http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » All this and Heaven too ‡форвард


All this and Heaven too ‡форвард

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

[audio]http://pleer.com/tracks/54072458KOi[/audio]
...I would give all this and heaven too, I would give it all if only for a moment,
That I could just understand the meaning of the word you see,
'Cause I've been scrawling it forever, but it never makes sense to me at all.

https://40.media.tumblr.com/3165fff7358e1550f23b0eb041b4ca6b/tumblr_o69enq9jun1us77qko1_1280.png

Конец июня - июль 2016 года.
Калифорния, Сан-Франциско.
Грант и Меда
«Когда твоё сердце разговаривает на языке, о существовании которого ты никогда ранее не подозревал, самое главное - не бояться озвучивать эти странные слова. Возможно, рядом найдется тот, кто сможет перевести их.»

[AVA]http://funkyimg.com/i/YtGY.png[/AVA]
[SGN]...All this heaven never could describe such a feeling as I'm hearing;
Words were never so useful, so I was screaming out a language,
That I never knew existed before.

thx, .angvar[/SGN]

+2

2

- Доброе утро, мистер Грант. Искренне рад, что Вы не изменяете себе в пунктуальности.
О, эти прекрасные стены кремового цвета, а какие удивительно интересные постеры служат молчаливым украшением? Череп в разрезе, мышцы, скелет и отделы позвоночника. А здесь, левее на большом плакате всевозможные виды сколиоза и межпозвонковых грыж. Но самый дальний плакат – просто бомба: структура коленного сустава, мениски, литеральный, медиальный, виды повреждений и дефектов связок и сухожилий – самый любимый плакат Гранта. По правде говоря, он успел выучить наизусть уже все и готов поспорить, что сможет оказать ту или иную помощь, случись кому-то из его окружения ненароком заработать травму. Простым языком говоря – Трэвис сегодня в кабинете невролога (и почему здесь баннеры травматологического характера) и психотерапевта по совместительству. Вы в курсе, пошла такая мода на комбинированных врачей. Неделю назад, он терпел пытки гастроэнтеролога-кардиолога – тот еще фрукт, спешу заметить. Оказывается, эта привередливая экстрасистолия во время нагрузок – спортивные пережитки и гастрит. Поняли, да? Продолжим, пожалуй и перейдем к главному.
Ежемесячные визиты Гранта к одному и тому же врачу – обязанность. Он носит с собой корочку душевнобольного (я утрирую, в шутку) в которой доктор каждый визит отмечает черной гелиевой ручкой. Грант каждый раз мажет его витиеватую подпись пальцем и удивляется, почему эта ручка не течет у врача, но всегда размазывается у него? Может потому, что левша? Но снова я уезжаю не в ту степь.
Трэвис сидит на удобном стуле, мусоля в руках полупустой бумажный стаканчик из Старбакс. На нём, черным маркером жирно написано его имя и название напитка «Американо». Задумчивый взгляд с элементами рассеянности блуждает по противно светлым стенам, словно там для себя Грант сможет найти что-то новое и обязательно увлекательное. Доктор преклонного возраста, тем временем, с особой тщательностью листает карту своего подопечного, пытаясь разыскать в бесконечном количестве выписок и результатов, свежие анализы и заключения прочих врачей. Этой до безобразия скучной процедурой диспансеризации Трэвис занимался и до травмы, еще в светлые времена, когда он состоял в космических войсках. Там игнорирование таких вот визитов, каралось отстранением от тренировок, испытаний и вообще, активной деятельности. Здесь Грант лишался шанса на собственное выздоровление. Это ему так внушили.
- Ну что ж, анализы у Вас меня полностью устраивают, давайте поговорим о Вашем самочувствии, Трэвис. – Доктор принимает позу зрителя, пришедшего на долгожданную премьеру звездных войн, сцепляет пальцы, пораженные артрозом в плотный замок и пристально смотрит Гранту между глаз. Грант смотрит в ответ и даже не знает, что сказать, а точнее, с чего начать. Замечая заминку своего пациента, док начинает подробный допрос:
- Расскажите, как обстоят дела со сном?
- От пяти до семи часов в сутки.
- Всё также засыпаете под утро?
- Не совсем. Где-то в два, в три…
- Днём есть желание прилечь на часик-другой?
- Нет.
Док ставит жирную галочку в какой-то графе, название которой Трэвис не может разглядеть со своего места. В дальнем углу кабинета помощница строчит на ноутбуке анамнез.
- Испытываете головные боли?
- Нечасто.
- Какого характера? Мигренозные? Спазмы? Стреляющие?
- Эм…стреляющие.
- Куда стреляет?
- Всм… в голову. – Естественно отвечает Грант, глядя на доктора с недоумением. Что за глупые вопросы? Док улыбается в густые белые усы, встает со своего места, обходит стол и присаживается на его край рядом с Грантом. Из нагрудного кармашка безупречно белого халата появляется фонарик. Далее следует «посмотрите сюда», «а теперь на меня…», «а теперь в верх…», «вниз…».
- Тошнота, рвота при болях?
- Нет.
- Диарея?
- Нет. – Короткий недвусмысленный взгляд в сторону молоденькой помощницы. Та по-прежнему с явным безразличием фиксирует каждое слово.
- Дисфункция?
Пауза.
Стук по клавиатуре прекращается. По виску Гранта скользит заинтересованный взгляд.
С – стыд.
- Нет, всё с этим в порядке, док. – Загробным голосом отвечает Грант и искренне желает, где-то в глубине души, доброй и чистой, диареи и дисфункции этому пытливому господину. Док снова ставит галочки, возвращаясь за стол и допрос с пристрастием продолжается. В то же самое время в кармане джинс нетерпеливо вибрирует телефон. Сначала один раз, потом спустя секунду-другую, второй раз, потом третий. И затихает. Трэвис улыбается, знает, кто с утра пораньше контролирует его пробуждение удалённым способом.
- Результаты КТ меня вполне устраивают, мистер Грант. Результат лечения определённо виден, положительная динамика отслеживается. Скажите, что у Вас с приступами?
- Глубокие, яркие и непередаваемые словами платонические отношения.
- Смешно. А если серьезно? – Доктор улыбается в усы, руки скрещивает на груди.
- Три раза были.
- За неделю?
- За месяц.
Удивление на лице психотерапевта скрыть не удаётся. Он оборачивается к помощнице – та отвечает всё тем же безразличным взглядом. Её заинтересовало, разве что, наличие дисфункции, а точнее – её отсутствие. Остальная информация текла из одного уха и вытекала из другого, отпечатываясь буквами на клавиатуре. Что поделать – работа такая.
- Вы удивляете меня, Трэвис. Еще полгода назад я хотел положить Вас на операционный стол для удаления очагов а теперь вижу, что мы сможем справиться с Ваше проблемой без применения хирургических методов.
Короче говоря, беседа и устная терапия длятся еще около получаса. Гранту выписывается новая порция таблеток, которые когда-нибудь точно прожгут дыру в его слизистой оболочке желудка, даются очередные наставления на ближайший месяц. Психотерапевт проверяет наличие браслета эпилептика на запястье, дарит лимонную сосалку на палочке, - как в детского педиатра, честное слово, - и отпускает с миром и твердой уверенностью, что подопечный до следующего приёма доживёт. Нафпоследок Трэвис радует новостью о возвращении водительских прав и огорошивает дока заявлением о том, что через час он уезжает в Сан-Франциско. Отдыхать. Кататься на знаменитых трамваях. Целоваться. И вообще, всячески отдыхать от проклятого Нью-Йорка. Слишком смелый шаг для человека, запертого в собственных болячках. Помощница мечтательно вздыхает, в глубине душе завидует. Ставит точку в анамнезе и отправляет очередной бред сумасшедшего на печать. Кажется, сегодня вечером она будет есть мороженное и плакать над «Красоткой» и добротой Ричарда Гира.
Кстати о слишком смелом шаге? И вообще, о смелости. Её значительно прибавилось с тех самых пор, как в его жизнь внезапно ворвался датский сквозняк. Я беззлобно называю так Иверсен – женщину, которая вдохнула в Гранта новые силы для борьбы с самим собой. Вдохнула в прямом смысле, когда Трэвис свалился в припадке в супермаркете, завалив на себя целую стойку с диетическими кашами. Позже, он отнекивался, что его расстроила концентрация пальмового масла в любимой каше, но этот довод Андромеду, кажется, не убедил. Но только она умудрилась вытащить пальцами запавший в глотку язык и продышать лёгкие мало знакомого мужика. С этого всё и началось.
Странности Гранта раньше всегда касались только его самого. Трэвис ни с кем не делился своими проблемами, а демонстрировать высший пилотаж эпилепсии старался исключительно себе и своему потолку в спальне. Переживать приступ з приступом в одиночку было не так-то просто, как может показаться, но не было рядом человека, способного сделать всё правильно и не обосраться. Андромеда оказалась именно той лишней третьей рукой, которая держала за шиворот и трясла в нужном направлении, когда это было нужно больше всего. Мало того, Иверсен сумела пробраться в личную жизнь Гранта так незаметно и умело, что он и сам не сразу заметил, как эта женщина заняла одну сторону (любимую кстати) его весьма просторной кровати. Закрутилось всё довольно быстро и как-то слишком внезапно – именно так надо действовать с психопатами, быстро и без особых раздумий, чтобы они и челюстью щелкнуть не успели. Эффект неожиданности сработал. Первое время Трэвис демонстрировал все признаки человека в футляре. Пригласить к себе он сумел только на третью встречу, и то, с довольно громким скрипом всего живого, что только существовало у него внутри. Каждый уголок небольшой, но довольно ухоженной (потому что нет почти в доме мебели) квартиры, был сугубо личным. Прикосновение женщины к любому личному предмету каралось неподдельным страхом, болезненным смущением и странной скованностью. Но с каждым разом становилось легче, а на шестую встречу, Меда осталась на ночь и уехала по делам только вечером следующего дня. И это послужило большим шагом вперёд. Толи внезапно случившаяся близость, толи искренняя тяга к мужскому доверию, заставили Трэвиса, как по команде, открыться на оглавлении. Найти нужную главу теперь не составляло труда. Грант не отличался излишним любопытством и редко задавал вопросы, предпочитая выводить на разговор Меду только по её личному желанию. Боязнь наткнуться на подводные камни прошлого и вспомнить что-то совершенно случайно, делала из него идеального мужчину и слушателя. Женщины ведь так любят говорить и так любят, когда их просто слушают.
Жить стало как-то в разы проще. Грант искренне удивлялся хватке Иверсен, хватке с каким-то подозрительным налётом профессиональности. Иногда ему даже казалось, что он сидит в кресле психотерапевта, а не женщины, в которую…что? Об этом позже.
Но все догадки, которые казались и по сей день кажутся ему простым наваждением и излишней мнительностью, так или иначе выбрасывались прочь из головы. С каждой новой улыбкой этой удивительно загадочной женщины, думать хотелось всё меньше. Но всё больше хотелось действовать. Именно поэтому Трэвис прыгает за руль машины, закуривает сигарету и поворачивает ключ в замке зажигания. Мотор старенького спортивного Форда Шелби Элеонор (коллекционная, между прочим) вздрагивает от первой искры и отзывается ласковой вибрацией руля под ладонями. Еще полгода назад Грант не представлял, как сядет за руль. Внутренний страх не просто сковывал сознание и тело, он бросал в очередной приступ и едва ли не заставлял взрослого мужика кричать дурниной при попытке усадить его на водительское сидение. Сложно даже поверить, что сейчас он так легко и просто выруливает с парковки и планирует провести за рулём несколько часов. И ладно, если бы раньше он испытывал страх только за себя, но страх за человека, сидящего рядом был куда сильнее и ощутимее и именно он заставлял бежать прочь из машины, сдерживая рвотный позыв, плотно прижав кулак к губам.
Всё так и было. Правда.
А теперь?
[audio]http://pleer.com/tracks/5785011h2xw[/audio]
- Мадмуазель? Не желаете ли Вы составить мне компанию во многочасовой поездке до побережья? Так сказать, прочь из каменных джунглей? – Грант улыбается, глядя сквозь солнцезащитные очки, распахивает щедро и настежь дверь автомобиля, приглашая шагнуть с порога в прохладу кондиционированного салона и захлебнуться в этой дорожной романтике. – В программу развлечений входит многочасовая поездка по безупречной трассе номер восемьдесят два, остановка в как минимум двух закусочных и на двух заправках, созерцание умопомрачительного заката, бросающего свой отблеск на вывеску «Вы въезжаете в Сан-Франциско». – Грант игриво кладёт ладонь на подголовник пассажирского кресла, ненароком приобнимая Иверсен за плечо. И всё так же, пускай болезненно-криво, но от души улыбается. От такой саморекламы сложно отказаться. По крайней мере Трэвис не видит более безупречных вариантов здесь и сейчас. Да и реши она отказаться от такого сюрприза, просто-напросто не выпустит её из машины и будет катать между кварталами либо до тех пор, пока жертва не попросится в уборную, либо…пока не кончится бензин. Так что выбора нет.
Дорога действительно оказывается лёгкой. Весь путь их сопровождает прекрасная музыка из любимой стереосистемы с чудной акустикой, Грант демонстрирует аэродинамические возможности машины, открывает окна, люки, выковыривает горячую картошку из штанов, купленную в закусочной перед пересечением штата, делится ледяной газировкой, демонстрирует кульбиты памяти, пытаясь запоминать номера машин, проезжающих навстречу, а еще проявляет приливы удивительной нежности, целуя рыжеволосую в висок в душных пробках на подъездах к Сан-Франциско. Еще немного и…
Здравствуй океан. Лето. Безмятежность и что-то большее, что приятно саднит грудь и ноги при каждом вдохе стойкого цитрусового парфюма, который столько раз он уносил домой с собой на собственной рубашке.

+2

3

- Черта с два я еще раз соглашусь участвовать в подобном… - больше сама себе, чем идущей рядом Эбигейл, пробунила Андромеда, заканчивая свой продолжительный и чересчур детализированный рассказ о том, как этой весной ей пришлось снова ввязаться не во что-то там, а в расследование, заставившее силовые структуры Большого Яблока содрогнуться, а еще – сплотиться тех, кто некогда имел отношение к ряду совершенных преступлений, которые, вроде как, остались далеко в прошлом и покоились в том разделе архива, где все загадка в папках были уже отгаданы, но… Не все оказалось таким очевидным и радужным: во-первых, работа в федеральном бюро всегда была для Андромеды изматывающей и выжимающей все соки, так сейчас она «нарисовалась» нежданно-негаданно, в самый неподходящий момент – ее буквально выдернули из постели, и не из своей, а…
- Ты что, серьезно?! – у Эби холодная кола пошла носом от внезапности намека, который сделала ее подруга, затрагивая тему ее сложных взаимоотношений «с тем самым Грантом, ну, астронавтом…», - Ты с ним уже спала?!– выпалила та во всю глотку.
- Можно об этом не рассказывать всему Бродвею, а? – больно сжала предплечье подруги, отводя ее в сторону, так как идущие шаг в шаг с ними люди пожилого возраста неодобрительно покосились в сторону неторопливо вышагивающих дам и все это время так оживленно что-то обсуждающих.
- Прости, - сморщилась Эби, растирая то место, куда впились пальцы Меды, - Но, черт возьми, я не ожидала, что ты так быстро… Ну… - она сморщила лоб, пытаясь подобрать выражение покрасочнее, для того, чтобы передать всю степень удивления, - Это что, новые методы терапии? – сложив «руки в боки» и нагло улыбаясь во все тридцать два, спросила Уолш, уворачиваясь от летящего ей пинка под филейную часть тела, - Ну, знаешь, как в том анекдоте: приходит человек на прием к психологу… «Знаете, меня в последнее время все чаще стали одолевать вспышки неконтролируемого гнева, а еще я постоянно раздражен и недоволен… Как мне быть в таких ситуациях?», - Меда недобро сверкнула взглядом, еле сдерживая губы плотно сомкнутыми, дабы не засмеяться, потому что уже успела догадаться, чем может закончится сия шуточка. Уолш продолжила: - А доктор такой: «Так вам потрахаться надо!», и пациент такой…, - на этом моменте Уолш уже медленно плетется, согнувшись пополам от смеха, и хватаясь за живот свободной рукой, а потом они в один голос с Медой заканчивают:
- А вы точно психолог?.. – еще чуть-чуть, и женский смех точно станет похожим больше на хрюканье, но подругам, похоже, все равно. Они продолжают хохотать, не то поддерживая друг друга, не то приобнимая за плечи.
- Боже, я тебя обожаю, - честно признается Андромеда, смахивая с ресниц слезу, - Я забыла даже на чем остановилась! Хотя… Черт с ней, с этой работой!
Эбигейл целует подругу в щеку и с трудом сдерживается от того, чтобы не начать расспрашивать Иверсен о том, «как оно было-то?», потому что знает, что придет время, и Меда сама обо всем расскажет с превеликим удовольствием… А пока, видимо, ей не хватает уверенности в том, что все, впервые за долгое время, действительно хорошо. Либо она сомневается в верности совершенного и, как бы странно это ни звучало, важного шага.
«Черт с ней, с этой работой…» - то первое, о чем подумала Андромеда, отвечая на поцелуй Гранта в тот знаменательный, шестой вечер, когда по всем положенным правилам ей следовало остановиться и расставить все точки над «i». Ее ведь не просили становиться для Гранта мамочкой, женой или просто доброй родственницей – ее просили подготовить его и заставить свыкнуться с мыслью о том, что ему нужна помощь специалиста и что если перестать упрямо сопротивляться, свет в конце туннеля ему высококлассный специалист покажет. Да, никаких ограничений на средства и методы «подготовки». Да, никаких ограничений по срокам… Как же получилось так, что перевыполнив план по второму пункту, Андромеда сделала все шиворот-навыворот по первому? И, самое главное, что теперь со всем этим делать?..
Проснувшись на следующее утро, женщина была преисполнена уверенности в том, что в ближайшее время позвонит Майклу Куперу и скажет о том, что не видит себя более в роли психотерапевта, работающего с патологией Гранта из-за очевидной личной привязанности и предвзятости в отношение пациента. Но термин «в ближайшее время» оказался настолько обтекаемым и эластичным, что сроки растянулись на два с лишним месяца, и, в конечном итоге, Андромеда решила повременить с серьезными переменами в своей жизни. В конце концов, Купер требует с нее ежемесячные отчеты и жаждет видеть в них положительную динамику состояния Гранта, и это Меда отправляет ему исправно… Но, кто знает, как долго сможет она оправдывать свою влюбленность и взявшийся буквально из ниоткуда страх потерять человека тем, что между делом помогает ему еще и… Стать лучше. Сильнее. Здоровее.
Кстати, о влюбленности – это состояние отсутствовало в классификации эмоций, которые Андромеда ассоциирует и испытывает, находясь в обществе Трэвиса. Убеждает себя, Эбигейл, Кая и фотографию сестры в том, что это – другое, «это потребность в тепле и в том, чтобы тебя выслушали, не задавая лишних вопросов», но никак не хочет признавать, что испытывает настолько острую зависимость в прикосновениях этого мужчины к себе, что готова закрывать глаза на недостатки и проблемы, присутствующие и в ее жизни, и в жизни Гранта. Она не отрицает, что перешагнула ту грань, когда этого человека еще можно было назвать «хорошим знакомым» или «другом», но и ассоциировать его как со своей «второй половинкой» не спешила: боялась повторения истории с бывшим мужем, а может попросту отвыкла от того, что, оказывается, в ванной, в стаканчике, могут поместиться две зубные щетки, а кроме женских туфель в прихожей могут стоять еще и кроссовки, размером как две ее ступни. 
Кстати, об истории с бывшим мужем – сложно описать словами, как одновременно жутко стыдно и неприлично легко стало Андромеде, когда поняла, что, перебрав с Егермастером и пивом в баре, она затем смело поведала Гранту о той части своей жизни, от которой вот уже на протяжении двух с половиной лет бегает по всему континенту в поисках спокойствия и освобождения от липкого страха, ассоциирующегося с именем Адама Миллера. Это была совершенно не та тема, о которой стоит вообще упоминать с малознакомым человеком, тем более – с мужчиной, и поэтому Иверсен чувствовала за собой неловкость, но… Кто знает, смогла бы она позволить Трэвису прикоснуться к себе, если бы не освободилась от тайны, о которой сама и не трезвую голову вряд ли бы решилась заговорить? А уж когда они вновь столкнулись с американцем английского происхождения в ходе расследования в мае, то Андромеда и вовсе поблагодарила Господа Бога от всего сердца, что к моменту очередной встречи она уже окончательно сумела заглушить свою паранойю и даже взглянула на бывшего мужа с другой, более лояльной стороны.
Как ни крути, нельзя было назвать то, что происходило между Медой и Грантом терапией; по крайне мере, она явно была не односторонняя, а обоюдная. Мужчина стал для датчанки той соломинкой, за которую хотелось держаться и не отпускать, а желание помочь ему и отвадить назойливых демонов из прошлого и болезнь, занимало к тому же все свободное время и мысли, не давая возможности утопать в жалости к себе, чем Иверсен занималась ежедневно и ежечасно и в Хьюстоне, и в первое время здесь, на Манхэттене. Несмотря на огромное количество происходящего, жизнь текла очень плавно и, можно сказать, «бережно», сглаживая все острые углы до того, как на них ненароком напоролись бы те, кто ее проживает.

Внешний вид

http://s5.uploads.ru/CjV0G.jpg

Июньское жаркое утро и бьющее в глаза солнце заставило Андромеду проснуться раньше обычного – ее часы показывали без двадцати семь, а сон – как рукой сняло. Покрутившись еще немного под одеялом (ведь даже в теплое время года датчанка мерзла), она поняла, что нет смысла пролеживать бока и, быстренько выгуляв Кая, закрылась в ванной с планшетом, выбирая среди несметного количества развлечений в Нью-Йорке и за его пределами то, что могло бы заинтересовать и ее, и Гранта – впереди выходные, которые не хотелось проводить в четырех стенах, хотя это они с ним делали мастерски. Все ближайшие рестораны доставки знали адрес мисс Иверсен наизусть, а те, что были рядом с домом Гранта, даже делали хорошую скидку постоянным клиентам. И им было действительно хорошо проводить время, отдаваясь во власть блаженного ничегонеделанья – датчанка ловила себя на мысли о том, что снова чувствует себя двадцатилетней влюбленной девушкой, и ей нравилось это ощущение молодости и нужности, которое приходило к ней только в обществе Трэвиса. Оставалось надеяться на то, что и он чувствует тоже самое… Впрочем, Меда решила проверить это лично, приглашая его на выходные в загородный конный клуб, где были развлечения на любой вкус и возраст: потому и звонила, заодно проверить, проснулся ли мистер Грант или все еще посапывает в подушку. Но, ответа на том конце не последовало, а это значит, что, либо телефон на беззвучном режиме, либо мужчина уже чем-то занят. И то, и другое не вызывало у Иверсен беспокойства, а вот получив смс о том, что ей нужно быть готовой через двадцать минут, почти что вызвало приступ паники у датчанки – она ведь только в ванную легла!
Продемонстрировать чудеса скорости по части приведения себя в порядок, Андромеда наспех сложила дорожную сумку (как то попросил ее сделать Грант) и, договорившись с Уолш, что она покормит Кая и погуляет с ним (а вообще, может пока перебраться в квартиру Иверсен, до конца отпуска), спустилась на улицу ровно в тот момент, когда к ее дома припарковался Форд Трэвиса. Женщина восхищенно окинуло взглядом автомобиль и оценивающе покивала Гранту, спешащему на помощь с сумкой и «погрузкой» в салон.
- Кажется, у меня нет выбора, - задорно отвечает Меда, надевая свои солнцезащитные очки и переключая радиостанцию в поисках старого-доброго рок-н-ролла, что мог сделать эту поездку еще более атмосферной. Перед тем, как они тронулись с места, она положила свою ладонь поверх ладони Гранта и посмотрела на него со всей той теплотой, что была внутри. «Все будет хорошо, я обещаю», - говорил этот жест и взгляд, и казалось, что ничего не может противиться этому, пусть и немому, заклинанию удачи.

Первая их остановка затянулась на час с лишним, а все потому, что на пару напал жуткий голод. Андромеда призналась, что забыла позавтракать, а Грант проголодался естественным образом, поэтому они даже прибавили скорости, чтобы скорее добраться до какой-нибудь закусочной и накупить там бутербродов, если горячей еды там не предоставляют. Впрочем, меню в местечке, под названием «У Вэнди», оказалось на удивление разнообразным – мясо, сосиски, куриный бульон, гуакамоле с начос…
- Смотри-ка, прямо все кухни мира, - шепнула Меда Гранту, привставая на носочки, чтобы быть выше, - Что ты будешь?
Сама она выбрала давно – ее внимание заинтересовали сэндвичи из нескольких слоев, которые были якобы местным изобретением и жемчужиной заведения. Насчет жемчужины спорить Иверсен не стала, а вот насчет оригинальности рецепта…
- Забавно, но у нас есть национальное блюдо, оно называется Smørrebrød, - она всегда говорила с легким акцентом, поэтому естественно произнесенное датское слово только ярче выделило эту особенность, - По сути – это бутерброд, но… Многослойный, - усмехнулась Меда, а официант (он же бармен, он же повар этой замечательной закуски), аккурат в этот момент поставил перед ней тарелку с заказом, - Его особенность в том, что обычно в нем сочетают не сочетаемые на первый взгляд начинки… - она попробовала кусочек и отметила, что сэндвич хорош, - Сельдь, сыр, яйца, лук, огурцы… Паштеты очень любят вместо соусной основы… Почти каждая уважающая себя хозяйка умеет готовить такой бутерброд! – Меда повернулась в сторону стоящего повара-бармена, и спросила:
- Хотите, я оставлю Вам настоящий датский рецепт?
Парень улыбнулся и кивнул головой – почему бы и нет, ему свежие идеи не лишние. Меда попросила бумагу и ручку, на которой старательно выводила букву за буквой рецепта, уточняя иногда у Гранта как правильно пишется то или иное слово.
- Вот, - протянула она заполненный рецептом лист повару, - Гарантирую, что это станет хитом летнего сезона, если решитесь попробовать воплотить его в жизнь, - подмигнула и спрыгнула с барного стула, беря Гранта за руку. – Все было очень вкусно! – добавила напоследок уже в самых дверях.
[audio]http://pleer.com/tracks/5314392pzJM[/audio]
- Давай как-нибудь заедем сюда через пару недель, проверим… - заговорщецки прошептала Меда, когда они снова сели в салон (успевший нагреться на солнце) автомобиля и покатили дальше по восемьдесят второму шоссе, навстречу городу, в котором обязательно нужно носить цветы в волосах и быть неприлично счастливыми.
Такими они стали, когда впервые ступили на белый калифорнийский песок, свернув с дороги на пляж, ведь Андромеде не терпелось увидеть теплый океан – она всю жизнь прожила у северного сурового моря, ей была чужда нежность прилива и закатного солнца. Скинув с ног утопающие в песке каблуки, она подхватила их в свободную руку, второй – держала развивающееся от порывов ветра платья, когда убегала от накатывающих на берег волн. Через пятнадцать минут таких плясок в воде у нее уже вовсю саднило ноги от соли, но на губах все равно застыла улыбка; брызги долетали и до их с Грантом лиц, поэтому в очередной раз столкнувшись с мужчиной, Меда потянулась вверх для поцелуя, но прежде чем накрыть губы Трэвиса своими, смахнула с его щеки каплю воды. И улыбнулась.
- Это будут лучшие выходные, я уверена… -  тихо говорит Меда, склонившись к мужскому плечу, - Спасибо тебе
«За возможность почувствовать себя снова живой и желанной», - конец фразы остается только лишь мыслью, и чтобы сгладить неловкую паузу, Андромеда, что есть силы толкает Гранта в бок, заваливаясь на сухой песок и при этом бесстыдно смеясь.
- Если бы было можно, я бы заночевала прямо на пляже, - озорно хихикая сказала Меда, рассматривая необыкновенное небо над их головами. Оно было пронзительно синее, но кроме этого, по нему было разлито солнце; слоями – оранжевый, красный, желтый. Как «Текила Санрайз» в фешенебельном баре, но в стократ красивее.
- Какие у нас планы на этот город, м? – женщина придвинулась ближе и легла на плечо Гранта, надеясь на то, что он уже все давным-давно распланировал.
[AVA]http://funkyimg.com/i/YtGY.png[/AVA]
[SGN]...All this heaven never could describe such a feeling as I'm hearing;
Words were never so useful, so I was screaming out a language,
That I never knew existed before.

thx, .angvar[/SGN]

+2

4

я проникся песней да :)

Сожаление – это большой и старый якорь, зацепившийся за многовековой, прочный как бетон, риф. И не сорвать, не содрать, не разрубить толстую прочную цепь. Судно садится на мель. Всё потому что…сожаление.
Сожалел ли Грант обо всём, что случилось с ним несколько лет назад? Сожалел ли он о собственной фатальной ошибке? О том, что не доспал тем днём? О том, что сел за руль, ощущая непривычную усталость? О безвременном уходе любимой женщины? О невозможности держать её за руку, когда она уходила? О несостоявшейся, не сформировавшейся семье? О будущем, которое резко изменило своё направление, сделало большую петлю, откинув его обладателя в далёкое прошлое, когда он был беспомощным ребёнком в теле взрослого? Сожалел ли Грант о шрамах на собственном теле? О боли, которую пришлось пережить? О многомесячной коме, за время которой он столько всего потерял? Сейчас, глядя невооруженным глазом на этого человека, можно ответить твёрдое «Нет». Но тогда?
Тогда, казалось, мир сузился до размеров ушка иглы, в которую никак не пролезали все проблемы, разом навалившиеся на плечи одного человека. Для совершенно здорового обыкновенного обывателя история случившегося может показаться дикой. Вот скажите мне, завязывая утром шнурки, вы выходите на улицу, вдыхаете свежий утренний весенний воздух полной грудью и идете по своим делам. На работу. На учёбу. На встречу. Вы садитесь в свою машину, в общественный транспорт, пересекаете расстояние и даже не задумываетесь. Ни о чём. Вы гуляете, изучаете новые места и путешествуете с открытой душой. Можете ли вы представить себе, что Грант не был способен на всё это? Завязать шнурки без ошибки и с первого раза – подвиг. Выйти на улицу – невозможно. Любая попытка сесть за руль – потеря сознания. Сесть в автобус или метро – чудовищная паника до удушения. А путешествия – о них приходилось только мечтать, глядя в окно, за которым изо дня в день – одинаковый пейзаж.
Сожалел ли тогда Трэвис?
Да.
А люди неспешно уходили. Кто-то тихо сочувствовал, но терял терпение быстрее, чем приходило понимание. Кто-то просто не задумывался. Было и отвращение, и страх и…
Все прелести человеческих взаимоотношений – были. И вот, оставшись наедине с собой, Грант понял: всё, или ничего. Выбрал первое. И, кажется, не прогадал.
Со всем приходилось справляться самому: держать в левой руке ручку, как раньше; наливать кофе в кружку, правильно посчитав количество чайных ложек кофе, сахара и сухих сливок; гулять с собакой, регулярно, по полчаса и заодно тренировать себя. Каждый новый день – тренировка. Каждый новый час – испытание. Каждый новый вдох – очередная кровопролитная борьба с паникой и страхом. Сколько раз он хотел шагнуть обратно, отступившись от собственной цели. Подсознание так и шептало: «вернись домой и тогда ты перестанешь бояться, дом твоя крепость, твоя надёжная защита, там тебя никто не тронет, там уйдут все страхи». Но наступать себе на горло приходилось, и через силу шагать вперёд.
Хотя…
Бывали и промахи.
К этому утру Грант совсем не готовился, он просто решил, что пора. Четыре стены – прекрасно. Но забытая свобода – еще лучше. И даже, если душит агорафобия, всё это можно пережить. Ведь это просто страх. Никто не умрёт. Не задохнётся. И больше не останется один. Верно? Так зачем сожалеть?
Я не знаю, сколько еще раз я расскажу эту историю вслух, но вряд ли меня остановит очередной скучающий читатель, потому что…
Андромеда появилась в жизни Гранта слишком внезапно. И будь он чуть более проницателен и чуть более хитёр, то наверняка ощутил бы подвох. Удивительно, как человек с его «замашками» еще не отдался на растерзание мании преследования и паранойе? Трэвис всё также наивен и прост, как и раньше – эта черта не осталась в прошлом и от того не превратила его в бесполезный кусок мяса с костями. Потому, никаких подвохов и не было. Грант всецело покорился человеческим чувствам, вкусил прелесть романтических отношений, ощутил близость желанной женщины. Но прежде, конечно, боролся с собой не меньше полугода.
Сегодняшняя поездка – прямое подтверждение безоговорочной победы. Это было не просто.
Сегодняшний день оказался прекрасным вариантом для поездки. Несмотря на то, что Грант уговаривал себя, глядя в окно, что даже если вдруг пойдет дождь, он всё равно сядет за руль и отвезет её к океану. А почему? Потому что на протяжении полугода кормил рыжеволосую завтраками, откладывая долгожданную для неё поездку, «на потом» из обыкновенного чувства страха.

Сожалел ли Грант о том, что сегодня всё станет серьезнее и ближе?
Нет.
- Смьёрре, сморрибр…см – Морща лоб Грант измывался над датским произношением сам того не подозревая. Но повторить название одного из блюд национальной кухни вслух не представлялось возможным для коренного американца, который, исходя из своего происхождения, еще и родной английский коверкал. – Датский Сэндвич! Я буду яичницу. Яичницу с беконом. Жирным. Сочным. Ароматным беконом!– Не осилив чудеса произношения Андромеды, он капитулировал перед бутербродом и напрочь продался холостяцкому завтраку и, подперев кулаком подбородок, проникся занимательным рассказом о том, как готовят этот…бутерброд…на родине Иверсен. Но по чести говоря, Грант любовался далеко не тем, как образно рассказывает Меда о намазывании паштета вместо привычного майонеза, на сдобную булочку из твёрдых сортов пшеницы. Пока синеглазая объясняла заинтересованному лицу – местному хозяину, повару, бармену, официанту по совместительству, как правильно готовить, чем присыпать и какой вид селёдки лучше всего подойдет для начинки, Грант бесстыже рассматривал её со стороны и пропитывался здешней атмосферой безмятежности и единения с дорогой. Каждая мелочь для него, человека, привыкшего к затворничеству и одиночному безделью, казалась невероятным открытием. Это сиротливо притулившееся на обочине трассы кафе, с такой привычной, в жанре американских фильмов, выцветшей вывеской, старыми деревянными табличками «открыто 24 часа»; запылившаяся бензоколонка по соседству, отдающая низкопробным топливом до самой закусочной; даже запах пыли Трэвис вдыхал в обе ноздри, лишь бы не забыть, как оно…пахнет вообще. Тут же появлялись и ароматы жареной яичницы, горячего тако, женских духов. А еще был шелест старых десятидолларовых купюр, которые пересчитывал заправщик, сидящий далеко за столиком в углу, скворчащий на гриле бекон, лязг натачиваемых ножей и свист сквозняка в изношенных оконных рамах. Тут же прилипали и образы – о эти визуальные образы. Зрительная память – единственное, на что оставалось надеяться. Лучи летнего солнца пробивались сквозь засаленные окна, густыми полосами, подсвеченными и очерченными блестящей пылью, они падали на тёмный пол, отражались в стаканах и кружках и играли такими завораживающими красками в копне рыжих волос. Грант молча любовался профилем Андромеды, жилистыми руками повара, чистыми фартучками официанток, котом, вылизывающим зад на пороге кухни, десятицентовыми монетами, лежащими в банке «коплю на коллекционный Понтиак». Именно здесь и сейчас. Именно в этот самый момент Грант понял, когда настанет его последний час – он вспомнит именно этот момент. По крайней мере так он считал. Возможно, на пути у него будет еще много образов, воспоминаний и красок. Но этот, почему то, бесценен.
И будет ли он сожалеть о том, что вспомнит именно этот день, этот час и этот момент?
Нет.
- Давай как-нибудь заедем сюда через пару недель, проверим…
- Давай…

В этих краях когда-то Грант уже бывал.
Он был моложе. Сильнее. Глупее. И если бы сейчас путь его выздоровления сделал еще несколько уверенных поворотов, возможно, он вспомнил бы о том, как раньше загребал белый песок загорелыми пальцами и упивался ощущением лёгкости, успеха и безмятежности. И тогда, наверное, впечатления от этой поездки превратились бы в один смазанный штришок, такой же, как и сотни других, таких же, когда-то раскрашивающих его жизнь теми же красками. Но сейчас всё было впервые. Рой душераздирающих ощущений: восторг, непередаваемое удовольствие, лёгкость, сила. Грант напоминал ребёнка, которого первый раз привезли к океану, или слепого, который внезапно прозрел после многолетнего мрака и неизвестности. Хотелось орать, как дурному, бегать от волны, нырять в воду с головой, даже пить эту чертову солёную океанскую волну – лишь бы только насытиться этим мгновением раз и навсегда. И стоит ли кривить душой и говорить, что всё было не так? Нет, ни стоит. А потому, скинув проклятые кроссовки, отдавившие все ноги за время поездки, Грант поспешил за Андромедой к воде.
Когда человек по-настоящему радуется, его возраст перестаёт иметь значение. Ровно так же, как и опыт, прошлое, настоящее, будущее, образование, вероисповедание, национальность. Человек становится просто человеком и, при том, ребёнком семилетнего возраста. Я видел, как старики лупят пиньяту с конфетами и резвятся не хуже подростков на танцевальной площадке. Всё так. И они не исключение.
Лёгкая, как пушинка, Андромеда, ловится на лету, подхватывается невесомо на руки, на плечо, обнимается всем телом. Смеётся и боится тёплой воды, словно Грант сию секунду сподобится закинуть её подальше от берега. Цепляется мокрыми пальцами за мокрую рубашку – трещит белый ворот, расходится по швам – да и чёрт бы с ним! – песок уже кажется скрипит на зубах и путается в мокрых волосах. Грант то и дело извиняется «я на секундочку» и выпотрошив на берегу карманы от бумажника, ключей, телефона и мелочи со жвачкой, кидается одетый под волну, зовёт за собой Меду, но она, кажется, скромничает, стесняется, жмёт намокшее платьишко к коленкам и розовощёко улыбается. Кажется, Грант первый раз видит на её лице этот румянец. А потому, торопится запомнить и его. В награду за чуткость – поцелуй, нежный, сладкий и острый от мятной жевательной резинки, купленной на заправке, желанный – словно первый, чуткий –будто последняя надежда на выживание бесчувственного, сухого человечества.
- И тебе спасибо… - каждый их день – день Благодарения. Без индейки и тыквенных пирогов. Просто так сложилось.
- А кто сказал… - Грант облизывает губы. Этот сладкий вкус поцелуя, как дорогой коньяк с шоколадом, честное слово, - …что нельзя? – Лукавый взгляд с привычным прищуром, устремляется к спасательной вышке. На ней сиротливо трепыхается белый флаг – признак хорошей погоды, пустует кресло спасателя, и только вывеска «Не курить» и «Не разжигать костры» указывает на запреты. Грант возвращает внимание к Андромеде, призывно дёргает бровями, качает головой в сторону города. Что там ты говоришь про планы? – Исходим его до мозолей на пятках, искатаем на трамваях до беспамятства, а потом рванем купим палатку, да заночуем? В лавке возьмем пару сочных отбивных, зажарим на гриле вон там, через дорогу. Только давай-ка присмотрим пару мотелей, на случай если меня сожрут комары быстрее, чем ты успеешь снять с меня рубашку. А после заката обещаю увлекательную экскурсию по звёздному небу под названием «я не помню, какая-то там вроде бы звезда». – Грант ухмыляется, смахивает пальцем с кончика носа Иверсен мокрый песок. – Идёт, веснушка?
Страхов больше нет. Остается только один – страх забыть этот день.
Будет ли он сожалеть об этом?
Конечно да.

Отредактировано Travis Grant (15.05.2016 03:34:38)

+3

5

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
А Вам в голову когда-нибудь приходила мысль о том, какого вкуса облака – не те, что молочно-белые, бороздящие пронзительную голубизну дневного небосвода, а те, что лениво накрывают невесомой вуалью уходящее в закат солнце, становясь от его последних лучей благородного желтого и насыщенно-сангинового цвета?.. Андромеда, вот, не отличалась в повседневной жизни тягой к фантазированию на гастрономические темы, да и игру в ассоциации не любила, несмотря на то, что в ее голове почти что постоянно то и дело вспыхивали яркие картинки и образы, связанные с ее родными, друзьями и, разумеется, клиентами; она считала, что краски и образы, которые человек может наполнить цветом, будто бы пустой сосуд, способны вылечить даже зарубцевавшуюся душу мученика, поэтому и прибегала к арт-терапии с завидным постоянством, если та была уместна и эффективна в каждом из случаев, с которыми датчанке приходилось работать. А вечером, отворяя двери своей квартиры, из дальней комнаты которой доносился звук сонного, но торопливого бега собачьих лап по паркету, Меда не забывала подлечить и свою душу – гасила огни на кухне и гостиной, укладывала Кая спать на его любимую подушку рядом с кроватью хозяйки, и уходила потом в кабинет, где при желтом согревающем свете настольной лампы открывала черно-белую книгу в мягком глянцевом переплете, доставала коробку из-под чая, что привезла из Индии Ада, в которой теперь «обитали» цветные карандаши, и начинала вдыхать в безликие эскизы настоящую жизнь, наполняя цветом, заодно, и свою. Ее любимой картинкой была та, на которой изображен был безлюдная морская набережная и бесконечное,  пугающее своими размерами, зеркало соленой воды, идеальное, лишенное многометровых волн с пенистыми гребнями, и тревожащееся лишь одинокими, разбросанными по разным сторонам света яхтами с длинными мачтами и приспущенными парусами – Андромеда не испытывала жгучей страсти к морю, лету и жаре, от которой кровь в венах буквально начинает закипать, но находила подобный пейзаж умиротворяющим и прекрасным; она долго думала над тем, в какие тона стоит разукрасить небо, но в итоге выудила из коробки наполовину сточенный красный карандаш и, сделав несколько штрихов, аккуратно минуя те части, что относились к корабельной мачте, отметила про себя, что не ошиблась с выбором. В ее душе давно царило закатное настроение, сочетающее в себе одновременно страх и грусть перед неумолимо несущимся вперед временем, и, несмотря на это, искреннее удовольствие и наслаждение тем, что уже успело претвориться в жизнь и тем, что уже удалось вкусить. Жизнь Андромеды Иверсен была столь же пестрой и насыщенной, как окровавленное уходящим Солнцем небо на картинах бесславных художников – ей в пору бы сесть и написать мемуары, только вот едва ли ими кто-то заинтересуется; для кого-то – будет слишком банально, а для кого-то – нереально, чтобы воспринимать не как вымысел, а как то, что, возможно, происходило за стеной, аккурат в соседской квартире, где когда-то жила молодая и счастливая пара…
Когда Меда в последний раз лежала на песке, блаженно устремив взгляд к спешащим куда-то облакам, слушая шум морского прибоя и инстинктивно поджимая ноги, которые боялась намочить?.. Кажется, что это было так давно, будто бы и не с ней, будто бы не она радовалась как дитя, впервые окунувшись в воду Ла-Манша в их первом совместном с Адамом отпуске. Возможно, именно из-за его имени женщине так сложно воспринимать события, пусть и бывшие тогда приятными, минувших дней, а возможно из-за того, что в прошлый раз они занимались одними лишь глупостями, позволив себе отдохнуть и телом, и душой, и это больно кололо датчанку куда-то в район солнечного сплетения; кололо потому, что сейчас она не могла себе подобного позволить. А потому постоянно предпринимала попытки подняться с песка на ноги, но встречалась с нежной, но напористой хваткой Гранта, не желавшего отпускать из своих объятий рыжую – приходилось снова укладываться на мужском плече и рассматривать алеющее небесное полотно.
- Знаешь, оно по цвету настолько… «Вкусное», - облизнув губы кончиком языка, Меда выставила руку вперед, указывая пальцем в сторону горизонта и затесавшихся низко-низко облаков, - Что мне захотелось прямо сейчас найти прибрежный бар и заказать там какой-нибудь яркий коктейль… - мечтательным полушепотом, в котором отчетливо слышались заговорщицкие ноты, озвучила женщина появившееся внезапно желание, и тут же представила, блаженно прикрыв на мгновение глаза, как по горлу прокатывается холодный напиток. – Только никакого «Космополитена» и «Секса на пляже» - это слишком… - она, кряхтя и подмечая, что ее поясница крайне недовольна недавними барахтаньями в песке, поднимается, усаживаясь и чуть подтягивая к себе колени, обнимая те, - Слишком пошло, - усмехнулась двусмысленно Иверсен, бросая мимолетный взгляд через плечо в сторону Гранта. А на ее щеках все еще сверкает неяркий румянец от данного ей прозвища – «Веснушка».
«Веснушка… Вес-нуш-ка…», - мысленно пробует на вкус новое слово Меда и улыбается, понимая, что оно ей сейчас подходит, как никогда. Были времена, когда одно лишь упоминание россыпи «солнечных меток» по ее лицу и плечам становилось предметом страшных комплексов и причиной, по которой девчонка могла просидеть почти что все лето в четырех стенах, на пару с прохладой, книгами и рукоделием – да с чем угодно, в общем-то, лишь бы не выходить на улицу под град насмешек! Справедливости ради, смеялись над Медой от силы человека два-три, но ей казалось, что ее «уродство» веселит всех в округе. Сейчас же, женщина находит россыпь веснушек, по меньшей мере, милой; а еще тем, что придает ее внешности свежий, молодой вид.
Сегодня, к голубому платью Андромеды, не хватает только венка из свежих цветов… Или, раз уж они с Грантом очутились внезапно в Сан-Франциско, то самое время купить огромный гербер и, оторвав длинный стебелек, вставить цветок в рыжую копну волос, ведь в этом городе это – обязательны атрибут, своего рода ключ, открывающий двери в город безмятежности, танцев босиком на разгоряченном за день асфальте, песен под гитару и бессонных ночей на пустынных пляжах.

Scott McKenzie - San Francisco
[mymp3]http://mp3xl.org/download/-742331.e44fe4b3ab9e6b781d4ca100446d4bcf.U2NvdHQgTWNLZW56aWU,.U2FuIEZyYW5jaXNjbw,,.39973.mp3|Scott McKenzie - San Francisco[/mymp3]

- Пойдем, - Меда встает на ноги резво, как пружинка, и, подбирая в руки скинутые босоножки, размахивает ими в воздухе, указывая в ту сторону, куда они с Грантом сейчас направятся, - Надеюсь, палатки продаются где-то рядом с баром… В противном случае придется спать на пледе, который мы закинули на заднее сиденье Форда, - задумчиво подносит палец к губам и, через пару мгновений, добавляет, еле сдерживая улыбку, - Или не спать вообще.
Пока Трэвис гадает, был ли в этой фразе какой-то ловко скрытый подтекст или же женщина всерьез собралась провести ночь на пледе около моря, Андромеда быстро удаляется от него перебежками, гоняясь за снующими под ногами мелкими, прозрачными крабами. Впереди – подъем с пляжа на оживленную улицу, и если им повезет, то где-то неподалеку сумеют найти и остановку общественного транспорта, кишащую туристами, потому что нет зрелища более захватывающего и расслабляющего одновременно, чем поездка по канатной трамвайной дороге до центра тонущего в сумеречных огнях города.

All those who come to San Francisco,
Summertime will be a love-in there.
In the streets of San Francisco,
Gentle people with flowers in their hair.

[AVA]http://funkyimg.com/i/YtGY.png[/AVA]
[SGN]...All this heaven never could describe such a feeling as I'm hearing;
Words were never so useful, so I was screaming out a language,
That I never knew existed before.

thx, .angvar[/SGN]

+3

6

До той самой роковой поры, пока голова Гранта не встретилась с рулевой колонкой несработавшей подушки безопасности, он был совершенно обыкновенным человеком, ничем не отличающимся от прочих миллионов Американцев, преисполненных своими мечтами, глуповатыми, но авантюрными мыслями; он был в меру эрудирован, в меру обаятелен, он любил шутить, петь под гитару, жевать высохший сэндвич на заднем сидении чужого кабриолета и отдаваться собственной изощренной жизни так, как это вообще возможно. И был Грант человеком, не замечающим мелочей. Он проходил мимо них не поворачивая головы, никогда не позволял себе задуматься над незначительными деталями, остановиться поперек пути, на пешеходной узкой дорожке и замереть глазами на исключительно симметричной линии «зебры». После того, как тонкая височная кость дала сильную трещину, обыкновенная человечность и нормальность Трэвиса рассыпались белесыми костяными осколками, передразнивая лопнувший череп. В голове Гранта произошла умопомрачительная метаморфоза. Революция и вооруженный переворот. Конечно, по большей части они добавили ему придури, страхов, фобий, психосоматических расстройств. Но вместе с жирным пучком, как осенний гербарий из клёна, проблем и невзгод, Трэвис заполучил драгоценный дар видеть то, чего не видят другие. Он шёл по улице, не наступая на прорези квадратов крупной уличной плитки(но этим страдают многие); сидя на автобусной остановке Грант прикрывал один глаз, и наблюдал, как меняется форма крупного дерева в горшке через дорогу на той стороне улицы. В музыке он старался слышать такт против такта, ловить сокрытую мелодию, не имеющую ничего общего с мелодией реальной, настоящей, записанной «на плёнку» для миллиона слушателей. Заткнув уши затычками-наушниками, он всегда качался не в ритм, чем вызывал раздражение знакомого окружения истинных меломанов и внутренний душевный экстаз у себя самого-дурного. Он закрывал глаза, выщёлкивал пальцами встречный такт и глухо мыча, удивительно ровно попадая в ноту. Вообще то Грант умел петь, но забыл. Забил. Луну он всегда закрывал большим пальцем, наблюдая искусственное гало вокруг собственной, рифлёной отпечатками, кожи, а на солнце смотрел сквозь пальцы, собранные в знак «V». Ему нравилось есть бутерброды мясом вниз, ближе к языку, а шоколад по долгу рассасывать нёбом; сворачивать носки в плотные, пахнущие порошком, «улитки». Одним словом, весь он был не_такой.
Потолок в его квартире, - белый и невзрачный, лишенный всяких отличительных знаков и зацепок, - всегда становился для Гранта подспорьем для фантазий. Белым холстом, как для художника, белым полотном, чистой скатертью, местом, где глаза могут отдыхать. Он частенько ложился голыми лопатками на пол, скрещивал в цепкий замок пальцы и неморгающим взглядом, словно оторопев от известных только ему мыслей, по долгу смотрел вверх. В белой, гладкой поверхности рождались космические образы давно позабытого прошлого. К несчастью, Грант забыл, как земля выглядела из иллюминатора станции, как укрывали её пушистые белые крючковатые циклоны, как марево северного сияния обжимало тугим кольцом север, как проносились спутники, как сетка света осыпала брильянтами и золотом крупные города, как бушевали умопомрачительные грозы над Адриатикой. Как звучала земля из космоса, он тоже успел позабыть. Но, кажется, её голос был прекрасен и напоминал интонацию уставшей матери, напевающей своему отпрыску сладкие песни на ночь. Грант видел в белом потолке яркие картинки Ниагары, он заглядывал на Кубу, посматривал в сторону белоснежной Италии, рисовал перед глазами ослепительные Карибы, на которых и не был никогда. Ему виделись улыбающиеся чернокожие люди с ослепительными зубами, пышные карнавалы Рио и его фавелы, чешские повозки-кареты, финские снега. И всё это рисовала ему фантазия, как качественный арт настоящего, показывало по вечерам, ровно до тех пор, пока за окном солнце не садилось за горизонт, погружая город в сумерки. Грант задумчиво следил за ползущей от потолочного плафона, тенью. Он также зажмуривал правый глаз и изучал то, как линии и оттенки заметно менялись перед его искаженным взглядом, придавая незамысловатой тени странные и интересные очертания. Кажется, забравшись в его голову, можно смело сломать себе шею в попытке разобраться, расставить всё по местам и понять, как же думает, как видит, слышит и чувствует этот человек.
---
Грант слушает шелестящий голос Меды в пол уха. Мягкий, певучий музыкальный оттенок, воссоздаваемый расслабленными, лёгкими связками, льётся мягкой, тёплой патокой ему в правое ухо. Слева жадно шепчет о своём океан. Грант лениво прикрывает глаза, оставляя только тонкие щелочки между веками, чтобы видеть линию горизонта, окрашенную персиковым кремом и Её вытянутую вперед, изящную, утонченную руку, гибкое и ласковое запястье. Он улыбается, кривя лицо на правую сторону, скаля кончики белых, заостренных зубов.
А помнишь в детстве…Хёршис выпустили линейку десертных муссов? — Почему-то прямо сейчас Трэвис нисколько не удивляется тому, что без всякого лишнего усилия он вспомнил о незначительной мелочи, длинною в тридцать пять лет. Она так резко и внезапно выскользнула из темноты, что в пору было испугаться. Но он только довольно щурит глаза, ощущая на языке сладковатый фруктовый привкус. Это всё еще прошлое или эта странная женская косметика для губ? На его вопрос Андромеде в пору только удовлетворённо промычать, потому что детская сладость, тогда захлестнула не только американские дома, но и европейские. Дети по всему миру сходили с ума от этих новоявленных батончиков, присыпок, хлопьев и прочих прелестей конфетного детства. Грант выдерживает лёгкую паузу тишины, протягивает вперёд руку, прижмуривает всё тот же правый глаз и жадно «зачерпывает» пальцем пушистые облака кремового оттенка, отправляя палец в рот так, словно он наполнен давно позабытой сладостью. По смуглому лицу ползёт улыбка, она улыбается в ответ и Грант видит это хоть и скверным, прихрамывающим, но всё же боковым зрением, не чуждым ни одному человеку на этой земле.
Впрочем, её версия увиденного нравится ему больше. Перспектива искать фруктовые муссы от «Хёршис» не лучшая затея для двух взрослых людей, в чьи планы входит терпкий алкоголь, бессонная ночь в Сан-Франциско, а может и следующее, сонное бледное утро вишнёвого оттенка, и даже знойный пыльный день, и босые улицы из камня и асфальта.
Пина колада? Китайский лётчик? Дайкири? — Наобум перечисляет Грант, оборачиваясь к рыжей, сидящей рядышком уже в скромной позе, подобрав коленки. Ей всё же удаётся выскользнуть из его объятий и сделать это так, чтоб ненароком не обидеть. Трэвис не замечает этого сдержанного отстранения, Андромеда делает всё, чтобы ему было комфортно, но не прыгает себе через голову. И кто здесь, прости господи, в отпуске, а кто работает на результат?
Она шустро поднимается с песочной насыпи пляжа, оставляет за собой россыпь золотистых песчинок, брызгающих на руки и одежду. Грант поднимается следом. В его движениях чуть больше нерасторопности и угловатости: то занесёт и подволочит ногу, то рука запоздает в ловком подъёме на ноги. Он забирает с песка свои мягкие туфли, поторапливается, подгоняемый локтем Меды.
Если палатки тут продаются рядом с барами, то я поставлю этот город на самое первое место топа самых странных городов Америки.И не важно, что ни один из них я не помню. Не запомню. Могу не запомнить. Не вспомню потом. Он улыбается, получает в ответ лукавый взгляд и двусмысленную фразу, в принудительном порядке расширяющую зрачки. Те вздрагивают, распускаются тёмными пятнами на светлой радужке, выдают с потрохами волнение и личный интерес. Правый, только, немного отстаёт, но силится наверстать. А пока Трэвис купается в метаморфозах собственных зрительных нервов, она ускользает от него, напоследок касаясь руки и невесомым шагом уплывает вперёд. Грант идёт позади, сунув руку в карман, размахивает своими штиблетами и мягко улыбается, наблюдая за тем, как она убегает волны, от местной живности, бесконечно роющейся в песке. Грант смеётся, когда она неловко оступается, за гранью взгляда мелькает секундная взволнованность о подвернутой лодыжке, но он опускает плечи, расслабляется, выпрямляет спину видя, как она задорно бежит прочь, подгребая босыми стопами рыхлый песок. Фантазия подбрасывает в голову красивую, волшебную картинку того, как эта женщина взмывает в воздух, - настолько она легка, - и растворяется в этом небе, так похожем на неё. Эта голубая бесконечность, с белоснежными вкраплениями рваных облаков, усыпанных рыжим закатным солнцем.

[audio]http://pleer.com/tracks/951544030Qh[/audio]
Stereophonics Vs. The Cure - Maybe Tomorrow We Could Sleep

Белёсый камень под ногами, которым устлана вся набережная, оказывается на удивление горячим. За день даже он нагрелся так, что едва ли в некоторых местах можно встать босой ногой. Грант отряхивает пятки, суетится, с трудом стоя на одной ноге, проваливается ногами в безразмерную обувь, придерживает за локоть Меду, увлекаясь в созерцании того, как она легко накидывает на лодыжку ремешок босоножки. А потом, они идут по набережной о чём-то болтая. Выпить в баре, прихватить с собой лишнюю бутылку, найти палатку и что-нибудь на ужин, или променять всё это на плед и долгие, глубокие поцелуи и прочие взрослые забавы, за которыми здесь можно часто застать отдыхающих, забравшихся подальше, за камни. Да без разницы! План строится четко и легко, расходится на два прекрасных варианта, забалтывается неугомонными языками, шутками и тонкими намёками. В какой-то момент Грант срывается, подхватывая Иверсен за руку, крепко сжимает в ладони её пальцы и громко посвистывает в след трамваю, сложив губы в незамысловатую форму свиста и размахивая рукой. Они вскакивают на последнюю подножку, вцепившись в золотистые, старые поручни. Трамвай почти пуст: три головы туристов и двое местных заблудших душ, стремящихся домой после знойного дня на пляже. Туристы вертят головами, фотографируют старые дома, проплывающие бронзовыми вывесками мимо, поедают что-то сладкое из жирных бумажных кульков; местные скучающе смотрят в окно, подставляют лицо вечерней прохладе окон без стекол или задумчиво таращатся в экраны мобильных телефонов. Грант устраивается спиной к дороге, пятками повисает над самым обрывом, провоцируя беспокойство рыжей спутницы. Он широко улыбается, демонстрируя скупые морщины в уголках глаз и цепкую руку, надежно держащую хват на поручне, заставляет её хмурить брови сквозь незамысловатую игру паясничества, придерживает другой рукой за лазурную талию свободного платья, просто….чтоб не свалилась ненароком.
И хочется дышать этим солоноватым дыханием океана. Он – выдыхает, а ты втягиваешь его аромат полной грудью так, что в гортани начинает сладко драть.
Грант хватает воздух ртом, задевает ладонями густую листву тополей, растопыривая пальцы, по-мальчишески тянет вниз пятку в почти бумажном макасине, задевая городские клумбы и рыхлую, искусственную траву, а потом просто целует Иверсен через прочную перемычку ограждения. Она – по ту сторону, надежно защищена от падений, он – по другую, грозится продрать светлые брюки на заднице, свалившись на рельсы. Но трамвай слишком медлителен и ленив, чтобы бояться просто сорваться и пропасть. Идёт себе вверх на холм, качается из стороны в сторону, как старый, дряхлый мул, пересекающий пустыню.
А потом наступает тяжелый, знойный вечер, берет за руку ночную прохладу, оба они в страстном танце порождают густой, сладкий туман, полный запахов цветения, выпечки, алкоголя и старых гитар, дребезжащих на улице едва ли не из каждого переулка. Свежий воздух сменяется душным, барным. Он разбавлен ароматами жаренного арахиса, холодного пива, сладких клубничных дайкири, приправлен духами распущенных, - потому что можно, - женщин и одуревших от спирта и этих же женщин, парней. Здесь людно, весело и музыкально. И всеобщее счастье льётся рекой в вечер пятницы ничуть не меньше, чем в вечер четверга, среды или даже понедельника. Излюбленное место туристов, Перри Стрит пестрит чужаками в цветастых рубашках, белых шортах и дешевых черных сланцах за полдоллара, купленных на углу Лонг Бридж. Грант ныряет сквозь людей, ведет за собой за руку датчанку. Она – центр внимания окружающих мужчин. Те не скрывая облизывают взглядами экзотическую, светлокожую девушку, лукаво улыбаются, но ни на что не рассчитывают. Грант хоть и калека, но крепкие руки признак бойкого характера. Он примазывается к стойке, тесно подтягивает к себе Андромеду, силясь не потерять её в шумной толпе и хлопает ладонью по столу так, что соседская рюмка подпрыгивает с ледяной водкой на месте.
Сделай нам небо Сан-Франциско! — Вопит сквозь гремящую музыку техасец и щерится в дурной улыбке. По правде говоря, он глотнул по пути крепкого нефильтрованного, щедро предлагая отхлебнуть и Меде. Она, вроде бы, отказалась.
На удивлённый взгляд бармена, американец жмет переносицу с видом «не понимаешь?», — И найдите нам палатку. У вас здесь продаются палатки?
А потом, он рассеянно машет рукой, забывая про неуместный вопрос о временном жилье, снова повторяет про «небо Сан-Франциско», а взамен удивлённому взгляду громко объясняет на ухо бармену, что это для девушки, дескать яркий коктейль, обязательно рыжий, сладкий и лёгкий, чтоб не захмелела сильно раньше времени. Просит поменьше ледовой крошки, потому что Иверсен не слишком любит ледяное, а потом просто вскидывает руки, отдавая власть гибкой фантазии бармена. Изобрази уже что-нибудь стоящее!
Себе берёт скромно – пиво, но просит две трубочки в большой стакан для коктейлей. Прижимается спиной к стойке, и пока спонтанный шедевр для неместных дурных американцев готовится под стойкой из десятка мерных рюмок, тонких, округлых цедилок и фруктовой ледяной крошки, Грант упивается бессовестным поцелуем. А он, знаете, слаще коктейлей, всех вместе взятых, и совершенно точно ярче неба Сан-Франциско.

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » All this and Heaven too ‡форвард