http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Young. Beautiful. Insane. ‡флеш


Young. Beautiful. Insane. ‡флеш

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

октябрь 2007
США. Калифорния. Сакраменто.
Марсель и Матиас
http://s7.uploads.ru/1GUu2.png


Когда ты молод, красив и полон сил, всё существующее вокруг тебя - сущий пустяк.
Тебе кажется, что достаточно просто взмахнуть рукой в царственном жесте
...и под силой твоего обаяния и неудержимого максимализма, любая преграда рассыплется в прах.
НО
Я советую тебе чаще оглядываться назад, сынок.
Ведь в один прекрасный момент в опасной близости от твоего выразительного затылка, окажется чья-то лопата.
И ТОГДА нам придётся сыграть с тобой в Грешника и Ангела Хранителя



By Coty

+2

2

Прежде, чем добраться до Сакраменто, мы исколесили несколько штатов. Вдоль и поперек, расчехлив свои гитары перед каждым охочим слушателем. Выступали с удовольствием, деньги делили поровну. Тогда мне думалось, что лучшего лекарства не найти; в первые месяцы мне казалось, что я начал забывать и забываться. Жизнь не предвещала новых бед, потому что впереди была бесконечная дорога, на соседнем сидении был барабанщик группы, который много пил и ел за троих. Это не мешало ему оставаться профессионалом, равно как мне не помешало почему-то похудеть еще сильнее обычного. Тогда мы, вся наша группа, которая любезно приютила сессионного музыканта, взяв его на постоянной основе, казались чем-то непобедимым и чарующим. Мы были символом свободы, бесконечности жизни и героизма. И еще немного - печали. Основную ее часть, конечно, олицетворяла моя то грустная, то пьяная рожа. Ни дать, ни взять - Король Чернило. Ребята привыкли подшучивать, а я привык не обращать на это внимание. С усердием каторжника я занимался музыкой, иногда поглядывая в окно - новый горизонт для меня ничем не отличался от старого, и только километры могли обманчиво показать, как далеко я забрался от... Продолжать в моих мыслях не было нужды. Я и без того знал, что потерял и сбежал тоже от чего. Озвучивать лишний раз было для меня сродни пытке, во время которой загоняли иголки под ногти. Воспоминания стали якорем, привязанным к ногам, тогда как я выброшен где-то в район Марианской впадины.
Ближе к вечеру мы остановились на стоянке возле какого-то ресторана. Марчин сказал, что сегодня здесь нам заказано выступление: чья-то дочка была очень взбудоражена, узнав о том, что группа приехала в Америку, а потому затребовала папочку заплатить и привезти их куда надо. Богатенькие дамочки всегда меня смешили. Знаю я таких. Сломал уже зубы, пытаясь откусить слишком лакомый кусок. Об этом тоже вспоминать не хочется, а потому я молча вылезаю из машины и направляюсь в комнату, служащую сегодня нам гримеркой, где уже висят в рядок черные, выглаженные костюмы. Это крутой ресторан. Сюда в кедах не пускают.

Еще когда я учился в университете, ходил слушок, что у Марселя Коти железный желудок. И что потребляемое им количество алкоголя вполне соразмерно количеству дури в башке. Это было чистой правдой, которая с годами не изменилась. Желудок был на прежнем месте и по-прежнему готов был принять в себя много алкоголя. Действительно много. Я испытывал его в разные периоды своей жизни, и этот не стал исключением. Мне не обязательно быть трезвым, как стекло, чтобы хорошо играть. Я - леворукий бас-гитарист, но это не значит, что я не имею права пить. И, поскольку мы были в дорогом ресторане, а папочка именинницы оформил нам отличный бар, я не смог отказать себе в удовольствии надраться перед выступлением. Нужно отдавать себе должное - мастерство не пропьешь, а красивую морду если и загубишь, то не сразу. Я знал, что обладаю и тем, и другим, а потому чувствовал себя в своей тарелке, пусть мир и крутился, зато я не стоял на месте и двигался, двигался прочь ото всех своих бед, что заставляют задумываться о необходимости существования. Зачем ты кому-то, пьяный, но симпатичный паршивец? Чтобы играть музыку и писать чертовы стихи.
И, наверное, у каждого в жизни наступает такой момент, когда берешь в руки микрофон и начинаешь говорить. И говоришь от души, да так, что не остановишь. И, по твоему скромному мнению, ты искришь юмором и проницательностью, хотя со стороны, видимо, больше похоже на дешевый стенд-ап. Я понимал это, но продолжал. Я знал, что говорю что-то откровенно не то. Но продолжал. И продолжал бы и дальше, если бы меня не утащили прочь, выдрав из рук микрофон; Марчин смотрел на меня с перекошенным лицом, а я медленно пробирался пальцами к стоящей поодаль начатой бутылке. Марчин шипел, что из-за меня теперь их всех убьют, а я опрокидывал в себя бутылку. Марчин был зол, а я с огорчением обнаружил лишь пару капель на дне.
- Не ори так, мои слова послужат им уроком. Школа жизни, так сказать.
- Идиот! - я видел его глаза прямо напротив своих. - Ты назвал девушек шлюхами, а именинницу..
- Тшш. - перебил я. - Вот сейчас замолчи и скажи, что я не прав.
Марчин глухо застонал, а я закинул ногу на ногу. Меня всегда раздражали маленькие, капризные леди, которым палец в рот не клади. Меня раздражали богатые папочки, крутящие весь мир вокруг своего эго. И что самое приятное - никогда, никогда я не боялся высказать свое мнение вслух. Я всегда был рисковым парнем - пум-паф! - и боятся мне было нечего. Как, собственно, и терять. Я уже потерял все, что мог, так что считал, что имею право говорить то, что думаю. И поступать так, как я хочу. Быть может, это алкоголь совсем задурил мне голову и напитал ее необоснованной храбростью, но.. Я не думал о завтра. Не думал о том, что будет через час. Краем сознания понимал, что сейчас мне лучше уйти - и, по возможности, потеряться, но я был слишком в тумане, чтобы принимать настолько серьезные решения. Для некогда близких я был итак потерян, для новых знакомых я ровным счетом ничего не значил. Агрессивная былинка, решившая, что ее язык может выделывать вызывающие словесные выкрутасы.

+5

3

вв
Почему бы тебе не посетить наших друзей в Сакраменто?
А почему бы тебе самому это не сделать, Маттео?
Доно красноречиво морщится, изображает саму невинность и пронизывает меня взглядом человека, решительно не ждущего отказа. И я не смею ему перечить. Нет, отнюдь не потому, что я бесхребетная амёба в лапах всесильного, прости Господи, громовержца. Я сам заслужил к себе такое отношение, добровольно вписавшись в ряды особо приближенных, когда мне было 8, а ему почти 18. Недаром же я ношу прозвище «Советник», которого до диареи боятся солдаты Денаро. Все представляют меня эдакой мрачной тенью, стоящей у правого плеча жестокого и капризного дона. Народ бросает в жар, когда я медленно наклоняюсь к уху Маттео и шепчу что-то, не отводя взгляда от партнёров по переговорам. Это очень плохой знак. Я еще одна пара глаз и ушей Дона. Его правая рука и дополнительный патрон в обойме.  Но порой, я сам жалею о том, что я – это я. Доно любит капризничать, еще больше он любит возлагать на других собственные обязанности. Вот и сегодня, он настойчиво требует от меня присутствия на чьей-то вечеринке по случаю дня рождения какой-то-там-барышни, чьей-то-там-дочки.
Считай – это твой внеочередной отпуск. Поверь, ты там желанный гость. Многие хотят с тобой познакомиться. Пообщаешься. Обзаведешься связями у южан.
Маттео говорит так спокойно, словно званый вечер, который я вынужден посетить, будет проходить за углом. А главный виновник торжества – мой старый добрый кореш. Но нет, Доно отправлял меня не просто в другой город, а в другую страну. В место, прошу заметить, весьма враждебное нашей семье сейчас. Это ли не самоубийство? Мою рожу знает едва ли не каждый криминальный авторитет Сакраменто. И не каждый страстно желает пожать мне руку. Особенно после того, как я собственноручно обезглавил троих.
Я молча забираю из рук Маттео приглашение, читаю фамилию, выведенную на белом листе плотной глянцевой бумаги серебристым каллиграфическим подчерком. Поднимаю взгляд на невидимую точку между глаз Маттео – в далёком будущем я не раз буду смотреть именно туда, в надежде, что когда-нибудь там замаячит красная точка лазерного прицела. — Ты шутишь? — Я переспрашиваю. Неуверенно. С сарказмом, потому что Маттео в конец обалдел и, видно, возжелал моей смерти. Я как сапёр-стажёр, брошенный на заминированное поле. Идти на ощупь без права на ошибку. А если ошибусь – Маттео, по крайней мере, будет знать о том, куда всё же не следует соваться ему самому.
Ну и хитрая же ты мразь, дорогой друг.

В Сакраменто жарко даже в октябре. И совершенно неважно, что в декабре уже заморозки. Здесь тридцать градусов по Цельсию ощущается совсем иначе. Не так, как на Сицилии. Жара здесь заперта в каменные джунгли небоскрёбов, щедро припорошена городской пылью и жженым мусором. И даже густая, преимущественно еще зеленая, листва местных парков не спасает от удушья. Я с тоской смотрю на желто-рыжие прожжённые прогалины с высоты птичьего полёта. Это совсем не то место, в котором я хотел бы оказаться прямо сейчас.
В аэропорту меня встречают свои люди. Вооруженные. Растерянные. Вспотевшие. Я везу весточку от Маттео одному из самых влиятельных людей американской мафии, а потому мои люди предусмотрительно сняли оружие с предохранителя. Да и я не вправе ударить рожей в грязь.
Я чертовски устал от долгого перелёта и этой невыносимой летней жары. А уже вечером мне предстоит встретиться с двумя десятками весьма опасных и непредсказуемых ребят. Доно сказал, что они жаждут со мной познакомиться – значит, ждать беды. Или пренеприятных недоразумений, которые я предпочитаю обходить, отказываясь от общения с малознакомыми, но дюже любопытными людьми. Но всё проходит совсем не так, как я планировал.
Вечером в ресторане очень шумно. Удивительно, но отовсюду я часто слышу итальянскую речь и замечаю эту особенную, пылкую жестикуляцию. Кто-то смотрит на меня с особым любопытством, кто-то с негодованием, ведь я отказался надеть бабочку, как того требует дресс-код, а белоснежной сорочке предпочёл чёрную рубашку. Сижу в стороне, у барной стойки недалеко от сцены. Испытываю неприятное ощущение от частых рукопожатий, совершенно бессмысленных представлений и излишнего внимания. Сгораю от желания выпить и насладиться абсолютным одиночеством. Почти все пункты сегодняшней программы выполнены безупречно. Я «передал привет», поздравил именинницу, чьё имя вовсе слышу впервые,  и даже расщедрился на несколько вымученных комплиментов в адрес местных дам. Я был наполнен лицемерием по самую макушку и теперь боялся его расплескать.

— И что только сейчас слушает молодёжь?

Сиплый голос слышится из-за левого плеча. Отпиваю из стакана, медленно поворачиваю голову. Толстоватый господин лет шестидесяти с седыми коротко выстриженными висками присаживается рядом. Меряет меня взглядом, облизывает пересохшие губы. Я молча закуриваю и отстранённо киваю, не желая вступать в разговор о высоком. О том, что я вообще не понимаю – современная музыка.

— Так захотела моя дочка. Я не мог ей отказать.

Молча ухмыляюсь, закуриваю сигарету с разрешения своего собеседника поневоле. Оборачиваюсь к сцене после очередного комментария в адрес музыканта. На сцене молодые ребята. Подвыпившие, потные, увязшие по уши в экстазе от собственной музыки и лёгкости. Я вспоминаю себя в эти годы, ловлю на мысли, что старею, а потом…
Я хорошо запомнил лицо сидящего рядом со мной. Оно исказилось до неузнаваемости. Слова, льющиеся единым нетрезвым потоком из уст одного из музыкантов, повергли в шок абсолютно всех, присутствующих в зале. Даже официанты, суетящиеся на кухне, повыглядывали в зал, демонстрируя округлившиеся, как блюдца, глаза. Даже я, чего греха таить, опешил от неожиданности. Храбрости этого мальчишки, крепко сжимающего микрофонную стойку в ладонях, мог бы позавидовать даже самый отчаянный оратор. Не осознав всю степень назревающего пиздеца, молодой музыкант с чувством выполненного долга удалился прочь со сцены, оставив после себя гробовое молчание, опешивших барышень и медленно нарастающую ярость в и без того горячих головах присутствующих.
Я жевал сигаретный фильтр и наблюдал за разворачивающейся сценой отмщения. Виновницу торжества отпаивали шампанским и утирали горькие слёзы обиды, у входа в служебные помещения уже суетились «шестёрки», готовые применить любые методы наказания по первой просьбе. И только я сидел смирно и никому не сочувствовал.

Отредактировано Matias Rossi (27.03.2016 17:19:35)

+3

4

В какой-то момент я даже подумал о том, что, возможно, если останусь здесь навечно, то смогу избежать шума и ярости важничающих пингвинов в смокингах, интеллекта в которых хватает разве что на.. Вот, именно! На то, чтобы с грохотом распахивать двери и хватать меня в четыре руки (мне показалось, или я почувствовал еще одну руку у себя кое-где?) и тащить. Наверное, именно так чувствуют себя известные рок-звезды, прыгающие в руки фанатов в толпу. Чувство полета и силы, которая подхватывает и несет. Хорошо бы, будь это действительно приятно и занимательно, но я ловлю себя на том, как отчаянно барахтаюсь, словно обезумевший карась, пытаясь вырваться. Я не заслужил! Что бы они там мне ни готовили.. Я не заслужил, всю жизнь я не был пай-мальчиком, но все-таки и они все здесь не сахар! Так чем я хуже? Чем?! Ответа, похоже, я не узнаю никогда, потому что меня ловко бросают на землю уже за стенами клуба и с размаху пинают в живот ногой.
- Я тебя на триста кусков порежу и отправлю всем знакомым как презент! - орет мне на ухо разгневанный моей тирадой папик. Папаша. На его лице застыла гримаса недовольства, отвращения и чего-то картинно американского. Скажу вам сразу - он мне не понравился. Но его кулаку пришлось по душе мое лицо, а особенно то, с каким энтузиазмом я сплевывал кровь на песок.
- Или еще лучше, слушай. - он хватает меня за волосы и заставляет поднять голову. - Мы закопаем тебя заживо. А когда ты сдохнешь, тогда и отправим семье.
После чего он рьяно макает меня лицом в песок. Ощущения неприятней я еще в жизни не испытывал, потому фыркаю и пытаюсь отползти в сторону. Хотя куда тут отползешь? Вокруг меня замкнулся круг, состоящий из ровных мужских ног, обтянутых черной тканью деловых костюмов.
"Как на похоронах.." - успеваю я подумать, прежде чем меня снова бьют в живот, заставляя вывернуться наизнанку и вернуть все выпитое накануне вино. Это оно такое красное? Или какой-то из моих органов лопнул? Мне кажется, я слышал взрыв..
Я не намерен умолять их остановиться. Я не готов просить о пощаде, потому что, признаться честно, не так уж и сильно хочу, чтобы моя просьба была исполнена. А еще сильнее я не хочу унижаться перед теми, кто ничуть не лучше меня. Что хорошего сделали они в этой жизни? Сколько дурных девичьих голов присыпали пудрой обмана и обожания? Да они же все, как одна.. Раздражают. Не знаю, в какой момент во мне появилась эта ненависть. Шучу. Конечно, знаю. Я не такой придурок, чтобы забыть миг, когда моя жизнь перевернулась, а сам я ощутил себя крысой, недостойной побираться крохами с царского стола. Эта правда слетела из уст человека, с которым я намерен был породниться. Но так уж вышло - у меня ничего не вышло, и я ушел, униженный и опозоренный, чтобы теперь нести правду в мир лжи, который возлагает короны на головки этих чудных принцесс. Но ничерта они не принцессы. И я сам ощущаю отвращение. Не только к тому, что увидел сегодня вечером, но и к самому себе. Потому что стал для них всего-навсего мигом, который вскоре сотрут другие воспоминания, более приятные и яркие - новая машинка от папочки, новое кольцо от завидного ухажера, а я, а что я? Когда это произойдет, вероятно, я уже буду мертв. А моя правда рассеется как утренняя дымка - призрак лесных пожаров на другом континенте.
Какое-то время они еще измываются надо мной. Заплывшим взглядом я подмечаю, как ко мне приближается пара ног на тонких шпильках. Их обладательница пришла к месту действа, к разгару основного спектакля в ее честь, с зареванным лицом. Какая печаль. Какая трагедия! Это уже не Мальвина, это печальный Пьеро, рот которого исказила злость. И она становится острой шпилькой мне куда-то на ребра, она находит свежую рану и делает мне больно. По ее мнению, я должен выглядеть как извивающийся червь. Но я смеюсь и хватаю ее за щиколотку, пачкая кожу своей кровью и песком. Так лучше. Это воспоминание не затмит даже колечко с ограненным танзанитом. Мне чертовски больно, я готов подскочить и ударить ее по лицу, в крайнем случае - дернуть на себя, утащив поближе, обняв ее, как свою невесту. Но не скажу, что мне хватит на это сил, а дюжим молодцам вокруг меня - терпения, чтобы смотреть на это. А папочка.. Папик. Он сойдет с ума и велит убить меня здесь и сейчас! А ведь мне так понравилась его идея насчет сувениров.
Внезапно кто-то бьет меня с ноги по лицу и я отключаюсь, так и не успев принять решение насчет того, как же мне быть дальше.

+2

5

Звенящую тишину, повисшую на мгновение в банкетном зале, пропитанным резкими ароматами духов, дорогого алкоголя и сигарного табака, внезапно пронзил звук бьющегося стекла. Кто-то всего лишь навсего уронил фужер на пол. Тонкий дорогой хрусталь бьётся очень звонко, словно подчеркивая свою дороговизну и беспечность безрукого официанта, перевернувшего полупустой поднос. В спертом воздухе становится еще тяжелее дышать. Это страх, который испытывает вся, суетящаяся здесь прислуга. От уборщиков - до организаторов. И упаси Господи кому-то сейчас раскрыть свой рот и пусть даже шепотом, выразить свою точку зрения. Лбы в дорогих костюмах на взводе. И тот самый бокал, упавший с подноса, стал стартовым выстрелом для действия, финал которого может оказаться фатальным. Я двигаю пустой стакан в сторону бармена. - Повтори. - Сопровождаю просьбу жестом пальцев. Деревянной рукой молодой латиноамериканец забирает у меня стакан и не глядя наливает...Бурбон? Впрочем, и я не сильно заинтересован в том, что льётся мне в стакан. Двери, ведущие в подсобное помещение, где сейчас празднует свой недолгий триумф молодой музыкант, с лязгом срываемых петель вышибаются прочь. Внутрь, как из мешка, сыпятся крепкие мужики и я понимаю, сегодняшний вечер обещает быть по-настоящему интересным. Звуки возни, бьющейся мебели и ругани на чистейшем итальянском, сигнализируют о начале неравной битвы за справедливость. Достается всем, даже барабанщику. Но всю свою накопленную злость, итальянские бравые парни во главе с отцом огромного семейства, они вот-вот подарят одному, самому смелому и самому пьяному.
- Они же его убьют.
Через некоторое время, несмело подает голос бармен. Его взгляд наполнен искренним сочувствием и страхом. Наверняка, будь он посмелее, а мужики за стенкой попроще, вступился бы за музыканта-бедолагу, но сейчас ему не остается ничего, кроме как остервенело натирать вафельным полотенцем низкий стакан для скотча. Я расслабленно киваю и охотно соглашаюсь, задумчиво произнося, - Скорей всего.
Мимо проносится пара ребят. Все, как под копирку, честное слово, крепкие, чернявые или вовсе бритые налысо. На фоне этой группы поддержки, я выгляжу болезным червяком, ни дать ни взять. Мною движет не то интерес, не то чувство справедливости. Поверьте, девяносто восемь процентов публики, сейчас застывшей у своих столов, желают главному действующему лицу мероприятия того же, что пожелал музыкант, решивший остаться неизвестным. Но только он один осмелился сделать это вслух. Так кто же здесь трус, а кто храбрец? Делаю короткий глоток из стакана, тушу сигарету в пепельнице. Нет, парень не заслужил. Под удивленные взгляды соседей, поднимаюсь из-за стойки, расправляя полы пиджака, забираю с собой стакан и пьяненькой походкой вразвалочку следую туда, где разворачивается основное действие в трёх частях. Первая - угрозы, вторая - побои, третья - приговор. Главное успеть к перерыву и не проворонить буфет. "На сладенькое". Когда я выхожу с черного входа, расстёгивая плотную сорочку на вторую пуговицу, то вижу, что пришел вовремя. Занятые делом ребята меня не замечают. До поры до времени. Приваливаюсь плечом к косяку двери, высаженному вместе с ней, закуриваю новую сигарету и молча наблюдаю за происходящим. Парень держит удары, которые не каждый способен перенести. В перерывах между побоями, он умудряется щериться кровавой улыбкой, отпускать острые комментарии и продолжает терпеть. Я клоню голову к плечу, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Впереди меня мельтешит широкая спина, которую со скрипом обтягивает черный пиджак. Еще чуть-чуть и он треснет по швам. Музыканта бьют. Целенаправленно и методично выбивая из него всё, что еще не успело выйти посредством микрофона. Я не встреваю по двум причинам: для профилактики подростковой дури и легкомысленности побои полезны, не повадно будет в следующий раз - это первая причина; я ничего не смогу сделать против пятерых, нет, шестерых крепких мужиков во главе с отцом - это вторая причина, а если всё-таки попытаюсь, то отправлюсь на тот свет вместе с молодым парнем. Вполне возможно, нас закопают в одной яме. Впрочем, я здесь в другом статусе и знаю именинницу лично. Она - избалованная молодая сучка, для которой нет ничего невозможного. Достаток. Внимание. И регулярное блядство по высококлассным мужикам. Выбирает не то по генам, не то по мускулатуре - одному богу известно. Ясно только одно: музыкант пришёлся ей не по душе. Что странно. Наличие мозгов, пускай и подбитых выпивкой и травкой, женщин, вроде бы, привлекает не меньше размера члена. А вот и она, кстати. Вскидываю брови, пускаю облако дыма в сторону и пропускаю её вперед. Жестокое отмщение не заставляет себя долго ждать. Уже через несколько секунд музыкант корчится от боли под острой шпилькой. Хорошо хоть не на мошонку наступила. Жадно затягиваюсь дешевым табаком, так, что щёки сводит, а папиросная бумага хрустит так, что слышно за версту. Со стороны может показаться, что от картины происходящего я получаю истинное удовольствие. Я как критик, замираю перед полотном, пытаясь найти хотя бы один изъян в линии, цвете, тени. Но - нет. Всё идеально. А финал и вовсе бесподобен. Ударом ноги по лицу молодого парня вырубают на месте. - Вы шею ему часом не сломали? - На мой вопрос никто не отвечает, зато я получаю красноречивые взгляды в свой адрес и равнодушно пожимаю плечами. Так тому и быть.
- Уберите это дерьмо отсюда. Закопайте, пусть гниёт.
Я слышу эту фразу уже у себя за спиной. Ясно - понятно. Всё той же походкой, покачиваясь из стороны в сторону, иду обратно в зал. Ставлю стакан, под него пихаю мятую банкноту, подмигиваю бармену и забираю своё барахло, снова удаляясь из ресторана. А на улице уже свежо. Не несёт потом от быков, не чувствуется запаха крови - да, она пахнет. Вижу, как музыканта неряшливо волокут к машине двое. Один грузит, второй раздраженно запихивает длинные ноги в багажник. Певец туда не помещается и потому, в сопровождении отборных итальянских матюков, грузится в итоге на заднее сидение. Ребята садятся в машину, громко хлопая дверьми. Я сажусь за руль одновременно с ними. Машина заводится с третьего раза, но впереди меня еще маячат габариты. Давлю гашетку следом, поднимая желтоватое облако пыли из-под колёс. Какого чёрта меня понесло следом - не знаю. Но драматизм, которым были наполнены слова бармена в ресторане, определенно подстегнул меня дать парню второй шанс. Жалко терять такой талант. А в ресторане больше нечего ловить, и вряд ли хоть кто-то заметит отсутствие моей скромной персоны. В общем...поехали!

+2

6

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Я прихожу в себя с полным ртом крови, которую сплевываю на пол автомобильного салона, едва мне удается немного свеситься вниз. Чувство такое, словно по мне трижды проехало бульдозером. Постойте-ка.. Кулаки этих ребят могли бы пригодиться на кухне лучших ресторанов мира - делать отбивные, например. Но сейчас мне кажется, что они постарались и сделали отбивную из моей печени, потому что внутри не то что ураган - внутри какое пекло, и меня скручивает от боли на каждом ухабе, которыми наверное испещрена дорога. Я смутно хриплю, не ощущая собственного лица. Во мне нет сил для того, чтобы подняться и попытаться сбежать; боюсь, я даже не смогу открыть дверь, чтобы выкинуться на дорогу и там спокойно умереть. Приходится ехать, куда везут. Мне интересен конечный пункт, но я не раскрываю рта для того, чтобы поинтересоваться направлением. Боюсь, я так пару зубов выплюну.
В пути я отключаюсь еще раз. Снова прихожу в сознание уже на заброшенном пляже, подхваченный бравыми ребятами под обе руки. Я не иду, меня просто тащат. Ленивое море тихо набегает на берег и убегает обратно, забрав с собой камешки и пустые ракушки. Мне нравится этот звук, как-то он успокаивает, хотя радоваться в моей ситуации нечему. Но такой уж я человек, что пытаюсь найти хорошее даже в том днище, куда угодил. Закрыв глаза, я слушаю волны и дышу ровнее, хотя сделать это весьма непросто. Кажется, мне сломали ребро. Хорошо, если одно.
Бросив меня на песок и удостоверившись в том, что я не смогу встать, ребята возвращаются к машине. Сквозь толщу морского шума мне удается расслышать их разговор:
- Не люблю я это дело.
- Не любишь - а придется.
Лязг железа, тяжелый вздох.
Мне кажется, они сбросили с себя пиджаки.
- Может, не такой он и дохлый? Сам справится?
- Бери лопату и пойдем. Быстрее закончим - быстрее вернемся.
Крохотные раковины, закрученные спиралью. Овалы разломанных надвое панцирей моллюсков. Рапаны, приложив ухо к которым можно услышать море. Обкатанная солью галька, блестящие камешки, рожденные в самом сердце океана. Щекой я чувствую, как к коже прилипают песчинки, как ветер треплет мою одежду, как будто бы подгоняя бежать. На какое-то мгновение мне верится в успех моего маленького предприятия, но, попытавшись подняться на руках, я падаю обратно: все мое тело превратилось в сплошную болевую точку, которую лучше не тревожить. Пусть копают, зато там я смогу немного отдохнуть.
Чем глубже - тем более влажный песок. Ребята копают молча, но громко сопят. Разлепив глаза, я рассматриваю их обувь и чувствую скольжение ветра по лицу. Он тоже мечет песок мне в лицо, бросает его под одежду. Ребят он тоже достает, хотя они в более завидном положении, чем я. Глубоко (насколько смог) вздохнув, я пытаюсь потихоньку отползти подальше. Не знаю, на что мне остается рассчитывать - но в итоге я просто надеюсь на то, что смогу уползти и скрыться, ну или что небеса перекинут меня в другое, менее избитое тело и дадут сил на то, чтобы скрыться отсюда. Раньше я достаточно думал о смерти, но никогда еще не представлял ее в таком виде. Быть похороненным практически заживо на пляже? Мне кажется, рассчитывать на то, что скоро меня найдут туристы или купальщики, не придется. Пляж выглядел неухоженным, значит, люди здесь - редкость. Значит, я действительно умру здесь. Не такое будущее представляла для меня моя мать.
Когда дело сделано, а яма для моей могилы вырыта, ребята замечают меня в паре метров от того места, где бросили. Не далеко же мне удалось сбежать; они стирают это расстояние парой пинков мне по почкам, которые я не очень-то и чувствую. Что пинки, что почки - я чувствую слишком много, чтобы концентрироваться на чем-то одном. Я захожусь в кашле, в моем рту барханы песка, а они подхватывают меня, как мешок с картошкой, и тащат обратно к яме. Осталось лишь бросить меня туда и закопать, чтобы вернуться на вечеринку и отведать торт оскорбленной именинницы. Она будет счастлива узнать, что ее обидчика обглодают морские крабы; ее потерпевшее самолюбие не будет спасено, но будет обласкано отеческой любовью, которая способна и горы свернуть. И не то, чтобы я жалею себя и думаю о несправедливости мира, нет. Я прекрасно знаю, что за все в этой жизни нужно платить, и я готов заплатить за то, чтобы навсегда остаться для нее кошмаром, тем мерзким ублюдком, который публично унизил ее перед близкими друзьями и партнерами ее папочки. Я лишь на долю мгновения огорчаюсь от того, что это последний день моей жизни и до чего же он нелеп..

+2

7

На Сакраменто медленно опускается ночь. Как степенная дородная барышня, она распускает тёмные полы пышного платья и размеренно шагает по желтому от жары небу, медленно окрашивая его в серо-синеватый оттенок. Когда наши машины выходят на восьмидесятое шоссе, прямое, словно линия, идеально проведенная под линейку, густой сизый туман уже бережно укрывает раскалённую землю, неся за собой прохладу грядущей ночи. Нам предстоит не самое короткое и не самое приятное путешествие до залива Сан Пабло. По крайней мере я верю, что ребята везут моего побитого пацанёнка именно туда. И не знаю, почему я назвал его моим. Видимо, этого поломанного музыканта я счёл никем иным, как своей персональной добычей, до которой я совершенно точно дотяну свои руки, чего бы мне это ни стоило. И, казалось бы, надо признать всю его глупость и безрассудство и отпустить с миром гнить у самого солёного берега западной точки Соединённых Штатов, но нет. Мною движет не то спортивный интерес, не то желание вытащить из всего этого дерьма простого мальчишку, ставшего заложником своих и чужих амбиций. А знаете кто всему виной? Гордость. Эта надменная старуха не унимается и всегда портит веселье. И сколь раз бы ты не пытался задавить в себе эту престарелую барышню с крючковатым длинным носом – тщетно. Она заводит свою скрипучую шарманку до одури противной скряги именно тогда, когда этого меньше всего требует случай.

[audio]http://pleer.com/tracks/2593138erFu[/audio]
И не спрашивай меня, почему Лепс. Я не знаю) Просто крутилось в голове, когда писал!

Я опускаю окно, выкручивая ручку на дверце до самого конца. Стекло скрипит, хрустит и плюётся шматьями пыли, застрявшими в оконной прокладке. Этой машине больше лет, чем моему деду. Оно и видно. Габариты впереди идущей машины, от которой я держусь на безопасной дистанции, постепенно исчезают в тумане. Люди, которых я пытаюсь преследовать, определенно торопятся успеть завершить все дела к десерту, и мне это не на руку. Уж поверьте. Я выдавливаю педаль газа до предела. Машина и так идёт на последней передачи, но мне почему-то кажется, если я приложу чуть больше усилий, она побежит куда быстрее. Но всё случается с точностью да наоборот. Движок под старым скрипящим капотом начинает кашлять. Машину дёргает. Стрелка спидометра медленно падает вниз, лишая меня драгоценных «миль в час». В дороге мы уже не меньше часа, и будет обидно, если сейчас мой план по спасению невинных душ молодых музыкантов, провалится с треском. Поджимаю сцепление, заставляя машину жадно хватать воздух, трещать и скрипеть, коробка отказывается слушать мою настойчивую команду. Еще пятнадцать минут агонии и автомобиль капитулирует перед моей нетерпимостью. Я вынужден съехать на обочину и остановиться. Красные габариты идущей впереди иномарки, таят в тумане. Автомобиль уходит по склону вниз и окончательно теряется из виду. Я осыпаю рулевую колонку отборными проклятиями на чистейшем итальянском языке. Бью по рулю ладонями так, словно упустил миллион долларов, который был так от меня близко, а не какого-то паренька, который, по правде говоря, мало что значит для меня сию секунду. Или всё-таки нет? Коли уж я соизволил покинуть безудержное веселье адептов Коза-Ностры, и променять его на длинную пыльную дорогу, безумную влажность и абсолютное, безалкогольное одиночество, значит всё не так просто. Я поворачиваю ключ в замке и слышу гробовую тишину. Движок старого форда даже не пытается завестись. Я потею и злюсь. — Ну давай…давай…— Под капотом я только слышу глухие щелчки – тщетные попытки дать мне заветную искру. Я поворачиваю ключ ещё раз. Я настолько хочу, чтобы эта чёртова рухлядь завелась, что закрываю глаза и крепко зажмуриваю их. Так делают дети, когда загадывают желание над именинным тортом. Но чуда не происходит. Я даже не выкрикиваю, я лаю матерные эпитеты куда-то в грязное лобовое стекло, ударяю по рулю снова и выкатываюсь на улицу, утирая ладонью мокрую шею. Скрипит старой бабкой капот, который я грубо отдираю от заглушек, не удосужившись снять их еще из салона при помощи кнопки. Задираю пасть железного быка вверх и лезу под капот. Моё драгоценное время убегает, и я отстаю уже не на минуту, две или пять, а на все тридцать. Начинает закрадываться хреновая мысль – я не успею.
Машина заводится только минут через тридцать-сорок. Вздрагивает, кашляет, плюётся и чадит. Прыгаю в салон и трогаюсь с места настолько быстро, насколько могу, потому что боюсь, что сейчас машина заглохнет снова. С нехарактерными для исправного двигателя постукиваниями, я все же снова выезжаю на шоссе и медленно надавливаю ногой на педаль газа. Вторая…третья…четвертая…я вряд ли дотяну до пятой. Недостижимая высота для машины девяностого года. Я не рискую и ныряю по склону следом за автомобилем, скрывшемся от меня еще несколько десятков минут назад.

Залив Сан Пабло встречает абсолютным мраком, пробиваемым редкими отблесками фонарей, освещающих трассу, проходящую прямо по кромке воды. От дороги до берега пешком всего несколько минут. Я подбираюсь к развилке. Одна уведет меня на Сан-Франциско, другая – прямиком к заливу. Я думаю над тем, в какую сторону поворачивать не долго. Братцы, бодро пихающие музыканта в салон автомобиля, не славятся шибким усердием и грамотностью, а потому, вряд ли станут тратить драгоценные часы своего времени на дальнюю поездку в совершенно другой город, к самому сердцу океана. Они скорее предпочтут бросить Марселя в канаву и оставить его гнить там. Я даже сомневаюсь, а станут ли они закапывать его живьём. Впрочем, зря. Мои сомнения оказываются беспочвенными. И я совсем скоро об этом узнаю. А пока, сворачиваю направо с характерным взвизгиванием покрышек по гладкому, как стекло, асфальту и лечу вдоль береговой линии, погасив фары. Мне навстречу пулей проносится тёмно-серая иномарка, вынуждая меня резко оттормозиться прямо на дороге и выглянуть в окно. Кажется, это именно та машина, за которой я упрямо следовал всё это время. И, кажется, ребята уже торопятся домой. Сворачиваю на обочину, поднимая клубы пыли. Щебенка разлетается в стороны, как фонтан, бьёт по капоту. И по делом этой колымаге. И тут я понимаю, что если парня закопали, дело плохо. У меня нет лопаты, чтобы его откопать. Лезу в бардачок – не знаю зачем. Лезу под сидение – а вот там меня ждёт мой персональный загашник, в котором я храню лом на случай дорожных разборок. Всегда кладу его под сидение. Штука  невероятно полезная. Хватаю его в левую руку, вылетаю из машины и прибавляю газу на своих двоих уже к побережью. Берег здесь короткий, грязный, забитый мусором и высохшими водорослями, покрытыми назойливой мошкарой. Спотыкаюсь о пустую бутылку из-под пива, зачерпываю в обувь щедро песка и шарю подслеповатым в сумерках взглядом в поисках свежей могилы. Песок здесь влажный. Днём под солнцем он высыхает до белоснежного оттенка, но если снять сухой пласт, глубже подступит тёмно-желтый, почти коричневый мокрый слой. На это я и рассчитывал, шаря глазами по береговой линии. Занятие для исключительного авантюриста. Ведь только одному богу известно, что эти ребята сделали с парнем и закопали ли вообще. Им хватит фантазии и на более изощрённые способы экзекуции. Но я получаю подсказку, нахожу на песке совсем свежие следы и иду по их идеальной линии. Иду быстро. Через секунду уже бегу трусцой, потому что на счету каждая секунда. Ты там давай, держись, заморыш.

+3

8

[audio]http://pleer.com/tracks/14131522fUHh[/audio]
Господи, Боже мой, да я же сейчас сдохну..
Вот что успевает пронестись у меня в голове, прежде чем пресловутая парочка бравых ребят хватает меня и тащит к могиле. Они закопают меня живьем, и мне крупно повезет, если не останутся наблюдать до тех пор, пока не перестанет шевелиться песок от моих тщетных попыток выбраться наружу. С них станется, хотя я больше склоняюсь к версии о том, что они плюнут и уйдут. Быть может, я смогу откопаться. Быть может, я найду в себе силы, чтобы какое-то время не дышать и прорываться к поверхности. Быть может..
Когда я был маленьким и жил под боком у маменьки в Лиможе, мы, французские дети, часто бегали к реке и играли на спор - кто дольше всех протянет без дыхания под водой. Это была опасная игра, только спустя годы я понимаю это со всей четкостью. Я проиграл лишь пару раз; мне довелось видеть, как старшего мальчика, слишком азартного ребенка, откачивали взрослые. Мальчика спасли, но после того случая каждому влетело по первое число, да и игры прекратились. Никто не хотел умереть так глупо и так рано, хотя выигрыш всегда был несказанно сладок. Теперь уж я и не знаю, как долго смогу выдержать. Слишком много лет прошло. Из года в год я привык убивать себя, и в последнее время делал это с особой тщательностью. У меня сожженные легкие. У меня неубиваемый желудок. Со мной трудно спорить, потому что я всегда иду до конца. Но что толку? Сейчас я иду прямиком к смерти. А она редко бывает милосердной.
I can't survive if this is all that's real
Мне кажется происходящее игрой. Даже брошенный в яму, я думаю, что что-то не так. Все так фальшиво, так глупо, так безнадежно. Даже в компьютерных играх всегда можно найти выход, почему же тогда я не могу выбраться из этой передряги в жизни? Я, черт возьми, не хочу умирать. Я, черт подери, хочу и дальше гнить постепенно, умирая лишь со временем, а не вот так, одним махом! Я возмущен. Я недоволен. Я требую пересмотреть мое дело, пока не поздно. Мне хочется потребовать справедливости, глаз за глаз, зуб за зуб, пускай меня морально смешают с дерьмом - на том и разойдемся. Но время назад не отмотаешь, раны старыми ударами не залечишь, это не фильм, так что пленка сгорела в огне следующей секунды. Она - как блик на темном фоне неба. Она - искра, она тот песок, что сыплется на меня сверху, попадает за одежду и в глаза. Он прилипает к крови, которая не успела засохнуть болезненной коркой на моем лице.
Потихоньку меня засыпает сверху, а я только и могу, что ерзать и сипеть, ругаться вполголоса и проклинать себя за то, что не могу дышать под землей. Вот ведь проблема. Природа явно ничего не сделала на тот случай, если меня (или собрата моего по несчастью, человека) решат закопать заживо. Полезное было бы умение, но я его лишен. Лишен ли я веры и надежды? Они умирают последними. Но в данной ситуации я уверен, что последним сдохну я.
На меня нападает паника. Атакует, как профессиональный борец, валит с ног. Песка все больше, а я стараюсь разгрести его, как могу, я пытаюсь поймать воздух, чтобы продержаться дольше. Не уверен, что мне нужно это время - гораздо проще ведь ничего не делать и задохнуться, но я так не могу. Песок тяжелый, он прилипает к одежде, наваливается сверху, забирается крупинками под ногти. Песчаное месиво, в котором я барахтаюсь из последних сил, перекрывает мне доступ воздуха. Это конец?.. Влажный песок пристает к лицу, и я жмурюсь, потому что иного варианта нет. Я не дышу, хотя чувствую, как безумно бьется в груди сердце. Оно на исходе. Мой мозг сейчас взорвется, и будет прекрасно, если я этого не почувствую. Отличная идея - просто дать органам отключиться, но никак не выходит. Мой мозг заставляет руки хаотично грести все новые и новые горы песка, а сердце рвется прочь, как будто бы сможет убежать отсюда без меня.
We won't survive, we're sinking into the sand
А ведь совсем рядом океан. Именно его влага напитала этот песок тяжестью и солью, именно с его молчаливого согласия я здесь, безнадежный, совсем в безвыходной ситуации. А ведь мог быть в другом месте. Мог бы, напившись еще сильнее, творить глупости (не настолько глупые, как сегодня, хотя и они принесли мне удовольствие). В конце-концов, этот вечер мог стать тем самым вечером, когда бы я осознал все ошибки и вернулся. Бросил дела и приехал в Нью-Йорк, где меня ждало любимое существо, практически не видевшее Марселя Коти своими глазами. Подыхая под песком, я понимаю, что все-таки люблю. Неужели стоило дойти до предела, чтобы это осознать?

+3

9

Poets Of The Fall - King Of Fools
---
Песка набивается в обувь. Достаточно, чтобы неприятно морщится, каждый раз наступая пяткой на грубые крупицы, быстро свалявшиеся в камень от сырости. Кажется, что череда этих проклятых следов совершенно не собирается кончаться и приводить меня к месту, в котором молодому музыканту суждено было погибнуть. Погибнуть в какой-нибудь альтернативной вселенной, где меня не окажется рядом, где я буду пить хороший скотч, обнимать за талию выразительную барышню, значительно младше меня и говорить о делах, которые особой важности, вообще то, не имеют. Но то – альтернатива, которой не суждено превратиться в нечто реальное. И слава богу. Еще долгая минута невнятного бега вразвалочку, и я вижу свежую «могилу» с шевелением глухого плотного песка. Или только мне кажется, что закопанный заживо музыкант бьётся в агонии, набивая рот липкой, солёной смертью.
Что такое быть закопанным заживо я знаю, но не из собственного опыта, а из чужих рассказов. Меня вообще-то частенько пугали такой смертельной пыткой, когда я был моложе и глупее. Рассказывали, как тяжелый песок под бросками лопат легко ломает ребра и придавливает к дну тесной могилы, обрекая на долгую, мучительную смерть от удушья. И даже гнить на берегу не очень достойно. Это даже нельзя назвать настоящим упокоением в земле, с относительными, но должными почестями. Это похоже на то, как топят котят, а потом зарывают их в саду, пуская на перегной для грядок. Так и с людьми. Упокоенными под толстым пластом тяжелого сырого песка, выдавливающего последний воздух из лёгких, им суждено быть обглоданными морской, прибрежной живностью. Поверьте, вопреки всем рассказам натуралистов, эти звери не прочь полакомиться мясом, чьё бы оно ни было. Обглодают до костей так, что те будут блестеть, как игрушки на Рожественской ёлке. И чем ярче я представлял себе это зрелище, тем быстрее бежал к свежей могиле. Зачем? Я не могу найти себе объяснение. Вероятно, наказание для слегка выпившего мальчишки с ветром в голове, казалось мне слишком суровым. Так не поступают порой даже с предателями, что уж говорить о болтливом юнце, поддавшемся воле играющих гормон не отошедшего пубертатного периода. Марсель-музыкант-певец выглядел слишком юным. Моложе собственных лет и, кажется, это спасло его от гибели. Возможно. Если я успею его откачать.
Копать трудно. Ребята в безупречных костюмах, туго сидящих на почти квадратных плечах, постарались закопать виновника женских капризных слёз, как можно глубже. Ковыряя ломиком землю где-то в районе головы, я не надеюсь откопать его дышащим или, хотя бы, целым. Песок рыхлый, холодный, солёный и безобразно тяжелый, поэтому инструмент приходится отбросить в сторону и копать руками, загоняя под ногти и кольца колючие песчинки. Мне кажется, что я копаю непозволительно долго. Я вынужден припадать к земле каждый раз, когда желтоватый свет фар лижет побережье рядом со мной и проносится по моей одинокой копающей фигуре. Мне не хватало здесь полиции или прежних палачей, решивших на всякий случай проверить, насколько хорошо исполнена их работа. Возможно, озабоченных наличием одинокой машины, припаркованной вдали на обочине. Свидетели ведь никому не нужны? И от того, что я трусливо падаю ниц, пропуская над собой свет фар, я теряю драгоценные секунды времени, рискуя вытащить из песка бездыханное, худое тело. И руки работают снова. Мне мешает тесный дорогой пиджак, как назло пошитый исключительно на меня. В нём я не могу толком согнуть руки и вытянуть их вперёд, чтобы загрести чуть больше песка под собственные колени. Мне приходится снова остановиться, вытереть мокрый лоб о плечо, стащить с себя этот проклятый пиджак и выбросить его в сторону и снова копать. На каждом толчке ладонями шумно выдыхая через рот. Я словно гребу в лодке против течения. Усилий – море, а толку – ноль. Но совсем скоро пальцы на что-то натыкаются. Неприятное, слегка пугающее состояние проходит быстро. Я расчищаю ладонями лицо музыканта, избитое и бледное. И мне становится жалко мальчишку пуще прежнего. Не жалею, что рванул следом за исполнителями безрассудного приговора. И пускай мне потом за это серьезно прилетит. Не поговорил. Не утешил. Не втёрся в доверие. Не посмотрел заискивающе в глаза. И не помог закопать. Маттео будет скрежетать зубами, я уверен, злиться за мою необязательность. Но это не тот случай, когда нужно менять бизнес на человечность. Дела так не ведутся. Раскапываю лицо, будто опытный археолог. Замечаю, что песка мой пленник умудрился наглотаться прилично. Рот приоткрыт в попытке вдохнуть, глаза плотно закрыты, залеплены песком, забит даже нос. Я стараюсь вытащить песок изо рта, пробираясь пальцами, другой рукой отгребаю песок, пытаясь откопать Марселя до конца. Откапываю. Не быстро, но всё же. Вытаскиваю мальчишку под руки из его собственной могилы. Он кажется почему-то очень тяжелым и неподатливым. Длинные руки, ноги, тяжелая кость болтается безвольно и почему-то против моей воли. Я с трудом переворачиваю музыканта на живот, на собственное колено, пытаясь вытряхнуть изо рта песок. Стучу по спине, выбивая из музыканта, и без того хорошо избитого, - качественно и профессионально, - последнюю дурь. Та вылетает вместе с песочными пробками из глотки, ровно до тех пор, пока та не очищается. Приходится забираться в рот пальцами, морщиться, скалиться, царапая костяшки об острые зубы, но вытряхивать этот проклятый песок, который точно будет сниться мне еще долго. Итог плачевен, парень не дышит. И как давно он не дышит – я не знаю. Попытки простучать спину тоже оказываются безрезультатными, и мой внезапно оформившийся подопечный начинает неприятно синеть. — Ладно, пошалили и хватит. — Мне тяжело переворачивать мальчишку на спину. Он действительно тяжелый. Еще тяжелее понять, что делать дальше. У меня нет навыков спасения утопающих, а в песке – тем более. Растеряно вытираю ладони о брюки, а время безвозвратно утекает сквозь пальцы, как тот же самый песок. Крест-накрест кладу ладони на грудине. Запястьями нахожу нелепую цыплячью впадину на худой груди и принимаюсь методично толкать. Пять раз, на пятый хрустит ребро и мне приходится поднять ладони выше. Еще пять и в глотку певца, вместо недавно льющегося острого алкоголя, врывается мой решительный выдох. И снова пять раз, а затем ещё пять и такой же выдох, наполненный табачкой и дешевой мятной резинкой. Но кажется именно этот бездарный микс ароматов моих собственных лёгких, побуждает мальчишку сухо закашляться, а меня – резво перевернуть того на бок.
С добрым утром. — С нажимом отвечаю я красному, отбитому уху музыканта, которым он картинно повёрнут в мою сторону. И в моём голосе нет ни капли сочувствия, скорее наоборот, внезапно вспыхнувшая злость и недовольство всем происходящим. У меня на руках едва не окочурился подросток, едва достигший совершеннолетия. Дорвался до девок, славы, сцены и бесплатного алкоголя и натворил таких дел, что в Сакраменто лучше больше не приезжать, если выехать удастся целым. Нарвался на драку, был избит, оплевал кровью ботинки не последнего здесь человека, довёл капризную девку – подстилку до слёз, чем привёл в ярость добрую половину её благополучных трахалей. Дурак!
Марселю достается звонкая пощёчина. То ли за содеянное, толи чтобы скорее привести в чувство. — Как спалось, птенец? — И снова нету никакого сочувствия, я настойчиво сверлю взглядом разбитую скулу, сминаемую в морщины от сильного сжатия тонких век. Мне хочется плеваться и пить, потому что я испугался. — Я сломал тебе ребро, если что.
Неплохая новость, в принципе, если ты собирался умирать. И не самая худшая.

Отредактировано Matias Rossi (22.10.2016 03:13:14)

+3

10

Hush-a-bye
Don't you cry
Go to sleepy little baby
When you wake
You shall have
All the pretty little horsies
[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/wypovof/Current_93_-_All_The_Pretty_Little_Horses.mp3|Current 93 – All The Pretty Little Horses[/mymp3]

Я не помнил момента, когда перестал бороться, а мои хаотичные движения, мои нелепые попытки приобрели состояние пассивности. Просто рано или поздно я замер, чувствуя под пальцами только влагу тяжелого песка. Просто остановился, ощущая, как грохочет в ушах сердце, а кислород давно закончился. Наверное, в панике я вдохнул, и..
Мне показалось, что где-то меня наебали: рай точно не должен выглядеть так! В набитом остатками песка рту было полно крупиц, которые болезненно и неприятно скрипели на зубах, горькая слюна подкатывала в носоглотку, и я долго откашливался, пытаясь то ли вдохнуть, то ли выдохнуть. Если это сраный рай, почему у меня до сих пор болит все тело? Каждый его сантиметр. Где небесная благодать, хоры херувимов, спасительная длань, которая избавит меня от мучений? Но вместо ангельского пения я слышу только сухое, грубое:
— С добрым утром.
У обладателя этого голоса либо все очень хорошо с юмором, либо очень плохо с сочувствием. Умора, а не мужик - я уже это чувствую, скрипя песком на зубах. Вязкая слюна заполняет рот, мне тяжело дышать и постоянно хочется кашлять. Выкашлять, в конце-концов из себя всю эту дрянь. Моя глотка исцарапана, нёбо - тоже. Я весь состою из комка боли и раздражения. Если это не рай, то можно мне хотя бы просто умереть?
Плывя на тихих волнах этих мыслей, я потихоньку начал отключаться. Организм не выдерживал того стресса, который, подобно бешеной собаке, накинулся на меня этим вечером. Я все еще немного пьян, немного безумен, а еще бесконечно болен. Я как животное, которое хочет спрятаться и зализывать раны. Или хотя бы умереть не у всех на виду. Не на этом пляже, где так невозмутимо шуршит море.
И, как будто прочтя мои мысли, незнакомец отвешивает мне оплеуху. Если бы я мог, я бы подскочил, очнувшись, но я лишь бешено моргаю и снова пытаюсь дышать: получается это с трудом, каждое движение приносит ужасную боль. Поэтому я тихо стону, стараясь не сорваться на вой.
— Как спалось, птенец? Я сломал тебе ребро, если что.
Ребром больше, ребром меньше, - думаю я, но пальцами трогаю свою грудину. Не это, не это, еще ниже.. Найдя нужное ребро, я вскрикиваю и замираю, чтобы не тревожить и без того покалеченное тело. Добрый спаситель - так вот как он выглядит?
- Дать мне сдохнуть было менее героично, да? - выдавливаю из себя, чувствуя прилипшие к языку песчинки. Вот же дряное ощущение.
Не знаю, в какие игры я оказался втянут. Позади меня темнела развороченная песчаная могила, а лицо незнакомца было не разглядеть в ночной темноте. Должно быть, сейчас он плюнет на меня и уйдет дальше, куда шел, ведь что может быть хуже неблагодарного погибающего? Именно таким я и был. Храбрился, как мог, чтобы не терять того внутреннего стержня, что уже был надломлен. Не многим людям это по душе, потому я сомневался, что это окажется по душе человеку, который так самоотверженно выкапывал меня из песка. Наверное, он один из тех, кто слышал меня на празднике. Тогда почему он не оставил меня умирать, а вытащил? Неужели и в тылу больших людей мира сего всегда водятся враги?
В моих пальцах и ногах только и была, что слабость. Вряд ли я смог бы подняться и пройти куда-то без посторонней помощи. Потому, оставь меня этот мужик на пляже, я никуда бы не делся. Не смог бы сбежать, даже уползти - вряд ли. Пляж всегда кажется бесконечным.
- Спасибо. - все же выдавливаю я, заставив себя быть благодарным. Мамочка учила меня всегда здороваться с людьми, говорить "спасибо", когда они делают что-то для тебя, и "пожалуйста", когда ты делаешь что-то для них. Это ведь так важно, быть благодарным в мире, где так просто умереть от правды.
С трудом переводя дыхание, я понимаю, что мне совершенно безразлично то, что будет дальше. Мне наплевать на то, кто этот человек и почему ко всему прочему он делает мне больнее - он спас меня, а остальное второстепенно. Незначительные детали, которые я отсеиваю, как мусор. Море шуршит на заднем фоне, и я прислушиваюсь к его песне, лишь бы не слышать ту боль, что барабаном стучит у меня в висках. Мне все так же все равно, куда идти, как спасаться, нужно ли, а стоит ли пытаться.. Жизнь редко дает второй шанс, а я все такой же идиот, который с легкостью его проебывает.
- Что дальше? - спрашиваю я, предав голосу невозмутимость. Это моя броня. Как будто бы все хорошо. Защитный механизм; мы просто вышли на вечернюю прогулку к морю и решили поиграть в куличики. Пара минут - и мы уйдем, вернемся в уютную квартиру, где я приму душ и завалюсь в постель читать. Я быстро усну, ведь я так сильно устал. Провалюсь в забытье, потому что это то удовольствие, которое мне нужно сейчас больше всего. Пара часов сна, чтобы прекратить все это. Просто остановить ненадолго.ь

+2

11

Я устало падаю на пятую точку, втыкаясь копчиком в твердый сырой песок. Пляж уже успел остыть после дневного, палящего в это время года не по-детски, солнца и проступить солоноватой влажностью на песочном берегу. Нелепо втыкая пятки, обутые в дорогие туфли, в рыхлые горки хрустящего песка, я вымученно выдыхаю. Оказывается, спасать кому-то жизнь, - как бы громко это не звучало, - не так-то просто. Это в фильмах с лёгкостью профессионального реаниматолога, первый встречный, - он же главный герой, - откачивает утонувшего на глазах у изумлённой публики. И торжественный кашель очнувшейся жертвы вызывает бурю эмоций в окружающих. В реальности всё куда суровее. Окажись ты в такой же проклятой толпе зевак в безумных попытках откачать нахлебавшегося воды, - а в нашем случае песка, - человека – тебя затопчут. Во-первых, публике обязательно нужно видеть всё и по возможности снимать на телефон, во-вторых, сломай ты ребро пострадавшему или, не дай Бог, погуби его окончательно – пойдёшь под суд. И никто тебя не оправдает.
В нашем случае всё было немного проще. Людей здесь не было, а смерть музыканта не стала бы для меня страшной трагедией. Но вариант с его чудесным оживлением нравится мне многим больше, чем нелепая подростковая смерть в куче песка на берегу. Хлопая себя по карманам пиджака и брюк, я нахожу помятую, сморщенную в тугой комок, пачку сигарет. Одна целая в ней всё-таки находится мне на счастье. Раздувая от жадного трепета перед очередной порцией никотина, да и от отдышки после непростых процедур, я тащу дрожащими пальцами сигарету из кулька с названием «Мальборо» и закуриваю, отворачиваясь от ветра. Прячу дрожащий огонёк зажигалки за ладонью, перемазанной песком, и жадно тяну первую сладкую затяжку. Сигаретный дым приятно щекочет горло, во рту наворачивается столько слюны, что можно оживить всю Сахару, в голове напряженно шумит. Под первой затяжкой проваливаю и без того впалые щеки, блаженно закатывая глаза. Я словно не человека в беспамятстве ворочал, а занимался делами иными, которые, правда, тоже требуют покурить после. Марсель оказался тяжелым. Несмотря на внешнюю стройность, но приличный рост, он был в буквальном смысле неподъёмным. Перевернуть его на живот, взвалить на колено, чтобы вытряхнуть из глотки большую часть песка, а затем снова вернуть на спину, запрокинув назад голову – вот это было подвигом. Но результат того стоит, несмотря на то, что этот музыкант, очнувшись и оправившись от ран, может повторить свой трюк на публике где-нибудь ещё. Но меня там уже не окажется, и если его снова окунут мордой в песок, я не буду переживать на этот счёт. Я вообще не буду знать. Я ему не сочувствовал и даже не собирался и не сочувствую сейчас, когда юноша аккуратно щупает кривоватый рядок рёбер справа. Сначала ему отбили их в показательном выступлении возле ресторана, и вот теперь – я, доломал без зазрения совести. В конце концов, всё происходящее сейчас – следствие нелепой, глупой выходки, небрежно брошенной со сцены ресторана. Если Коти считал, что ему сойдёт с рук сухое оскорбление, он сильно ошибался.
И когда треснувшая пустышка-кость прощупывается им под кожей, музыкант вздрагивает и морщится. А у меня по лицу ползёт кровожадная улыбка. Нет, не потому, что я испытываю удовольствие от чужой боли, а потому что боль – есть следствие того, что ты всё ещё жив.
Дать мне сдохнуть было менее героично, да?
Определенно. Но и менее практично. — Отзываюсь я, склоняясь над распластанным по песку парнем. У него дерьмовый вид – факт. Разбитое лицо, весь по уши, в прямом смысле этого слова, в песке и какой-то ассиметричный от недавних побоев. Ноги в позе бегущего человека, корпус неестественно скручен в пояснице, что, к слову, не даёт никакого облегчения от сломанного ребра. — Через пару дней ветер сменился бы на западный, и твою могилу разметало бы по побережью, явив туристам твои подгнившие пятки. Так ты готов был умереть? — У меня появляется поучительный тон. Откуда – не знаю. Играет роль наша нескрываемая разница в возрасте и полное отрешение индивида, которого я только что откопал. Эй, парень, проснись, ты чуть не склеил ласты в этом Богом забытом месте, в пору только радоваться!
Пожалуйста. — Я отвечаю ему без прежнего нажима. Всё, как учила его мама. «Спасибо» дополняет «пожалуйста» и правила хорошего тона остаются ими без всяких опровержений. Я делаю жадную затяжку, берусь за фильтр сигареты двумя пальцами и предлагаю её побитым губам музыканта. Покури, мол, станет легче. Меня как-то учил один знакомый, справляться с зубной болью. Стакан водки за щёку или полный рот табачного дыма – подержать пару минут и от зубной боли не остаётся и следа. Табак, даже дешевый и сомнительный, разбавленный гадкими ароматическими отдушками и смолами, прекрасный анестетик. От всего, кроме боли в брюхе от несвежих обедов из кафе. Но, не об этом сейчас.
Что дальше? — Я переспрашиваю не потому, что не слышу, а потому, что мне нужно пару минут на «подумать». Разгибаю усталую спину, поднимаюсь с песка, отряхивая тёмные брюки, прячу руки в карманах и смотрю на дорогу. Мимо проносится пара бледных желтоватых фар, не притормаживает на обочине и отдаётся в моей голове удаляющимся шумом. Тем временем, я – думаю. А ведь, действительно, что дальше? Откапывая побелевшего парня, я и не надеялся привести его в чувства. Разгребая песок руками, я даже успел подумать о том, что делать с его хладным трупом, когда придёт черёд думать о сохранности чужого тела вне песочной ямы. Я даже думал о том, что у меня нет лопаты, чтобы похоронить мальчишку где-нибудь, в более подходящем месте. Теперь, когда мои опасения не подтвердились и всё складывалось более радужно, я думал, что делать с ним-живым. — В машине есть вода, водка и сигареты. Доедем до города. — Я опускаю голову вниз, глядя на лежащего у моих ног, певца, будто проверяю – а доедет ли он, собственно, до этого самого города? Дотянет?
Переночуешь у меня, отмоешься, приведешь себя в порядок, найдешь друзей. — Это я о тех других, кто побоялся открыть рот и выбросить из него нелицеприятные фразы, повергшие окружающих в ярость. Наверняка им ничего не сделали. Возможно, в качестве десерта, немного потрепали, но вряд ли кому-то из оставшихся на сцене досталось также, как самому Марселю.  — Утром уедете из города. — После недолгой паузы я продолжаю. — Желательно, обратно не возвращаться. Долго не возвращаться. Не тому ты, парень, дорогу перешел. — Я разочарованно вздыхаю, молодой да глупый. Впрочем, и сам таким был, удивительно, как не убился, достигнув тридцати. Вытираю вспотевшие ладони о собственные брюки, устало присаживаюсь на корточки - у меня выразительно хрустят коленные суставы.
Ну… давай поднимайся, дружище, поедем. — Я как-то отрывисто нахожу обмякшую руку ныряю под неё шеей, забрасывая себе на плечо, пробираюсь под костлявую спину другой ладонью, отдирая тяжелого парня от песка. Приходится морщить рожу и кряхтеть, подобно старику, но мне чертовски неудобно его волочить. Тем не менее, мне удаётся поднять с песка скрюченного Марселя и доволочить до машины, бросив того на заднее сидение. В машине находятся сигареты, водка, которую я услужливо передаю на заднее сидение, и вода. Отпиваю из бутылки, ощущая на губах кислый привкус недавно выпитого виски в ресторане, передаю пластиковую бутылку тоже назад. Завожу мотор. — Не налакайся только до приезда. — Бросаю взгляд в зеркало заднего вида. — Музыкант.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Young. Beautiful. Insane. ‡флеш