, что…
- Эй, это только начало! – рассмеялась непривычно звонко, но быстро осеклась, - Просто я так давно не отдыхала, что уже и забыла какого это, - она кивнула в сторону рюмки, наполненной ароматным, темным, ледяным напитком. – Вообще, я, можно сказать, равнодушна к крепкому алкоголю, но Егермастер – нечто особенное, - Андромеда отсалютовала в сторону Гранта бокалом пива и пригубила сначала его, слизывая с верхней губы пенку, затем опрокинула в себя шот настойки, и снова отпила светлого хмельного, блаженно прикрывая глаза, - Я не могу описать этот вкус одним словом, потому что… Настолько он многогранен в сочетании с хлебным послевкусием, они будто бы дополняют друг друга. Глоток – а у тебя на языке уже целый букет, немного терпкий, «колючий», немного сахарный, а затем – раскрывающийся мятными и в конце становясь по-мужски горьким, - она выдыхает, - Идеально…
Датчанка откидывается назад, расслабляясь, и спрашивает:
- А что предпочитаешь ты?
Ведь начинать надо с малого, изображая при этом искренний интерес, будто бы у тебя дома нет папки с фамилией и именем нового знакомого, в которой собраны все его привычки, вкусы, истории из жизни – даже, наверное, те, о которых он и сам забыл.

+4

10

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
И только одному Господу Богу будет доподлинно известно, кто на самом деле выступит в роли жертвы, а кто – в роли виновного, мясника-Потрошителя чужих душ. Эти двое далеко не те, кем могут казаться с первого взгляда и, возможно, то, что сейчас Андромеда представляет внутри себя, как жалость, страх, огорчение, сочувствие и обида на себя саму в будущем сыграют с ней злую шутку. За проявление человеческих качеств, знаете ли, сейчас дорого приходится платить.

– Как насчет… Половины девятого?
Чудесно. В половину девятого буду. — Как завороженный повторяет Грант и исключительно доброжелательно улыбается, неотрывно глядя в след Иверсен, ровно до тех пор, пока она не скроется за поворотом у того самого бара, где уже вечером им суждено будет встретиться. Еще некоторое время Грант стоит на месте без движения, только Топ неугомонно вертится в ногах, силясь привлечь максимум внимания от своего хозяина. Пес нервно грызет основание поводка, дёргает и неодобрительно ворчит, пытаясь сдвинуть большого человека с места. Негоже ему, аристократу и дворянину, топтаться на месте рядом с ленивым большим двуногим, внезапно отхватившим приступ отупения.
Грант возвращается домой, не помня себя и обратной дороги. Бросает в дальний угол коридора пожеванный Топом теннисный мячик и довольный пёс несется, как по команде, за своей добычей, скрываясь в дверях спальни, покрытой мраком. Теперь начинается самое интересное. Оказывается, сказать «да», куда проще, чем позже сдержать обещание. Переступив порог своего убежища, Трэвис понимает, как на самом деле был не прав, согласившись на эту авантюру. Стены дома тут же обеспечивают его привычным чувством защиты и полной безопасности, а одна только мысль, что ему вновь придется покинуть дом для встречи в месте, которое он привык называть своим по праву и исключительно одиночным, для встречи с малознакомой, пускай и приятной женщиной. О чём говорить? Зачем? Каков в этом смысл? Она, скорее всего не придёт. Так из вежливости.
[audio]http://pleer.com/tracks/5795045Jupa[/audio]
Грант стягивает через голову мокрую толстовку, проводит по кудрявым волосам растеряно, сжимает шею, покрытую красными пятнами, ладонью проводит по шершавому подбородку и осоловело таращится куда-то под ноги, судорожно переваривая целый ворох мыслей, внезапно всплывших в голове. Сердце колотится за рёбрами с невероятной силой и, кажется, готово выпрыгнуть наружу, вывернув Гранта наизнанку. Кажется, это приступ паники. Он щурится, закрывает глаза ладонью, идет на кухню в слепую, находит в тумбочке пачку сигарет рядом со старыми алюминиевыми вилками и ложками. Достает. Прикуривает от газовой конфорки, жадно затягивается, втягивая и без того впалые щеки, выглядывает в окно, цепляется взглядом за каких-то случайных прохожих, нервно рвёт на себя шнурок от жалюзи, покрывая кухню резким, холодным и липким внезапным мраком. В голове – сраное слайд шоу. Затяжка и…
- Я – Андромеда — Любезная белоснежная улыбка, подчеркнутая выразительными пухлыми губами. Контраст бледной кожи и ярко-огненных волос, открытый мягкий взгляд аквамаринового оттенка.
Затяжка и…
Это благородный поступок. — Грант видит себя со стороны, такого храброго. Он прямо держит спину, хочет казаться спортивным и абсолютно здоровым, но подёргивает пяткой, выдавая в себе необычную нервозность. Кажется, в этом же рваном кадре он видит мелькающий от радости хвост Топа и прохожих.
Пепел падает на стол, прожигая салфетку с телефонным номером Иверсен.
Снова затяжка. Грант слышит, как хрустит папиросная бумага, шкварчит вся таблица Менделеева вместо табака. Лёгкие наполняются приятной тяжестью и жадно впитывают в себя крепкие тягучие смолы. Незабываемое ощущение. Трэвис наслаждается своей паникой вперемешку с табачным дымом.
Я почему-то представила Вас в пальто - попробуйте отдать предпочтение им — на мгновение, картинка перед глазами рвётся, как прогнившая плёнка из архивов. На самом интересном месте. В последний момент, уже знакомое лицо Иверсен тает, ему на смену мельком проносится чей-то посторонний образ молодой девушки.
Грант не помнит свою жену и не замечает, как обжигает пальцы истлевшей до полоски фильтра сигареты.
В душе перестаёт трясти. Грант залезает туда нехотя, пытаясь бороться со стойким желанием отказаться от всего и от вечерней встречи в том числе. Ему потребуется ровно сорок минут, чтобы угомонить сумасшедший пульс. Он проводит ладонями по мокрым волосам и в приступе откровенной безнадёги утыкается раскалённым лбом в ледяную плитку ванной комнаты.  Когда ожидаешь чего-то неизбежного и трудноусвояемого для тебя, минуты превращаются в секунды. И до часа Х подать рукой. Закон подлости, который точно также распространяется на долгожданные моменты – эти же самые проклятые минуты превращаются в часы. На кухне противно пищит кофеварка. Она сварила кофе. Грант просыпается от очередного наваждения, повязнув в густом пару горячей воды, вытирает бледное лицо ладонью, растерянно шмыгает носом, сдёргивает полотенце с крючка и выбирается из душевой кабины, напоследок ощутив отголосок приступа страха, который знающие люди называют клаустрофобией. Теперь настало время борьбы с собственным отражением. Вообще-то, по правде говоря, это ежедневный ритуал, вступать в дискуссию с самим собой. По утрам диалоги складываются особенно жарко, но сейчас – это отдельный случай. По ту сторону запотевшего зеркала Грант. Другой, куда более раскованный, злой, очерствевший, в отличие от своего реального двойника, сейчас сжимающего пальцами раковину в порыве оторвать её от стойки к чертовой матери.
Ну, куда собрался, красавец? — Отражение по ту сторону демонстративно поправляет узел полотенца в районе хозяйства. — Клеить ту рыженькую? А она хороша. Я бы с ней…
Дверь в ванную хлопает о косяк, ставя точку в этом крайне бесполезном споре. О таких беседах Грант молчит, потому что это еще одно отклонение, но о нём лучше не знать никому.

Галстук? Какого черта галстук…— Спрашивает он сам себя, стоя у зеркала в спальне. На заднем плане картинно разбросаны вещи, подушки, смятая, нестиранная недели две, простыня, подушка в углу комнаты на полу у окна – там Грант спит, когда совсем худо. Надо понимать, что у Трэвиса всего два галстука: черный и тёмно-красный. Выбор не велик. Так что держа оба экземпляра в руках, он прикладывает то один, то второй, к вороту идеально чистой белой сорочки. Он одевает её только тогда, когда настаёт время ехать к психиатру, а там с неряшливостью не дружит никто и не дай бог застегнуть рубашку не на ту пуговицу – отправят на тесты.
Но галстуки не подходят. Один давит, второй выглядит по-идиотски с этой сорочкой. И как Грант носил его раньше?! Пиджак летит в угол к подушке, потому что сейчас он вообще не к месту. Брюки – туда же, потому что спадают даже на последней дырке ремня. И это вы, Барышни, в панике мечетесь, не зная, что же одеть? Глядите! Экземпляр мужского пола озадачен не меньше вашего! В конечном итоге приходится делать выбор в пользу повседневной одёжки. Только переступая порог и затыкая в задний карман пачку сигарет, Грант думает, зачем взял куртку?
вв
Пригодится. Вот увидите.

Улица встречает недружелюбно и Трэвис тут же хватается за сигарету, как утопающий в зыбучих песках хватается за посох, лишь бы выбраться из этой смертельной ямы. Всем известно, как вечером оживает Нью-Йорк? Думаю всем. Город меняется до неузнаваемости. Облачается в пёстрые цвета мигающих вывесок – мечта эпилептика, а не город. Грант хмурит брови, он вынужден встречать поток людей, идущих на встречу и сносящих всё на своём пути без разбора. Его ведет в сторону – кто-то крепко врезается плечом на пешеходном переходе. Грант оборачивается через плечо, проводит взглядом случайного прохожего и делает глубокий вдох. И всё же вечер должен быть хорошим. Просто обязан. Такой настрой сродни вскипающему электрическому чайнику – не лучший вариант.
Грант приходит в бар раньше. Смотрит на часы. Стрелка опять застревает где-то на «без чего-то восемь». Стучит по стеклу пальцем, садится за столик у окна в углу, спрашивает время, убеждается в свободных сорока минутах и берет стакан виски. Этот напиток крайне необходим здесь и сейчас.
К приходу Иверсен всё меняется. Внутри плещется тёплый виски, а официант уже дважды заменил пепельницу и открыл для гостя свежую пачку сигарет. Это просто нервы. В голове приятный туман, который нисколько не мешает трезво мыслить. Пока.
Красоту Андромеды Грант подмечает без помощи спиртного. Хотя оно, пожалуй, усиливает эффект, но совершенно точно ясный взгляд встречает вошедшую в бар женщину с нескрываемым восхищением и удивлением. Впрочем, не только одна пара глаз Гранта направлена в сторону рыжеволосой датчанки. Еще несколько пар глаз преимущественно мужиков, как по команде, оборачиваются на гостью. Слышен одобряющий, восторженный присвист в след качающимся бёдрам Андромеды. Грант сглатывает сухим горлом, привстаёт из-за стола и тянет улыбку. Похожую на ту, что сегодня уже являлась на его лице днём. Только без всех этих мокрых толстовок, потных небритых морд и прочих прелестей утреннего фитнеса.
Пить кофе здесь можно разве что по утрам, пока бармен еще трезв. — Грант ухмыляется, стягивает с себя куртку. Становится жарковато. За соседним столиком двое мужиков – демонстративно посматривают в сторону Андромеды. Атмосфера назревающего мордобоя, но будем надеяться до этого не дойдет.
Вкусы Иверсен повергли в шок даже сторонних слушателей. Товарищ в черной сорочке с подносом наперевес, пришедший принимать заказ у эффектной рыжей барышни потерял дар речи синхронно с самим Грантом и парой зрителей за соседним столом. Если бы Андромеда говорила чуть громче, весь барный зал мигом бы смолк и даже громкая музыка, сквозь которую некоторые умудрились услышать речь чистейшего сомелье. Только по слегка иным напиткам. Пауза слишком затянулась. Восторг в глазах всех окружающих мужиков можно было даже не читать. Это способна ощутить любая женщина без особого усердия. Минута славы Андромеды Иверсен.
Я…— Грант трёт раскрасневшуюся мочку уха. Смущенно придвигает к себе барную карту и выбирает английский Стаут. — Боуман Стаут. Английское тёмное пиво, любимое жителями Туманного Альбиона, и ирландцами заодно. Отличается высокой плотностью пены сливочного вкуса и прямо противоположной по мягкости насыщенной основой на жареном овсе с привкусом кофейного зерна и шоколада.— 1:1. Выпендрился так, что впору встать и поклониться. На самом деле это самое зерно чувствует только Грант, по вечерам опустошающий стаканчик-другой запретного напитка. Прочие – проглатывают не задумываясь. Но, видит Бог, Иверсен поймет, о чём речь. К слову, врачам он потом не рассказывает о том, как запивает Стрезам парой пинт тёмного крепкого. Это к лучшему. — И… — Пальцем показывает на пару рюмок Егермейстера, и показывает – две. Вечер обещает быть томным, чёрт возьми.
Народ вокруг оживает. Мужики сбрасывают поволоку поросячьего восторга, тупят взгляд и понимают – что не судьба им таким ценным экземпляром разжиться. Трэвис демонстративно потирает костяшки, краем глаза замечая очередной прилив внимания. — Тогда нам срочно надо вспоминать, каково это, отдыхать, верно? — Пока несут напитки – чешем языком и довольно улыбаемся общему раскладу вещей. — Рад, что ты пришла. — Стаканчик виски своё дело делает. «Вы» теперь «ты» и без всяких «может, давай перейдём на…». — Не обещаю, что мы проснёмся женатыми и в Вегасе. Но здесь тоже есть достойные варианты. Поверь мне.— Приносят рюмки. Приносят пиво. Понеслась. — За знакомство и…за вторую встречу. Её же можно считать второй?Теперь я тебя точно запомню.

+4

11

Терпкая настойка разливается внутри женского тела приятной теплотой, пугающей и такой желанной одновременно: Андромеда так давно не ощущала это чувство легкой дезориентации и потери концентрации, что, признаться честно, в первые пять минут, почувствовав, что ее рассудок уже не такой кристально чистый, как утром, хотела извиниться перед Грантом и поспешно ретироваться из бара. От греха подальше – она итак переступила все мыслимые и немыслимые ограничения, приняв решение подступиться к объекту своего интереса как абсолютно случайный знакомый на улице, проявивший внезапный интерес. Ей казалось, что все складывается естественнее некуда, но так как по натуре датчанка терпеть не могла ложь, мучилась теперь от голоса совести внутри головы. Он свистящим шепотом напоминал ей, что «Именно из-за обмана и попыток скрыть страшную правду в твоем прошлом и начиналась череда неудач и кошмаров, от которых ты и по сей день просыпаешься в холодном поту». И это действительно было так – сколько лет прошло с момента, когда она сменила фамилию Миллер на Иверсен?.. Почти три года – все мозгоправы, занимающимися семейной терапией, в один голос утверждают, что именно три года нужно на то, чтобы окончательно убедиться в правильности своего выбора и скрепить отношения с небезразличным сердцу человеком узами законного барака; столько же требуется и для того, чтобы образ этого человека из сердца выжечь, а рубцу – зажить. Но, по всей видимости, они как один ошибаются – Андромеда часто находила себя не спящей от того, что стоит ей закрыть глаза, как по ту сторону век появляется образ ее бывшего мужа в обличие совершенно дьявольском, а в его глазах, темных, как одна из тридцати непроглядных ночей в году на Крайнем Севере, плещется безумное желание переломать все косточки в теле бывшей неблагодарной жены, переломать их и насладиться хрустом, заставить ее выплюнуть от ударов собственные легкие, превращенные в кровавую кашу. Она просыпалась от того, что явственно чувствовала тяжесть удара некогда ласкающей ее руки, и ей казалось, что на утро на тех местах, куда во сне метил Адам, проступают фиолетовые синяки. Но предплечья ее и лицо было чистым – чуть более бледным, чем обычно, с глубокими мешками под глазами цвета грязного осеннего неба над Нью-Йорком, с морщинами около губ, сложенных в подобие измученной улыбки, и никаких следов от побоев. «От чего же внутри все скручивают болезненные спазмы каждый раз, когда первые лучи солнца касаются моего лица и просят подняться с постели?..» Ей было интересно, мучается ли от кошмаров Грант, или ему удалось вызволить свою душу из этого порочного круга, и этот интерес был неуместным – она итак слишком сильно вторглась в личные границы этого мужчины, не будучи до конца уверенной в том, что его не тяготит это. Поэтому и одернула руку, когда в очередной раз поймала себе на том, что протянула свою ладонь через стол во время рассказывания очередной шутки и легко дотронулась пальцами до пальцев Трэвиса.
- Прости… - смазано улыбаясь обронила датчанка, и на ее бледном лице проступил еле заметный румянец; пусть мужчина думает, что это смущение, а не огонь, пожирающий внутри Иверсен ее ледяное спокойствие и надежду на то, что у нее все выйдет наилучшим образом. Алкоголь – худший из помощников, когда на твоих плечах лежит задача укротить дикого льва, затравленного до такой степени, что он готов вцепиться даже в руку, что его кормит. – Знаешь, я, пожалуй, попробую этот стаут, после такой-то рекламы, - она кивнула бармену и жестом попросила еще одну пинту темного напитка, но уже для себя. А потом, подумав минуту-другую, прищурившись и высматривая что-то на противоположной стене, сосредоточенно, пряча первые хмельные нотки в своем голосе, окрикнула бармена снова, добавляя: - И куриных крылышек в брусничном соусе, - Иверсен облизнула свои губы кончиком языка от предвкушения любимого сочетания мяса птицы и ягодной кислинки. Когда-то ей казалось чистого вида извращением: смешение ягод и курицы, несмотря на то, что национальная кухня ее страны была богата на подобные вкусы, но делалось это скорее в пику семье и сложившимся устоям, чем из искреннего отвращения. А стоило познакомиться с Адой, ее верной подругой, как многие предрассудки по поводу гастрономических изысков отошли на задний план, и теперь Иверсен с наслаждение могла справиться в одиночку с целой порцией таких крылышек, запивая все это темным Гиннессом вприкуску с брусничным топпингом.
Закуска в этом баре оказалась что надо – Андромеда с наслаждением, пачкая руки и совершенно не задумываясь о том, как она выглядит со стороны, отправляла себе в рот одно крыло за другим; пиво утекало реками за их столиком, а шоты из-под Егермастера сиротливо стояли пустыми на краю стола, ожидая, когда их заберут и наполнят снова? Сколько она уже выпила за сегодня?.. Первым тревожным звоночком стало падение огромной красной капли соуса аккурат в декольте темной блузки. Меда тихонько ойкнула и потянулась за салфеткой; на смену спокойной и аккуратной Иверсен, с которой Грант имел удачу познакомиться утром, пришла неуклюжая барышня, которая чуть было не снесла его стакан и не окатила мужчину пивом с ног до головы.
- Ох, прости пожалуйста! – всплеснула руками в воздухе Иверсен, перегибаясь через стол в попытках утереть разбрызгавшийся стаут, который, к счастью, мужчина успел подхватить, - Это все чертов соус… - проворчала женщина, пытаясь убрать остатки брусники со своей шеи, остатками здравомыслия понимания комичность ситуации и своей последней фразы; настоящая леди никогда не признает, что перебрала и виной тому последняя сотня миллилитров настойки, а никакой не соус. Впрочем, Иверсен была уже научена горьким опытом злоупотребления алкоголем, ей было все же не восемнадцать лет, поэтому после того, как беспорядок на столе был частично ликвидирован, она, откинувшись на стуле и запрокинув голову, произнесла уже изрядно пьяно: - Кажется, я бы не отказалась от небольшой прогулки сейчас… - и возвращаясь в исходное положение, обратилась к Гранту, - Ты как, не против?
Как они с ним выходили из бара датчанка помнила смутно – висящая в помещении духота и букет алкогольных ароматов чуть было не стал причиной «прощания» желудка Меды с треклятыми крыльями и тем, чем она ужинала несколько часов назад. В голове промелькнула лишь мысль о том, что ей нужно будет уточнить сумму их с Трэвисом счета, потому что за свой алкоголь она не расплатилась, и это доставляло ей дискомфорт даже пьяной.
- Грант… - медленно произнесла Андромеда, будто бы пробуя имя на вкус, - Помнится, ты говорил про Вегас.. Я никогда не была там, кстати говоря. А ты? – она, пошатнулась и вышла на мгновение на проезжую часть, но с помощью хватки Трэвиса быстро вернулась на тротуар и прислонилась к его плечу, находя в нем такую нужную сейчас опору, - Мне бы хотелось однажды побывать там, только вот боюсь… - она от чего-то засмеялась, буквально сгибаясь пополам, - Ах, Грант, я ведь такая зануда на самом деле и совершенно не умею отдыхать! – Иверсен смеялась и шла, полностью доверившись своему спутнику в выборе маршрута ночной прогулки, - Кто ж возьмет меня такую в Вегас, а?.. – последние слова были сказаны с легким оттенком сожаления, и улыбка сползла с ее губ. Она вдруг вспомнила, как Адам грозился однажды сгрести ее в охапку, посадить в машину и насильно увезти в город безумия и развлечений, от которых можно сойти с ума, и Меда смеялась, называя его «бесстрашным фантазером», добавляя, что она «вообще-то может и сдачи дать!», напоминая, что тоже работает в силовых структурах, пусть и не носит звание «специального агента», в отличие от ее мужа, о чем он спешил напомнить и закончить скорее спор, пресекая попытки сопротивления жены настойчивым, но аккуратным поцелуем. Эти воспоминания скрутили желудок Иверсен сильнее, чем алкогольная интоксикация. Она затихла и отвернулась куда-то в сторону, лишь сильнее сжимая свою ладонь вокруг предплечья Гранта.
«Я никогда не научусь делать правильный выбор и видеть вещи такими, какие они есть на самом деле…» 

+4

12

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
[audio]http://pleer.com/tracks/4933761MnBc[/audio]
Призраки прошлого преследуют даже душевнобольных. Таких, как Грант. И гнилая проказа тянет свою лапу не только к душе, скупой и узкой, как щель в двери, но и к мозгам, спекшимся от бесконечных психотерапий, таблеток, электрошоков. Многие люди говорят странные вещи, мол, дурачкам хорошо живётся: смотрят цветные сны, пускают слюни, смеются без причины и не чувствуют всей степени тяжести реального мира. Бессовестное, наглое заблуждение – иначе назвать подобные слова просто невозможно. Грант видел кошмары. И видит их каждую ночь. Любой сон, какое бы содержание его не повествовалось через проекцию закатанных за веки глаз, настоящий кошмар. Это полная неизвестность, абсолютное неузнавание лиц на картинке беспамятства, полное отсутствие чувств к тем, кого Грант видит во сне. Он просто не знает, кто эти люди. Но почти каждую ночь, любой сон, каким бы он ни был на самом деле, заканчивается одинаково. Каждую ночь он садится за руль, поворачивает ключ в замке зажигания и слышит, как вздрагивает мотор автомобиля. Женщина, чьего лица он не видит во сне, кладет руку на его пальцы, сжимающие лепесток коробки передач на руле. Он поворачивается к ней, пристально смотрит, но не может рассмотреть ничего, кроме мутного, уродливо растёкшегося бледного пятна «от уха до уха». Незнакомка теплым голосом просит разрешения сесть за руль, потому что Трэвис слишком устал и недостаточно окреп после полёта. Грант отмахивается, с чувством детской непосредственности и нешуточной уверенности в себе, отказывается от столь заманчивого предложения, трогая автомобиль с места. И быть может, согласись он тогда поменяться местами, всего, что происходит с ним сейчас, даже не случилось бы. Его безумие осталось бы жалкой и неудачной попыткой зачатия, закончившейся мусорным ведром. Но нет.
И неизвестно,  есть ли это сновидение – истиной, случившейся в тот злополучный вечер, или всё это, творящееся во сне – исключительная и виртуозная игра больного воображения бывшего астронавта. Странно, что ему не снится космос. Абсолютно. Совсем. Только это размытое лицо, словно перед ним сидит не живой человек, бывший когда-то настолько близким, что память о нём отчаянно сражается с пустотой, а тряпичная кукла, недоделанная до конца и брошенная в коробку «на потом».
И каждый раз, конец одинаков. Картина бесконечной прямой дороги, с усыпляющими белыми полосами разметки, заканчивается невнятной мазнёй. Словно кто-то пролил на мольберт воду, и хлипкие акварельные краски поплыли невнятным рисунком, уничтожая шедевр реальности. Дорога съезжает куда-то вниз, яркие фонари, освещающие трассу в сумерки, взмывают ракетами вверх. Грант только видит себя со стороны, падающего на руль и расползающегося на влажные лохмотья испорченного полотна художника. И просыпается в тот же момент с тяжким вдохом, словно всё это время, он смотрел своё персональное кино не смея вдохнуть. И тут же появляется липкий страх - а что, если в следующий раз я не проснусь от удушья?!  А после накатывает невероятная слабость. Такая, что едва ли хватает сил стащить с себя мокрую насквозь футболку и доволочиться до ванной. Чтобы умыться, съесть горсть спасительных таблеток, запить теплой водой из-под крана со вкусом ржавчины, и потом полчаса вести беседы со своим отражением в грязном зеркале, покрытым белёсой известью. Собеседник в нём, кстати, весьма неплох. Но страшен, как смерть и искажён гримасой болезненного пареза. Это его…портит.
Грант отдёргивает руку так, словно только что к его костяшкам прислонили раскалённую сковороду. Он пытается скрасить этот резкий и отталкивающий жест, сжимает руку в кулак и кладёт ладонь чуть поодаль. Он не хочет обидеть Иверсен своим поведением и едва ли успевает понять это прежде, чем сделать. И виной тому не страх малознакомой женщины, а элементарное расстройство моторики. Сложно смотреть на то, что держишь в руках. Психику этого человека можно изучать годами и находить в ней много новых открытий, едва ли доступных ученым умам. Он не может смотреть на фотографию, держа её в руках, телефонный звонок превращается в настоящий вызов для поражённого разума, он беседует с отражением, переступает порог боком, не может находиться в замкнутом пространстве и боится сесть за руль. У него дислексия, так что прочитать и набрать номер телефона Иверсен было не простой задачей сегодня, а меню здесь он просто знает наизусть. Сколько официантов и сколько раз монотонно зачитывали ему перечень алкогольных напитков и закусок. Получали чаевые, а Грант силился запомнить, но всё равно забывал. Только единственный вкус пива, название которого задержалось под коркой, он знал здесь наверняка. Оно было слишком ярким, вкусным и до безобразия приятным. По той же самой причине ему удалось без труда запомнить имя женщины, сейчас сидящей напротив. — Пустяки. — Трэвис тянет кривую улыбку, опирается локтями на стол и задумчиво наблюдает за Андромедой. И нельзя сказать, что он любуется. Взгляд, скорее, сконцентрировано изучающий. Грант силится запомнить детали. Выразительные глаза глубоко посажены на лице, кончик носа курнос и обаятелен, губы слишком живые, кажется, что они живут отдельно от её лица и улыбаются так странно, так по-датски, так по-иностранному. Её голос мелодичен, она наверняка хорошо поёт, но стесняется этого. Странно, почему. В нём есть лёгкая хрипотца – приобретенная, не врождённая. Когда-то она громко кричала, или была простужена. Но скорее первое. Громкий и отчаянный крик человека закладывается мимической морщиной на коже – её Грант тоже замечает и хмурит брови, словно силится повторить этот жест, искажающий миловидное лицо Иверсен. Его понимание людей, их узнавание и привыкание к ним – иное. Андромеде стоит с этим смириться. Или больше никогда не перезванивать ему снова.
Время покажет.
А еще, кто-то нанёс ей непоправимую обиду, сильную боль. Физическую или эмоциональную – не известно. Этого Грант различить не может, зато он видит её глаза куда глубже, чем другие, нормальные люди. Недавно он читал статью в журнале, написанную известным британским фотографом. Слава о нём разошлась по миру после громкой фотосессии, где мастер демонстрирует безупречную схожесть человеческой радужки со вселенной, горами и небом. Цвет и фактура до безобразия одинаковы. А кто знает вселенную лучше, чем астронавт?
У… тебя отличный вкус на пивные закуски. — Задумчиво отвечает Грант после непродолжительного молчания. Нет, оно отнюдь не неловкое. Он молчит ровно столько, сколько положено, пока дама возится с меню. Приглаживает ладонью оттопыренный ворот рубашки и закуривает сигарету, а после – неловко улыбается, когда Андромеда делает это первой. Он вежливо отвечает.
А потом беседа заметно расходится. Датчанка имеет удивительное свойство раскрепощать психически нестабильных людей. И это ведь неудивительно, учитывая её необычную сферу деятельности, о которой Грант, пока, не подозревает. Они улыбаются, сидя за столиком у окна, друг напротив друга. Грант машет куриным крылышком, рассказывает что-то, Андромеда охотно отвечает и делится с ним секретами своей жизни. Со стороны беседа похожа на непринуждённое воркование на первом свидании. От прежней скованности нет и следа. Пиво пьётся, а пустые рюмки выстраиваются в ряд на краюшке стола. Официанты только и успевают их забирать. Градус растёт, от чего становится еще проще. Трэвис не чувствует скованности, ему нравится женщина, сидящая напротив него и, впервые за долгое время, он ощущает настоящий комфорт.
По полупустому, но вместе с тем, шумному залу раздается заливистый смех. Обоюдный. Грант ловит полупустой пивной стакан, демонстрируя феноменальную реакцию  подпитом состоянии, встряхивает ладонь, облизывает пальцы от липкого стаута. Андромеда краснеет, суетится, извиняется, гваздается в соусе, чем вызывает неподдельный восторг своего собеседника. Она не пьяна, она слегка захмелела и от того стала вдвойне симпатична. На бледной коже, пораженной грубым отпечатком усталости и жизненных тягот, - а у кого их нет? – проступает застенчивый розоватый румянец. Он придает ей свежести, нежности и загадочности. Заставляет думать и делать так, чтобы румянец этот с выразительных скул не пропадал. В глазах появляется блеск, а он, как дорогой самоцвет – дорогого стоит. Гранту невдомёк, что это всего лишь алкоголь, так дайте же ему насладиться очередной иллюзией в его голове. Он охотно соглашается на прогулку, просит счет и быстро платит, не считая. Хватит с запасом. А сдачу – не забирает. Просто забывает о ней.
Вечерний Нью-Йорк прекрасен. Невзирая на всю его перенасыщенность людьми, несмотря на грязь, неубранные улицы, загазованность и пробки. Вечером буднего дня здесь не так уж и людно, машин и подавно, меньше, а воздух полон весенних ароматов и так приятно отдаёт талым снегом и сырой, проснувшейся почвой. Словами описать этот запах нельзя. Его нужно любить и чувствовать. А если он пропитан ароматом знакомых женских духов? Не спрашивайте. Грант накидывает на женские плечи свою куртку, берет Меду под руку и идет рядом, пыхтя сигаретой и старательно перешагивая через разрезы узорчатой плитки. Она задает простой вопрос, но он с ответом не торопится, а только задумчиво хмурит брови. Ловит за руку оступившуюся спутницу, под звонкий клаксон проносящегося мимо такси.
Я не помню. Когда-то, наверное, был. — Чистосердечно признается в том, в чем уверен наверняка. Он – не помнит. И, поверь, таких ответов ты услышишь еще много. От «любимого цвета» до «бабушкиной стряпни». Вся его память – одно сплошное «не помню». Как решето. — А по-моему ты отлично справляешься. — С трудом перебирая языком и попадая в «нужную букву», Грант отвечает и широко улыбается, смеется в унисон, потому что весело, поедает глазами захмелевшую Иверсен, жадно проглатывая каждую её эмоцию и каждый взгляд. Скупой на чувство, он слишком аккуратен и внимателен к чувствам других и впитывает их, словно губка. — Серьезно! Я давно так хорошо не проводил время. — Очередное откровение, легко спорхнувшее с его губ под безоговорочной властью алкоголя. Господи, да сколько же они выпили? — Я возьму. Серьезно? – отзывается внутренний голос в голове, да так громко, что Трэвис невольно вздрагивает, как от ощутимого укола. – Возьмёшь её с собой, Трэвис Грэгори Грант, ты не шутил? А ну ка повтори еще раз.Да, я не шучу, возьму! — Доказывая скорее самому себе, чем кому бы то ни было еще, Грант повторяет только что сказанное с особой решительностью. Пьяно тянет почти докуренную сигарету и ловко выстреливает ею куда-то в клумбу. — Но… не сегодня. — На выдохе добавляет он. Капелька разочарования не помешает обоим. — Мы просто туда не доедем. — Констатация факта – ни больше ни меньше.
Эй, подожди…— Он опережает Андромеду на два шага, разворачивается спиной вперед, выставляя ей на встречу руки. Останавливаются оба. — Подожди…стой...ну хочешь, поедем. — Он пожимает плечами так безразлично, словно Вегас – это соседний район. Словно и нет внутри него никакого заточения, словно неважно, что дальше трёх-четырех кварталов от своего дома-убежища, он ни разу не уезжал за последние полтора года. Для неискушенного суровой правдой человека, куда важнее сейчас потухший взгляд Иверсен и её внезапное, завуалированное расстройство. — Возьмем билеты… на самолёт… на ближайший рейс? — он продолжает бесплотно осыпать её глупыми вопросами. — Два-три часа…и мы в Неваде. Арендуем старый форд, тот…что подешевле и рванём играть в рулетку… до дырок в карманах. — Очень проникновенно. — А знаешь, там, кажется, рядом Большой Каньон.  Хочешь, махнём туда? — Грант слегка пригибается, пытается поймать её глаза под густой рыжей шевелюрой. — Возьмём пивка, твоих крылышек с этим…как его..соусом… вытянем ноги на старом капоте и будем любоваться. — Короткий взгляд на наручные часы, которые он носит исключительно «для вида». На стрелках непонятное время, рядом со стрелками – неизвестная дата. Но он всё равно отвечает. — Успеем до рассвета.
Как ребёнок…

+4

13

Sia - Breath Me
[mymp3]http://mp3xl.org/download/-317239.9c9977962ce149bffecd30e64a0aca3d.c2lh.QnJlYXRoZSBNZQ,,.40505.mp3|Sia - Breath me[/mymp3]
Улицы неспящего города, который ласково обнимает Гудзон и охраняет, как любимое дитя, от всех внешних бед, залиты тусклым фонарным светом, гулом проносящихся мимо машин, из окон которых, буквально каждой второй, доносится музыка, зовущая ноги пьяного ли, одурманенного или же трезвого человека пуститься в пляс. Андромеда силится вспомнить, какой сегодня день недели, но в голове все сливается в густую, как кисель, однотонную картинку одиночного календарного листа, сиротливо оставшегося последним на том месте, где до него было еще триста шестьдесят четыре таких, и на этом листе видна лишь надпись – «Тот Самый День», а внизу, мельче и едва различимо – «И Самый Подходящий Месяц». Андромеда щурится, будто бы пытается разглядеть что-то вдали, но на самом деле погружаясь все глубже и глубже в собственное подсознание, которое упрямо проецирует перед ее захмелевшим взором одну и ту же картину - по календарю, повисшему в голом пространстве без какой-либо опоры, то и дело пробегает рябь, будто бы кто-то дует в кружку с горячим напитком, и тот нехотя расходится в стороны, приоткрывая свои темные глубины. Андромеда чуть встряхивает головой, слишком поздно понимая, что это было совершенно глупой идеей, так как смешавшиеся в опасный коктейль внутри ее тела настойка и пиво выстреливают без промедлений, в височную долю головы, заставляя морщиться от неприятного, подкатившегося к горлу чувства тошноты и дезориентации; чтобы устоять на ногах и не сесть прямо в ближайшую мартовскую лужу, женщина рвано хватается за руку Гранта, снова… И больше не отпускает, хотя понимает – она, наверняка, доставляет своему знакомому дичайший дискомфорт, грея своим теплом его предплечье и прислоняясь к нему порой так близко, как может это делать лишь дорогой сердцу человек, а на случайный знакомый из Центрального Парка, имя которого и не вспомнить будет на утро.
«Если бы только алкоголь помогал нам впадать в блаженное небытие и беспамятство дольше, чем на десяток с лишним часов…», - преисполненная жгучим сожалением и усмешкой, адресованной собственной наивности и глупым надеждам, связанным с поиском снотворного для совести, мысль пробегает в голове Меды шустрой змеей, успевая впрыснуть в кровь свой яд, который незамедлительно приступает к действию; женщина борется с желанием протереть глаза и смахнуть проступающие слезы, от чего иногда отворачивается в противоположную от Гранта сторону и старательно делает вид, что разглядывает что-то на той стороне улицы. Грант же старательно поддерживает облик самого настоящего героя – наверное, он думает, что Иверсен видит в нем обычного галантного и обходительного мужчину, который не может пройти мимо дамы в беде, и не подозревает на ни йоту о том, что она знает о нем больше, чем он сам. Потому и улыбается на его реплики, в которых дает обещание стать лучшим в ее жизни попутчиком для сумасбродного путешествия в Вегас – даже представить сложно, чего Трэвису стоило такое обещание, и плевать, что он прекрасно осведомлен о том, сколько алкоголя сейчас смешалось и бежит по тонким капиллярам и венам датчанки вместе с кровью; героизм – понятие настолько обтекаемое и многогранное, что Андромеда совершенно искренне подмечает про себя, что гордится подобной смелостью ее знакомого… Ее пациента, который не знает о том, что за его спиной медленно начинает опускаться решетка, состоящая сплошь из медикаментов, терапии и синих больничных пижам, в которых ходить ему, судя по всему, до скончания веков. Грант еще не успел подобраться к Меде так близко, что ему удалось бы почуять исходящий от нее, кисловатый и грубый запах лекарств – что же будет, если в обозримом будущем ему это удастся?.. Спугнет ли его это и заставит убежать прочь, скрываясь от рыжеволосого демона, вошедшего под видом благих намерений в его жизнь, или же раздует костер из ярости и невысказанной обиды, хранившейся внутри все это время после аварии? В случае, если дойдет до «костра», все задокументированные вспышки агрессии и учиненные драки покажутся лишь неудачной репетицией; Грант наверняка переломает Иверсен все позвонки до единого и удостоверится в том, что выбил из нее смрад лечения и попыток помочь. Андромеда чувствовала это, будто бы сама носила внутри своей грудной клетки, где-то под панцирем из солнечного сплетения, свинцовый груз сожалений и обвинений, попыток оправдать себя, найти виноватого в случившейся трагедии, оттеняемый нежелание признавать свою ошибку и упрямство, забившее последний, ржаво-красный, как разлитая по пыльному асфальту техасской дороги кровь молодой девушки, гвоздь, в крышку ее же гроба. За то короткое время их с Трэвисом прогулки, женщина успела настолько глубоко проникнуть под его куртку и даже дальше – прильнуть к израненной коже своей, сливаясь воедино, разделяя его боль и проводя ту через себя; огромных трудов стоило ей не закричать сейчас о том, что «за руль точно не стоит садиться!» - хмельной змий выжидал момента, когда Иверсен выдаст себя, но она держала себя в руках, раз уж на ногах твердо стоять не могла; поэтому когда астронавт резко возник перед ней и безмолвно попросил остановиться, Меда, пьяно засмеявшись, сказала:
- Ни слова больше о пиве и крылышках! – прикрыв рот ладонью и пошатнувшись, она картинно схватилась за живот, а вторую руку, с небольшим опозданием, выставила вперед, показывая, что «все в порядке, я в норме, правда». – Они уже итак просятся назад… - пробурчала себе под нос, но улыбка с ее лица не исчезла; возможно, маскировка, а возможно – ей действительно до такой степени тошно, что стоит привыкнуть к этому состоянию и становится… Хорошо. Хорошо от того, что теперь есть уверенность – «я не механическое создание, не машина, которую запрограммировали на идеальное выполнение работы… Я – живая! Я могу смеяться, я могу стесняться, а могу и творить глупости… Я могу… Могу стать ему…»
- Знаешь, я и правда хочу, чтобы ты стал мне другом в подобной поездке, - Андромеда вдруг затихла, а улыбка на ее лице заиграла в неоновых лучах вывесок, которыми пестрили дома вокруг, нотами светлой грусти; женщина не скажет Гранту «нет», но и согласиться не может, потому что понимает... Понимает, сколько сложностей встретится им на пути, даже в таком пустяковом деле. Ах, если бы они были моложе и безрассуднее, если бы не были вынуждены считать наличку в своем кармане, если бы не ощутили на своей шкуре, что значит «быть отвергнутыми Фортуной»… Андромеда хочет вспомнить себя юной и рассказать что-то Гранту, чтобы ненавязчиво перевести их беседу в иное русло и замять тему с треклятым Лас-Вегасом, но вместо этого вспоминает себя, сошедшую впервые на американскую землю с борта самолета – на ней был тот же костюм, что и на первом свидании с… Миллером. А дальше, после этих мыслей – все как в тумане, и в сизых клубах нависшего перед глазами дыма, то и дело восстают образы призраков прошлого, что, до этого самого момента, терзали женщину лишь во снах. Она чувствует, как земля уходит из-под ног и ей ничего не остается, как обмякнуть в руках подоспевшего вовремя Гранта, несвязно бормоча, что…
- Кажется, мне надо… Надо домой…
«Держи меня, отвези меня домой, пожалуйста, Грант. Без тебя сейчас я словно маленькая девочка, потерявшаяся в чужом городе».

Warm me up, and breathe me,
Be my friend, hold me,
Wrap me up, unfold me,
I am small, and needy...

+4

14

Как сильно промокли ноги. - Думает Трэвис, когда Иверсен прихватывает его за предплечье, поддавшись внезапному порыву головокружения. - Какую дрянную обувь я купил. - Продолжает свою мысль Грант, силясь отстраниться от нахлынувших ощущений опасной близости с человеком, к тому же другого пола. Его психотерапевт, с которым мистер Грант скверно сотрудничал, всегда говорил ему думать о чем-то отвлеченном в острые моменты невротической вспышки. И вот он думает, но не о хорошем, что предпочтительно, а о чём-то другом. Совершенно другом, что ни коем образом не касалось бы ни Андромеды, ни их случайного знакомства, ни страхов, стоящих за углом тридцать второй у старой, обветренной телефонной будки. И Трэвис продолжает думать о том, как ветрено сегодня на улице, какие мрачные сегодня прохожие. Торопятся по своим делам. Эй, люди, куда вы так спешите? Притормозили бы, посмотрели по сторонам, вдохнули бы свежего весеннего воздуха, махнули бы как я через эти глубокие лужи. Не представляете даже, как у меня промокли ноги.
А ещё Грант думает о крылышках, о шутке Иверсен про неконтролируемый приступ тошноты. Он сам того не осознавая, пытается рассуждать: они же такие вкусные, от чего так реагировать?

Она крепче сжимает его предплечье, Грант белеет, хотя старается ловко скрыть этот приступ нахлынувшего страха, отвернув голову в сторону медленно ползущего ряда машин на дороге. Его мир беспощадно разрушен этой женщиной, смело вторгнувшейся под завесу одиночества, в котором Трэвису комфортно. Сегодня он совершает головокружительный подвиг, сравнимый с прыжком с парашютом того, кто больше всего и сильнее всего боится высоты. Все, что было таким привычным и правильным для Трэвиса, внезапно разваливается. Правила становятся ошеломительным исключением. Для него становится вдруг слишком много этой женщины, случайно оказавшейся в его объятиях. Но не тот случай, чтобы радоваться. Он и вовсе забыл каково это быть случайным предметом внимания противоположного пола. Эти несколько лет его проходили в исключительном однообразии и одиночестве. День за днём он делал одно и тоже, не нуждался в людской компании и чудесно проводил время в компании себя самого. Утром – пробежки, днём – бессмысленные поиски работы, пустая трата времени, прогулки с собакой, тонны выкуренных сигарет, которые скорее всего приведут его ещё и к раку, а вечером – порция банальной мастурбации для эмоционального и физического успокоения, очередная выкуренная сигарета и почти бессонная ночь впереди. А с рассветом – все заново. И вдруг все это привычное внезапно исчезает, рушится и Гранту страшно. Ему сейчас и здесь хочется бросить все, зажмуриться и оказаться у себя дома – там, где он ощущает только комфорт, только стабильность, там, где он сам по себе и может делать то, что хочет, не испытывая стыда за то, что делает.

Но слабые отголоски человеческого, вынуждают Гранта идти себе наперекор. Он изнеможен, только что выплеснул наружу скопившийся бесценный энтузиазм, искрящий каким-то необъяснимым отчаянием, позитив. Но он так старался сделать это без странностей и по человечески. Вероятнее всего, его обещания были не совсем правдивыми и вряд ли исполнимыми, но подхваченный волной хорошего настроения и, что самое главное, отличного самочувствия, Грант просто не смог себя сдержать. Он думает, что это очень обманчивое чувство, которое называется "все хорошо". Сейчас ему чудесно, просто прекрасно, но через минуту его схватит за горло ледяной страх, подступит к глотке приторная тошнота, все вернется снова. Трэвис думает, что у него заколотится сердце, закончится в лёгких воздух и он вынужден будет дрожащей рукой откручивать крышку пузырька с аспирином, чтобы кинуть в пересохший рот пяток круглых таблеток. А еще он вдруг думает, что таблетки нечем будет запивать, а без них он свалится здесь на парапете, изрыгнёт из себя всё выпитое и съеденное и забьётся в приступе эпилептического припадка. Так уже было. Чувства сейчас очень схожие. Надо делать что то! Трэвис измученно улыбается, одной рукой подхватывает Андромеду под локоть, преобнимает неумышленно; другой рукой забирается в карман пальто, проверяет судорожным жестом ладони наличие этих самых спасительных таблеток, которые скорее играют роль плацебо, но ко всему прочему избавляют неплохо от головной боли. Таблетки он находит и от того, как-то быстро успокаивается, ком от глотки отступает.
- Домой? - Его голос полон волнения и невротической дрожи, но Грант позиционирует себя мужиком. Дырявым, инфантильным где-то, высосанным напрочь психосоматическими расстройствами, но мужиком тем не менее. Он вскидывает ладонь и к обочине медленно подкрадывается желтое такси.
И перехватывает глотку снова. Грант не ездит в машине. Он ходит пешком. Он пришёл сюда пешком. Он избегает чужих машин, этого неприятного, тошнотворного запаха салона, этого скрипа гидроусилителя руля, этой болтающейся и щёлкающей перемычки рычага передач; его кидает в пот от вида страховочного ремня, а взгляд всегда, подчеркиваю, всегда цепляется за выбитую на кожзаме надпись "airBag". Она пугает не меньше выгравированных букв на мраморном надгробии.
Но надо снова делать исключение. Надо пытаться и стараться. Господи, машина!
Грант нервным движением руки открывает дверь, бормочет толи Андромеде, толи себе о том, что неплохо было бы держаться, что всё будет хорошо и домой мы скоро попадем. А домой...куда? Грант усаживает женщину в салон, делает неуверенное движение к двери пассажирского места около водителя, но останавливается на полпути и возвращается в салон, усаживаясь рядом с датчанкой на заднем сидении. Ему тесно, нечем дышать, запах зеленой ёлочке, болтающейся на зеркале, заставляет слюну во рту свернуться и исчезнуть. Грант чувствует, как сумасшедше сушит во рту. И тогда он трёт кончик языка о ровный ряд нижних зубов, раздражая рецепторы, слюна возвращается - тягучая и кислая после стоута, но её достаточно, чтобы проглотить несколько таблеток, наспех высыпанных на ладонь. Грант потеет, нервничает и становится объектом подозрительного взгляда индуса-водителя. А он замер, но включил счетчик и смотрит пристально в зеркало, наблюдает за тем, как мечется прозрачный взгляд Трэвиса по пейзажу за окном. Грант пытается думать о том, как хорошо на улице, как свежо и по-весеннему, но мысли о том, как тесно и смрадно в машине, как долго придется трястись в этом удушливом запахе, поглощают всё "хорошее" и подбрасывают в огонь дров. Голос водителя выныривает откуда-то из глубины. Будто не Иверсен сейчас в глубоком обмороке, а он сам. Будто не она борется сейчас с удушающей тошнотой и мигренозной слабостью, а он сам. Трэвис - эмпат, щедро поглощающий всё чужое, но не способный выплеснуть своё. На кого-то или в пустоту - не важно.
- Куда едем? - Вопрос повторяется уже в третий раз, и теперь щедро сталкивается лицом к...взмокшему и бледному лицу Гранта. Грант говорит "домой", смаргивает так, словно его только что нагло разбудили, надавав по щекам. Но такой ответ водителя не устраивает. Он что-то бормочет про пьяных и накуренных, кажется собирается остановить счётчик и попросить пассажиров покинуть машину, оборачивается, по-хозяйски рассматривает пару на заднем сидении, хмуро смотрит на бледную Иверсен и бледного Гранта. Не выглядят они так, словно провели прекрасный вечер в закусочной. И Грант принимает решение. Говорит свой адрес, сбивается, повторяет заново, путает номер дома, жмурится, но страх отступает, потому что его дом в трёх кварталах, которые вообще то и пешком можно пройти. Но он не может, потому что не может она. В середине пути Грант открывает окно, спрашивает, можно ли закурить, индус разрешает, но мужчина отказывает себе в этом удовольствии в пользу мигрени Андромеды. Она кладет ему голову на плечо и это заставляет его буквально оцепенеть, лишаясь всякого желания и возможности шевелиться. Он прислоняет голову к холодному стеклу окна, то мигом покрывается испариной. Где-то впереди в колонках играет музыка, речь - незнакома, это не английский и мотивы совершенно чужие, но они нравятся Трэвису. Они, возможно, успокаивают и он шёпотом просит сделать погромче.
5'nizza - Весна
[mymp3]http://mp3xl.org/download/-4870.8deba66f7f3d37048d5b0d417a9d1cd6.NSduaXp6YQ,,.0JLQtdGB0L3QsCAodHJpcC1ob3AgcmVtaXgp.6348.mp3|5'nizza - Весна[/mymp3]

Впереди сливаются в одну картинку пёстрые вывески. По чести говоря, Грант не любит на них смотреть, он не любит ночной город в том представлении, в каком его любят прочие. Спешка прохожих, яркие рекламные вывески навивают на него тоску. Чувство одиночества обостряется в праздники, когда Нью-Йорк укрыт снегом и готовится к рождественскому торжеству, а на день благодарения Трэвис единственный, кто не стоит в очередях за индейкой, но раздражается от очередей в супермаркетах. Простоять в очереди, в небольшом душном помещении - большой для него подвиг. Человек в футляре чурается едва ли не каждого национального торжества. На рождество не созывают семью, на день независимости не украшают его дом американскими флагами, а день американской армии Грант вовсе не празднует после того, как сдал свои полномочия и повесил погоны в шкаф. Раньше всё было по-другому, но Грант не помнит, как именно, а попытки вспомнить вызывают только сильное кровотечение из носа и боль в затылке, так что он отказывает в этом сомнительном удовольствии себе раз за разом. Сейчас он закрывает глаза, треплет кончик вьющихся волос Иверсен указательным пальцем, - как единственная зацепка для успокоения, - и слушает музыку.
- Вы понимаете о чём он поёт? - спрашивает Индус, глядя в зеркало заднего вида. От бледности Гранта почти нет следа, он нашёл свой дзен, свой уступ на отвесной скале - ему очень комфортно. Трэвис отрицательно мотает головой, ныряя в ровный, интересный и неизвестный доселе мотив, в странный голос певца, низкий, но скрипучий. Едва схлынувший стресс оставляет после себя шум в ушах, искажает музыку, льющуюся из колонок и создает искусственные помехи. Нарушение слуха - частый гость для Гранта. В этот момент он морщится, словно кто-то делает ему болезненный укол, приоткрывает глаза, возвращая себе стабильность и снова ныряет в это бессознательное уединение. Но песня заканчивается, ей на смену приходит через чур бодрый голос радиоведущего. Он оповещает водителей Нью-Йорка о пробках и мягко желает удачи, рекомендуя быть осторожными на дорогах. Трэвис открывает глаза и узнает пейзаж за окном: еще облезлый весенний парк с лысыми ветками тополей, закрытая в это время суток сосисочная, бессменный супермаркет двадцать четыре часа с такой же круглосуточной аптекой, красный старый БМВ соседа и его дом. Черный молчаливый исполин с горящими глазницами - квартирами. Грант расплачивается, а точнее, вытаскивает из крепко сжатой ладони купюру, которую подготовил заранее. Она мокрая. Он протягивает её таксисту, просит не отсчитывать сдачу со счётчика и выныривает из салона, делая глубокий жадный вдох. На его лице расплывается блаженная улыбка, словно Трэвис увидел чудо. А на деле - свой родной подъезд. Он разворачивается на пятках, метёт полами пальто грязный асфальт, приседая у салона, помогает Андромеде выйти из машины, придерживает, когда её слегка ведет в сторону, подхватывает под локоть вновь и торопливо ведет в дом. Начинается дождь.
В лифте он молчит, ищет по карманам ключи и пытается свыкнуться с назойливой мыслью о том, что в дом ему придется пустить женщину. Красивую и аккуратную женщину. Как символично. Его квартира - его мозги. Впускать в них кого-то всё равно, что оказаться голым посреди центральной площади. Все смеются, все дразнят, а ты ничего не можешь с этим поделать.
И она войдет в его дом. Без применения физической силы, переставит всё в нём, изменит, одним только своим присутствием, сделает эту квартиру уже не такой, как прежде. Нарушит его стабильность. В квартире. В голове.
Грант открывает дверь ключом, в уме проговаривая: два поворота, толкнуть дверь на себя и чуть приподнять - плохие петли. И дверь открывается, а за ней берлога больного человека. Спёртый воздух. Запах табака. Мрак. В квартире бардак, но не такой степени, чтобы искренне постыдиться. Бардак странный, присущий человеку психически нестабильному. Не так стоят вещи, странно повернут стол, кровать не по фен-шую, подозрительные картинки в фоторамках на месте лиц, которые должны быть родными. Единственное фото его в форме лежит плашмя, "лицом" к полке. И больше ничего. Большой плоский телевизор, чтобы погружаться в псевдореальность или у краткой посматривать порно по кабельному, холодильник забит полуфабрикатами, в шкафу минимум вещей, но все они самые нужные и удобные. В ванной сиротливо стоит стакан с зубной пастой и единственной щёткой, под раковиной старенькая модель стиральной машинки, - дешевле было бы пользоваться химчисткой в подвале, но Грант не может спускаться в подвал, - а аптечка за пресловутым зеркалом, забита таблетками до отказа. И не приведи Господь, что-то из стратегических запасов лекарств внезапно кончится. У кровати на тумбе странный набор. Там стоит стакан с позавчерашней водой, пачка салфеток, - грязных в зоне видимости нет и слава богу, - лежит серебристый браслет эпилептика, который сегодня Трэвис бесстрашно снял с запястья и жгут. Для чего он? Зажимать между зубами или туго заматывать предплечье - остается тайной.
Добро пожаловать в его больной мир.

Отредактировано Travis Grant (03.09.2016 22:44:26)

+3

15

Woodkid - Where I live
[audio]http://pleer.com/tracks/5662932A1pj[/audio]
I've never seen the Northern Lights,
I've never seen the snow,
I never walked across the ice,
I ignore the ocean's flow.

За запотевшим автомобильным стеклом – целая вселенная, в которой Андромеда мягко утопает, подобно ребенку, впервые в жизни столкнувшемуся с чувством восторга, нахлынувшим на него при взгляде на бесконечное звездное небо. Вселенная эта соткана из рекламных неоновых вывесок и женского пьяного смеха, которому невозможно не вторить, почти что бессознательно, на уровне въевшихся под кожу инстинктов и шаблонов кривить губы в улыбке, несмотря на то, что еще минут десять назад хотелось горько-горько плакать. Устроившись поудобнее на остром мужском плече, женщина на мгновение ловит себя на мысли о том, что ей странно…Спокойной – отступила паника, отступила грусть, и даже тошнота не сидит где-то на корне языка горьким зерном; спокойствие, подобное приятному яду, сбивает с толка, заставляет забыть о том, не был назван ни правильный адрес, ни проверены наличные в кармане пальто (или куртки, черт его знает, датчанка и сама не помнила, в чем именно пришла на встречу со своим новым-старым знакомым). В такие моменты, Иверсен привыкла спрашивать себя: «Скажи, Меда, сколько лет тебе сейчас?», и отвечать в течение следующих пяти-шести секунд, называя первую пришедшую в голову цифру возраста, что всегда соответствовал поведению женщины в той или иной ситуации. И сейчас, в этот самый момент, когда бледный палец потянулся к окну, чтобы на испаринах нарисовать что-то неразборчивое, а может и написать, внутренний голос отчетливо говорил, что ей никак не может быть тридцати восьми; ей восемнадцать, и она, черт побери, возвращается с самого невероятного свидания в своей жизни, где впервые узнала – каково на вкус опьянение. И отнюдь не крепкое, даже слишком для тонкой девичьей души и нежного тела, пиво тому виной, а беседы, случайные взгляды, вопросы и обещания… Давно забытое чувство объяло Андромеду с головой и налилось крепким румянцем на веснушчатых щеках. Имя этому чувству – безмятежность. Утерянная с годами способность не замечать течения времени, сейчас раскрылась перед датчанкой яркими лентами, в которые превратились огни проезжающих машин и ей захотелось потрогать их, ощутить, как минуты медленным шелком утекают сквозь ее пальцы, но не бесцельно, не бессмысленно, нет – оставляя приятную нежность и тепло после себя. В попытках прикоснуться к замершему в отражение стекла мгновению, Андромеда прильнула ближе, утыкаясь кончиком своего носа в дверь автомобиля, да делая это так неловко, что Грант тут же притягивает ее назад, в прежнее положение у себя на плече. Увы, действительность оказалось холодной и стремительной – стоило женщине моргнуть, как перед глазами все закружилось, как в калейдоскопе, и желчный тошнотворный вкус вернулся, заставив Иверсен молиться о том, чтобы им оставалось ехать не больше, чем половину квартала, потому что больше в этой коробке она не выдержит – клаустрофобия, оставленная в далеком детстве подруга, обнажая ряд беззубых десен в улыбке, которая может сравниться лишь с темной бездной своей чернотой, стучит ноготком прямо из зеркала заднего вида, в которое Меда бросила случайный взгляд. Женщина задыхается, хватаясь за своей горло обеими руками, и на ватных ногах выходит из такси, забывая на сиденье сумку и пальто; ей хочется упасть на колени прямо на крыльце многоквартирного дома, перед которым их автомобиль остановился, но Трэвис успевает в последний момент подхватить эфемерное женское тело и буквально на себе затащить его внутрь парадной под порицающие взгляды проходящих мимо полуночников.
Пока мужчина ищет ключи (или делает еще невесть что, но очень уж медленно, как кажется то пьяной гостье этой лестничной площадки) и отворяет двери, отгораживающие его от внешнего мира и самой жизни во всей ее болезненной красоте и низости одновременно, Андромеда хмурится, зажимает рот ладошкой и медленно покачивается, опираясь о стену затылком – она думает о том, что кое-кто мог бы и пошевелиться, но тут же начинает злиться на себя за то, что вообще побеспокоила чужого человека, а после... После она вспоминает, кем является Грант и что ее с ним связывает, и тогда приступ паники не заставляет себя ждать: не дожидаясь приглашения, как только дверь со скрипом отворяется, Иверсен, чуть отталкивая в сторону хозяина квартиры, погруженной в полумрак, такой приятный замыленному яркими огнями глазу, ввалилась в прихожую, спешно скидывая с ног сапоги. Руками нащупывает себе дорогу по стене, пока, наконец, не находит нужную дверь в уборную, за которой скрывается на ближайшие минут… Тридцать? Сорок? Добрых полтора часа?.. Ни Грант, ни Андромеда точно не вспомнят, потому как эти минуты – они как медленная пытка, как рандеву с демонами, живущие в черепной коробке и вернувшимися так не вовремя, так некстати.
Она падает на колени и, не в силах удерживать равновесие, тут же сползает на бок, почти что ложась на кафельный пол; ее кожа встречается с глянцевым фаянсом, который принимает на себя все то, что выходит из глотки вместе со слезами – это просто побочный рефлекс, просто особенность организма, и капля сожаления, ибо не такого завершения приятного вечера ждала женщина. Дрожащей рукой Меда дотягивается до смесителя раковины и включает воду, чтобы заглушить не самые приятные звуки, которые заполняют здешние стены с каждым новым рвотным позывом; звуки воды успокаивают, медленно убаюкивают – несмотря на то, что ноги в позе, которую заняла Иверсен, быстро начинают неметь, хочется остаться в таком положении как можно дольше, ведь если не шевелиться, а просто закрыть глаза и слушать, то отступает даже головокружение, даже желудок больше не скручивается узлом; женщина утихает, проваливаясь в пьяный полусон, в котором пробудет почти час, но это будет тот, необходимый для дальнейшего окончательного успокоения организма, час.
Из дурманного сна ее вытянет только стук в дверь – Грант, наверное, волнуется за то, что его гостья, бесцеремонно занявшая уборную, льет там воду непозволительно долго; а может быть волнуется и за саму гостью, ведь тишина в подобных случаях всегда наводит на мысли о худшем. Конечно, с пива и настойки маловероятно, что со взрослой женщиной что-то случится, но…
- Я в порядке, - хрипло отвечает Иверсен, вскидывая голову, которая уже успела налиться свинцом. – Я уже выхожу, - добавляет, медленно поднимаясь с пола, опираясь о стену и бросая мимолетный взгляд в зеркало. Выглядит она отвратительно – будто бы все ее грехи и несовершенства проступили на поверхность грязным зелено-серым пигментом. Пара-тройка ладоней с холодной водой, встречающихся с лицом, не помогают исправить положение, но помогают временно заглушить молотки, отбивающие мигренозный ритм в виски, как в набат.
Глубокий вдох – и выйти из ванной, борясь с соблазном взглянуть в зеркало еще раз, напоминая самой себе, что такую ее никто и никогда не сможет принять, а потому не стоит тешить себя пустыми надеждами, даже если Грант сию же минуту не попросит ее уйти.
И он не просит.

No matter how wise I was, I feel wrong
To forget that I never followed that man that I adored,
Who promised me pretty sins and gold,
And I'm waiting for the sun.

+2

16

я знаю, что покусился на святое. Оно святое и для меня. Я старался покушаться бережно.
[audio]http://pleer.com/tracks/120019764XPR[/audio]
БИ-2 и Симфонический Оркестр - Медленная звезда
---
ЗНАЙ, ЧТО Я НЕ ВСЯ ТВОЯ СУДЬБА,
ЛИШЬ ОДНА ИЗ ЕЁ ВОЗМОЖНОСТЕЙ.


Квартирка Тэвиса, как и его внутренний мир, безобразно мала и слишком напоминает старую коробку из-под обуви, которая никому, по чести говоря, и не нужна вовсе. Её содержимое давно вытряхнуто наружу в каком-то одержимом оживлении, а всё, что осталось внутри, за невзрачной раскраской производителя, лишь фантики, бумажки, старые чеки и вкладки. Она заброшена куда-то далеко во мрак пыльных антресолей с какой-то невзрачной мыслью «как-нибудь потом выкинуть», и забыта всеми на долгие годы.
Но на самом деле, в этой коробке живёт вполне симпатичный человек, переломанный внутри и достаточно целый снаружи, чтобы с первого взгляда не заподозрить в нём воплощение неизлечимой болезни и лёгкого налёта сумасшествия, обостряющегося благодаря многочисленным приобретенным фобиям. Этот маленький симпатичный человек, одетый в невзрачный плащ, рубашку и даже галстук с пиджаком, сейчас съехавшие набекрень, поднимается в лифте, высоко подняв голову к грязному серому потолку. Он считает одними губами «второй», «третий», «четвертый»… тем самым изо всех сил прося лифт не застревать. На его плече устало повисает рыжеволосая женщина, вдруг решившая, что антресоли пора почистить и достать весь хлам, чтобы выбросить его на помойку и не освободить тёмный чулан. Но добравшись до старой коробки с логотипом, изрядно стёртым временем, она, кажется, улыбается, присаживается на стул и аккуратно открывает коробку – с нежностью и заботой, будто в руках у неё не бесполезная картонка, а шкатулка с этими женскими сокровенными драгоценностями, цацками. Маленький человек внутри бросается в угол, пытаясь раствориться в остатках старых, пыльных теней, пропахших резиной когда-то хранившейся здесь подошвы. Женщина вспоминает, что коробка из-под детских сандалий, купленных почти десять лет тому назад собственному сыну. Мелочь, а она принесла столько радости.
Грант остается один в коридоре. Сокрытый мрачными тенями собственной квартиры-мира, он суетливо теребит пуговицы на пальто, провожая обеспокоенным взглядом быстро растворяющуюся во мраке, женскую спину. В темноте взволнованно блестят его остекленевшие, когда-то синие и пронзительные, глаза. Сейчас они крадутся взглядом следом за ней, но покорно застревают где-то на пороге ванной. Грант глотает горькую от таблеток слюну, вздрагивает, вытаскивая себя из оцепенения и рассеяно тянет с плеч пальто, вешая его на крючок у двери. Он, кажется, даже не отдаёт себе отчет в том, что делает. Просто вешает. Просто пальто. Как и каждый божий день в этой квартире. Этот жест слишком обыкновенный, слишком старый и хорошо заученный, чтобы задумываться над его исполнением каждый раз, когда того просит случай. Но делает два шага по коридору, вспоминает, что неплохо было бы поменять эту скрипучую половицу, нагибается и подхватывает пальцами женский платок, пропитанный духами и чужим ароматом слегка сопревшего тела. Он трогает пальцами полупрозрачный шелк, отмечает где-то в своей больной голове, что он на удивление мягок и приятен на ощупь, а после, вешает его туда же, на крючок, вытирая руку о брючину. Чужой запах должен оставаться чужим, и не мешать этой многолетней пыли ласково обнимать каждую частичку его собственной души. Каждую его вещь. Никаких чужих. Никаких.
В ванной шумит вода. Громко. Но через неё Трэвис слышит глухие рвотные звуки и нервно теребит слегка желтоватый воротник сорочки. Его и самого начинает мутить от одного только доносящегося звука. Ему волнительно и хочется помочь, потому что дверь заперта изнутри и это вызывает, знаете, еще больше волнения. Грант исходит гостиную кругами, считает количество равномерных секундных щелчков на настенных часах, которые больше не сводят с ума. Ему требуется не меньше двадцати минут бесцельной прогулки, чтобы вернуть себя в глубь квартиры и понять, что хозяин здесь всё-таки он. Грант сбрасывает пиджак, закручивает в тугие узлы рукава рубашки до локтя и загребая пятками в носках, торопится к кухонному гарнитуру. Он открывает створки шкафа, долгих пять минут смотрит сквозь банку растворимого кофе и пачку чая. В голове вспыхивает мысль, что надо бы напоить гостью чаем, раз последняя рюмка Егермейстера ей «не зашла». Чай помогает прийти в себя быстрее, чем кофе, но кофе хорошо унимает пьяную головную боль, если приготовлен правильно. Грант смаргивает. Но приготовить растворимый кофе хорошо просто нельзя. Растворимый кофе для этого не предназначен. Нужен хороший и зерновой, и даже лучше если это будет уже помолотая арабика, ведь звук кофемолки может вызвать у женщины мигрень. А кофемолка старая, там перегревается молотильный механизм, а зёрен, кажется, совсем не осталось. Так что да, лучше всё же чай. Или может быть она любит растворимый?
Грант делает вдох, шумно выпускает воздух через нос, закуривает сигарету.
Он вполне неплохо пьётся со сливками, а сливки купил утром по дороге домой с пробежки, а если ляпнуть в кружку три ложки сахара, кофе превратится в сладкий, дессертно-сливочный напиток.
Грант хмурится.
Но её мутит, а сливки могут только навредить.
И выразительный раскат охрипшей глотки из ванной мигом подтверждает мысли Гранта. Грант тянет сигарету губами и согласно кивает этому «звуку», переговариваясь с желудком Иверсен без её ведома. Вода продолжает шуметь, но теперь в унисон с чайником. Трэвис думает, что сигаретный дым, просочившись сквозняком, может вызвать очередной приступ рвоты. Он расторопно открывает окно и высовывается едва ли не на половину, подставляя макушку принявшемуся толи дождю, толи снегу. Ветер забирается во вьющиеся волосы, прячется в пушке залысин за ушами, треплет пожелтевший от дешевого отбеливателя, - какова ирония, - воротник, настырно лезет за шиворот, выбрасывая на покрасневшую шею Гранта рой бледных уродливо-белых, грубых мурашек. Плохо сбритая щетина на подбородке встаёт дыбом, у Трэвиса неестественно краснеют щёки. Он пытается скорее выкурить сигарету, пока не закипел чайник, а она не вышла из ванной. Ему почему-то хочется всё успеть, не быть застанным врасплох с кучей грязных чашек в руках, в попытке спрятать их куда-нибудь в шкаф или под мойку; с пакетиком растворимого кофе, рассыпанного по столу ровным слоем от тремора правой руки; с сигаретой, упавшей на пол или пролитой на тот же пол водой из чайника. Пых-пых, последняя затяжка под самый корешок фильтра и Грант щелчком пальцев отправляет окурок вниз, провожая его взглядом. Где-то на уровне второго этажа, Трэвис вспоминает, что никогда так не поступал: не мусорил под окнами собственной квартиры, а тлеющие окурки аккуратно затаптывал в собственной пепельнице на подоконнике, потому что тлеющая сигарета может стать причиной страшного пожара соседей снизу. Так уже было, но не по его вине, слава богу. Но решительный шаг против системы порождает на его раскрасневшемся лице задорную мальчишескую улыбку. Как, оказывается, приятно нарушать правила, пускай и такие безобидные. Грант громко хлопает в ладоши. Он делает так часто. Однократно. Глуповатый жест, тем не менее, помогает поставить ворох мыслей в стройный ряд. Как крик капитана перед целым строем рядовых, вынуждает вытянуться в струну. Так и у него в голове сплошные разжалованные солдатики.
Грант прикрывает окно, чувствует от собственных рук горький запах табака, суёт ладони под ледяную воду, моет их с гелем для посуды, никак не может его смыть, но морщится от холода, судорогой берущего суставы пальцев. Он не берется мыльными руками за хромированные краники кухонной мойки.
Ты пьёшь кофе с сахаром? — В пустоту задаёт свой вопрос Грант. Он остается неуслышанным. По ту сторону двери, отдалённой от кухни на приличное расстояние, не слышно ничего, кроме звука бегущей воды. Грант не думает о том, сколько оборотов накрутит счётчик, как и не думает о вероятно жуткой картине утопающей в воде Андромеды по ту сторону двери. Пока.
Он кивает неуслышанному ответу и, почему-то, принимает решение о том, что Андромеда всё же предпочтёт черный чай. В холодильнике находится лимонная «попка», её Трэвис тоже пускает в ход. Задумчиво кусает губу, зависает глазами на узоре кухонной плитки на полу, методично макает пакетик-утопленник в чашку с кипятком не замечая, что чай быстро становится слишком крепким. А она пьёт крепкий? Насколько крепкий? Может быть она предпочитает спитой?
Пакетик чая шлёпается в соседнюю кружку. Туда бросаются остатки лимона и льётся с журчанием кипяток, поедающий кислый цитрус и три жирных ложки сахара, бухнутых на самое дно. Грант помешивает чай ложечкой.
Чай готов!
Но в ответ ему снова тишина. Никаких звуков. Даже рвоты. Только шумит и шумит вода. Грант берет свою кружку с чаем, нерешительно проходит до конца кухни, выныривает в коридор, видя бледный отсвет из ванной на полу коридора. Свет тоже никак не хочет двигаться. Он сводит брови к переносице и хмурится, подходит ближе, останавливается у двери и прислушивается, опускает к ногам взгляд. Воображение тут же рисует страшную картинку, которая едва ли не заставляет начинающего невротика выронить кружку на пол и ошпарить собственные ноги крутым кипятком. Ему кажется, как из-под дверной щели, наполненной голубоватым светом из ванной, вытекает лужа воды. Она становится всё больше и льётся всё стремительнее, быстрее. А если хорошенько пофантазировать, то смешана она с кровью или этим желтовато-голубоватым Егермейстером. Грант вспыхивает нездоровым румянцем и моментально бледнеет, сглатывая тошнотворный ком. Это у людей зовётся приступом паники, а у невротиков – тотальным концом. Он прислоняется плечом к стене. Прижимает к ней ухо. Не к двери. Ему кажется, что стена подарит ему больше звуков, чем дверь, подскажет, что по ту сторону всё в порядке. Грант смотрит на часы, уже больше получаса её нет. Может быть она сбежала через вентиляционное окошко в сантехнический отсек? А оттуда на лестничную клетку. Вскрыла замок голыми руками и сбежала, да.
Андромеда? — Грант зачем-то шепчет. Ему кажется, что чем тише он произнесёт её имя, тем лучше она его расслышит. И он пытается придать голосу максимальную кроткость и спокойствие, чтобы она тут же не кинулась открывать дверь и извиняться, а просто услышала. Ему не хочется её тревожить, но, если честно, хочется понять, что с ней всё в порядке. Трэвису не хочется заиметь мёртвую женщину у себя в квартире. Он станет бояться заходить через порог ванной, станет бояться закрывать и запирать на засов изнутри за собой двери. Ему просто станет страшно здесь жить.
И ему будет горько терять человека просто так.
И неприятно, потому что люди не должны так умирать.
Андромеда? — И поэтому он пытается сделать голос чуть более твердым и уверенным. Ему не хочется показывать свою мышиную натуру. Грант кашляет в кулак, выпрямляет спину, смаргивает, закрывает глаза веками и под ними закатывает вверх глазницы. Если справа не болит голова, значит всё еще не пора пить таблетки.
А таблетки в ванной. За зеркалом умывальника.
Ан-дро-ме-да. — Повторяет по слогам Грант и обессиленно прижимается спиной к противоположной стене, прижимается – стукается острыми лопатками и выпирающим хребтом. Слышится глухой «цок». Он медленно сползает по стене вниз, садится торчащим крестцом, - этими выпирающими тазовыми косточками ниже крестца, - на холодный пол, выпрямляет правое колено, а левое поджимает. Делает глоток чая и просто молча смотрит под дверь.
Десять минут.
Двадцать.
Скажи, что ты в порядке и тебе просто нужно время побыть одной?
Двадцать пять.
Скажи, что тебя перестало рвать и ты можешь дышать спокойно.
Тридцать пять.
Скажи, что ты не уснула в ванной, полной воды и не соскользнула по эмалированной стенке ко дну. Я ведь уже не успею тебя спасти. Я даже, кажется, этого не умею. Или когда-то умел.
Сорок.
Грант поднимается с пола, оставляя кружку чая стоять в стороне. Он готовится высадить эту чертову дверь, чтобы…
Он даже берет разбег. Он настолько увлечен своей решительностью выбить щеколду, что не может расслышать происходящее вокруг. Как выключается вода. Как она осипшим голосом говорит с ним через дверь.
Или с самой собой.
Он всё еще берет разбег, стискивая кулаки, делает два резких шага вперёд, но врезается ладонями в косяки двери. Щелчок и в ту же секунду дверь распахивается.
Голубоватый свет остается далеко впереди. Ванная превращается в один огромный тоннель, из которого ярко рыжий образ, переплетенный с цветом весеннего неба и листвы, растерянно-устало смотрит прямо, резко встречаясь с его дешевыми стекляшками-бижутерией.
Я сделал тебе чай. — На выдохе он выплёвывает четыре слова.
И он остыл.

Отредактировано Travis Grant (13.10.2016 21:40:28)

+2

17

The Pierces - Three Wishes
[audio]http://pleer.com/tracks/4586529cTiA[/audio]
We'd be so less fragile if we're made from metal.
And our hearts from iron, and our minds from steel.
If we built an armour for our tender bodies.
Could we love each other?
Would we strive to feel?

Люди – существа невероятно хрупкие. Не нужно смотреть на то, какими крепкими могут казаться кости, не нужно думать, что кожа – эластична и прочна, нельзя забывать и о том, что сердце тоже имеет свойство изнашиваться, а сосуды – становиться со временем тоньше. Весь единый организованный механизм, называемый человеческим телом, всего лишь сосуд, который наполняется кровью, чувствами, мыслями и душой – постепенно, аккуратно. Наши вены – устье реки жизни, наполнившись влагой которые дают начало невиданной силе. Наши чувства – зелень, растущая по высоким берегам той реки, питающаяся от вод ее, украшающая, защищающая, оберегающая бурный поток, всегда стремящийся вперед и никогда, никогда не имеющий возможность потечь вспять. Наши мысли – обитатели густых лесных зарослей, уходящих к реке от линии горизонта, неуловимо перемещающиеся меж раскидистых веток вековых елей, исследующие что-то и наблюдающие за тем, чтобы не было рядом никакой опасности. Наша душа – ветер, гуляющий и по зеркальной глади воды, и по высоким зарослям обожженной солнцем травы, и со свистом пробирающийся сквозь погнутые ветви в лесной глуши, приносящий в полуденное марево прохладу, а на закате убаюкивая теплым дыханием, вобравшим в себя последние лучи ушедшего с небосвода солнца. Безмятежная выходит картинка, но едва ли реальной – если бы только люди могли жить в такой вот гармонии со своим телом и душой, то, возможно, не знало бы человечество таких слов, как «суицид», «шизофрения», «мания», не было бы мягких стен и смирительных рубашек. Но был бы тогда мир столь многогранен, как сейчас?.. Шрамы – не всегда уродство, не клеймо; вряд ли украсят, но, совершенно точно, придадут нового, невиданного ранее шарма, подчеркнут особенность. Разбитая чашка – особенная, потому что у нее на боку рисунок прерывается белой кляксой скола, и можно часами всматриваться в самое нутро этого бельма, гадая, что же когда-то было на его месте и почему же чашка упала, по чьей-то ли ошибке или неосторожности?.. На полке, среди таких же, но целых чашек, мы, быть может не сразу, но совершенно точно заметим ту, незавершенную, непохожую, неподходящую для этого одинакового стройного ряда, и нам захочется повернуть ее другим, не пострадавшим от падения, боком. И если задуматься – не так ли мы поступаем с разбитым человеком, если замечаем оного в толпе случайных прохожих? Не шарахаемся ли мы в сторону, завидев, как кто-то заваливается на спину и корчится на асфальте в припадке? Не морщим ли мы нос в отвращении, замечая на том месте, где должна быть у человека кисть руки, перебинтованный обрубок? Не чувствуем ли мы страх, встречаясь взглядом с незнакомыми, но совершенно точно тронутыми, словно проказой безумия, глазами?.. Разбитые люди – особенные. И именно поэтому мы отворачиваемся от них и перестаем замечать, как испорченную чашку, запрятанную подальше на полках пыльного серванта.
Возможно, Андромеде тоже стоило вовремя отвернуться – сразу же после первой встречи с Грантом, которую он забыл через пару часов после несвоевременного завершения их сфабрикованного свидания в антураже больничной палаты. Возможно, ей стоило испугаться и броситься на своих работодателей с кулаками, возмущаясь, что ее контракт не предусматривает какой-либо риск для жизни во время проводимой терапии. Возможно, стоило после уехать как можно дальше от проклятого кукурузного штата, да что там, из этой чужой страны, прочь, к родным холодным берегам. Но она не смогла – не смогла отвести взгляда от стеклянных, мутных, будто бы выцветших на солнце, и все равно остающихся до леденящих кожу мурашек прекрасными глаз.
«У тебя голубые глаза Грант. Голубые глаза безнадежного романтика… Ведь кто, если не романтик, решиться стать астронавтом? Только вы можете достать девушке если не всю Луну с неба целиком, то ее кусочек, и отнюдь не фигурально. Только вы.», - забывались имена, забывались строки из анамнеза, забывался поставленный диагноз и названия препаратов из бесконечного списка выписанных медикаментов, с которым придется влачить существование разбитому человеку до конца дней своих… Но глаза, глаза никак не выходили из головы Андромеды – даже когда она накрывала ладонями лицо и надавливала холодными подушечками пальцев на веки, отпечатавшиеся по ту сторону картинки становились лишь ярче. Поначалу женщина плакала – от страха, от осознания полного бессилия против того, что становится для нее наваждением, а потом стала улыбаться, и каждый раз закрывая глаза будто бы здоровалась: «Здравствуй, Грант. Здравствуй, мой особенный друг…», и понимала, что все это происходит с ней только потому лишь, что ее душа вся испещрена была сеткой уродливых шрамов. У кого-то они внутри, у кого-то – выставлены напоказ поневоле. Все они, в сущности, разбитые человечишки, трепыхающиеся над осколками, в попытках вернуть их на прежние места, не зная, где именно места эти находятся и к какой из прорех какой кусочек нужно приладить.
Андромеда взяла на себя слишком много – и алкоголя, и надежд. Первое вышло из ее тела не легко, но быстро и почти безболезненно, каких-то минут сорок назад, внутри тесной, но светлой ванной комнаты; второе… С ним будет расставаться куда мучительнее, ведь горче, чем не оправдавшие себя надежды, не было для Иверсен ничего, и каждый новый ожог по старой ране был для нее все больнее и больнее предыдущего. И вроде бы никто и ничто не толкало ее на хождение по тонкой кромке льда, по свистящему краю простирающейся под ногами пропасти, по острозаточенному лезвию ножа, но она все равно продолжала делать это – подходить слишком близко, заглядывать в смотрящую на нее бездну, сотканную из ее же помыслов, и в крике пятиться назад, оттягивая момент, когда придется-таки шагнуть навстречу и, либо начать парить, раскинув в стороны руки, либо камнем падать на дно, разбиваясь на такие мелкие осколки, что никто и ничто не сможет собрать вновь воедино. На контракте, том самом, ставшем нитью, связавшей их с Трэвисом вот уже в третий (или четвертый? Она сбилась со счета) раз, стояла ее подпись, и ничья больше. Самостоятельное «от» и «до» решение. Сколько раз за свою жизнь она в них ошибалась?.. А сегодня вот, сегодня снова ошиблась, соглашаясь на встречу в баре? А прося о прогулке? А закрываясь в его ванной и засыпая там?
- Я сделал тебе чай.
- А я… Я сделала тебе больно? – в полубреде, с трудом шевеля языком и сопротивляясь горькой сухости во рту, сипло шепчет Андромеда, медленно поднимая взгляд потухших глаз в сторону Гранта. Он все еще не может расслабиться. Или примириться. Или успокоиться. А может, и все сразу. – Прости… - добавляет на выдохе, делая шаг вперед и угрожающе пошатываясь на подкосившихся ногах. Кажется, мокрая от волнения ладонь Гранта подхватывает ее за плечо в нужный момент и помогает аккуратно, медленно, по стеночке дойти до кухни. Меда не помнит точно, но помнит, что он все время пытался держаться за ее спиной – как призрак. «Ох, если бы только знал, сколько их за моими плечами…» - с содроганием подмечала про себя Иверсен, перебирая в уме имена всех ушедших из ее жизни людей, словно читая молитву за упокой душ их. «Грете. Ингрид. Рэй. Стивен. Адам… Адам… Адам…» - стучит в висках буквы имени его и дрожат губы, которые женщина пытается спрятать в кружке холодного кислого чая.
- Он вкусный, - вместо благодарности, тихонечко и пытаясь даже улыбнуться, говорит она в пустоту, но надеется, что в ней-то ее Грант и ждет, затаившись где-то на перефирии человеческого зрения и сознания. Там, где свет преломляется перед тьмой. – Я люблю лимон… Чай с лимоном. Но давно не добавляла его, очень давно… Мне всегда было лень делать что-то, кроме как плеснуть кипятка в кружку. Поэтому за меня это всегда делал кто-то другой, - Андромеда ёрзает на стуле, ищет удобное место, сгибает правую ногу в коленях и подтягивает ее вверх, обнимая затем руками и перехватывая почти что пустую чашку, на дне которой солнечным диском плещется лимонная долька. Она улыбается, но очень уж горько, - Кто-то, кто заботился… Мать, - насмешка слетает с губ; больше над самой собой, конечно, - Сестра… - с грустной теплотой, - Тот, кто надел кольцо на палец… - растирает безымянный палец левой руки, где сейчас нет металла - только бледный ободок, как незаживающий шрам. – Они все ушли из моей жизни когда-то…
«И ты, Грант, уйдешь. Вы всегда уходите. Всегда

...Soon you'll find that if you try to save her it will renews her anger.
You will never win.

+3

18

В полумраке старого коридора, поросшего пылью и десятью тысячами бессмысленных шагов туда и обратно, замерли две тени. Они были небрежно отброшены в сторону, на тёмный, серый и бледный пол. Они лукаво расплывались бесформенными, неуклюжими и долговязыми пятнами, не передавая реальной изящности настоящих человеческих тел. Где-то за окном забрехала дворовая сучка, лысая и хромая, которую Грант подкармливал вот уже вторую зиму; на ближнем перекрестке разразилось нервозными сигналами такси; закурлыкали на подоконнике толстые голуби; угрюмо подвыл между оконными рамами, осенний сквозняк – сырой, наполненный грязью и выхлопами этого слишком большого города для них обоих. Экватором и центром этого старого узкого коридора является Грант. Вытянувшись в струну с кружкой остывшего чая в жилистой руке, он смотрит прямо перед собой на грань этой комнаты – Андромеду, застывшую на периферии. Глаза, которые кажутся ей почему-то выразительными и не лишенными мягкого оттенка, а на деле являющиеся пустыми, блестящими пуговицами мистера Гранта, вдруг странно замирают на уровне её глаз. Под бледным светом давно устаревших ламп, которые следовало заменить еще весной, её глаза выглядят настоящими, усталыми, выразительными и живыми. На мгновение Гранту кажется, что он в жизни не видел таких чувственных глаз (если это вообще применимо к взгляду). Это любование он не может скрыть за отвлеченной болтовнёй или каким-то рассеянным вниманием в адрес ничего не значащего предмета, лишь бы не в её эти океаны-пустыни-глаза. Он с упрямством пятилетнего ребёнка (коего так часто напоминает всем своим видом) таращится в ответ, блуждая однотонной радужкой по яркой и многогранной – напротив. Она сама наверняка не замечала, но оттенок её глаз довольно глубокий и редкий. У самого зрачка тёмно-каряя кайма, словно опал от свечи, от жаркого, открытого пламени, которое не способен удержать ни один защитный механизм; дальше цвет сходится на насыщенно зеленый, с тонкими вкраплениями красноватых росчерков, таких же, какие отходят от открытого пламени поздним вечером, в сумерках. Да, точно, эти росчерки напоминают ему непокорные искры, прожигающие воздух и уносящиеся высоко вверх. Там и исчезающие. А на самом краю, на обрыве этих горных рек и лунных кратеров (такими кажутся Гранту её глаза) бескрайняя синева, подсвеченная ярким желтым солнцем. Какая палитра. Какой щедрый бросок пёстрой кисти художника. Господь явно не отвернулся от тех, кто зачинал эту женщину тридцать восемь лет назад.
И бледные губы Гранта трогает кривая на один бок, такая же хромая, как облезлая лишайная сука во дворе, улыбка. И что-то бьёт его в затылок так сильно, что, кажется, он сейчас собьётся с ног и повалит за собой едва живую Андромеду. На деле, он остаётся твердо стоять на ногах. Только бессмысленно смаргивает, бесцельно смотрит, будто проваливается многим глубже, чем кажется на самом деле. Он продирается сквозь эту радужку и где-то на задворках собственной памяти находит бесформенную, бесцветную частичку – она намекает ему – картинка слишком похожа. Но вспомнить сил нет.
Словом, где-то за гранью внутреннего взора Трэвиса, стремительным аэропланом пролетает образ. Картинка. Дикая, необузданная злоба, которую когда-то он был способен испытать. Всё проносится одной секундой, не касается нынешней дырявой памяти. Исчезает где-то в глубоких коридорах старого, забитого и отбитого напрочь автомобильным рулём.

Он кидается вперёд с какой-то невероятной силой. Ему удаётся перевернуть тяжелый стол, который разделяет его и её в краткой, сдержанной беседе. Их легкомысленно оставляют в комнате, одних. Едва ли не запирают на ключ, чтобы никто не помешал сеансу\допросу\пытке. Она сидит напротив, строгая, сухая и через чур красивая для психотерапевта. Её лицо будто высечено из мрамора. Гранту кажется, достаточно просто прищуриться, чтобы увидеть в идеальной бледности синеватые прожилки редкого, породистого камня. Но есть проблема – на всё про всё у него покамест только один глаз. И щуря зрячий, он не может рассмотреть этой ряски на её щеках и лбу. Она задает ему вопрос – Трэвис худо-бедно отвечает. Он заламывает правую культю и капризно морщится, прижимая голову к правому плечу. Это, должно быть, судорога, или что-то схожее, что заставляет его крючиться на стуле, будто неусидчивого, ленивого ребёнка. И кажется, что перед ним не тест Роршаха, а старый учебник по биологии, который нет никакого интереса изучать. Она делает осторожный вдох, складывает руки на столе поверх бумаг и описей, заключений, диагнозов, задает следующий вопрос. Грант не хочет отвечать, меняет позу на стуле, ему неудобно и некомфортно сидеть. Эта проклятая больничная одёжка бледно-серого цвета, как у заключенного, его неимоверно бесит. Она заставляет всю кожу зудеть, драть швы на теле, корчиться, стягивать ночью во сне эту распашонку, потому что спать в ней просто невозможно. Она просит его сосредоточиться и Грант покорно исполняет желание, но морщится и недовольно кривит губы. У него стучит в голове болезненный набат амнезии. Она придвигает к нему лист, на нём пятно – обычное серое пятно невнятной формы. «Что вы видите, мистер Грант»? Он трогает повязку на глазу, ему неудобно смотреть, он нерешительно наклоняется вперёд и подслеповато щурится, глядя на абстрактный рисунок. Он не видит там бабочек, не видит людей, зайчиков и солнца, ему вдруг является бурое пятно загусшей крови – редкая картинка из воспоминания, которая хватает за желудок и выворачивает горькой желтой слюной прямо на стол, на этот рисунок. И его дополняют новые линии. Разводами на пустой вспененной рвоте, дорисовывается живописный эскиз молодой женщины, вмятой в приборную панель впереди. Кажется, ей следовало вылететь через лобовое стекло, потому что она пренебрегла ремнём. Но голова её встречается с боковой рейкой, ей мгновенно ломает шею ударом, отбрасывает обратно к сидению, осыпает осколками и коверкает лицо свернутой челюстью и вмятиной где-то у виска – там слишком хрупкие кости. И Грант смотрит на своё безупречное творение чернил, дешевой бумаги и желудочного сока и нервозно трясёт челюстью, по-собачьи вываливая язык от отвращения. Он смотрит сквозь всё это безобразие так, как смотрел в ту секунду одним глазом, неестественно развернув голову от руля, оторвав примятое лицо от значка из четырёх колец. И он видит это бурое пятно, стремительно разливающееся по салону. По его коленям. По рукам. По ногам. Это пятно забирается под одежду, под старые отцовские джинсы, бесстыже забирается под бельё, впитывается в кожу, в кости во всё его блядское существование.
Он вздёргивает вверх голову, врезаясь остервеневшим одноглазым взглядом в её бледное лицо. Ей неприятно видеть эту рвоту, она, кажется, и на её руках тоже имеет место быть. Она просит врача и чем быстрее, тем лучше, но не успевает даже договорить. Грант переворачивает стол, сносит его в сторону, как ураган и непокорный сквозняк сметает Иверсен со стула и жадно прижимает к стене. Его правая рука оказывается значительно сильнее, чем казалось докторам. Она крючковато хватается за её лицо, ладонью перекрывает её рот, мешая кричать и звать на помощь. Грант так опасно близко, в таком состоянии абсолютной невменяемости, что заглянув в его единственный сейчас зрячий и злой глаз, можно найти там целую вселенную, наполненную яростью, дикостью и звериной хваткой.
Если бы я только мог… — Проглатывая половину гласных скрученным в узел, опухшим языком, жадно шипит Грант, вжимая грудью в стену беззащитную перед его бесовщиной, женщину. — Если бы у меня было чуть больше сил…— Вдох, свистящий и громкий, прерывает его предложение и без того уже звучащее с угрозой. Но он жадно раскрывает рот, превращает его в уродливую, черную зияющую дыру с мелкими росчерками коротких швов у губ, словно анальных трещин, прости меня Господи. — Я бы вывернул твою шею… — В голове мелькает несносная параллель, с той искривлённой женщиной, девушкой, его будущей и ныне мёртвой супругой, чья шея не выдержала натиска удара об отбойник. Именно её голова тогда была жадно повёрнута за плечо, а шейный позвонок номер шесть уродливо выпирал над линией плеч. И сейчас, уже позабыв о том, кого он видел, как он видел и что это вообще только что было, Грант передаёт увиденную картинку словами прямо в зажатый рот психотерапевта. — Чтоб ты смогла увидеть… то…что вижу я. — «Морг-морг» бледным синим веком. Под аккомпанемент его жадного дыхания, с грохотом выбивается дверь, пускает несколько коренастых мужчин. Они отрывают остервеневшего Гранта с пылающим глазом-злой пуговицей, от побелевшей Андромеды, его скручивают, как заключенного, а он настырно мычит, потому что вдруг забывает абсолютно всё. Другой, мягкий, жалостливый и сиплый голос другого Гранта вдруг трезво спрашивает «за что?!», но ему не отвечают, сгибают в спине, выводят из комнаты, оставляют после себя только глухой сквозняк и натужный рёв озверевшего пациента. Это была первая роспись Андромеды Иверсен на договоре с дьяволом. А ведь всего их было сколько…четыре?


[audio]http://pleer.com/tracks/1072055aaPY[/audio]
Братья Грим - Аэроплан

- А я… Я сделала тебе больно?
Её голос в абсолютной тишине звучит мягко, но через чур громко. Трэвис задумчиво моргает, включает трезвый взгляд и нехотя выныривает из этой его личной тишины. Сколько он простоял так? Не меньше часа, казалось, а всё для чего? Чтобы рассмотреть эту радужку, теряющуюся сейчас в черноте и глубине датского зрачка из-за плохого освещения? Картинка, мелькнувшая сверхзвуковым белокрылым самолётом на задворках памяти так и остаётся там. Трэвис не может понять, что только что случилось. Провал? Он задремал вот так вот стоя перед ней или это было наваждение? Тогда где образы? Где подсказки и жалкие поверхностные воспоминания? И он растеряно качает головой.
Нисколько. — И выставляет вперёд ладонь, подхватывая её под острый тёплый локоть, скрытый тонкой вязкой свитера. Тот прохладный вообще-то, не по погоде, но и он в рубашке да при галстуке, сейчас свёрнутом набекрень.
Вообще-то, прошло не больше тридцати пяти секунд. Этой нелепой паузы хватило, чтобы заставить Иверсен заговорить первой. Ну а ему, ведущему её сейчас по тёмной линии коридора, по-прежнему кажется – прошло не меньше часа. Пустого часа, в котором он тонул в глазах. Грант сажает её за стол, аккуратно и медленно, так, словно ей сложно ходить. Он подливает в чашку кипятка, плывёт озадаченным взглядом по её профилю, двигает табурет и садится напротив. Их разделяет сантиметров сорок гранитной стойки и две кружки, его – с отбитой ручкой.
Он холодный. — Без нажима перечит Грант и спешит прибавить немного кривой ухмылки, с жалостью к этому самому остывшему, невкусному, кислому чаю в который, ко всему прочему, он забыл добавить лишнюю ложку сахара. Но, по всей видимости, она слишком вежлива, чтобы возразить. Но Грант плотно закрывает рот, когда голос Андромеды звучит снова. Красным семафором на взлетной полосе.
- Кто-то, кто заботился… Мать, Сестра… Тот, кто надел кольцо на палец…

Тех, кто шёл под глаголом «были», уже нет. Но не бывает в этой жизни так, чтобы о человеке никто не заботился. Может казаться, что это так, и в этом можно долго себя убеждать. Но на самом деле – нет. — Грант опускает глаза, заглядывает в пустую кружку. Звучит громкий выдох с игриво-презрительным «мхм!», — Я ведь налил тебе чай? — Он поднимает взгляд к опущенным глазам Иверсен. Наклоняет вперёд голову, прижимая шею в плечи, высматривает в пожелтевшей радужке прежнюю, изученную океаническую красоту, но ему не удобно, он не видит. А она настырно трёт свой безымянный палец, словно он изуродован грязно-синими чернилами или несходящим шрамом, которых ничем невозможно извести. Грант цокает языком, ухмыляется с таким видом очевидного прагматика. Всё в этой жизни решаемо и можно отмыться от любой грязи. Он поднимается из-за стола молча, забирает левой рукой (потому что правая иногда всё еще подводит) табурет и переходит на ту сторону глухих баррикад. Ставит стул, достаёт из шкафа глубокую прозрачную миску, включает кран и наполняет его водой.
Сейчас мы всё это исправим, Андромеда Иверсен. — Бормочет он, трогая воду пальцами – достаточно тёплая и недостаточно горячая, чтобы навредить. Он ставит миску рядом с ней, верхом садится на табурет и подворачивает растрепавшиеся рукава мятой, застиранной рубашки. — Дай-ка сюда.
Со знанием дела, будто эксперт в сердечных делах, он с силой расцепляет её сомкнутые руки. Его ладонь неприятно подрагивает тремором, а пальцы ходят ходуном на правой руке, но не в этом смысл. Грант сосредоточено сводит брови, вытягивает вперед сухие, потрескавшиеся губы и опускает руку Андромеды в миску с водой. Берёт тряпицу и с подозрительной решимостью принимается оттирать всю ту невидимую грязь, так раздражающую её нутро и пальцы другой руки, суетливые в попытке стереть и избавиться.
Смотри. Намного лучше. — Бормочет он выныривая из двадцатисекундного забытья и методичного движения левой, окрепшей рукой по утонувшим в теплой мутной воде, пальцам. Он достает из миски руку, рассматривает этот несчастный безымянный, молчит и дышит исключительно через раз. А яркое, замученное антидепрессантами, транквилизаторами и нейролептиками сознание, рисует белую, жирную, словно свежий ожог, круглую полосу, обвивающую палец. Она исчезает на глазах. Растворяется в воде, как в соляной кислоте, но чего-то не хватает. Дело еще не закончено. Тонкая светлая нить, как жалкая зацепка запрошлое заставляет Гранта припасть к руке губами без жадности, пошлости или напористости, аккуратно схватить ими тот самый палец и тесно прижать её ладонь к своему лицу; и так молча, невесомо и задумчиво сидеть секунду…другую…десятую и скорее всего двадцатую. Он считает ровно двадцать, выпрямляет скрюченную шею, открывает глаза и смотрит прямо, не смея даже пошевелиться некоторое время. Но его собственное, измученное и истрепанное одиночеством и гнусной тягой, нутро волочит настойчиво за руку к себе.
Они ушли, а я, вероятно, сейчас остался. — На том, так скупо и бесплодно заканчивается его бессмысленный монолог и её – тоскливый и обремененный призраками прошлого. А Трэвис Грэгори Грант неловко, неуклюже и в едином порыве больной души, а заодно и разума, сминает горькие женские, тонкие и слабые губы в жесте, который затруднительно назвать поцелуем. Всё в этом человеке вдруг становится затруднительно. Его мысли, чувства, слова (для которых на этой больной полочке выделено отдельное место) и действия, не поддающиеся даже граням науки.

И что-то снова бьёт в затылок, вынуждая капризно и настойчиво прижаться теснее к кисло-горьким женским губам разводя их своими, без неприятного вмешательства языка. На задворках памяти, залитых щедро нечистотами, заполненных дворовыми голодными псами, с безумным рёвом предупреждающего сигнала тягача, проносится прежний сверхзвуковой летающий болид, И он несёт за собой яркую, злую и отчаянную картинку, как хвост кометы. Картинку бесчинства около непроницаемого, затемненного стекла. По одну сторону он – молотит кулаками, силясь разбить преграду. Он видит в отражении только себя, но находится так близко, что невольно становится страшно. Он осыпает её проклятиями, требует не вмешиваться в его жизнь, не заставлять вспоминать, бездумно желает ей пережить то же, что пережил он и напоследок просит ласково гореть в аду. А она, по ту сторону – всё видит, слышит и, кажется, не может сделать и шагу назад, оторопелая от немощи и ярости в одном, исхудавшем лице. И трудно даже представить, что такая опасная близость, когда-то случившаяся сквозь стекло, которому Грант, одуревший от таблеток и экстренных уколов, завороженно нашёптывал проклятия до мутных отдушин на зеркальной поверхности, может случиться здесь, наяву, в разумной человеческой оболочке, затравленной таблетками и остатками непережитого благородства.


Скажи, тебе страшно, Андромеда?

+3


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Meet the seventh ‡флеш