http://co.forum4.ru/files/000f/3e/ce/11023.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель

Амелия · Маргарет

На Манхэттене: март 2017 года.

Температура от +6°C до +11°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Yellowstone memorial day » И гора говорит: "Нет" ‡альт


И гора говорит: "Нет" ‡альт

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://sa.uploads.ru/E9veQ.png

[audio]http://pleer.com/tracks/5635832R76R[/audio]
Бонни и Грэм
Сибирь

[AVA]http://savepic.ru/9441342.png[/AVA]

Отредактировано Graham Rendell (21.04.2016 20:59:31)

+6

2

Нога зацепляется за валун, и Ренделл валится на колени. Каменная крошка катится вниз, туда, где плетется хвостом Бонни, и Грэм хочет крикнуть ей, чтобы она была осторожна, но ему так херово, что не остается ничего, кроме смеха. Хохот сменяется кашлем, традиционно и уже как-то обыденно; уставшее тело как в замедленной съемке заваливается набок, на какое-то грязное сено, грузным бухом поднимая в воздух облако пепельной пыли. 

В 17-м Грэма не волновал Йеллоустоун и вся эта апокалиптическая полемика. В 17-м Грэма, как и тридцать два года до этого, волновал только он сам.
Не сказать, чтобы друзья удивились, когда в один прекрасный момент Ренделл, со свойственной ему беззаботностью, послал все к черту, уволился из остопиздевшей школы, продал квартиру и свалил в Южную Америку. Официально: писать диссертацию по религиям инков; неофициально: ну там проскальзывали эти словечки, подозрительно похожие на «кризис», «среднего» и  «возраста».
Не важно. Это все было не важно. Душа требовала приключений, а где их искать, как не в самом криминальном регионе его части мира? Грэм ехал автостопом из Колумбии в Чили, номинально по странам индейской империи: в Эквадоре его ограбили, в Перу пытались загрести в какой-то наркокортель, в боливийских джунглях Грэма, уже почти прошедшего все стадии смирения со смертью, нашла спасательная команда, в Чили молодая индианка отсасывала яд змеи из его лодыжки, пока местные гоняли за врачом, а потом просто отсасывала, от широты души, наверное.
Два месяца. Два месяца, за которые Грэм сбросил с десяток фунтов, отрастил бороду и загорел, как истинный ниггер. Два месяца таскания грязи на раскопках под Сантьяго – Ренделлу нужно было заработать денег на дальнейшие приключения, но настоящие историки боялись подпускать этого недоумка до истинных сокровищ эпохи инков, и были, в принципе, более чем правы. Последнее, что волновало Грэма в то время – это его диссертация.
А потом была Бразилия, и впоследствии он не раз спрашивал себя, почему не добрался до этой земли обетованной раньше. Рио, город карнавалов и бесконечного праздника – кажущейся легкой жизни, над которой сам Иисус простер свои благословляющие объятия. Определенно, с ним шикарно бы смотрелась Статуя Свободы - Ренделл звонил в Нью-Йорк, звал всех, кого только можно на эти горячие пляжи. Упивался такой полуголодной жизнью, курил сигары, хлебал текилу и поехал крышей по танго: скорее, примечанием к заметке, что конкретно по чернооким танцовщицам в этих их развевающихся платьях и с розами в волосах. Притягивай ее к себе, как будто хочешь взять ее прямо сейчас! Касайся ее так, как будто ее талия - это единственное, что существует для тебя! И отталкивай так, как будто она разрушила твою жизнь! Они пахли южной страстью и любили давать уроки не только на вечерних площадях, но и в постелях, а утром в открытые окна врывался свежий морской воздух и звуки хриплого уставшего аккордеона, и все это как-то чересчур остро теребонькало струны Грэмовой души.


Интересно, разглядывая пыль вперемешку собственной кровью, думает Ренделл, что, в конце концов, его убивает: табачная мафия или этот чертов Йеллоустоун? В те времена, когда они еще могли шутить, в топе всегда стоял классический баян про покурить, чтобы у их рака появился рак, или что-то вроде этого, он уже не помнит точно. Не помнит…
В падающем самолете нет атеистов, так, наверное, и в постапокалиптическом мире их количество стремится к нулю. Грэм еще не уверовал, но вопросы и все эти пространные самоуничижительные монологи все чаще и чаще становятся адресованы тому старичку в простынке, вот и сейчас: на какой-то ебаной гряде ебаных Уральских гор лежит американец и у него почти нет сил, чтобы подняться.
- Господи, - тихо спрашивает Ренделл. - Я же, блять, и мухи в жизни не обидел, так за что?

Грэм предпочитал думать, что он кот, который гуляет сам по себе. Закадычные и родители звали обратно, а он отнекивался, типа, вернусь, когда захочу, и вы все мне не указ. Большой же уже мальчик. Но, как и любому празднику, этому тоже суждено было кончиться – и оставить после себя дикое похмелье и раскалывающуюся голову.
Отец звонил редко, точнее – вообще никогда. Поэтому Грэм насторожился сразу, еще бы, такое событие. Он бы ни за что не вернулся, если бы Томас сказал ему, что соскучился или вроде этого, но у Ренделла-старшего иногда были свои хитрости в части воспитания непутевого сына. Обычно, они назывались «у меня есть Джим Бим», но в этот раз все оказалось серьезнее.
- Твоя мать серьезно больна, - сказал Грэму отец. – Возвращайся.
Разумеется, он помчался домой как миленький. Чтобы тут же увидеть: Сабина в полном здравии, но все равно очень рада его видеть. Поток негодования длился примерно одну чашку кофе – Ренделлы задобрили сына пиццей, а потом… Потом, мягко выражаясь, началась какая-то хуйня.
Отец никогда не слыл умственно отсталым, в конце концов, его банально не подпустили бы к самолетам, не будь он здравомыслящим человеком с айкью, несколько превышающим стандартные показатели «умный». Но то, что он нес в тот вечер, заставило Грэма серьезно в этом засомневаться. Какие-то планы эвакуации, на которые тот, как пилот высшей категории, подписался сначала из-за зеленых, а потом… Том рассказывал, сколько рейсов уже было, и кто на них летел. Мол, как будто элита и правда знает то, что им, простым смертным, не разглашают из-за угрозы паники и беспорядков. Тогда Грэм и вспомнил этот Йеллоустоун, на который они – да-да, точно помнит – ездили с родителями, когда ему было 13 или что-то около. Это что, получается, они гуляли по супервулкану? Это, блять, под их ногами была долбанная атомная бомба?
Это было так глупо, так нереально, что Ренделл не мог отделаться от скепсиса. Нет, Америку может уничтожить Третья мировая, терроризм, инопланетяне, в конце-то концов, но серьезно – Йеллоустоун? Их самый знаменитый национальный парк, по которому гуляют пушистые бизоны и толпы туристов?
- Пап, миллионы американцев, ежегодно посещающие Йеллоустоун, не могут так сильно ошибаться, - попытался прорваться через всю эту эзотерику Грэм. Оказалось – бесполезно.


Как же он устал.
Никогда в жизни не чувствовал себя настолько вымотанным, настолько… слабым. До какой ручки нужно было дойти, чтобы решиться на то, что они с Бонни… Впрочем, Ренделл знает. Лучше сдохнуть прямо здесь, чем вернуться обратно.
Резко становится темно. Грэм открывает глаза: Касл возвышается над ним всадником Апокалипсиса (ха-ха, зацени шутку), и бледное солнце рисует вокруг ее головы святой ореол.
- Ты сейчас выглядишь так же дерьмово, - переворачиваясь на другой бок, говорит Ренделл. – Как когда тебя этот козел Дерден бросил, - изящные комплименты от человека, который похож на живого гомо сапиенс так же сильно, как и весь этот пиздец на – по уверениям отца – просто увеселительную прогулку в Россию на халяву.
[AVA]http://savepic.ru/9441342.png[/AVA]

Отредактировано Graham Rendell (27.04.2016 02:43:59)

+4

3

Гребаный кусок ваты.
Поразительно уютное определение состояния, когда ни пройти без тяжести в груди, ни вдохнуть. Вокруг всё серое, размытое, клубневидное – эскиз ребенка, впервые решившегося сотворить нечто удивительное, по красоте своей невиданное; и липким комом разочарование, постигшее, едва понял: это ужасно.
Кто знает, может, бог подумал так же?
Несмотря на хроническое ощущение слабости, смех вырывается наружу тихим, почти радостным шелестом; ветер подхватывает это щуплое присутствие человека, вырвавшееся из груди, и уносит его прочь, вдаль, а где эта даль – может, кому и известно. Но только не Бонни.
Такое чувство, что они бредут целую вечность. Словно родились у самого подножия, сформировались в эти дрожащие на ветру шкурки, сделали первые шаги, преодолевая слабость, и отправились в путь. И опять же – слабость, она вокруг, впиталась в кожу вместе с пылью, выдыхалась вместе с воздухом, и по замкнутому кругу; шествуя, подобно позабытому монарху, кто еще не утратил последние капли достоинства, но подчинившийся необратимости – тень, следующая по пятам сильных и не желавшая уходить на покой. Слабость эта, ставшая дополнением, частью тела, сросшаяся с нервами и питаемая способностью чувствовать.
- Уж всяко лучше, чем ты, - хрипло парирует Бонни, - трупы в морге и то поживей кажутся.
Да они и так почти мертвецы: паломничество в угоду иллюзии жизни, жалкая насмешка над существованием человечества; избитые безнадегой, как бездомные дворняги, призраки, вяло движущиеся на свет, хотя казалось бы – почти исчезли, ан-нет, есть еще горстка пепла в пепельницах.

Как поверить в невозможное?
Узреть истину, что мешает фактам, к которым их приучили сводки новостей?
Бонни чувствовала себя лишней, бесполезным куском мяса, обрамляющим крепкий скелет, пока действительно достойные люди оставались там, внизу, которые и понятия не имели о том, что ожидает их в скором будущем. Как вероломно разглядывать Нью-Йорк из иллюминатора, почти видя, как исчезает он под слоем…что же с ними всеми случится?
- На кой хер тебе сраный телефон, если ты не берешь трубку?
А потом короткие, скомканные объяснения, указания – что-то неправдоподобно страшное, внезапное и бесповоротное, слова будто исчезали в плотном непроходимом тумане, тяжело просачивались в голову инородной массой, и не было ей места.
Как поверить в невозможное?
Сколько теорий о конце света, сколько пророчеств, сколько посулов от верующих, сколько сводок от ученых – и всегда же конец проходил мимо. Каждое предположение оказывалось лишь предположением, жизнь шла своим ходом, не отвлекаясь на волнения человеческие, и вскоре все тревоги благополучно забывались.
- Пап? – включился автоответчик. Джон Касл забыл про мобильный как раз в тот момент, когда Бонни, сглотнув ком в горле, так отчаянно хотела услышать его голос, - всё будет хорошо, ладно? Я люблю тебя.
Мрачнее тучи было лицо ее. Поникшие глаза, растерянный взгляд, напрягшаяся спина. Вероломно разглядывала Бонни ставший родным город.


Грязь была повсюду: на теле, в волосах, на лице, на тех лохмотьях, которые когда-то были одеждой; было чувство, что кровь в их телах иссохла и превратилась в такую же грязевую пыль, они дышали ею, заглатывали вместе с водой и тут же отхаркивали обратно.
- Когда мы доберемся, я буду счастливее, чем когда мы дали пиздюлей тем придуркам из «Голубой устрицы», - почти получилось хохотнуть, но посмотрим правде в глаза – смех подобный резал слух похлеще скрежета лезвия по стенкам кастрюли.
- Слушай, дай-ка ты сюда рюкзак, - Бонни окинула друга придирчивым взглядом, - не хватало еще, чтоб разбил бутылку.
Драгоценность, настоящее сокровище огромной по здешним меркам выдержки, такое сейчас отыщешь лишь чудом господним. Грэм, проныра, всегда умудрялся находить самое желанное в труднодоступных местах; не сравнить с потугами дубоголовой подруги, что идет напрямую и пытается отвоевать себе чужое добро. Однако, сетка ринга давно осталась в прошлом, а на смену пришла суровая холодная реальность.

+1

4

Грэм бездумно скидывал в корзину продукты. Пустым взглядом скользил по полкам. Долго возился с карточкой на кассе, доводя стоявшую за спиной очередь до слепой белой ярости. Все как-то пытался переварить, но…
Впоследствии он много раз будет задавать себе этот вопрос. Почему Касл? Почему он выбрал именно ее? На что надеялся? Типа, ты женщина, а я мужчина, и нам надо продолжить род? Пфф, не смешите. Или сначала спасайте женщин и детей? Но Бонни каждому второму мужику фору может дать. Может, наоборот – хотел прикрыть тылы, зная боевую во всех смыслах подругу? У Ренделла не было ответов. Но был блат.
Отец сказал, что он выбил ему два места до Москвы. Долго объяснял, что, мол, кое-кто считает, что Россия – более верный вариант, нежели Либерия, и Ренделл-старший был согласен с этим кое-кем. Десять часов с паспортным контролем на русской границе, и они все в безопасности. Господи, Грэм никогда в жизни так не ржал – то ли отец вообще был чужд политике, то ли общественность решила, что некая гипотетическая угроза сплотит весь мир в надежде выжить. Это было так же наивно, как и глупо – полагать, что там, за океаном настоебавших всем американцев примут с распростертыми объятиями. Да и вообще, если долбанет – подохнут все, он же, блин, историк. Он же, мать его, вгрызался в эти ненавистные первобытные эпохи, где в сурвайвал хоррор с человечеством решил поиграть супервулкан под милым названием Тоба.     
Том жал плечами. Кажется, все эти теории заговора проходили мимо него. У него есть четкие задания – сгружать элиту американского общества на другой континент, есть все договоренности, документы и связи. Пусть Грэм возьмет с собой жену. Ренделл смотрел на отца растерянно: у него не было жены. Тогда девушку? Может, Том запрограммировал его уже тогда? В любом случае, после – это оказалось самым дерьмовым оправданием. У Грэма пол Нью-Йорка лучших друзей, а сами родители, в конце концов? Отец понимающе кивал, но знал талант сына-экстраверта вольготно устраиваться где угодно: это был типа план, чтобы потом – последними тайными рейсами – перегнать на уютно устроенное сыном гнездышко всю родню и еще парочку друзей – пожалуй, это было единственным условием согласия Грэма.
- …колбаса такая, колбаса сякая, сыр с дырками, сыр без дырок, хлеб, багет с пряными травами… Не помню, чтобы я его брал… - удивленно выгружал из пакетов продукты на кухне Касл, попросившей его по пути захватить в магазине что-нибудь посущественнее пива и чипсов. Тянул время, тормозил, смотрел на стол, заваленный продуктами как-то изумленно. – ...соус барбекю, стейки гриль, яблоки, бананы, майонез, шоколад, чизкейки, клубника, творог, масло, сахар, кофе молотый, кофе растворимый, а это вообще не знаю, что такое… - но выглядело прикольно, и увы, закончилось. Грэм еще долго складывал пустые пакеты, аккуратно, выглаживая руками складки, пополам, еще пополам – чувствовал спиной взгляд Бонни и все никак не решался…
- А еще завтра мы с тобой летим в Москву, - потому что, знаешь, оказывается, мы живем на пороховой бочке, и она вроде как может ебнуть в любой момент. Да-да, такая ржака, самому смешно, но что поделать – главное, что на халяву. И все это изобилие на столе теперь казалось таким бессмысленным.
Кажется, все, что спросила тогда Касл, это нахера он купил два вида кофе?


- Человечество на грани вымирания, а все, что тебя волнует – это бутылка, - так, медленно, без резких движений. Сначала сесть. Потом на колени. И, наконец, встать. Пару секунд переждать головокружение. Закинуть рюкзак на плечо. Плевое дело, а чувство такое, что подвиг совершил. – Типичная Касл.
Последние ошметки юмора помогали поддерживать… Да кого он здесь пытается наебать – ничего они уже не помогают поддерживать. Только какими-то всевышними силами там внутри что-то держится, еще тлеет, догорая – цепляется за вооон тот выступ, до которого еще черт знает сколько дней пути. И мысли о том, что хрен ли у них что получится, посещают все чаще и чаще, но Грэм давит их в себе, что удается, в общем-то, не так уж и сложно за бесконечным количеством жалости к себе.
- Я в порядке, - сообщает скорее для формальности. «Порядок» - слово, исчезнувшее из лексикона этого дивного нового мира, которым ныне правит исключительно пещерная жестокость и примитивные инстинкты. Отец еще тогда говорил ему, что, мол, ты же историк, Грэм, запоминай, потомки потом по твоим рассказам будут учиться. Извини, папа, он подвел потомков. Он всех подвел. Он так проебался, что ему уже ничего не помогает.

У Грэма были Касл на соседнем кресле, рюкзак в ручной клади с набором юного спартанца (смена трусов и носков, зарядка для паленого китайского айфона и какие-то сухари вперемешку с орехами; швейцарский нож и бутылку воды отобрали на досмотре), примитивный англо-русский разговорник, непоколебимая вера в светлое будущее и десять часов, чтобы «все пиздец» перевести в ранг «ух ты, как интересно получилось». В Домодедово они шли специальным коридором, и Ренделл подначивал Бонни идиотским мафиозным юмором, шутковал с прекрасной дамой на таможне, по выходу кричал «ХЭЛЛОУ МОСКАУ» и быстро смог подавить в себе начальную панику ребенка, как только папочка исчез за очередным поворотом, возвращаясь на обратный рейс.
Столица самой большой в мире страны распахнула свои объятия для двух молодых американцев и… Честно говоря, при первом беглом взгляде, у Грэма сложилось такое ощущение, что апокалипсис наступил, пока они храпели в самолете, а их никто почему-то не предупредил. Серые улицы с серыми людьми… Не поймите его неправильно: Ренделл знал про Россию несколько больше, чем рядовой американец в силу образования и прочих вещей, но не был лишен стереотипов. Как истинные туристы, они сняли две кровати в каком-то дешевом хостеле, взяли напрокат машину и решили отметить себе неделю акклиматизации в Москве, прежде чем начинать спрашивать у местных, в какую сторону идти на Сибирь. Kremlin их не впечатлил, по Красной площади вместо ожидаемых медведей ходили толпы китайцев, бары вместо миллиона сортов водки предлагали пиво, вино или виски, а «эти безумные русские» предстали перед взором Грэма и Бонни безразличной неприветливой серой массой.
Народ-победитель, который, в конце концов, и довел их до нынешнего состояния.


Грэм оглядывается. Как здесь говорят: «вечереет» или «смеркалось». Впрочем, понятия дня и ночи тоже постепенно выходят из обихода, оставаясь каким-то сентиментальным рудиментом. Ренделлу больше по душе ассоциации со снами – какими-то размытыми темными наваждениями неизлечимо больного человека. Итак не слишком радушные люди, без солнца их прошлые соседи вообще перестали улыбаться и как-то ссохлись. Они окутывали их своей злобой, как то, во что они все превратились.
Как дым и пыль.
- Дойдем туда? – а раньше это было утверждением. Кивает на раздавшуюся вдалеке россыпь скал, которая если не укроет от холода, так создаст хоть какую-то иллюзию какой-то безопасности. Какие старые, древние слова. Еще из того мира «до». – И там переночуем.
Ренделл пропускает Бонни вперед, чуть ждет и за ее спиной сплевывает кровавую слюну на сухую холодную землю. Першит в горле, где-то на затылке ноет привычная спутница-боль. Пальцы не сгибаются, и не только от холода. А дальше – только хуже. И уже никогда – лучше. Никогда.
Грэм позволяет себе пару секунд постоять с закрытыми глазами, прислушиваясь к шепоту умирающего мира, прежде чем догнать Бонни.
Дым и пыль.
Всё дым и пыль.
И он тоже.

[AVA]http://savepic.ru/9441342.png[/AVA]

Отредактировано Graham Rendell (08.05.2016 00:55:09)

+2

5

Отказывать себе в последних удовольствиях, которые одни единственные всё еще заверяют меня, мол, конец мира неизбежен, но мы доберемся до него в числе последних? Да брось, я слаба духом, но не настолько.
Только посмотри, какой отсюда открывается вид…клянусь легкими, которые, кажется, уже побелели от обилия пепла, накрывшего весь белый свет, - это одно из лучших зрелищ, что я видела в своей жизни, а ведь я побывала во многих местах. Как и ты, помнишь, все эти свои басни про Южную Америку, боже, ты в свое время так любил пиздеть, что дыхания не хватало – а теперь?
Дух захватывает, но не от красоты умирающей под гнетом сокрушения природы, хотя и она прекрасна: как румянец, появившийся на щеках серо-бледных щеках умирающего, когда перед решающей агонией, под действием наркотиков ему в последний раз становится легче. Легко и свободно, и чувства притупляются, всё вокруг становится невесомым. Так и мы с тобой здесь сейчас. Серо, бело и каменно вокруг. День, когда земля под нашими ногами остановилась, и обреченность этой местности очень к лицу.
А дух захватывает от острой, пульсирующей боли в сердце – каждое движение мышц отзывается эхом, вдыхать и выдыхать тяжело, хочется по чуть-чуть затягиваться кислородной сигаретой, знаешь, словно струйка дыма осторожно просачивается в нить просвета под запертой дверью, а за ней полыхает огонь, весь дом горит.
- Черт, мне сейчас вот просто пиздец как холодно.
Приходится сжаться в один сплошной морщинистый ком, из которого наружу торчат угловатые конечности. Сидеть на заднице, которая, впрочем, к температуре холодных камней привыкла вплоть до онемения, лоб положить на острия колен, прижатых к груди, и тихонько прогревать пальцы своим осипшим дыханием.
- Может, к черту вершину? – короткий смех, отвратительный, он улетучивается вглубь пещеры, и уже через мгновение от него не остается и следа, - давай напьемся прямо здесь, а к утру, может, повезет - и окочуримся как раз?
Если бы не сильная натура, которую выкраивали ударами на ринге с юных лет, - вряд ли бы я добралась до этого места. До этого момента. Честное слово, я бы отбросила коньки сразу же, как только поняла, что этот земной уголок, в котором нам помог спрятаться твой отец,  - всего лишь небольшая отсрочка.
Я бы сказала себе: зачем дожидаться дня, когда станет невыносимо хуже, гораздо хуже, настолько, что и представить сложно? Зачем, если можно покончить со всем этим дерьмом быстро, когда всё еще можно утолить голод и жажду, улечься на кровать, обернувшись парой одеял, а что потом сделают с моим телом – ну вот правда, не плевать ли?
Но нет. Мы с тобой, огонь, вода и медные трубы взрослой жизни – нам ли бояться пиздеца? Мы же тараканы, мы не дохнем там, откуда остальные сбегают во все стороны, мы ведь приживемся в любой куче хлама, не побрезгуем пить из одного корыта и ссать в соседних кустах, обмениваясь колкостями.
Даже не знаю, что хуже.
Видеть, как жизнь медленно покидает твое тело и ждать конца, или подмешать тебе слоновью дозу снотворного в самом начале и, возможно, лишить тебя шанса выжить, если всё вокруг таки образуется? Но мы ведь с тобой знаем правду, верно?
Мы ведь знаем, что нам уже не уйти.

Чтобы ты знал, я чувствую себя последним дерьмом, когда смеюсь над твоей очередной идиотской шуткой. Не потому, что изгаляешься так, что находишься в опасной близости от затрещины – вообще фраза про гармошку на лбу действительно смешная – просто…не знаю.
Как у тебя получается наплевать на то, что абсолютно все наши друзья и родные где-то там вот-вот умоются вулканической начинкой, а мы здесь, пьем и курим, чтоэтовообщезагадостьблять?, ржем над языком незнакомой нам страны и, что главное, живем? Ладно, я и сама знаю.
Либо так, либо никак, да?
Желудок сводит от аромата жареного мяса, кажется, это свинина? Еще мне кажется, что с нас только что взяли в два раза больше положенного, но этот…ммм…«шашлик» - одна из вкуснейших вещей, которые мне доводилось пробовать. Все эти новомодные деликатесы, которыми пичкают ресторанные меню, абсолютная и бесполезная дрянь. Что может сравниться со старым добрым мясом, вот скажи мне?
Честно говоря, это хорошо, что мы ведем себя так, будто перелет сюда – очередная наша вылазка, сколько их у нас было, мы вообще привыкшие, да и с воображением проблем не бывало никогда. Бонни Касл в депрессии – премерзкое зрелище, накатывало пару раз, хорошо, что вы с Прайсом меня такой не видели. Иначе сейчас бы на моем месте оказался именно Прайс. Вот так, наглая скотина, долей мне пива. От мыслей в горле пересохло.
- Блять, давай что ли разговорник какой купим? Честное слово, я нихуя не понимаю, что тут написано.
Страны разные – нужды одинаковые. Найти туалет, найти медикаменты, купить вот этот кусок меха, ибо если здесь так холодно, то какими, сука, ледовыми статуями мы станем, когда отправимся непосредственно в Сибирь? Пережить там зиму, говорят, это еще круче, чем увидеть Париж и умереть. Кстати, это правда, что там питаются олениной?
Ты только представь себя с топором, бегущим на всех парах за оленем. У меня сердце от хохота сейчас остановится.
- Не отключайся.
Держаться, солдат, стоять на месте до последнего.
- Давай поговорим о какой-то хуйне.
Мне просто сейчас не уснуть, а я так не хочу пихать себя в это средоточие нравственных мыслей и размышлений о том, что осталось дома, на другом континенте – это чертовски гнилое и назойливое чувство, и меня изнутри прямо выворачивает при мысли, что я снова почувствую себя дерьмом.
Пожалуй, завтра надо бы заняться очередной серией сборов, да? Черт. На кой, на кой хер ты меня притащил в эту страну, пиздец, я тебе просто не могу объяснить, насколько я зла, мой словарный запас не приспособлен для таких пламенных речей. Как-то это неправильно.
- Знаешь что? Давай возьмем в дорогу еще шашлик?

+2


Вы здесь » Manhattan » Yellowstone memorial day » И гора говорит: "Нет" ‡альт