http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Yellowstone memorial day » If tomorrow never comes ‡альт


If tomorrow never comes ‡альт

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

https://40.media.tumblr.com/38c3e78c10bd619771589e9c1a75806e/tumblr_o4wqis3zTn1us77qko1_1280.png
by MORIARTY
[audio]http://pleer.com/tracks/7736452jmr8[/audio]
[audio]http://pleer.com/tracks/9605774JiKZ[/audio]
Анна и Матиас

+3

2

Эта женщина вздрагивает, когда раздается взрыв. Не совсем понятно, откуда идет звук, кажется, с востока – черные клубы дыма поднимаются к небу, затянутому серо-желтой простыней облаков. Жирные грязные кляксы пачкают и без того нечистый небосвод, и сначала все вокруг погружается в тишину – ровно на секунду. Затем – обиженный рев автомобильных сигнализаций, гул пожара и тонкий-тонкий протяжный женский крик. Эта женщина решает посмотреть, что же такое происходит – она качается на носочках у порога небольшого бунгало, делает шаг вперед словно бы с опаской, выходит на улицу.
Температура, кажется, поднимается. Влажность такая, что воздух можно пить. Душно и жарко, и темные каштановые волосы прилипают к мокрым плечам.
Вверх по улице, как раз на восток, бегут люди – много людей. Женщины и мужчины, темнокожие и белые, кто-то даже с детьми, хотя, видит Бог, эта женщина недоумевает, как можно вообще тянуть за собой детей в сторону опасности. У этой женщины дети, конечно, есть, и в критических ситуациях она знает, что сделала бы все, чтобы ее отпрыски оказались в безопасности.
Но люди бегут – словно спасаются от чего-то, только в неправильную сторону. С детьми на руках, и тогда эта женщина решает вернуться в дом, чтобы взять телефон и документы – кто знает, что произошло. Бурное прошлое этой женщины велит ей действовать в критических ситуациях собранно и быстро – так что она возвращается в дом, распихивает по карманам телефон, деньги, ключи от дома, документы. Раздумав секунду, эта женщина вешает на плечо сумку, предварительно сметя в нее со стола яблоки и какие-то фитнес-батончики – в общем и целом, вещи довольно бесполезные. Только потом, обувшись в удобные кроссовки (пренебречь любимыми туфлями), эта женщина позволяет себе покинуть безопасное бунгало.
Людей на улице стало больше. Толпа двигается на восток, так централизованно, будто здесь проводятся учения военных. Эта женщина оглядывается, сходит с крыльца, параллельно перехватывая свои волосы черной резинкой, а люди все идут, и на их лицах страх и паника, но поток движется ровно, в большинстве своем с одной скоростью – только несколько человек бегут вдоль колонны, но никаких волнений сверх тех, что есть уже, не происходит.
Эта женщин выбегает со двора, перекидывая сумку через плечо. Этой женщине очень везет с конституцией тела – родив троих детей, она все еще остается в хорошей форме, и физические нагрузки пока не приносят дискомфорт – только удовольствие. Этот бег мог бы был быть приятен, если бы не гнетущая атмосфера улицы. Эта женщина споро двигается в ту сторону, куда и вся толпа, и внезапно понимает – здесь так тихо… За исключением плача детей да воя собак – ни звука. Люди не переговариваются, они молчат и стройными рядами идут на восток. До того жутко, что похоже на какой-то ночной кошмар. Что же могло случиться, - размышляет эта женщина, - что могло взорваться? Заправка? Но тогда не было бы такой эвакуации из города – он, пусть и небольшой, явно не сгорит из-за взорванной АЗС. Может быть, какая-нибудь электростанция? Но эта женщина не замечала здесь зданий, которые могли бы быть похожи на объекты повышенной опасности.
Что же случилось?
Эта женщина не перестает задаваться этим вопросом, но и бежать не прекращает. Воздух какой-то спертый, пахнет гарью. Зачем она бежит?
Эта женщина достает из кармана телефон. Звонит своему мужу, набирая номер по старинке, отдельно вводя каждую цифру. Ей не обязательно смотреть на экран телефона, она помнит номер наизусть. Ей хочется услышать его голос, спросить у него, как дети, сказать, что ее дела почти закончены, а все бумаги подписаны, и что она вот-вот вылетит домой, первым же самолетом, честное слово! Только сходит посмотреть, что же случилось там, на востоке города, ведь там был взрыв, и теперь воздух тяжелый, а люди куда-то идут толпами, но это все не важно, лучше узнать, как там дети, как дела в школе у Сильвии, что Марк делает на своих тренировках, и научилась ли Алиса говорить букву «р».
Эта женщина подносит телефон к уху и слышит первый гудок. А потом – резкий визг тормозов, и как же она не заметила, что вылетела на проезжую часть? И как же водитель не заметил ее, бегущую так быстро, не смотрящую по сторонам?
Эта женщина слышит глухой удар. Эта женщина видит, как телефон, выскользнув из рук, падает на асфальт и экран его меркнет. А потом эта женщина видит себя словно издалека – тяжелый хвост волос, взметнувшийся за спиной, мелькнувшие руки, раскинутые словно бы для широких объятий и испуганные зеленые глаза.
В следующую секунду Анна Уэйт завершает свое падение под колеса проезжающего мимо автомобиля. С тяжелым ударом ее голова приземляется на бордюр, машина тормозит в паре сантиметров от нее, но уже через минуту водитель нажимает на газ – объехав тело, машина спешит, продирается сквозь перекресток прочь, и никто не собирается помогать Анне с ее бедой. Люди просто плывут мимо, как зачарованные стекаются к месту взрыва.
Эта женщина открывает глаза. Несколько секунд глядит в мрачное желтоватое, как зубы старика, небо. Ощупывает свое лицо. Губа прокушена до крови, кажется, разбит нос, правая скула саднит. Руки-ноги целы. Ах, какое счастье!
… знать бы еще, что случилось.
Эта женщина встает с земли, опершись на нее сбитыми в кровь руками. Трясет головой – в глазах все двоится, мир вращается и никак не желает принять устойчивое положение. Тошнит.
Эта женщина делает несколько шагов к толпе, не обращая внимания на покореженный телефон (по правде говоря, она совсем о нем забыла), хватает проходящую мимо женщину за рукав. Та поворачивает к этой женщине свое недовольное лицо, и тогда эта женщина спрашивает:
- Простите, но.. Вы не знаете, как меня зовут?
Женщина морщится так, будто хлебнула уксуса. Осторожно освобождает руку из захвата и тотчас растворяется в толпе.
Эта женщина растерянно оглядывается. Она не помнит совершенно ничего: кто она, сколько ей лет, где она живет, где она находится. В голове приятная вибрирующая пустота, от которой, впрочем, бегут мурашки по спине. Что же случилось?
Эта женщина отшатывается – высокий мужчина задел ее плечом, проходя мимо. Такой шанс терять нельзя – мужчина оглядывается, и тогда эта женщина вцепляется в его плечо мертвой хваткой:
- Пожалуйста, помогите мне. Я не помню, как меня зовут.

+4

3

Совэтник… — Хриплый голос в телефонной трубке разбудил Росси в пятом часу утра. Сон, к слову говоря, и так не шёл. Невыносимая жара, застрявшая над ухабами, песками и раскалёнными дорогами Сакраменто, решила взять в оборот этот город и целый штат надолго. Не спасали ни кондиционеры, выходящие из строя из-за конденсата, ни вентиляторы, толку от которых не было вовсе.
Слушаю. — Проводя ладонью по мокрой шее, захрипел в трубку Седой, устало поднимаясь с кровати. Бледно-розовый оттенок рассвета безрезультатно пытался пробиться сквозь плотный грязно-серый тюль гостиничных окон. Комната, покрытая мраком, напоминала медвежью берлогу. И пахло здесь соответствующе и обстановка была явно угнетающей.
Нашёл я твою жэньщину, Совэтник.
Что? — Рука, сжимающая графин с водой, замерла над грязным стаканом.
НашОл, гавару. — Голос на том конце телефонного «провода» имел странный акцент, присущий жителям отдалённых государств, явно не здешних. Не мексиканец, не итальянец, ни кубинец. Чёрте кто. — Пришёл ко мнэ вчэра работу устраиваца. — Продолжает незнакомец по ту сторону телефона. — Красивый..вая. Худая толко сильна. Приэзжай, Совэтник, взял я её. Кров дал. Комната у меня.
Ты уверен, Атанас? — Матиас переспрашивает, присаживается на край кровати. Сомнения терзают, но любая новость о собственной жене, пропавшей уже больше года назад, подталкивает к незамедлительным действиям.
Абижаеш, Совэтник. Твой женщина сложно пэрэпутать. — …и то правда.
Буду у тебя завтра к обеду.
Жду! Буду бэрэч как зеницу О-ока!
Что?
Жду, гавару.

Месть Маттео, в особо изощрённой форме добралась до Росси раньше, чем он ожидал. Едва они успели создать с Денаро семью, как он беспардонно вторгся в личное пространство пары и разломал всё то, что упорно создавалось годами. При всей имеющейся у Советника власти, исполнителей найти он так и не смог. Свои люди работали по всем континентам, переворачивали с ног на голову всю Южную и Северную Америку, а сам Советник отдал не меньше полугода Европе, где порядком подустал. Италия. Испания. Франция. Дания. Германия – последняя точка безуспешной остановки. Оттуда, два месяца назад, Росси вылетел обратно в Америку, осев ненадолго в Сакраменто. Здесь тоже были связи, свои источники. В Калифорнии их, пожалуй, было больше всего. Старые друзья долгов не забывают и возвращают их точно в срок, как по заказу. Одним из должников был Атанас, грузин, выходец из СНГ, эмигрант, перебравшийся в Америку больше десяти лет назад. Его бизнес сложно назвать законным. Владелец занюханным стрип-баром в Санта-Ане, и сутенёр под шумок. Но местные его уважают. Старый, чернявый, но шибко внимательный к своим девочкам, хранит под столом обрез, жуёт насвай и друзей не забывает. Сегодня он стал последней надеждой на то, что всё еще вернётся.
Советник собирался быстро, в спортивную сумку летели грязные вещи, вперемешку с чистыми рубашками и нижним бельём. Большую часть сумки занимали карты, ноутбук, два мобильника и старые информационные брошюры, испещренные флагами Евросоюза. В отдельном кармашке спортивной сумки – документы, а вместе с ними билет до Либерии – заветный ключ к продолжению этой проклятой Богом, жизни.
С тех пор, как Американские учёные начали бить тревогу насчёт супер вулкана, расположившегося в центре Северной Америки, с тех пор как желтая пресса стала подливать масла в огонь ужасающими фактами о будущем человечества, мир сошёл с ума. Американцы всегда были подвержены особой паники, в отношении конца света.  Судный день являлся для них едва ли не культом. Об этом событии снимали фильмы, рисовали комиксы, писали рассказы. Ни одного дня не обходилось без соответствующей новости в новостной ленте. Глобальное потепление. Таяние ледников. Страшные землетрясения. Раскол огненной дуги, читай, калифорнийской сейсмоопасной зоны. Страшное извержение вулкана Йеллоустоун стало самым популярным среди возможных кончин всего мира. Толчком к всеобщей лихорадке, являлся, пожалуй, голливудский фильм «2012», вышедший на экраны мировых кинотеатров. Люди толпами шли посмотреть на то, как в кадре будет умирать целый человеческий мир. Общество поддавалось восторженной панике. Это как мазохизм, застрявший на уровне идиотизма. После выхода картины на экраны кинотеатров, учёные сделали заявление, что художественный фильм – далеко не вымысел. Такая ситуация вполне реальна. Прислушайтесь. Присмотритесь. Фильм основан на реальных прогнозах и сводках. Оттуда и пошло. Люди массово текли по сетям интернета в поисках новой информации, а правительство щедро подкидывало дровишек в топку. И совсем недавно эта топка разгорелась не на шутку. «Счастливый билет» Матиас получил одним из последних. Его слёзно просили скорее покинуть штаты и уехать в убежище. Росси отказывался, но билет всё же принял. Будет, над чем подумать.

Дорога из Сакраменто до Санта Аны выдалась не из простых. Движок подержанного авто не первой свежести кипел трижды. Жара на улице плавила асфальт, врезая резиновые шины в дурно пахнувшую жижу, изуродованную поплывшей желтой разметкой. Дороги южного штата были переполнены. То и дело встречались машины, груженные личными вещами. Народ массово уезжал. Калифорнию изрядно трясло. Частые мелкие толчки были незначительными для местных и вообще, вполне нормальным природным явлением в огненном кольце, но люди не на шутку разволновались, когда землетрясения участились и с каждым разом становились всё ощутимее. А потому, все торопились скорее убраться из опасной зоны.
Вывеска «Welcome to Santa Ana» проносится мимо трассы в пятом часу вечера. Усыпанный зеленью,  солнечный город и здесь задыхается от непривычного зноя. Уткнувшись взглядом в карту, Советник долго вихляет по узким жилым улочкам города, обливаясь раскалённым потом. Наконец, дорога расступается, становится шире и приглашает Росси в центр города. Набережные, снова набережные, белый кирпич, яркое солнце, зеленые сочные вывески, доски с надписями, выполненными цветными мелками – два коктейля по цене одного, аккуратные заборы, улыбающиеся люди. Словно другой мир, словно тут паники нет. Матиас сворачивает с центральной улицы, оставляет машину, идет два квартала, сворачивает снова.
Пёстрая, пошловатая неоновая вывеска приглашает посетить стрип-бар, лозунг, представленный здесь же на блестящей доске, обещает море удовольствия и соблазна.  Внутри прохладно, почти холодно. Общий зал, скрытый интимным мраком, залит табачным дымом. Запах – специфический. Здесь и курево и сладковатый запах аперитивов, запах пота и духов. Минуя охрану, Росси проходит сквозь зал, не обращая внимания на девочек, возмущённых чужой решительностью, редких посетителей.
Не людно у тебя, Атанас. — За стойкой лысоватый, невысокий мужчина. Он работает здесь и барменом и менеджером и приторговывает особо пылкими девчатами. Они не против – и заведению лишние деньги. Крючковатый нос, колючая грубая щетина на дряблых щеках, волевой подбородок и, конечно, золотые зубы в купе с гавайской льняной рубашкой. — Рос-с-и-и, друг мой, ты приехал! — На стойку становится стакан, в стакан бросается лёд, льётся не то ром, не то виски.
Ближе к делу, дружище.
Иди ту-уда. — Хозяин показывает пальцем на длинный коридор. — Вторая двэр налэво. Там жди. Сейчас приглашу.

Минуты длятся слишком долго. Они больше напоминают часы. В приватной комнате жарко, влажно и дурно пахнет, но не это сейчас волнует Советника больше всего. Только сейчас он понимает, насколько абсурдна вся ситуация и как призрачна правда. Эммануэль – не та женщина, способная пойти по такому пути, чтобы не случилось. Она умна, бесспорно, расчётлива и слишком дисциплинирована, чтобы поддаться мысленному порыву, заняться подобным заработком. Ну и конечно, в ней столько гордости, что одна только мысль о том, что ей придётся раздеваться перед чужими людьми и демонстрировать свою природу подвыпившим посетителям, претит. А Атанас уже не молод и, очень вероятно, его на сей раз подвело зрение. Но перепутать Эмму с кем-то довольно сложно, уж слишком необычна её внешность. Слишком нео…
Щелкает дверной замок, эффектно расходятся в стороны шторы, являя на пороге комнаты стройную, темноволосую женщину. Советник измученно улыбается, добираясь до наивысшей точки нервного перенапряжения и обессилено падает в кресле. На пороге незнакомка, поразительно похожая на его жену. Признаться честно, на какую-то долю секунды, Матиас даже поверил. Но, нет. Промашка, на сей раз слишком сильно ударившая по всем внутренностям разом. Не она. Конечно. Как же могло быть иначе?!
На следующий день поиски прекращаются, навсегда. По электронной почте приходит скромное письмо с коротким текстом «С любовью, на память». Вложения внутри буквально заставляют обессиленно взорваться криком, переходящим в рёв, разбудивший едва ли не всю округу.
На фото люди. Мертвы и изуродованы. В них итальянец узнаёт свою жену и ребёнка. Обратной дороги больше нет.

Послушай, красавчик, ты уже полгода ко мне ходишь. Может накинешь двадцатку, и мы перепихнёмся уже, наконец?
Небрежным жестом Росси выбрасывает на столик лишние двадцать долларов сверху.
Просто молчи и танцуй. И не смотри на меня.
Странный ты…
Каждый день на протяжении шести месяцев, Росси приходит в этот бар, заказывает приватный танец, платит за выпивку и молча смотрит на то, как эта женщина танцует. Со временем, страсти в её движениях становится меньше, она устает от навязчивости постоянного посетителя и, кажется, не на шутку боится его, рассказывая подружкам о том, что этот небедный господин совершенно точно грёбаный маньяк. Возможно, в чём-то она и права. Матиас приходит сюда каждый день и впитывает через кожу эту поразительную схожесть, контрастом которой является  совершенное различие во взгляде, мимике, жестах. Он всегда просит выключить всё освещение. Оставить только синюю лампу, в свете которой это различие будет предательски растворяться. А еще просит не смотреть ему в глаза. Не говорить и даже не пытаться. От того она боится еще больше, и чаще предлагает себя в замен на это его странное безумие, боится идти домой, боится идти на работу а потому  Атанас всё чаще заводит разговор с ним «по душам».
Послушай… ехал бы ты домой, друг мой. — Устало заводит старую шарманку, грузин, теребя в пальцах цветную салфетку. Ему не хватает пороху сказать, что седоволосый человек, напрочь лишенный человеческого, сильно пугает местных девчонок и проявляет излишнее внимание к одной из них. Странное внимание. Устраивает здесь драки, частенько набирается сверх меры и вообще, находится не на своём месте. Атанас – мужик горячий, но и ему не хватает сил высказать всё в глаза. Советник прекрасно понимает всё сам, и сегодня принимает истинно верное решение, покинуть Штаты. За эти полгода ситуация в стране накаляется до предела. Каждый день всё новые города и штаты объявляют эвакуацию, люди принимают самостоятельное решение уехать, где-то процветает мародёрство, а в Санта Ане господствует хулиганство, разбои, грабежи. От этого солнечного города больше ничего не осталось.
Ты прав. — Росси кладёт на стол сотню за две бутылки спиртного, а поверх стодолларовой купюры кладёт билет в пёстрой оплётке. На буклете зеленые пейзажи Либерии, яркое солнце и, вроде как, надежда на светлое будущее. — Собирай жену, детей и уезжай отсюда, пока цел. Прощай. — Крепкое рукопожатие, громкое возмущение в спину итальянцу, хозяин всячески пытается отказаться от внезапного шанса, прикрывается бизнесом, который не может бросить, повторяет, что у каждого есть своё место и его место – здесь, но билет всё-таки прижимает к груди.

Анита. — Заглянув за ширму в местную гримёрку, Росси скромно подзывает к себе танцовщицу. Та испугано смотрит через плечо, пытается скрыть страх широкой лукавой улыбкой. Итальянец чувствует, как она пытается встряхнуть себя изнутри, глубоко вздыхает, встаёт со своего места и, покачивая бедрами, идёт к двери.
Передумал, седой? — Наигранный, хорошо отработанный взгляд «с головы до ног», дрожащие длинные ресницы, змеиные желто-зеленые глаза. Она смотрит прямо, с вызовом и без страха. И если сейчас советник ответит «Да», она без страха отдастся за двадцатку.
Это тебе. — Росси протягивает свёрток и молча уходит, сопровождаемый недоумевающим взглядом танцовщицы.
В свёртке около двадцати тысяч наличными. А всё потому, что у Аниты четырехлетняя дочка.

На улице по-прежнему жарко, и решительно неважно то, что на календаре начало февраля. Этот город утопает в солнце, обжигающем всё на своём пути. Ежедневные выпуски новостей с нажимом мусолят тему резкого повышения температурного фона на всей территории Северной Америки. Никто уже не берёт в расчёт другие континенты – и там не всё гладко, но правительство буквально мусолит мысль скорого конца. Люди, измученные массовой истерией, уезжают. Кто пешком, кто на машинах. Сегодня общественный транспорт в городе не ходит. Серия взрывов, прокатившихся по районам Санта Аны, парализует общественный транспорт, возможно уже навсегда. Бесчинствует преступность: грабежи, разбои, стрельба. Когда с самой высокой ступени срываются одни, на их место приходят другие, давно ждущие своего часа. И этот час наступает.
Огромным рыже-черным плевком над городом вздымается столб дыма. Где-то на востоке раздаётся громкий хлопок и следующий за ним неприятный треск. Что на сей раз взлетает на воздух, Итальянец не знает…и знать не хочет, по чести говоря. На плече висит дорожная сумка, набитая бесполезным барахлом, в руках мобильный телефон и пачка сигарет, одну из которых Советник уже скурил наполовину.
Рорри.
На том конце телефонного провода гробовая тишина. Кажется, с той стороны немеет солдат, получивший случайный звонок от человека, бояться которого он так и не перестал за многие годы. А ещё по ту сторону неприкрытое удивление, почему я?
Слушай меня внимательно, сынок, улетайте без меня.
Э… но… — Голос на том конце замирает. Во-первых «сынок» окончательно выбивает из равновесия. Кто ему звонит, Санта Клаус? Бывший палач Коза Ностры, серьёзно? Вы шутите? Во-вторых, почему уезжать? Почему не вернется? Почему звонит не туда, куда надо? Где пропадал полгода? Ждали ведь к концу октября домой!
Собирайтесь и уезжайте. Нечего ждать. Как там в Нью-Йорке?
С той стороны тишина. На заднем плане кто-то настойчиво требует у Рорри трубку.
Хреново, сэр. — После недолгого молчания отвечает солдат. В голосе усталость, разочарование, его какая-то особая личная трагедия.
Тем более. Не ждите. Счастливо.

Это последний телефонный разговор. Мобильник летит в мусорный бак, следом за ним выкуренная сигарета. Итальянец взваливает спортивную сумку на плечо, прячет глаза за линзами солнцезащитных очков и в несколько шагов, вливается в общую толпу, единым потоком текущую в сторону станции, где автобусные челноки вот уже неделю мотаются к побережью в порт и обратно, вывозя из города людей. Этот город превратился в перевалочный пункт, куда стекаются со всех ближайших населённых точек. Так людно здесь не было никогда.
Люди идут медленно, словно завороженное стадо. Всем жарко, дурно от резкого запаха гари, кому-то страшно. Дети визжат и плачут, взрослые нервно прикрикивают, крепко держат их за руку, чтобы не потерять здесь и сейчас. Сквозь толпу пытаются проехать машины, гружённые чемоданами, раздраженно сигналят. Кто-то расступается, а кому-то решительно наплевать на чужие потребности. Люди то сходятся в плотный поток, то расходятся, пропуская внутрь строя относительно свежий воздух. Жарко. Даже слишком жарко. И виной тому не взорванная заправка в пяти километрах отсюда. Всё намного хуже. Итальянец задевает кого-то плечом, не оглядываясь извиняется и тянется за бутылкой воды, заткнутой в боковой карман сумки, чтобы смочить горло. Кто-то хватает его за локоть липкими холодными руками и заставляет оглянуться и остановиться.
Люди в этом городе, в этой стране и в этом мире напрочь лишились своей человечности. Каждый думает исключительно о собственном благополучии и если для спасения собственной жизни потребуется кого-то убить, обойти стороной, или просто не протянуть руку, чтобы помочь подняться, он это сделает. Церковные воскресные молитвы, волонтёры в больницах и приюты для собак и кошек – это уже не модно. Это летит к черту.
За спиной итальянца оказывается молодая женщина. Сложно разглядеть её черты лица из-за сильного отёка и кровавых загузших разводов. Матиас щурится, снимает солнцезащитные очки и прихватывает пальцами за липкий подбородок незнакомку, приподнимая голову к себе. Кто-то проходит мимо, толкает в плечо, сбрасывает сумку с руки, следом за ним еще один – такой же, толкает Анну в спину, а она едва ли стоит на ногах. — Отойдём. — Итальянец забирает у неё сумку, забрасывает себе на плечо, хватает под локоть и отводит в сторону, на самую обочину, даёт воды, ищет в сумке салфетки. Было бы странно спрашивать женщину о том, кто она такая, а всё потому, что её вопрос опережает его и вгоняет в ступор. — Вы…помните, что случилось? — И решительно неважно, каким будет ответ. Советник, возможно, отдал бы всё, чтобы поменяться с этой женщиной местами.

+2

4

Мужчина, которого она схватила за руку, приподнимает ее подбородок – женщина щурится от солнца, которое бьет прямо в глаза,  издает какое-то жалкое подобие обиженного хныка. Трет глаз, на котором уже запеклась коркой кровь, останавливается лишь тогда, когда мужчина сжимает ее кисть в своих цепких пальцах, не разрешая раздирать рану.
- Я ничего не помню, - с некоторой долей удивления говорит женщина, - открываю глаза – а я на асфальте. Руки болят, - в детском жесте она демонстрирует мужчине ладони, сбитые в кровь, шмыгает носом, готовая заплакать, - пожалуйста, скажите, что вы знаете, как меня зовут.
Сумка на плече мужчины очень напоминает ту, с которой ходила эта женщина. Она задумывается – неужели успела отдать? – решает, что сия информация для нее бесполезна. Вещи интересуют ее в последнюю очередь, кажется ведь, что она была занята чем-то важным, она шла куда-то… ведь все люди куда-то идут, она, должно быть, шла за ними, но куда? И зачем?
В голове искрит, словно у разбитого вдребезги электрощитка. Мысли обрываются как-то слишком внезапно, как гнилые нитки, из которых пытаешься взять свитер… Эта женщина понимает, что умеет вязать, кажется, что умеет, по крайней мере пальцы, стоит только задуматься, совершают какие-то хаотичные движения, будто накидывают петли на тонкие спицы. Эта женщина решает прекратить пляску пальцев, потому что это, должно быть, пугает мужчину, все еще стоящего рядом. А эта женщина очень не хочет, чтобы он ушел, потому что иначе она останется здесь совсем одна – в этой многотысячной толпе, где никому нет до нее дела. Это очень страшно.
- Только не уходите, - просит эта женщина, - не оставляйте меня, пожалуйста, потому что я ничего не знаю, я не знаю, куда мне идти, и не помню, что мне нужно. Я не помню, как меня зовут…
Эта женщина понимает, что ее последние слова тонут в слезах – когда она успела заплакать? Нет, вопрос в другом – почему ей захотелось заплакать? Кажется, она совсем не собиралась, но соленые слезы струятся по щекам и причиняют разбитым губам боль, и почему-то не получается их унять, хотя этой женщине не хочется плакать.
- Мне очень страшно, не оставляйте меня, пожалуйста, - снова просит она, готовая упасть перед этим мужчиной на колени,  - возьмите меня с собой, ведь вы тоже куда-то шли?
Ей и в голову не приходит, что возможно, он идет не один, и его друзьям или, может быть, семье, совсем не понравится такое соседство. Кажется, о правилах хорошего тона она тоже забыла? Нет, они здесь, в голове, но слишком страшно, чтобы можно было позволить им выбраться из укрытия.
А потом за спиной внезапно гремит взрыв. Он такой силы, что поднимает песок и пыль, лежащие на дорогах, превращает эту смесь в смерч – эта женщина вскрикивает, закрывшись левой рукой, вцепившись правой в плечо мужчины так, что у того непременно должна выступить кровь – эта женщина напоминает кошку, которая изо всех сил держится за свое единственное спасение.
- Что же делать? – испуганно бормочет эта женщина, пока мужчина оглядывается по сторонам. Толпа людей, превратившись из организованной колонны в бешеное стадо, с дикими воплями разбегается кто куда, чаще всего в сторону, противоположную от взрыва. Что-то подсказывает женщине, что им тоже не мешало бы двинуться вперед, и чем быстрее, тем лучше – но она не смеет командовать, она не смеет даже дышать, вся внутренне подбирается и ждет вердикта – в голове кружится один единственный вопрос: «Что же мне делать, если сейчас он развернется и убежит, бросив меня здесь?».
- Простите, - внезапно с толикой удивления говорит эта женщина, - простите, я ведь не спросила, как зовут вас? Вы знаете, я, должно быть, хорошо воспитана, просто это такой стресс… что здесь происходит? Куда все идут?
Вопросы сыплются, словно горох из порванного мешка, и эта женщина уже не может удержать их на своем языке. Будто плотину сорвало мощным потоком воды, и теперь сознание этой женщины судорожно ищет объяснений, судорожно ищет какие-то ответы на свои вопросы – главный, конечно же, имя, но если этот мужчина не знает его, что ж, не важно – имя можно вспомнить, имя, в конце концов, можно выдумать, только бы остаться в целости и сохранности… Живыми?
- Здесь опасно, да? – доходит до этой женщины, - здесь очень опасно, поэтому все идут куда-то, поэтому теперь все убегают – здесь было опасно и до взрыва, здесь нельзя быть, правда? Вот куда мы все идем? Идем спасаться?
Она рассматривает лицо мужчины в поисках ответов, сжимает сбитые кулаки и разжимает снова – движение это приносит некоторое умиротворение, если это чувство вообще может сейчас появиться в этом городе и в этой отдельно взятой маленькой женщине, забывшей свое имя. Забывшей все на свете.

+2

5

[AVA]http://s3.uploads.ru/6qobk.png[/AVA]Этот мир давно растерял остатки былого величия и перешел на неизбежную стадию самоуничтожения. И чем ближе мы к концу, тем ярче и демонстративнее наше саморазрушение. Словно кто-то настойчиво подчеркивает ярким фломастером все признаки деградации и приговаривает «ну я же говорил Вам, говорил»! Предпринимать что-то бесполезно, если честно. Что бы мы ни делали, как бы не пытались, всё идёт к концу. И в этой всеобщей беде, в этом очевидном и явном изъяне люди стали только жестче. Безразличие водрузило своё рыхлое, омерзительное тело на пьедестал почета. Второе и третье место разделили жестокость и корысть. И где-то там внизу, за туманом сомнения, скромно топчется благородство, сострадание и взаимовыручка. На последнем чемпионате человеческих качеств, этим ребятам крупно не повезло. Видимо, плохо они готовились к финальному рывку человечества в пропасть. Ну что ж ребята, мы от всей души болели за вас. Но кто же мог представить, что завтра не наступит?
По правде говоря, таких «завтра» будет еще как минимум пара десятков, но все они будут, словно под копирку, похожи на предыдущие: в борьбе, слабоволии и слабоумии, в агонии, в слабости, страхе и отчаянии. И, к несчастью, ничего хорошего ждать не остается. Приходится нам самим – заложникам собственного идиотизма, вопреки всему происходящему бороться с непробиваемой стеной и протягивать руку помощи. Просто потому что…ну когда-то же надо? И когда, если не сейчас? Ведь завтра уже может быть поздно. А перед судным днём всё же галочку в личном деле поставить стоит. В противном случае, шанс стоять перед святыми вратами ничтожно велик. Да, определённо стоит попробовать.
- Всё будет хорошо. – Ничтожно врёт Советник, откручивая тугую пробку на бутылке с водой. Разодранные ладони незнакомки щедро поливаются холодной водой и промокаются мятыми салфетками – единственное, что нашлось в сумке на скорую руку. – Ничего страшного. Бывает. – Уговоры продолжаются, однако же советник несёт то, что первое приходит на ум. В голове всё перемешивается в густую и жирную кашу – ту самую, которую не любят дети. И он. Тоже. Планы молча покинуть эту страну и отправиться на другой континент постепенно таят, просачиваясь между пальцами, сжимающими последнюю надежду. Как мелкий песок на побережье. Без толку. Итальянец протирает руки и лицо незнакомки, хмурит брови и пытается придумать выход. Непонимающий взгляд женщины, сейчас больше напоминающий детский – растерянный и испуганный, вынуждает пойти на крайние меры. Бросить её здесь и сейчас, значит обречь на самый худший исход. Время сейчас подобно обратному отсчету на часовом механизме взрывного устройства ни с чем не сравнимого по силе. Увы, его нельзя остановить или повернуть время в естественном его направлении. Совсем скоро отсчет превратится в голые нули и всё, наконец, закончится. И понимая всю неизбежность грядущего, меньше всего хочется знать, что в этом мире останется хотя бы один человек, который встретит конец в одиночестве и страхе. Наверное, поэтому Советник так спешит покинуть эту страну и оказаться в совершенно другой – далёкой, неизвестной и враждебной. А всё потому, что там, возможно, всё сложится. Не на долго вполне вероятно, но с четким пониманием того, что не один.
- Эй-эй… - итальянец хватает женщину за запястья, разводя в стороны красные ладони. – Я никуда не уйду. Успокойтесь. Мы пойдем вместе и попытаемся найти того, кто сможет Вам помочь. – И с чего он взял, что ей кто-то может помочь? Да и вообще, какая разница, есть ли поблизости семья, или её нет? Ровно через мгновение это станет уже совсем неважно. Советник аккуратно берет Анну под локоть и ведет вперед по дороге, по течению толпы. Разогретые солнцем макушки прохожих покачиваются в ритм размеренному шагу. Люди покидают город, но почему-то не торопятся. Все знают, куда идти. К автобусам, на эвакуацию, к автостанции, а оттуда – в порт, в аэропорт, на вокзал, кажется поезда еще ходят. Кто – куда. У людей много вещей, отовсюду слышатся голоса – неутихающий гул, перемежающийся детским плачем, лаем собак и даже чьим-то смехом. Неужели в этом месте остались неудержимые оптимисты? Удивительно.
- Меня зовут Матиас. – Седоволосый оборачивается через плечо, крепче берет Анну под локоть, едва удерживается от желания спросить: «А вас»? на губах проскальзывает улыбка. Она, к слову, оптимизма не преисполнена. – Все уезжают из города. – Нехотя изъясняется итальянец, щурясь от яркого солнца, бьющего в глаза. Четвертый час дня, а оно словно стоит в зените и не думает уходить на убыль. Проклятье. – Здесь не безопасно, как и на всём континенте, к слову. Вы, скорее всего, тоже из числа тех, кто планирует убраться отсюда подальше. Здесь все этим желанием грешат. Вы не помните, может у вас есть с собой билет? На автобус? Самолёт? Паром? – Итальянец сбавляет темп, передает Анне сумку. – Это Ваша сумка, поищите документы. Может что-то вс…
[audio]http://pleer.com/tracks/50439865Oqf[/audio]
Глухой хлопок, а следом тут же грохот, раздается прямо за спиной. Росси готов поклясться, ему прилично обожгло спину. Над землей в раскалённый воздух взмывает огненная наковальня, обдавая эстакаду брызгами стекла и раскалённой стальной стружки. Идущую толпу косит так, словно кто-то прошелся по людям очередью из пулемёта. Только что здесь неторопливо шли люди, утомленные жарой, а через секунду – они уже лежат на мосту, отброшенные взрывом в сторону. Всё вокруг в дыму, воздух тяжелый и густой словно раскалённый свинец. Советник ничего не слышит. За головой ухнуло так, что вокруг только густая тишина и звон где-то справа. Несколько секунд седоволосый ничего не понимает. Оглупевшим вмиг взглядом смотрит куда-то мимо Анны, наблюдая впечатляющую дорожку из тел, тянущуюся от места взрыва, причина которого ему до сих пор неизвестно. Но один такой уже был – дальше, на востоке. Пьяный взгляд итальянца медленно перебирается к женщине, она крепко сжимает его за локоть и привлекает внимание. Росси не слышит, что она говорит, но вопросительно – испуганный взгляд вынуждает туповато кивать, пытаясь прозеваться от глухоты. Она встряхивает его за локоть, цепляется за рубашку, словно всеми фибрами своей души мечтает забраться ему под кожу и спрятаться где-то там, а может, найти ответы. Увы, на костях старого линчевателя ответы не высечены. Матиас трясет головой – писк становится сильнее, немеют щеки. Он по-прежнему не слышит, но наугад кивает головой, пытаясь прочитать по губам немые просьбы Анны. А потом просто обхватывает её за плечо, вдыхает полной грудью воздух, наполненный гарью и рвется вперёд, сквозь толпу. Испуганные люди, сбившиеся в неуправляемое стадо – это страшно. Без оглядки народ несётся куда глаза глядят, а страх подстёгивает действовать подло и бездумно. Работают локти, кулаки, кто-то падает и в ход идут ноги, перешагивая и наступая по упавшим. Итальянец прикрывает голову Анны от чужих локтей и отпихивает особо разнервничавшихся своими. Кто-то толкает в спину, ударяет чем-то под колено, на мгновение заставляя притормозить. Советник не слышит даже себя, но четко проговаривает «беги и не останавливайся». В толпе кто-то кричит о том, что всё началось. Людям не надо напоминать о том, что значит это «всё». И без того обезумивший народ ревёт в приступе неконтролируемой паники и лишь прибавляет ход, снося всё на своём пути. Впереди появляются белоснежные бока автобусов, идущих на порт. Люди врываются в открытые двери, снося ограждения, солдат, выступающих в качестве охраны. Один автобус забивают полностью, второй – тоже. Людей отгоняют в сторону, пытаются сдержать испуганную толпу, стреляют в воздух. Никто не планировал такой скорый конец. Итальянец уж точно. Ничего не остается, как врезаться в стену из людей и быть тут же зажатым в тески до хруста в рёбрах. Главное не отпускать руки женщины, по воле рока ставшей спутницей в его весьма сомнительном путешествии. Трещат рёбра. Советник ревёт сквозь стиснутые зубы и хватает женщину за пальцы, предательски ускользающие из скользкой ладони.
Снова стреляют в воздух. Толпа благосклонно даёт выдохнуть, крепче ухватить чужую руку и жадно хлебнуть горелого воздуха для нового натиска.
Держись, Анна.

Отредактировано Matias Rossi (29.10.2016 14:11:13)

+3

6

[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/lawajus/94493103952f64.mp3|R.E.F[/mymp3]
Они бегут. Человек, представившийся Матиасом, тянет ее за собой, словно буксир маленькую баржу – невольно это сравнение вызывает смех, и когда женщина начинает хохотать, внезапно ловит себя на мысли, что это, должно быть, истерика. Она затыкается – свободной рукой, той, которую не сжимает стальная хватка ее спасителя, зажимает себе рот, поднимает плечо как можно выше, чтобы сумка не съехала и не потерялась в этой толпе – ведь в сумке сейчас, наверное, все ее прошлое – и просто бежит. Вокруг них – паника, толпа, люди бегут и кричат, голосят и плачут, и, господи кажется она только что наступила на человека, но когда обернулась назад, увидела лишь пыль, поднятую сотней пар ног, двигающихся вместе с ней в одном ритме. Кажется, здесь есть даже трупы, да что же это, святая Дева Мария, что происходит с этим миром?
Они несутся вперед, нужно признать, что у Матиаса достаточно сил, чтобы протолкаться сквозь эту толпу, он словно ледокол, и ей ничего не остается, только бежать следом, поспевать следом, чтобы не потеряться, чтобы не остаться в этом хаосе, не умереть под ногами тех, кто быстрее и расторопнее, чем она. А ей нельзя умирать, она это знает точно, не уверена только, почему, но ни в коем случае нельзя оставаться здесь….
Рука машинально забирается во внешний карман сумки, и через секунду, задыхаясь от быстрого бега, женщина кричит:
- Билет! Матиас, у меня билет на паром!
Ах, какое счастье! Ведь это значит, что она уберется отсюда, из этого ужасного места, провонявшего напалмом и человеческим страхом, ах, господи, спасибо тебе за то, что до того, как потерять память, я позаботилась об этом, спасибо тебе за то, что ты послал мне этого человека, а теперь помоги, пожалуйста, еще раз – дай мне выбраться отсюда!
Над толпой стреляют. Раз, и потом другой – и когда раздается протяжный вопль боли и ужаса, оборвавшийся внезапно, как лебединая песня, женщина понимает, что стреляют не над толпой. Стреляют в толпу.
Это осознание заставляет ее задохнуться. Она цепляется ногой за какую-то корягу и летит вперед, в спину Матиаса, а сбоку уже напирают люди, и все, на что ей хватает сил – это столкнуть его вбок, чтобы толпа не пробежалась по ним сверху… но она не может удержать его от падения, и себя не может тоже, и они валятся туда, где людей не так много, в какой-то узкий проулок, ненужный людям, потому что из него нельзя убежать. Матиас падает первым, женщина летит следом, от удара о землю ее сумка открывается и первое, что вылетает из нее… Эта женщина замирает от ужаса.
- Матиас, - еле слышно шепчет она и надеется, что он сможет разобрать ее шепот, - Матиас, откуда это у меня?
Небольшой черный пистолет, гладкий, словно кожа змеи, и, если честно, такой же пугающий, поблескивает на тротуаре – женщина боится к нему прикоснуться, но еще больше она боится, что кто-нибудь зайдет сюда и увидит это…ведь оружие нельзя носить вот так вот просто? Может быть, ее убьют за то, что у нее есть этот пистолет?
Женщина хватает его двумя пальцами и запихивает в сумку. Она чувствует, что ее тело сотрясает дрожь, и что ей на самом деле страшно от того, что происходит.
- Господи, кто я? Матиас, кто я? – широко раскрыв глаза от страха, спрашивает она.
Он не отвечает, кажется ему больно – впрочем, может быть, ей просто кажется – она подползает ближе, не забывая тянуть за собой свою сумку, сжимать в руке чертов пистолет, кладет руку на его плечо.
- Тебе больно? Тебе плохо?
Он не отвечает, а эта женщина понимает, что им нельзя тратить времени. Она не знает, что здесь происходит, она понятия не имеет, что вообще происходит в мире, как ее зовут и кто она – может быть, у нее есть семья, а может быть, нет – но одно она знает точно: им срочно нужно убираться отсюда.
- Пойдем, - говорит она. Встает сама, опершись на колени, опускает голову вниз и несколько раз судорожно вздыхает, как собака – прикосновение к левому колено отзывается болью, джинсы там порваны, через них видна кровь, но это не так уж важно.
Эта женщина протягивает Матиасу руку, чтобы помочь подняться. Или хотя бы поддержать на секунду, потому что у него очень потерянный вид. А эта женщина как никто другой знает, что такое – быть потерянной.
- Ты сейчас не один, - говорит эта женщина ненужные слова и жмет его руку, - а теперь вставай, нам нужно бежать.
[icon]http://s1.uploads.ru/3Y6WZ.png[/icon]

Отредактировано Anna Wait (05.09.2016 10:52:40)

+2

7

[AVA]http://s3.uploads.ru/6qobk.png[/AVA]
Michael Jackson - Earth Song
[audio]http://pleer.com/tracks/4930287a8FS[/audio]
---

Люди, словно крысы, бегущие с тонущего корабля первыми. Они – основной и самый страшный признак того, что эта земля, высосанная до последней капли живительной влаги, сходит с ума, чахнет и готовится умереть в ужасающей агонии. Она поглотит в себе всё: каждого человека, каждую божью тварь, ходит ли она на четырех или двух ногах – не важно; земля сожрёт в себе погибая все живительные источники влаги, все золотистые поля спелой ржи; она скрутит в твердый, округлый, уродливый клубок заснеженные вершины гор, она взорвёт все вулканы. Она взорвёт вулканы и сожжет все на себе, как гниющую заразу, которую может уничтожить только огонь. Земля взорвётся на мелкие песчинки, разлетится в прах, вывернется наизнанку, живой, нетронутой стороной и больше никогда не позволит себе пустить на свои просторы людей. Пройдёт десяток лет. А, вероятнее, ни одна сотня лет прежде, чем она восстанет из пепла. Прежде чем луга снова нальются весенней влагой, прежде чем первые ростки проклюнутся через мёртвую землю, прежде…чем первые птицы пересекут горизонт осенним клином.
А до тех пор эта проклятая земля, решившая, что с неё, наконец, хватит, будет извергать из себя только боль и смерть. Огонь и воду, накрывающие всё живое, отчаянно бьющееся в предсмертной агонии. Неизбежной агонии. Но организмы, бережно взращенные на её поверхности, увы, обрели достаточно ума, чтобы бороться до самого конца. Победным он будет или смертельным – не важно. Люди развились настолько, чтобы остро ощущать близость конца и защищать себя всеми возможными силами. А когда наступает момент истины, когда следовало бы встать на колени и помолиться Господу даже если не веруешь в него, люди вопреки всему, превращаются в зверей. Подстёгнутые леденящим душу страхом, в противовес пылающим отчаянием, невесть откуда взявшимся гневом, распирающим испуганную, сжатую грудную клетку каждого, выжившего на этой чёртовой эстакаде, - люди несутся вперёд не видя ничего вокруг. Единственная мысль, бьющаяся сердцем где-то в висках, вынуждает лететь к спасительному каравану белых автобусов. Всё окружающее становится людям совершенно неважно. Чувство сострадания сгорает вместе с телами, оказавшимися в самом центре катастрофы. Тут больше никто не подаст руки, не предложит воды и не поможет дойти на своих ногах до дверей автобуса. Если ты упал – ты упал навсегда. По тебе пробегутся сотни безразличных ног и раздавят тебя в кровавую кашу. Сначала отобьют голову, потом раздавят мышцы в бесполезные рваные лепешки, дойдут и до костей – поломают рёбра, раздавят лёгкие, выжмут из желудка и прямой кишки всё, что есть. Тебя просто размажут на этой пыльной дороге, если упадёшь.
Итальянец слышит отчаянный крик Анны, бегущей позади него. Она не отстает, но особого труда ей стоит поспевать за ним. Приходится делать это изо всех сил лишь потому, что Матиас крепко сжимает её за руку. На его пальце обручальное кольцо больно врезается ей между пальцев, в ладонь, срывает кожу и заставляет ту кровоточить, но разве это имеет сейчас значение? Он оборачивается, притормаживает в жуткой давке, грубо встречается локтями с впереди топчущимися людьми, выдёргивает Анну на себя. В её свободной руке плотно сжат билет. Матиас крепко обхватывает ладонью её руку с заветным обрывком бумаги и впивается взглядом в её глаза. В карей радужке плещется настоящее безумие. Росси мокрый, дрожащий и бледный, словно только что его в лоб поцеловала сама смерть. — Держи крепко… — Шипит-шепчет он, избиваемый какой-то нездоровой судорогой. Словно больной, будто его только что подняли с койки и заставили пробежать кросс, испытывая тяжелую ломку или сильный жар. По загорелому лицу сицилийца градом льёт пот, он превращает седые, коротко подстриженные волосы в тёмные, узорчатые линии. — Держи и не отпускай…слышишь? — В его ушах до сих пор звенит. Он пьяно моргает, пытаясь сфокусировать взгляд на лице Анны. Она красивая молодая женщина, такая же, как еще несколько сотен здесь присутствующих. А еще здесь дети, здесь старики – старики пали первыми. Зачем?
Он силится сказать что-то еще, но короткие, частые выстрелы заставляют его вздрогнуть и пригнув голову, прикрыть руками голову Анны. Толпа захлёбывается страхом и злостью, рвёт баррикады. Тут и там слышен звук бьющегося стекла. Люди напирают с новой силой, вынуждая путаться в собственных ногах. Матиас вынужден продолжать движение, его несут другие, под локти, под колени, тут и там задевая его за сумку, за рукав куртки, достаётся и по голове. Он пытается вытащить Анну вперёд себя, если вдруг она упадёт, он сможет накрыть её сверху, чтоб не позволить посторонним ногам выбить из неё дух. Но очередной тычок сбоку едва не лишает твердости под собственными ногами. Матиас качается в сторону, заваливается на кого-то из людей, но чувствует, как Анна тянет его за руку. Картинка перед глазами резко взмывает вверх и в сторону, описывая размазанную бесцветную дугу. Матиас видит чьи-то чужие лица, столб черного, резко пахнущего дыма, треск и серое, грязное от духоты и копоти, небо. В затылке что-то громко щёлкает. Итальянец прикладывается к ухабистому, побитому асфальту технического тупика у дороги, скулой и виском, проезжается по хрустящей земле по инерции. Слышит звук падающего тела позади себя. Как красиво и художественно всё плывёт в голове. Картинка, только что чёткая и пёстрая, размазывается в густые, черно-белые полутона; контуры теряют свою ясность, итальянец видит перед собой проклятое, бесформенное болото, лениво переворачивается на спину, суча пятками коробовок по хрустящему асфальту. Он отчетливо слышит голос Анны. Он смешивается с рёвом толпы за их спинами, с щёлкающими, глухими звуками выстрелов и писком контузии в собственных ушах. Советник беспомощно вращает глазами, жадно втягивает воздух пересохшим ртом, выдыхает его дрожащими ноздрями, раздувает колючие от щетины щёки. Он ничерта не понимает. Анна, как одержимая, осыпает его вопросами, подползает ближе – Матиас видит её лицо, наполненное страхом. Она так потеряна. Это всё рана на её голове, это всё её память. Но лучше так, чем помнить всё и знать, что ты оставил за плечами, кого ты бросил. Кого не смог найти…
Он мотает головой из стороны в сторону, отрицательным жестом отвечает на вопрос о боли. Ему не больно, ему не плохо, он живой – и это тоже, знаете, победа. Матиас пытается встать, но в голове всё настырно едет куда-то вправо. Его постоянно ведёт, заставляет заваливаться на правый бок. Словно кто-то привязал к нему тяжелый груз. Итальянец моргает и жмурится, стирает рукавом куртки бегущую из рассеченной брови кровь, хватает грязной ладонью её руку. Крепко. Так крепко, что даже свежая скользкая кровь не мешает этому отчаянному сцеплению. Анна упрямо тянет его на ноги, в ней столько силы, что впору восхититься. Хрупкая, беззащитная женщина оказывается сильнее крепких, подготовленных солдат, сейчас испуганно отстреливающих ни в чём не повинных людей. Она поднимает его на ноги легко. Матиас чувствует, как собственные пятки уверенно втыкаются в рыхлое крошево асфальта. Он встает, приваливается плечом к стене, поднимает свою сумку и перекидывает её через голову на манер рюкзака. Тоже самое делает и для Анны, чтобы сумка не болталась на плече, не терялась, не мешала ей бежать. Он зачем-то поправляет куртку на её плечах, словно это имеет какое-то значение; бесцветным, растерянным взглядом он осматривает ссадину на её голове, проверяет её билет, спрятанный во внутренний карман, застёгивает её куртку на пуговицы. Она говорит, что он не один и Росси доверчиво кивает ей в ответ, но едва ли разбирает сказанные слова. — Держись рядом… никуда от меня не уходи… — Он не просит, он почти приказывает. Игнорируя её вопросы о её собственном существовании, предназначении, даёт понять, что не это сейчас важно. Всё, кем и чем она была в этой жизни, осталось за разбитой эстакадой, в сжираемом огнём городе. Он собирается с силами, поправляет свою сумку, крепко берет Анну за руку и ныряет в толпу.
Они подбираются к автобусам через полчаса. Идти по дороге было настоящим испытанием. На подходе к кордонам итальянец просил её смотреть прямо и не опускать глаз, а еще крепко держаться за его руки, потому что идти по неровной и мягкой от разбросанных тел, дороге, становится невыносимо тяжело. Матиас идёт рядом, крепко держит её под локти, прерывисто дышит сквозь плотно сомкнутые губы. Он слышит, как под его ногами ужасающе хлюпает. Ему кажется, что хлюпает уже внутри его кроссовок тёплая чужая кровь. Она тут, наверное, повсюду. Или это злая игра воображения, воспалённого страхом и усталостью. Матиас перешагивает, снова идёт и снова перешагивает, наступает на что-то мягкое, податливое, скользкое и округлое. Чьё-то лицо? Внутри всё передергивает тошнотворным отвращением. Росси глубоко вдыхает, подавляя странный порыв вывернуть себя наизнанку и ускоряет шаг. Толпа сжимается в тесный, узкий коридор, отчаянно щемится к раскрытым дверям челноков-машин. Кого-то отбрасывают в сторону, как неподходящий трусливый биоматериал. Доходит очередь и до них. Их просят показать билет, толкают в сторону от дверей. Кто-то давит в спину позади, люди силятся скорее пробиться в автобус, Матиас крепко сжимает билеты в руках, не отпускает их при проверке, проталкивает Анну внутрь, к задним сидениям где-то в душном пыльном углу. В автобусе нечем дышать. Здесь воняет гарью, потом и чьей-то рвотой. Окна в пыли, сидения в пыли, только лючки под потолком щедро приоткрыты. Впереди салона кто-то разбивает окно в надежде получить глоток свежего воздуха. Люди торопятся, а потому автобусы теперь забиваются под завязку. Росси переваливает сумку на живот, усаживает Анну на шатающееся сидение перед собой, вцепляется руками в поручень над головой и превращается в стену, которую тормошат и тормошат, толкают, бьют по крестцу. — Возьми воды…выпей. В сумке у меня… — Напряженно кивает на внешний карман Матиас. Автобус всхрюкивает, выплёвывает в отравленный воздух едкое облако и трогается с места. Тяга тяжелая, с хрустом меняемой передачи, Росси чувствует, как просела подвеска от откровенной перегрузки. Шумно в автобусе всего лишь секунду. Через секунду повисает гробовая тишина. Люди в автобусе замирают в позах усталых и измученных. На сидениях преимущественно женщины, дети или сильно избитые, травмированные мужчины и женщины. Кто еще может стоять – стоит, уступая места. Мимо окон проплывают апокалиптические пейзажи разбитого, сломленного, сожженного, расстрелянного. Взгляд итальянца тонет в пожелтевших от пыли телах, брошенных на дороге. Чей-то брат, чья-то жена или дочь, чья-то мать. Лицо советника каменеет, губы вытягиваются в сухую, прямую линию, только трепещет кадык, проталкивая густой ком глубже по пищеводу. Люди прилипают взглядами к окнам, цепенеют от картины, развернувшейся за пределами медленно ползущего автобуса. Там остались и живые, кто всё еще идёт, их белые от сланцевой пыли лица оборачиваются вслед уползающему транспорту. Кого-то поднимают с дороги. Кого-то оттаскивают на обочину, чтобы не мешать подъезду транспорта, кого-то, особо ретивого и шустрого останавливают прикладом. И повсюду лежат люди. Как много тех, кто не дошёл. Итальянец смотрит без отрыва и чувствует, как седеет его голова. До последнего каштанового волоса.

Отредактировано Matias Rossi (29.10.2016 14:11:23)

+2


Вы здесь » Manhattan » Yellowstone memorial day » If tomorrow never comes ‡альт