http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель

Алесса · Маргарет

На Манхэттене: июль 2017 года.

Температура от +25°C до +31°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Becomes the сolour ‡флэш


Becomes the сolour ‡флэш

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

...O no, save me from my misery;
There's no such thing as living comfortably,
There's no such thing as going home,
I'm not formed of myself alone;
All the other others they'll just fade to black.

...В настоящее время они с Мэдисон сумели найти подобие шаткого "мира", потому что в их жизни наступил не самый светлый период; но из-за произошедших осенних потрясений Алесса снова чуть было не совершила ошибку прошлого, сознательно отталкивая от себя дочь, думая, что так легче будет пережить некоторые метаморфозы матери. Алесса бесконечно любит свою дочь и Мэдисон, пожалуй, ее единственное слабое место, которое может сбить с ног так, что назад уже не будет возможным подняться.
В Дейне Монтгомери разглядела искру, которая была и в ней самой десяток лет назад; и эта искра дала начало дружбе и наставничеству, с годами переросшими в крепкие узы, похожие на те, что связывают мать и дочь. Об этом едва ли кто-то догадывается, но ради Дейны Алесса готова на многое; она дала себе слово, что будет для этой девушки опорой, коей когда-то не смогла стать для собственной дочери, в надежде, что это отпустит ее былые грехи в отношениях с Мэдс.

http://66.media.tumblr.com/ebc03a9fa2aa60615dfccbe813f22848/tumblr_o8mencJAmu1qdqywso1_1280.png

Видеоряд


Таймлайн: с сентября 2015-го и до конца мая 2016-го; эпизодами, яркими моментами, ретроспектива.
То, что их сломало и собрало по кусочкам воедино.
То, что их связывает.

Отредактировано Alessa Montgomery (16.02.2017 12:08:23)

+3

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Этому не было конца и края. Когда Дейна вышла из зала, отведенного для допроса о произошедших событиях сентября, то она чувствовала себя как выжатый лимон, который с каждым разом сжимали сильнее, чтобы выдавить каждую каплю. Никого не волновало, что все живут в состоянии стресса, страха и стремятся вспомнить, что такое нормальная жизнь. Проводив печальными глазами следующего сотрудника, которому не посчастливилось оказаться на работе двадцать шестого сентября, женщина собралась с мыслями и направилась в сторону отдела вирусологии, где уже вовсю обживался новый начальник. Его представили лично, он даже толкнул какую-то сочувствующую, мотивирующую речь, которая должна была сгладить ужасные события. «Он действительно думал, что это сработает? Сочувствие, надежда, успех?»
Есть что-то притягательное в том, чтобы ходить по лезвию ножа. Своеобразным способом выпускать пар для Хьюз были гонки, которые не одобрял никто среди ее окружения, разве что Коннор, его частенько можно было уговорить покатать на мотоцикле. Она считала себя скромным любителем, не стремилась делать какие-то трюки или виражи, но бывало, что разгонялась до скоростей, превышающих правила, и случиться могло все что угодно – от небольшого препятствия на дороге, до крутого обрыва или дождливой дороги. И тогда ее брат, единственное, что сейчас было важно и имело хоть какое-то значение, будет проводить еще одни похороны. Эта мысль не давала ей покоя, мучая каждую свободную минуту, едва Дейна отвлекалась от работы или не была в компании Клуба Дегустаторов, чтобы не возвращаться домой измученной. Чтобы избавиться от поганого чувства вины за то, что она выжила.
С детства для старшего брата она была как открытая книга, любое проявление эмоций, какая-нибудь задумка, он буквально заканчивал слова за нее. Несмотря на разлуку, такой разный взгляд на жизнь, стремления и идеалы, он все равно всегда угадывал ее эмоции, даже лучше, чем она сама. Но со стороны Дей этого не было. Киран легко мог обдурить ее, самого близкого человека, что помешался на работе настолько, насколько это было возможно и теперь с ужасом утопающего пытается найти спасательный круг, да что там, соломинку, чтобы ухватиться за нее. И пока она старалась вспомнить, что такое обычная жизнь, брат все больше и больше закрывался. Все разговоры сводились к ней – к ее самочувствию, к ее мыслям, к ее планам. Это была слабая попытка как можно дальше отгораживаться от правды, даже после похорон Оуэна. В отделе Голда не выжил никто. Не было больше отдела генетиков, где она могла бы встретить знакомое лицо, или прийти и пожаловаться Оуэну, что Киран уделяет время домашнему питомцу – Смоку – больше, чем ей. «Чертов кошатник», - ворчала она обычно, чем невольно вызывало усмешку у мужа брата. Отматывая назад, стоит вспомнить, что их знакомство произошло уже после законного оформления отношений, что смущало и раздражало одновременно, напоминая об одном из самых больших промахов Дейны Хьюз. Но Оуэн не только сгладил неловкость, все еще витавшую между близнецами, но даже способствовал тому, чтобы они больше уделяли внимания настоящему нежели прошлому.
Теперь его нет. Нет, потому что он погиб в бессмысленной бойне, которая не имела никакого отношения к сотрудникам, что просто вышли на работу. Ноги сами понесли ее в новое крыло отдела генетиков, где трудились чужаки – мысленно она окрестила их именно так. Люди, которые никогда не поймут, что тут произошло, которые никогда не узнают, какого это вернуться туда, где тебя с легкостью могли пристрелить словно ты ничего не значишь. Глазами она искала Оуэна, головой понимала, что ведет себя глупо. Вечная борьба между тем, что правильно и что хочется, всегда завершалась победой первой стороны поэтому, развернувшись, Хьюз с большой неохотой поплелась в свой отдел. Такой же наполненный чужаками, как и тот, которым раньше руководил Голд. Могло ли это все начаться из-за него? Из-за Алессы? Из-за каких-то неведомых игр, к чему простые смертные не допускались и сыграли роль пушечного мяса.
«Если бы я только могла поменяться местами с Оуэном…»
Вина – самое распространенное чувство, которые только существует в мире. За оплошность, за ложь, за разбитую машину, испорченный ужин, брошенные слова в порыве злости, за то, что выжил в кровавой бойне путем случайностей и тех, кто помогал затаскивать в надежное укрытие, не думая о том, что пострадает сам. В кошмарах ее преследовал мертвый Тони, постоянно спрашивал: «почему я, почему не ты?»; Оуэен, что смотрел на нее грустным взглядом и вертел в руках обручальное кольцо, только благодаря этому его и опознали; она сама, что падает на четвереньках на улице, обдирая колени и ладони о землю, все еще не веря, что выбралась оттуда, откуда, казалось, не было выхода. И чувствовала вину за это. Киран угасал не по дням, а по часам. Он мгновенно отмел предложение о помощи психотерапевта, Дейна же сделала это более в жесткой форме, куда ее попытались записать принудительно, для чего пришлось лично идти и писать отказ. О себе она как-нибудь сама позаботиться, сейчас стояла главная задача – вытащить брата из ямы боли, отчаяния и безысходности, в которую он закапывался все глубже. Только один раз он словно очнулся от своего состояния транса, когда сестра собралась выходить на работу. Возмущение и непонимание скользило в каждом слове такого простого вопроса: «Ты, правда, собираешься туда вернуться?» Какой у нее был выбор? Этим проклятым чемоданом Алесса приковала ее к Амбрелле словно наручниками. Или ей просто хотелось убедить в этом себя, чтобы не искать истинной причины.
- Киран, до вечера, - ее голос эхом отразился в пустой гостиной.
Несмотря на то, что они сразу же съехались после трагедии, на работу ходили по отдельности. И дело было не только в разных графиках, того, что Киран боялся садиться в машину, если за рулем была любительница большой скорости, просто работа стояла между ними как бесконечная стена – не обойти, не сломать. Это было единственным камнем преткновения в их жизни. Старший Хьюз хотел уйти и не вспоминать никогда больше проклятую корпорацию, оставаясь там только ради своей сестры, даже если вслух он никогда в этом не признается. Чем это было продиктовано? Страхом за близкого человека? Попыткой показать ей, что они никогда не выберутся оттуда? Живыми, по крайней мере.
Брату нужна помощь. И если до конца Нового Года она не увидит хоть проблески возвращения прежнего Кирана, то будет закидывать удочку в поисках лучшего мозгоправа для него. Это не было войной, которую необходимо было выиграть, чтобы доказать себе, ему, всему миру, что она самостоятельно может решить любую проблему, поэтому Дей была готова к любому исходу – и к победе, и к проигрышу.
Прежняя Хьюз шла бы на работу с легкой улыбкой на губах, окидывая взглядом величественную высотку, что выделялась на фоне других и тянула к себе словно магнит. На входе бы привычно поздоровалась с охраной, по пути выкинув пустой стакан из-под кофе, и направилась бы в отдел для очередного рабочего дня. Новая Дейна смотрела на здание под другим углом, оно сейчас казалось мрачным, хранящим ужасы, которые не выпускала за пределы своих стен. Как Амбрелле удалось все замять, заставить поверить в свою версию? Как она могла быть настолько могущественной, что тут не перевернули все вверх дном федералы и не прикрыли лавочку? Как заставили замолчать всех? Вздохнув, она вновь прошла через пост охраны. Обед закончился, теперь она предпочитала любой способ быть подальше отсюда. Ей необходимо было перестать ловить на себе сочувствующие, подозрительные, косые, да любые взгляды. Это должно было бесить, но наоборот пугало, словно любую секунду она была под наблюдением. Такими темпами недолго стать и параноиком, а учитывая чемоданчик, что тяжким грузом висел на ней как Дамолков меч, то сложно было не сойти с ума.
«Алесса, когда же ты уже вернешься и заберешь его?» Женщина не могла скрывать, что волнуется за бывшую начальницу. За несколько лет общения, особенно последний год, они успели сблизиться сродни матери и дочери. Дейна не заметила, как это произошло, просто постепенно в рабочие вопросы ненавязчиво добавлялся какой-то обыденный, потом еще один, все чаще она слышала «как прошел день?», иногда заглядывала в обеденный перерыв и предлагала выпить по чашке кофе. Ей нравилась Монтгомери, что, несмотря на все, что с ней произошло, она продолжала жить, работать, вести практически нормальный образ жизни, потому что любая потеря оставляет неизгладимый отпечаток, невидимую обычным глазом метку. Если раньше Хьюз не видела ее, то сейчас отчетливо представляла перед глазами, сидящую в кабинете Монтгомери, как в голубых глазах плещется грусть, спрятанная за маской, которую многие, чуть ли не все, воспримут как настоящую. Как на ее хрупких плечах лежит тяжелый груз, как в словах проскальзывает чувство вины – все, на что Дейна раньше закрывала глаза, отдаваясь только профессиональному, а не человеческому чутью. Как машина.
Но мысли о бывшей начальнице не отпускали ее. Слухов было множество, от ее смерти до побега, от непосредственного участия в сентябрьской мясорубке до жизни где-то далеко отсюда. Единственным человеком, кто мог хоть немного пролить свет, была дочь Алессы – Мэдисон. С Дейной они были как две противоположности, без каких-либо точек соприкосновения в жизни, привычках или увлечениях, но то, что их объединяло… кто их объединяла, была гораздо важнее чем отсутствие контакта между ними. Несмотря на несколько встреч, да и то не с глазу на глаз, у Хьюз остался телефон Мэдисон, который она и набрала, пока шла в сторону своего отдела и слушала гудки, что сейчас растянулись в вечность. Что говорить? Что спрашивать? Сейчас Дейна походила на разбитые осколки когда-то целой чашки, всячески пыталась склеить, но каждый раз что-то ложилось криво и приходилось начинать заново. Странно было думать, что когда-то у нее не возникало проблем, просто позвонить и спросить «как дела?»
Гудки резко прервались, и слова, что вертелись у нее на языке, прозвучали быстрее, чем ответ собеседника.
- Мэдисон? Это Дейна Хьюз. Я звоню узнать, насчет состояния твоей матери. Как она?
[STA]But there's no freedom[/STA]
[AVA]http://savepic.ru/9654948.png[/AVA]
[SGN]Whatever you think you've become
Don't worry 'bout it dear it's where you come from

https://67.media.tumblr.com/8c630ad03af1f66481639a2d9b5b60d7/tumblr_o7oy9v4rPz1qdqywso1_400.png
[/SGN]

+4

3

Есть первый факт.
Хотите или нет, он есть, и я его вам озвучу. Жизнь далеко не всегда идет во благо. Что ж, по сути, жизнь со всеми ее процессами - одна затянувшаяся и, возможно, бессмысленная химическая реакция длинной в семьдесят (да и то, если повезет) лет. Мне повезло уже в том, что Мэдисон Монтгомери это знает, иначе ни я, ни вы не смогли бы убедить ее в этом теперь, когда большая часть пути уже пройдена. Порой выученные в детстве истины въедаются нам в голову так глубоко, что, пусть даже наш мозг и был бы приспособлен к подобным экспериментам, их пятна не очистит даже самое сильное отбеливающее средство. Да и если можно было бы так просто убрать то, что годами накапливается в нас - разве стала бы она тогда такой, как сейчас? Если первого факта вам пока что достаточно, есть еще сама Мэдисон Монтгомери. Сейчас ей все еще сложно вспомнить текущий день недели или число месяца. Обычно скрупулезная, привыкшая распоряжаться своей жизнью так, как если бы это была жизнь какого-нибудь другого человека - куда более ценного, нежели сотни миллионов других - она вдруг утратила всякое представление о ходе времени. Валюта, бывшая для нее столь значимой неделю назад, обесценилась. В мире Мэдисон Монтгомери произошла сокрушительная экономическая катастрофа. Она все так же живет - этот налаженный, доведенный до идеала человеческий механизм, который работал бы так же безукоризненно и случись всему остальному миру замереть на одном месте. Каждый (или почти каждый) день в семь тридцать утра она встает с постели, кормит своего пса, принимает душ, завтракает и быстро одевается. Все время перед выходом Кингсли толчется у ее ног с вежливым нетерпением, заглядывает в ее глаза с доверчивым сочувствием и облизывает руки. В девять двадцать она выходит из своей квартиры, расположенной в десяти минутах ходьбы от университетского кампуса, ведя на поводке радостно подпрыгивающую австралийскую овчарку. Иногда она останавливается, встретив университетских знакомых, обменивается с ними дежурными приветствиями, позволяет погладить Кингсли и только потом идет дальше. Мэдисон не выглядит как потерянный человек: в ее глазах, как и всегда, есть что-то осмысленное, всегда на грани безумия, островок постоянства, бывший там семь лет назад и от года к году только крепнущий. Она выглядит ровно так, как выглядела всегда - положительная, исполнительная и пунктуальная - и она совершенно точно не похожа на сраженного горем человека. Прогулка с Кингсли завершается примерно через сорок минут. К этому времени немного бледноватая сутра Мэдисон выглядит посвежевшей; на щеках ее проявляется румянец здоровой восемнадцатилетней девушки. Следующая ее остановка - метро. Она выходит, доехав до пятьдесят девятой улицы Лексингтон-авеню, не замешкавшись ни на секунду, как человек, совершавший это не раз и не два за всю свою жизнь. Будь она даже слепа, Кингсли проделал бы этот путь за нее: они идут домой. Девушка и пес вышагивают друг рядом с другом в неспешном, размеренном темпе, и Мэдисон едва ли требуется поднимать голову к далекому небу, чтобы увидеть сверкающую в утреннем свете Башню Блумберга, возвышающуюся над головами людей и крышами прижимающихся к ней со всех сторон домов. Исчезнув в этом искристом торжестве стекла и бетона, Мэдисон поднимается на сорок второй этаж и без труда, не полностью отдавая себе отчет в совершаемых действиях, находит нужную дверь. Ключ - конечно, у нее есть запасные ключи от собственного дома, да и как бы им не быть? - тихо шуршит в хорошо налаженном замке. Пара секунд - и дверь открывается. Мэдисон отстегивает поводок Кингсли, и тот немедленно, громко цокая когтями о паркет, исчезает за поворотом, ведущим в комнату хозяйки. Та медленно закрывает за собой дверь - скорее потому, что так советуют ей сделать рефлексы, нежели из опасений - и на секунду прислоняется к ней спиной, с выражением отрешенного спокойствия обдумывая свои дальнейшие действия. Внутренние часы, сломанные после временной девальвации, отказываются давать ей какие-либо подсказки, и тогда она вновь приводит свое тело в движение и медленно бредет внутрь пентхауса, зависшего на высоте примерно двухсот двадцати метров над Манхэттеном. Отсюда ей все кажется незначительным: люди, машины и дома сливаются в одно грязное цветовое пятно, как множество слепленных друг с другом кусочков пластилина, рано или поздно превращающихся в бесформенную серую массу вместо того, чтобы стать радугой. Да и сама она вдруг становится лишь песчинкой, неизбежно теряющейся в круговороте людских жизней, обреченных на то, чтобы по истечению срока действия их личной затянутой химической реакции раствориться в обесцвеченном потоке некогда ярких человеческих единиц. Мэдисон идет на кухню, открывает холодильник - вчера она выгребла из него все испортившиеся продукты - и достает оттуда бутылку минеральной воды. Наливает себе немного в стакан и пьет, долгие несколько минут просто глядя в окно. Ей не плохо, не грустно, она даже не устала. Она вообще ничего не чувствует.
Затем Мэдисон идет в свою старую комнату. Она съехала от матери, как только появилась возможность, и не жалеет об этом даже сейчас. Разница лишь в том, что после произошедшего с ними обеими крушения необходимо что-то менять - и пусть уж лучше этот процесс запустит она сама, нежели станет ждать, когда их жизни окостенеют окончательно. На плече у нее весит тяжелая дорожная сумка, глубоко врезавшаяся в плечо еще тогда, когда она вышла из метрополитена, чего сама Мэдисон, кажется, даже не заметила. Она бросает сумку на кровать, поднимая в воздух целое облако пыли (неужели сюда так долго никто не заходил?) и сгоняя тем самым облюбовавшего себе место Кингсли; рвет молнию, потрошит содержимое на матрас. В неяркое из-за плотной завесы штор пятно солнечного света ложатся в основном учебники и немного одежды. Успеется, думает Мэдисон. Все еще успеется. Она вешает одежду в шкаф и складывает учебники стопками на письменный стол, а затем медленно, с некоторым трудом выпрямляется и оглядывается по сторонам, будто больной амнезией, пытающийся отыскать хоть что-то знакомое в месте, которое некогда было ему дорого. Но в голову, как ни смотри, ничего не идет. Лишь единожды, уже выходя, Мэдисон вдруг упирается взглядом в картину, висящую напротив своей кровати, и вспоминает, что раньше на ее месте было зеркало, разбитое ею еще в школе. Из-за чего?.. Мэдисон не помнит. Впервые за этот день - и за много дней до него - ее лицо непроизвольно меняется: темные, тонкие брови медленно сходятся на переносице, прокладывая там взрослую, глубокую борозду, и она торопливо покидает необжитую, быстро ставшую ставшую чужой комнату.
Факт второй. Говорят, часть матери всегда будет жить в ее ребенке.
Глупость, наверное, хотя тут уж как посмотреть. Едва ли Мэдисон хотелось думать, что в ней, кроме нее самой, может жить кто-то еще. Пусть она и не помнит сейчас, из-за чего разбила то зеркало в своей комнате, но есть и другие воспоминания: о холоде не-своих мыслей, о страхе и боли умирания. Сейчас этого уже нет - или же ей только кажется, потому что она давно уже стала частью написанной победителем истории. И кто тогда написал историю ее личности - то темное, олицетворенное одиночество, нашептывавшее ей мысли во мраке детской спальни, или далекая маленькая девочка, жившая в этой спальне когда-то?.. Мэдисон никогда не хотела знать ответа на этот вопрос, и уж теперь - тем более. Она идет в комнату матери. Там замирает на мгновение, глядя куда-то в стену, а затем идет в ванную комнату. Каких-нибудь пару месяцев назад в ее голове был составлен точнейший план всего, что относилось к этому месту и имело практическую важность. Теперь там, как ни крути, и мысли нет о том, где Алесса хранила аптечку и может ли в ней быть хоть что-то, кроме жаропонижающих и обезболивающих. Хранит. Хранит аптечку. Мэдисон заставляет себя исправиться прежде, чем что-то подобное повторится. Она не будет жить здесь одна - скорее сожжет эти роскошные апартаменты вместе со всем, что в них есть. Может быть, так и будет. Может быть, и она сама станет одной из сгоревших здесь вещей.
Аптечка обнаруживается в ванной, на одной из многочисленных полок внутри одного из ящиков. Мэдисон относит ее на кухню, открывает и медленно перебирает содержимое. Гидрокодон, алпразолам, аспирин, несколько полупустых блистеров из-под жаропонижающих и пара пакетиков сорбентов - человек, работающий в фармацевтической компании, держал дома только самый минимум - или же держал его где-то подальше от Мэдисон. Та знала, конечно, что когда-то мать пила антидепрессанты, но одно дело знать, что они были, а совсем другое - знать, где они были. Когда-то это знание было обыденным: еще пару недель назад Мэдисон могла бы перечислить вам пятнадцать разных способов украсть материнские таблетки и устроить подлог в ее аптечке. Но никогда еще Алесса не интересовала ее так сильно, как сейчас. Мэдисон сидит неподвижно еще пять или десять минут, с опущенными плечами и раскрытой на коленях аптечкой, забитой ничего не стоящими лекарствами. Льняные пряди волос свешиваются по обеим сторонам от ее лица, скрывая его от бьющего со стороны ничем не закрытых окон солнечного света, острого и холодного, как это обыкновенно и бывает на верхних этажах небоскребов. В конце концов она снова начинает двигаться: нашаривает в кармане легкой куртки, которую так и не удосужилась снять, телефон и подносит его к лицу. Что-то в ней - какой-то остаток уравновешенной студентки, какой она была до того, как попала в эту проклятую квартиру - заставляет Мэдисон убрать волосы от лица за спину и набрать номер.
Ну а пока она слушает гудки, вот вам третий факт. В мире постоянно что-то случается.
Да-да, люди гибнут сотнями вне зависимости от того, быстро или медленно течет время на ваших карманных часах, и я сильно разочаруюсь, если узнаю, что это удивляет вас. Все мы, конечно, знаем, каковы цифры статистики, потому что смерть для большинства живущих на земле людей является одной из главных, важнейших переменных во всемирном уравнении. От перемены мест слагаемых сумма не меняется - здесь принцип тот же. Сколько бы вы об этом ни думали, процесс умирания, катящийся по земле, не замедлится: вся она - один огромный организм, клетки которого ежесекундно умирают по тысяче разных причин. Размышлять об этом просто не имеет смысла. Манхэттен - этот людской муравейник, расположившийся за панорамными окнами Блумбергской Башни - всего лишь один из пунктов во всемирной статистике катастроф. Мэдисон Монтгомери относилась к смерти с философским интересом, любопытством, благодарностью и даже равнодушием - с сотней разных чувств, среди которых месту не было лишь одному. Смерти Мэдисон не боялась. В сущности, так уж ли важен страх смерти для человека, не раз становившегося ее причиной? Она не слишком-то боится и сейчас, хотя многие - назовем их лицемерами - утверждают, что страх смерти близких людей стократ сильнее; но нет, Мэдисон не печется ни за кого из жителей Манхэттена, включая себя и свою мать. Все, что она сейчас испытывает - это усиливающаяся головная боль, вызванная громкими гудками, которыми раз в пару секунд плюется трубка ее смартфона, - и тлеющая где-то за этой болью холодная ярость. Именно по этой причине - а может, просто желая ощутить во рту горечь - она выдавливает из блистера таблетку аспирина и медленно, смакуя каждое мгновение, кладет ее на язык. Вкусовые рецепторы реагируют на горечь смешанной реакцией удовольствия и отвращения; рот наполняется слюной, и Мэдисон благоразумно сглатывает, прежде чем кто-то на том конце провода разродится ответом.
- Слушаю вас.
Мэдисон медленно ставит аптечку на стол и загоняет таблетку аспирина под язык.
- Здравствуйте. Это Мэдисон Монтгомери, дочь Алессы Монтгомери. Могу я узнать о состоянии моей матери?
- Боюсь, мисс, я все еще имею право сказать вам только то, что она жива.
Мэдисон медленно цепляет таблетку кончиком языка и кладет ее на зуб. Одно злое, резкое движение челюстью - и аспирин размолот в кашицу, распространяющую горечь по всей ротовой полости. В носу приятно защипало.
- Довольно скупая статистика, - медленно произносит она, глядя куда-то в окно, то ли на сизоватую кромку горизонта за крышами домов, то ли на безоблачно чистое сентябрьское небо.
- Мисс Монтгомери, - с нажимом отвечает доктор Хилл, - Я не бюро справок. Хотите получить статистику смертей - обратитесь к научным журналам, уж там этой информации предостаточно. Мы непременно сообщим вам о состоянии вашей матери, как только это будет возможно, а пока…
- Вы сегодня в больнице? Могу я с вами поговорить?
- Ч.. Нет, нет, мисс Монтгомери, мне действительно очень жаль, но нет. Мы уже говорили, и я не думаю, что новый разговор приведет к чему-то новому. Знаете, приходите ко мне в понедельник, и я выпишу вам направление к лучшему из наших психотерапевтов. Рано или поздно вам и вашей матери вместе придется пройти курс психологической реабилитации, так что, если вы действительно хотите ей помочь, вам лучше согласиться.
Мэдисон усмехнулась. Теперь она думала только о том, каким сильным воздействием может обладать простая горькая пилюля, и это - а не то, что она до сих пор не нажала на кнопку сброса - правдивее всего другого свидетельствовало о том, что она сумела договориться с собой. Такое случалось редко - но все-таки случалось.
- Ладно, - говорит она наконец. - В таком случае, я наведаюсь к вам в понедельник, - если только этот чертов понедельник не прямо сегодня - вот это было бы неприятно. Кто только разберется во всех этих понедельниках, хотелось бы знать.
Мэдисон отключается. Что-то ей подсказывает, что этот малый продержится недолго - но это, конечно, не было ее заботой, как и то, по каким причинам ее до сих пор не пускают к Алессе. 
Хотите четвертый факт? Так вот: избавиться от злости можно, но уж скорее это она избавится от вас.
Мэдисон смотрит на число рядом с временем на экране телефона. Тридцатое сентября, среда. Прошла почти неделя: почти неделя в безвременьи, почти неделя опасений - не только за Алессу, но и за себя, за то, что может вернуться вместе со зреющей в глубине ее воспаленного мозга яростью. Выпустить ее, что значило бы снять с себя последние частицы лицемерной человечности, - или умереть. Только самоубийца будет держать тигра у себя под кроватью в надежде на то, что он не нападет. Мэдисон бросает телефон на стол и прикасается руками к щекам, ощупывает их раз за разом, словно желая убедиться в том, что последний оплот человечности - невозмутимое, ничуть не изменившееся после всего этого лицо - все еще остается при ней. Никто ничего не заметит, это она знает точно. Мэдисон уже и забыла, каково это - сдерживать себя не потому, что спокойствие - один из пунктов заключенного разумной ее частью с частью безумной договора, а потому, что рядом нет никого, на ком можно было бы выместить свою злость. Раньше, если она и становилась виновницей чьей-то смерти, то во всяком случае могла сказать, что действовала из любопытства. Это слабое оправдание, прозрачной плитой прикрывавшее и без того бессмысленную жестокость, теперь растаяло, словно схваченный первой оттепелью лед - и вот, что, черт возьми, под ним оказалось: прямо сейчас она, видимо, готова убить лечащего врача своей матери просто потому, что он имел глупость ей отказать.
Она возвращается в ванную, встает перед зеркалом и долго-долго смотрит на свое отражение, как бы стремясь убедиться в том, что выглядит нормально. Она и впрямь так выглядит. Иногда ей кажется, что она пишет свой собственный автопортрет, раз за разом пытаясь запечатлеть момент просветления и раз за разом сжигая получившееся полотно. Секунда за секундой Мэдисон терпеливо, задумчиво смотрит себе в глаза, а затем покидает пентхаус своей матери.
По пути в клинику она покупает букет цветов - объективно более или менее симпатичный, так как понятия не имеет, что за цветы понравились бы Алессе. Впрочем, едва ли эта покупка имеет к ней прямое отношение. Мэдисон заранее знает, что идет на бой, который проиграет, и радуется лишь тому, что отвратительный гнойник, зревший в ее голове с того самого момента, как ей впервые сказали «нет», наконец лопнет. Медсестры знают ее в лицо: знают, что у нее светлые волосы, непропорционально большие карие глаза, пухлые губы и невысокий рост; они знают все это даже не потому, что получили ее описание от врачей, нет: они помнят ее саму и сухой, лишенный страха и сожаления взгляд, тот взгляд, с которым она встретила и проглотила единственные слова, сказанные ей в тот день, когда она впервые пришла сюда: «Состояние тяжелое». Они думают, что ей плевать на мать, плевать на все, кроме слова "нет"; думают, что ей безразлична даже она сама - да и вообще все, кроме отказа пустить ее куда-либо далее приемного покоя. Она не нравится им - для Мэдисон это так же просто, как дважды два. Их неприязнь ее не интересует; она подходит к посту медицинской сестры с очаровательной улыбкой на губах и большим красивым букетом в руках.
- Вы не могли бы передать это моей матери? Ее зовут Алесса Монтгомери. Меня… не пускают.
Медицинская сестра смотрит на нее с сомнением: уж она-то знает, что нужно делать, ее язык давным-давно способен двигаться, выговаривая только согласованные с распоряжениями руководства клиники слова, - но она все еще не уверена, что не хочет насладиться минутами молчания.
- Увы, мисс, еще слишком рано для подобных подарков. Я не могу вам ничем помочь, - вежливо отвечает она. Мэдисон с готовностью качает головой: она не ожидала ничего другого.
- В таком случае, оставьте его себе.
Сестра на мгновение вскидывает тщательно выщипанные брови, а затем, будто смягчившись, сухо улыбается. Она встает из-за своего места, и Мэдисон видит, что под форменной одеждой у нее зреет округлый живот.
- О, нет-нет-нет. Позвольте мне вам помочь, не хочу, чтобы из-за меня были еще и такие проблемы. Как насчет вазы?
- Мисс, вы не можете сами ее наполнять. Вам вообще не стоит здесь находиться.
- Пустяки. Ходить-то вы можете. Просто покажите мне, где в приемном покое туалет, и мы вместе все сделаем. В конце концов, вы заботитесь о моей… моей маме, и это меньшее, чем я могу отблагодарить вас всех.
Медсестра вздыхает и выходит из-за поста. Мэдисон улыбается ей, терпеливо и монотонно. Вместе они идут по полупустому, гулкому и пронзительно светлому коридору до туалета, где Мэдисон набирает в вазу воды и водружает принесенный букет.
- О ней нет никаких новостей? Совсем ничего, что… что можно было бы мне сказать? Самую малость, разве я о многом прошу?
- Извините, мисс. Врачебная тайна, мы всего лишь выполняем распоряжения.
Они идут назад. В каком-то метре от сестринского поста Мэдисон с неизменившейся улыбкой протягивает вазу с цветами медсестре. Та кивает и уже было тянется, чтобы забрать ее - казалось бы, секунда, и вот две узкие ладони сомкнуты на ее керамических боках - как «мисс Монтгомери» вдруг разжимает пальцы, и ваза летит вниз и разбивается о кафельный пол.
- Ох. Как неловко, - безжизненным голосом говорит Мэдисон. Медсестра смотрит на нее с удивлением, непониманием и злостью, -Ну, думаю, вам стоит подобрать осколки. Ваши пациенты могут пораниться.
- Для этого есть уборщики... - дрожащим от негодования голосом начинает было сестра, но Мэдисон только пожимает плечами и отвечает:
- О, нет. Я могу пораниться прямо сейчас, представляете? Тогда, боюсь, вы потеряете работу перед самым декретным отпуском.
Сестра смотрит на нее секунду или две, прежде чем с выражением злости на лице опуститься корточки и начать собирать рассыпавшиеся по всему коридору осколки. Мэдисон наблюдает за ней, за неуловимым колебанием выбившихся из пучка волос, за тем как живот несчастной то и дело появляется и исчезает в складках формы, а затем медленно опускает ногу на один из осколков. Тот с хрустом трескается, стреляя во все стороны мелким крошевом. От неожиданности женщина вскрикивает, теряет равновесие и, выронив все собранные осколки, валится на спину. Мэдисон Монтгомери нависает над ней, словно прижизненная, бездарно выполненная статуя самой себе - горгулья с непропорциональным, застывшим маленьким личиком херувима. Отсюда она не кажется ни доброжелательной, ни дружелюбной, ни даже похожей на человека. Видно только, что она все еще улыбается, механически, не отдавая себе в этом отчета - и смотрит куда-то в сторону, словно бы ее внимание приковано к чему-то за кулисами этого безобразного спектакля.
- Что ж, если это все, то…
Ее прерывает телефонный звонок. Нас тоже. Это подходящий момент для того, чтобы озвучить пятый - и последний на этот раз - факт. Запомните вот что, раз уж вы все это читаете: всегда есть кто-то.
Мэдисон отходит от медсестры и достает телефон. Ее руки возбужденно дрожат, она чувствует себя совсем как в детстве, будто тогда, когда делала что-то, о чем со временем забыла, как о том зеркале. Она подносит динамик к уху и уже собирается было ответить, как ее обрывают:
- Мэдисон? Это Дейна Хьюз. Я звоню узнать, насчет состояния твоей матери. Как она?
Мэдисон хочется рассмеяться. Но она не смеется. Вместо этого она оглядывается на пытающуюся подняться медсестру (та напоминает ей перевернутую на спину черепаху) и, хрустя подошвами осенних ботинок по осколкам вазы, направляется к выходу из клиники. Мимо нее проходят люди - более сострадательные, более нормальные люди, пытающиеся помочь беременной женщине подняться - но она их не видит.
- Для начала здравствуйте, мисс Хьюз, - сухо откликается Мэдисон, поднимая лицо к кричаще-чистому небу. Ее голос напоминает шуршание газетной бумаги, и еще - голос Алессы Монтгомери. - Это не лучший момент для таких вопросов. Да и почему бы мне на них отвечать? Это ведь моя мать, и только потом уже ваша коллега, - она оглядывается на здание клиники, с трудом отдавая себе отчет в том, что где-то там находится человек, на котором отчасти лежит вина за случай с беременной медсестрой и который вряд ли представляет себе, как плотно в мозге ее дочери могут быть слиты любовь и ненависть, и как сильно искажены в ее сознании беспокойство и забота, а потом продолжает более спокойным, более отрешенным голосом: - Ладно. Вы просто попали в неудачный момент. Вы свободны? Как насчет кофе? Скажем, через час, где вам удобно.
Мэдисон не хочет приглашать Дейну Хьюз - или кого-то другого - к ним домой. Не потому, что холодильник там пуст, а на столе стоит раскрытая аптечка. Ей кажется, что пентхаус 48B - это единственное место, где время, как и где-то в ее подсознании, остановилось, а может и вовсе перестало существовать. Окажись она там с этой наглой, ни черта не понимающей Хьюз - и что случилось бы тогда? Она - не часть их катастрофы; она, уж Мэдисон-то знает таких людей, не нашла бы в себе сил даже посмотреть ей в глаза там, в месте, где повсюду, словно в иголочной подушке, натыканы напоминания о присутствии Алессы. Но главное - там Мэдисон и сама не могла бы посмотреть Дейне в глаза так, чтобы в них отразилась только она одна, без того, другого, что, как оказалось, всегда было и всегда будет жить на другой стороне ее черепной коробки. Никаких ремиссий. Она снова больна - тяжелее, чем когда-либо. И лучше бы Алессе поправиться скорее. Из них двоих только ей еще можно помочь, и потому, возможно, она - единственная, кто способен помочь самой Мэдисон. Она не может бросить ее теперь, не может взять и уйти, не поплатившись за это, она должна была знать: Мэдисон больше вообще никогда не бросят.

+4

4

Кто-то сказал, что одиночество мы выбираем сами, сначала на подсознательном уровне, а потом осмысленно шаг за шагом идем к этой своеобразной цели. Все больше времени уходит на себя, на свои нужды, на то, чтобы побыть одному, например, дома, отказав в парочке встреч на выходных. Подумаешь, пропустил кино или вечер в клубе, всегда можно сходить в следующий раз, вся жизнь еще впереди. И потом в другой раз, на следующей неделе – постоянное перекладывание приводит к тому, что предложения активно провести выходные или внезапно куда-то выбраться в середине недели перестают поступать и вовсе. Это становится нормой, ко всему ведь быстро привыкаешь, словно это просто переезд на новое место со старыми вещами.
Дейна Хьюз выбрала образ жизни одиночки сознательно. Ей нравилось, что она сама распоряжается своим временем, своими интересами и предпочтениями, решает проблемы и ни к кому не обращается за помощью. К самостоятельности она привыкла с самого раннего детства, несмотря на общество репетиторов и няни, что постоянно вертелись вокруг нее и старшего брата, пытаясь привить любовь к тем или иным областям, будучи глухими и слепыми к интересам своих воспитанников. Это жизнь словно в вакууме, когда говоришь то, что хочешь, а навязывают совершенно противоположное мнение, не удостоив твое внимания. Когда впервые маленькая Дей высказалась, что хочет пойти по стопам в отца, мать и даже брат были в ужасе. Старшая Хьюз категорически против, чтобы женщина занималась столь тяжелым трудом, Киран испугался того, что сестра станет такой же живущей работой, как и старшее поколение. Смотря на них, что с ними сделали их карьеры и желание обеспечить всем необходимым семью, хотя последнее на тот момент понять гораздо труднее, она пообещала себе и ему, что никогда не станет карьеристкой. И с треском провалилась.
Меря шагами комнату, с опаской смотря по сторонам, будто на нее тотчас выпрыгнет головорез и свернет шею за разговор, которого не должно быть и в помине, Дейна ждала ответа Мэдисон. Любого, даже если просто пошлют далеко не в лестной форме и посоветуют не совать нос не в свое дело и держаться подальше. Видимо, со всеми Монтгомери, по крайней мере, с женской половиной, ее ожидали нелегкие отношения, которые в будущем коренным образом менялись. Хотя они об этом никогда и не говорили, она была уверена, что не понравилась главе вирусологии с самого начала, когда только ощутила на себе внимательный и абсолютно безразличный взгляд голубых глаз, которые заставляла поежиться, чем, если бы на нее смотрели с нескрываемой ненавистью. А сейчас Хьюз не находила себе места из-за беспокойства за эту самую женщину, новостей от которой не было уже несколько недель, а любое явное упоминание о ней сталкивалось с нескончаемым потоком слухов и небылиц, где одна история была невероятнее другой.
Алесса Монтгомери казалась идеальным примером для подражания – высокая должность, уважение коллег, семья, если только тот, кто видит именно это, не просто слеп, но и глуп. Дейна оказалась рекордсменом по этому критерию, что даже по мере сближения со своей начальницей, все верила в тот стереотип, что ней складывался, игнорируя не только сплетни, но и те тревожные знаки, которые были видны невооруженным глазом. Однажды Иви Хьюз пошутила, что все эмоции достались Кирану. Кто знал, что невинное замечание окажется самой настоящей правдой. Дейна всегда держала дистанцию даже в не рабочее время, и любая попытка, что сводила разговор в откровенную сторону вызывала в ней паническое отторжение словно защитный механизм, ловко манипулируя выражениями сводил это все на нет. Даже сейчас, когда сквозь ее кокон образовались маленькие трещины, она все еще не могла с уверенностью сказать, что понимает хоть сотую часть происходящего. Обрывки информации, изворотливые ответы вышестоящего руководства порождали больше вопросов, чем довольствоваться крохами и жить дальше. Но Алесса не была тем человеком, которого можно оставить позади как лист перевернутой книги. Ее никто бы не понял, в какой-то момент, она и сама не могла понять, почему эта женщина так важна в жизни.
Первый раз, когда начальница вызвала в кабинет, стал для Хьюз чуть ли не катастрофой. На новом месте всегда боишься сделать что-то не так: неправильно провести эксперимент, напортачить с выводами или сделать ошибку в расчете, что в итоге приведет к неудачному проекту. Нафантазировав себе кучу промахов, мысленно перепроверяя все эксперименты, прокручивая в голове слова Тони, Дейна направлялась к кабинету мисс Монтгомери, как на самую настоящую казнь. Привычная уверенность испарилась в одно мгновение и спрятанные в карманах белого халата руки нервно сжимались в кулаки. Движение рук – было ее врагом. Как бы внешне она не была спокойна, стоило глянуть на пальцы, что теребят край юбки и пиджака и все насмарку. Кабинет главы отдела вирусологии по размерам напоминал огромную гостиную с большими окнами панорамного вида, обставленный со вкусом и одновременно удобством, за большим столом сидела Алесса в упор глядя на свою подчиненную. «Уволят,» - первая мысль в голове Хьюз породила настоящий ужас и желание открыть рот и тут же признаться чуть ли не во всех смертных грехах. Затянувшееся молчание было невыносимым, по крайне мере для нее, и когда раздался четкий голос, интересующейся обустройством и работой, казалось, что ей это просто привиделось. Но стоило открыть рот, как она со стороны услышала свой ровный голос, кратко отвечающий на вопросы, несмотря на уверенность, что она будет только кивать или издавать нечленораздельные звуки. Дейна не верила в свою выдержку или внезапно проснувшееся умение держать себя в руках, ее сковал ужас, пронизывающий до костей в купе со скачущими предположениями, почему вызвали, в голове.
Постепенно она стала привыкать к тому, что Монтгомери может и внезапно оказаться в лаборатории, где знает всех по именам, и следить за работой или вызвать к себе, не только, чтобы похвалить, но и дать отличный нагоняй, попутно поинтересовавшись, как обстоят дела. За спиной некоторые называли тираном, но Дейна не могла вспомнить и дня, чтобы они работали в адских условиях. Конечно, бывали и экстренные ситуации, бывали и провалы, требовавшие немедленного пересмотра проекта, и по субботам работали, но ничего такого, отчего можно было бы согласиться со слухами. После этого она стала их игнорировать и пропускать мимо ушей так, что они не откладывались в памяти. Но при всех своих плюсах, Тони предупредил ее сразу, что все идеи и проекты в большой степени принадлежат ей, и как бы не был хорош замысел, если Монтгомери не одобрит, то можно даже не пытаться переубедить. В этих вопросах начальница была непоколебима как скала, да, как и во всех, оставляя последнее слово за собой. Лично для Хьюз это было удобно. Как новичок она не могла представлять свои проекты, даже если ей и взбредет гениальная мысль, все же лучше иметь опору в виде такого человека как Алесса.
Повышенное внимание к своей персоне Дейна списывала на то, что она самая «зеленая» в отделе, за которой нужен глаз да глаз, чтобы исправить промах, если такой будет. Но вопросы, совершенно неуместные в рабочей обстановке сбивали с толку и воспринимались в штыки, Хьюз ловко меняла тему или отвечала кратко, опуская подробности. Возможно они бы и не сдвинулись с мертвой точки, если во время одного из перерывов на обед, Алесса не предложила выпить кофе. Дейна бы многое отдала, только бы увидеть свое лицо в тот момент. Наверняка, оно было более шокированным, чем коллег, что успели застать эту сцену. Правильнее было бы вежливо отказать, сослаться на работу, но начальница была не из тех людей, которым можно было отказать. Неуверенное движение плеч, ломание пальцы, выдающее нервозность, но она покорно идет следом, привычно гадая, зачем понадобилась эта встреча. К ее удивлению… Нет, к ее шоку, они говорили о чем угодно, кроме работы. Привычно осторожная Дейна легко рассказывала о том, что происходит в жизни за пределами Амбреллы, все еще боясь задавать встречные вопросы. Из-за этого она порой ловила на себе недовольные взгляды или колкие слова будто случайно звучали куда как громче, чем нужно было, но непрошибаемая толстокожесть позволяла просто не замечать этого. Чем чаще они общались, тем неизбежным становился факт сближения, а значит и встреча с единственным ребенком была не за горами.
Знакомство с дочерью – Мэдисон – прошло отвратительно. Первый взгляд брошенный на нее старшей Монтгомери оказался ничем в сравнении с тем, которым ее одарила младшая. Ей ясно давали понять, что не то что о дружеских, о каких либо положительных отношениях не может быть и речи. Дейна и не пыталась, не замечая того, как это огорчало Алессу. И если бы у нее не оставалось выбора, то вряд ли состоялся этот телефонный разговор.
- Для начала здравствуйте, мисс Хьюз. Это не лучший момент для таких вопросов. Да и почему бы мне на них отвечать? Это ведь моя мать, и только потом уже ваша коллега.
Мисс Хьюз была готова к такому ответу, предположения полностью оправдались, и избранной тактикой было ждать. Пусть рычит, пусть огрызается, но так поступают все, когда речь идет о близких людях и о том, что все довольно далеко от радужного состояния. Даже если Мэдисон швырнет трубку и откажется с ней разговаривать, то уже несколько слов давали представление о картине в целом. Все было очень плохо. И от этого внутри все похолодело, а пальцы сильнее стиснули мобильный телефон. «Если бы все было так просто, и она была бы мне просто коллегой…»
- Ладно. Вы просто попали в неудачный момент. Вы свободны? Как насчет кофе? Скажем, через час, где вам удобно.
- Подойдет, - кратко ответила Дейна и назвала одно из любимых мест в центре, подальше от корпорации. – До встречи, Мэдисон.
Она долго сидела на скамейке в парке, наблюдая за жизнью, что проносилась мимо нее – парочка детишек соревновались друг с другом на роликах; парочка не могла оторваться друг от друга на лужайке с заранее расстеленным пледом; молодые мамы, наслаждающиеся тем, что их чада спят в колясках и можно обсудить последние сплетни. Вся эта яркая и бурная деятельность казалось какой-то неправильной. Как можно делать вид, что совсем недавно не произошло жесткое вырезание людей как на скотобойне? Даже если по новостям не говорят всю правду это оставалось трагедией, наложивший отпечаток не на один десяток судеб и покалечивший не одну жизнь. Говорят, что до сих пор похоронили еще не всех и агенты медленно разрешают забрать тела близким. С Оуэном им повезло, как бы не уместно было назвать подобное везением. Организация похорон, перелета и прочего прошла мимо нее, потому что все внимание было сосредоточенно на брате, что развалился на куски подобно старому зданию, которое когда-то было красивым, но внезапное землетрясение или скорее умышленный взрыв быстро уничтожали не только внешнюю оболочку, но и саму внутреннюю составляющую. Чем ближе была выбранная дата, тем хуже становилось – Киран почти не спал, отказывался от еды, вообще не разговаривал и был похож на предмет мебели, а не на живого человека. И с тех самых пор, как прах Оуэна Ньюма-Хьюза был развеян в Шотландии, ничего не изменилось.
Если младшая Монтгомери разговаривает и предлагает встречу, то есть слабая надежда, что Алесса все еще жива. В каком бы состоянии она не была, но живая. Ведь в тот роковой день ее не было среди тех, кто выбрался, не было и в морге, Дейна не поленилась проверить. Резкая перемена в настроении дочери была одновременно и радостной и подозрительной. Отвратительный, что уж скрывать, характер Мэдисон мог предполагать вариант, что она ничего не скажет ей, и встреча пройдет в пустую. Но мысленно Хьюз уже репетировала речь, которую произнес начальнику, чтобы отпроситься с работы на остаток дня. Раньше такое поведение было для нее дикостью, чем-то из ряда вон выходящим, но после того, как тебя пытаются убить, система ценной в некоторых конкретных случаях меняется бесповоротно.
Наболтав что-то о самочувствие брата, как бы противно не было его использовать, она уже шагала в сторону места встречи, решив добраться до него пешком. Осень на Манхэттене была поистине удивительной, освежающий ветер был подобен глотку свежего воздуха после душного лета, которое казалось таким далеким и нереальным. Все поделилось на до двадцать шестого сентября и после, отчего любая мелочь казалось интересной и важной, когда познаешь на своей шкуре, что жизнь не вечна, очень даже не вечна. Она настолько маленькая с днями, пролетающими мимо как в ускоренной съемке, такая хрупкая и ее слишком легко отнять. А теперь это небо, затянутое темными тучами – предвестниками дождя, листья, что проносились по земле, обгоняя друг друга, толкающие люди, вечно спешащие по своим делам – все это казалось настолько интересным, что приковывало к себе взгляд. До кафе она добиралась в два раза больше привычного ей времени, никуда не спеша. Это маленькое и уютное заведение на пересечении двух улиц внутри было похоже на шоколадный дом – вся мебель, обои были выдержаны в темно коричневых тонах, в то время как посуда исключительно в белых с причудливыми узорами, а прочие безделушки были в золотистом цвете. Картины висели практически в хаотичном порядке, но с общей кофейном тематикой. Посетителей в такое время было немного, большинство приходили сюда в свой перерыв выпить кофе с десертом, иного меню тут и не было.
Это место ей показала Алесса в самую первую своеобразную вылазку вдвоем. Их привычный столик был пуст, ноги сами понесли к нему, едва Дейна переступила порог кафе. Стоило только сесть за стол, на мгновение прикрыть глаза, как она отчетливо видела напротив себя сидящую Монтгомери, что внимательно слушала, задавая вопросы или порой, в редкие моменты, рассказывая что-то о себе. Из груди вырвался тяжкий вздох, когда иллюзия исчезла и ее сменила реальность в видео официантке, что уже не первый раз обращалась к ней.
- Что будете, мисс?
- Только Латте, - она не притронулась к меню, зная его чуть ли не наизусть. – Спасибо.
Утверждение о том, что одиночество выбирают люди сами ошибочно. Просто в какой-то определенный момент времени оказываешься один со всеми своими мыслями, не то что проблемами, просто не с кем даже поделиться о фильме или песне, что не отпускает по сей день. Не с кем просто поговорить, даже о мелочах. Вот, что такое одинокий человек и почему он становится таким. Просто потому что рядом никого нет, а даже если и есть, они просто отмахиваются, как от назойливой мухи, если только нет совпадения интересов. И тогда на этой волне натягиваешь маску и снова притворяешься. Вся жизнь Дейны Хьюз с сентября прошлого года это лишь сплошное притворство по сей день.

Отредактировано Daena Hughes (06.06.2016 20:18:53)

+3

5

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
When I was a child, I heard voices,
Some would sing and some would scream,
You soon find you have few choices,
I learned the voices died with me.

Когда-то давно - так давно, что сейчас и не вспомнишь точно, когда это было - Мэдисон снилось время ее детства, и эти моменты, все еще бывшие в ее сознании достаточно живыми для того, чтобы измученный переменами мозг смог отобразить их в обычно мрачную реальность снов, до сих пор иногда встают перед ее глазами. Сейчас ее детство так далеко, что, если бы и можно было облечь его в нечто реальное, она не смогла бы дотянуться до него при всем желании. Иногда ей кажется, что она отдалилась от него на расстояние целой жизни, словно древняя старуха, прошедшая большую часть своего пути. Все, что у нее осталось от прежней жизни - это воспоминания, да и ими она, по сути, дорожит не больше, чем любой другой из своих вещей. Мэдисон не любит копаться в прошлом, оставляя и самые счастливые его моменты на откуп времени, беспощадно стирающего даже самые глубокие, самые яркие напоминания о том, что когда-то составляло основу ее существования. Сейчас, оставляя клинику за своей спиной, - ее архитектура была похожа на разворот двух огромных каменных, со стеклянными перьями крыльев, раскрывшихся и зависших в воздухе за ее лопатками - она воспроизводит в голове одно из подобных воспоминаний инстинктивно, почти против своей воли, словно бы в попытке занять себя чем-то, отличным от злости. Мысль, сначала бесплотная, дрожащая, словно вельветовые крылья мотылька, возникает в ее мозге где-то совсем рядом с пульсирующими гроздьями ярости, и приятная боль, которую она с собой приносит, заставляет каленое железо, вот уже несколько дней прижигающее одно и то же место в сознании Мэдисон, на секунду убраться.
Она ежится, убирая глаза подальше от колкого света обнаженного солнца, и ускоряет шаг, думая не об Алессе, не о Дейне и даже не о самой себе, а о том, что нужно купить консервы для Кингсли по пути домой - в пентхаус матери. Но это - не та мысль, что мы ожидали увидеть, не так ли? До нее было короткое, словно вспышка молнии, и такое же яркое воспоминание о долгих бессонных ночах, проведенных ею когда-то на самой границе детства и уродливой, чересчур глубокой зрелости. Еще до того, как вернуться в реальность, Мэдисон подумала о том, что, в сущности, переживает сейчас то, с чем ее вынудили столкнуться в те бесконечные несколько месяцев после смерти отца - полное, космическое, бессловесное и пустое, точно вакуум, одиночество. Съезжая от Алессы, Мэдисон так или иначе рассчитывала в любое время застать ее там, где она была до этого, словно оставленную без присмотра, но не позабытую вещь. Только теперь она, кажется, поняла, что точка отсчета лежит не до или после чьей-то смерти и вовсе не подвешена во времени, как полуразбитые шарики детских воспоминаний, - но находится в ужасающей близости от нее самой. В конце концов, главным врагом Мэдисон Монтгомери всегда была она сама. Запах бензина на куртке вовсе не означает, что он там действительно есть: все дело в одном лишь восприятии, захлопнувшемся, словно хитроумная ловушка, стоило ей потерять единственную точку опоры - Алессу. И будет ли уместно сказать, что потеря эта столь болезненна, потому что Мэдисон любит ее так, как дочь любит мать? По всему выходит, что нет. Нельзя любить то, что не уважаешь. Но потерять часть себя - а самое себя совсем не обязательно любить или уважать - также мучительно страшно, как вдруг почувствовать падение на высоте сотен тысяч метров. Ненавидеть страховочные тросы только за то, что они оборвались в самый неподходящий момент, бессмысленно, чего нельзя сказать о ненависти к партнеру, разжавшему пальцы только потому, что тяжесть ответственности показалась ему вдруг непомерной для них обоих. Вот почему Мэдисон сейчас вспоминает о том, как, измученная многомесячным молчанием, день за днем лежала без сна, ловя в полумраке лондонской спальни удаляющиеся в небытие призраки родителей. Она все еще помнит боль, неизбежно сопровождающую протекание чудовищных размеров коллапса, возникающего в выведенной из строя хрупкой системе неустойчивого разума, - и совсем не хочет пережить что-либо подобное еще раз.
Мэдисон проходит мимо людей, не задерживаясь и не обращая внимания на сливающиеся в бесцветный вихрь облака чужих лиц, зная, что ее собственное, замершее, сведенное какой-то замысловатой судорогой безмятежного спокойствия, едва ли может заинтересовать кого-то из них. Она чувствует себя мельчайшей частицей, отделившейся от чего-то неизмеримо большого и растаявшей в воздухе - и это, на ее взгляд, прекрасно. Улица, еще улица, дома и люди, витрины и вывески магазинов, мелькающие за окном такси - все это кажется Мэдисон частью одной декорации, и притом бездарной, халтурно нарисованной просто для того, чтобы прикрыть прохудившиеся стены театра. Уже оказавшись в одной из многочисленных пробок, день изо дня преграждающих ту или иную улицу этого гигантского людского муравейника, Мэдисон думает, что, быть может, проще было бы спуститься в метрополитен, но уже через мгновение понимает, что сама мысль о повторном контакте с незнакомыми, грузно отдувающимися, мерзкими людьми приводит ее в ужас. Она достает телефон и набирает одно-единственное слово: «Опоздаю»; беспорядочное мелькание тоненьких, все еще по-детски припухлых пальчиков, порхающих с клавиши на клавишу, останавливается, и сообщение улетает куда-то в глубину города, чтобы через несколько секунд осесть в телефоне Дейны Хьюз. Что ж, перед ней Мэдисон неловкости не испытывает - та, как и множество других ей подобных, представляется ей в форме кустарно выполненного болванчика, этакого слепка человеческого существа, неохотно обретающего пропорции и отличительные черты лишь тогда, когда им двоим приходится столкнуться. Сейчас, кося медовым глазом в окно такси, Мэдисон помнит о Дейне Хьюз лишь несколько фактов и не слишком-то интересуется тем, будет ли она сидеть в назначенном месте полчаса или час. Подобно великовозрастному ребенку, она иногда забывает, что люди отнюдь не являются, как ей бы хотелось, поставленными на паузу отрезками некой видеопленки, приходящей в движение только в те моменты, когда Мэдисон о ней вспоминает. И это доказывает лишь то, что она не испытывает ни к Хьюз, ни к любому другому из проплывающих за окном людей ни капли агрессии или ненависти - и ни единого другого чувства. Пока они не в фокусе, их просто не существует.
Примерно через десять минут Мэдисон становится душно. В приоткрытое окно загруженная машинами дорога то и дело бросает тошнотворные сизые выхлопы, похожие на вырывающиеся из-под земли облака серы. Врывающийся вместе с ними в тесное пространство такси воздух не приносит ни облегчения, ни насыщения. В своей тоненькой куртенке Мэдисон чувствует себя почти так же, как в разгар летней жары под солнцепеком, когда асфальт кажется плавким и жидким, как стекло, а воздух густым, словно кисель. По тому, как поежился водитель, бросивший удивленный взгляд на пассажирку через зеркало заднего вида, Мэдисон понимает, что жар, идущий откуда-то изнутри ее собственного тела, не имеет ничего общего с погодой вне такси; это удивляет ее - она и подумать не могла, что вместо мертвенного холода и оцепенения все еще способна испытывать мучительную нехватку воздуха. Словно ребенок, она придвигает лицо к смердящему выхлопными газами окну и делает один долгий, глубокий вдох, полный горечи пропитанного миазмами осеннего холода. Облегчение ожидаемо не приходит, и тогда Мэдисон вновь отшатывается вглубь такси, чувствуя в груди знакомое многим жителям мегаполисов болезненное клокотание и яростное желание закашляться. Она сдерживает его, подавляет, загоняет подальше, к вещам, которые делать не следует, и грудь ее при этом дрожит, словно мелко вибрирующая мембрана, покрытая тонким кожзаменителем. 
- Все в порядке, мисс? - спрашивает Мэдисон водитель. Та видит внимательный, пристальный взгляд его глаз - странно притягательных, сложных и многоцветных, словно подгнившая трава в Центральном Парке - в зеркале заднего вида; в отличие от медсестер, строго блюдущих распоряжения начальства в клинике, оставшейся ненадолго позади, ему она нравится, и это так же привычно, как узнавание страха и неприятия. Гамма человеческих эмоций слишком разнообразна, чтобы она могла остановиться только на одном ее участке и проигнорировать все остальные.
- В полном, - рапортует Мэдисон, ответив ему легким кивком. - Может быть, слегка простудилась. Погода сейчас не так, чтобы хороша. Наверное, у меня просто жар.
Водитель мычит что-то невразумительно сочувственное, но Мэдисон его не слушает; откинув голову на сидение, она прикрывает глаза так, чтобы между блаженной темнотой и мельканием машин за окном осталась только узенькая полоска полупрозрачных ресниц и черная лента отяжелевших век.
- Торопитесь на свидание?
- С чего вы это взяли? - Мэдисон усмехается.
- Ну а зачем еще девушке бежать сломя голову на другой конец города по такой погоде? Обещали дождь.
- Все немного сложнее, - неохотно откликается она, пытаясь понять, какие слова будут формироваться из ее злости во время этой встречи. Фарс, да и только.
Спустя еще двадцать минут бесконечной толкотни - туда-сюда, туда-сюда - Мэдисон просит водителя остановиться на углу, расплачивается и, не удосужившись даже запахнуть куртку, угрем выскальзывает их такси на запруженную народом улицу, распростертую кривоватой стрелой прямо под стремительно затягивающимся тучами небом. От насыщенной аквамариновой пустоты, зиявшей там еще утром и плескавшейся за окном злополучного пентхауса, не осталось ничего, кроме нескольких участков, до боли похожих на сквозные ранения. В кафе, остро пахнущее смесью самых разных продуктов, Мэдисон заходит уже тогда, когда воздух на улице вибрирует от мелких капель дождя. Ее волосы, напитанные влагой, потяжелели и потемнели, словно бы краска, за много лет сделавшая их совершенно неузнаваемыми, немного смылась, обнажив истончившуюся до мышиной серости черноту. И все-таки, несмотря на это, Мэдисон, пожалуй, немного более бледная, чем обычно, выглядит как человек, до которого не долетает даже отдаленное эхо мировых потрясений - как человек безмятежный, довольный жизнью и не испытывающий ничего, кроме равнодушного удовлетворения своим существованием. Лишь когда она занимает место напротив Дейны, отряхивает покрытую водной пылью куртку и приглаживает волосы, становится видно, что лицо ее не меняется, и эмоции, застывшие на нем, остаются теми же, какими они были секунду, две или три назад.
- Здравствуйте. Простите, я опоздала, - благосклонно начинает Мэдисон, открывая меню и углубляясь в поверхностное, не тронутое ни малейшим любопытством чтение. Ее губы, искореженные чужеродно мягкой вежливой улыбкой, имеют синеватый оттенок - должно быть, замерзла. На деле она, конечно, не испытывает по поводу своего опоздания ровным счетом никаких эмоций - ни сожаления, ни злорадства, ни даже сочувствия. - Если у вас ко мне есть какие-либо вопросы, самое время их задать, - Мэдисон отрывает взгляд от меню и с молчаливым ожиданием смотрит в глаза Дейны, вряд ли видя в них хоть что-то, кроме блеска отраженных светильников; теперь, когда она почти не двигается, мягкая, расплывчатая в приглушенном, уютном свете кафе, сходство с неким диковинным животным - возможно, со змеей - становится почти умозрительным, и лишь та толика человеческого, заложенного природой и родительскими генами, лежит где-то на самой поверхности ее глаз, придавая им выражение ожидания и искусственно воспроизведенного любопытства. Если глаза Алессы - во всяком случае, истинное их выражение - скрыто было за этакими линзами бесчувственно льдистого профессионализма, то глаза ее дочери, с виду напоминающие густой деготь и на первый взгляд куда более осмысленные и эмоциональные, были непроницаемы в той же степени, что и глаза хищного животного. Сейчас там, словно в больших черных зеркалах, отражается сама Дейна, и ее мысли, беспокойство и невысказанные вопросы искажаются до неузнаваемости, превращаясь в продукт какого-то странного, насыщенного ядами производства.
- Впрочем… сомневаюсь, что я могу сказать вам хоть что-то определенное. Но вы бы все равно не поверили мне, скажи я это вам час назад по телефону, верно? - Мэдисон клонит голову в сторону, как только-только оперившийся птенец. Несколько влажных тяжелых прядей падают на ее лицо, и она убирает их, не отрывая нечитаемого взгляда от лица Хьюз. То, что видит в нем сама Мэдисон, в ее глазах не отражается; мысль, медленно оформляющаяся в ее мозгу, едва ли похожа на ту, что возникла там, подобно воспоминанию, до этой встречи: она ничуть не напоминает слабого, покрытого сероватой пылью мотылька, и, рождаясь, лишь подкрепляет страшное напряжение опухоли, отравляющей спокойствие равновесной системы сознания Мэдисон Монтгомери. Сейчас, глядя на Дейну Хьюз, впервые попавшую в фокус и зафиксированную настолько отчетливо, она делает первый стежок, словно мастер, изготовляющий марионеток: вздыхает и как-то вдруг опускается, уменьшается, словно кто-то выпустил из нее весь воздух, закрывает лицо руками, прерывая зрительный контакт, и качает головой. Бедная, потерянная восемнадцатилетняя девочка, оставшаяся одна в целом мире. Напряжение как будто отпускает ее, и Мэдисон становится такой, какой должна быть - растерянной, испуганной и брошенной. Небольшая, истертая временем плюшевая игрушка в руках обстоятельств - вот какой она предстает перед Дейной Хьюз спустя десять минут после их встречи, и реальность, с которой до этого соприкасалась по меньшей мере одна часть Мэдисон, истончается до такой степени, что ее прикосновение становится совсем неощутимым, напоминающим скорее попытку контакта, нежели сам контакт. Купленный на распродаже за доллар десять проеденный молью медвежонок, цвет которого так сразу и не разберешь: то ли песочный, то ли серый, то ли просто пыльный от времени - где он лежал до того, как его подобрали? Его черные, блестящие совершенной, немного тоскливой пустотой глазки-пуговки смотрят на Дейну с выражением доверчивой усталости, словно прося о чем-то, что прошитый перекрестными стежками рот не может вымолвить. Таковы законы мироздания. Господь создал нас такими. Что-то в голове Мэдисон тихо щелкает, заставляя расслабленные, неподвижно лежащие на меню пальцы задрожать. Что это? Представление, с изящной подачи извращенного разума взятое на веру им самим, или же идущие откуда-то из глубины подточенной детской воли вибрации, грозящие перерасти в ужасающих размеров цунами, которое в конце концов положит конец веку Атлантиды? Мэдисон наверняка знает, в чем тут дело, но у нее нет ни возможности, ни желания отвечать себе или кому-либо еще на этот вопрос: она - маленький плюшевый медвежонок с испорченной «говорилкой», вшитой прямо мягкое тельце, и она готовится ответить только на те вопросы, что почти наверняка вертятся у Дейны Хьюз на языке. Она - та самая игрушка, которую ваш ребенок нашел на улице и приволок домой, и которую вы с брезгливостью ощупываете кончиками пальцев, чтобы убедиться, что в ней нет зараженных иголок. Одна-другая уж точно есть - но все они не слишком-то опасны. По крайней мере, сейчас.
When I was sixteen, my senses fooled me,
Thought gasoline was on my clothes.
I knew that something would always rule me,
I knew this sin was mine alone.

+4

6

Поразительно то, как же не похожи бывают дети на своих родителей. Дейна не могла говорить с уверенностью, что знает Алессу хорошо, их общение в большинстве своем сходилось на работе и на совместных обедах, где одна осторожно говорила о своей жизни, а вторая просто не обращала на эту жизнь внимания и теперь расплачивалась за это. В то же время женщина не была специалистом в семейных отношениях, потому что даже со своим родным братом, близнецом, отражением порой так сложно было найти контакт, словно их разделяла стена из недопонимания и невозможности сказать вслух то, что мучает. Не строится общение на доверии, оно строится на том, что ты можешь сказать и не побояться быть проигнорированным или отвергнутым. Этот страх живет в каждом и пожирает медленно, с чувством, по кусочку и так незаметно, что когда пытаешься изменить это, всегда терпишь крах. Только чудо поможет выбраться из этой ямы, которую каждый роет себя сам. Дейна в чудеса не верила.
Сдержанная, собранная, сообразительная. Именно такую установку она сама себе задала после трагедии в сентябре, давя, убивая в себе чувство страха и беспомощности, сильнейшего отчаяния, чтобы, не дай Бог, Киран стал свидетелем того, что происходит с ней на самом деле. Что и говорить, Хьюз сама боялась представить, сколько всего накопилось за той стеной отчуждения, что она тщательно день за днем строила, скрываясь от реального мира, от родных людей, от самой себя. Она никогда не позиционировала себя слабым человеком, училась реально оценивать шансы и быть полностью объективной, поэтому когда в ней просыпалась желание поделиться тем, что так тщательно спрятано, Дейна наступала двумя ногами на свое «хочу». Проигнорят? Пускай, не привыкать. Пошлют? Не так страшно. Боялась она ответной реакции, которая последует за несколькими простыми словами, сводящими с ума.
«На месте Оуэна должна была быть я».
Когда брат впервые рассказал ей о том, что в его жизни появился человек… Не человек, а кто-то настолько важный и необходимый, Дейна была просто счастлива, хоть и немного разозлилась и устыдилась того, в какой формулировке это было преподнесено. Киран и Оуэн настолько дополняли друг друга и различались одновременно, что наблюдать за ними двумя было сплошным удовольствием. Она видела брата всяким – смущенным, злым, увлеченным, грустным, но влюбленным никогда. Влюбленным по уши, даже если он не говорил об этом в слух. Прилюдная демонстрация чувств не имела смысла, стоило только заметить, как эти двое смотрят друг на друга, что невольно хочется оставить их и не быть третьей лишней.
«С каждым днем я влюбляюсь в него все больше», - обронил Ньюман, когда они путешествовали по Ирландии втроем.
А теперь с каждым днем Киран умирал. Буквально, морально, физически не имело смысла «как», главное, сам факт оставался прежним. И чтобы Дейна не делала, ей удавалось лишь изредка встряхивать его с большим трудом. Хьюзы не сдаются, но она не питала иллюзий на тот счет, что сама сможет справиться с его горем. Ему нужна помощь профессионала, и как только она разберется со своей работой и всеми вытекающими, полностью будет уверенна, что ничего подобного больше не случится, то начнет наводить справки и искать специалиста.
Сейчас же женщина смотрит на дочь своей бывшей начальницы, готовая к нелегкому разговору по опыту всех предыдущих встреч, как вдруг Мэдисон сдувается, словно воздушный шар и пропадает весь тот ореол невозмутимости, который отчетливо окружал ее на протяжении долгих томительных минут. Дейна не была к этому готова, сидя тут в ожидании, она прокручивала в голове возможные сценарии беседы, реплики, но все они рушились под этим прямым взглядом темных глаз, что словно смотрели в душу. Глаза ее матери были голубыми, но сейчас оттенок был неважен, потому что это непроницаемость была у них обеих одинаковая. Порой Хьюз ловила на себе подобное сканирование рентгеном, но не придавала значения, будучи полностью увлеченной работой. Это была тогда.
- Ничего страшного, - начала женщина с дежурного обмена любезностями, положив руки на стол и сцепив пальцы. – Я думаю, на некоторые из моих вопросов ты все же сможешь ответить, а иначе бы не назначила сама мне встречу, - общение с младшей Монтгомери – это как в слепую идти по минному полю и надеяться, что со следующим шагом, не подлетишь высоко в небо кусками. – Начну, пожалуй… - тут ее голос на мгновение дрогнул. – Она жива?
Казалось бы, настолько глупый и наивный вопрос, потому что будь иначе эта новость давно гуляла бы по таблоидам и организация похорон шла полным ходом, но так было бы, если бы на месте Алессы был бы кто-то другой. Эта женщина скрывала множество тайн, и если бы она захотела, то могла бы с легкостью исчезнуть из поля зрения всего мира, спрятаться, что ни одна живая душа ее найдет. Единственно ниточкой оставалась дочь, за которую Дейна и цеплялась.

+4

7

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Воистину, во взгляде человеческом сокрыты все тайны, ключи к которым никогда не обрести даже самому пытливому уму. В одной из самых хрупких среди созданных природой конструкций, за зеркальной гладкостью мыслей, за таинственными сочленениями цветовых вспышек радужки, скрывается непонятная Мэдисон сила - и ее бурное, часто безумное, хаотичное движение. Броня, сотканная из иллюзорных сплетений ложных эмоций, которых она никогда не испытывала всерьез, лежит на границе темноты в глазах мисс Хьюз отражением того, что она пытается увидеть в разыгранном по нотам спектакле перед собой. Ни правды, ни лжи - одно только то, чего ожидает каждый свидетель этой неприглядной сцены: выверенное гомеопатической дозой страдание одинокой девочки и ее отчаянные попытки казаться взрослой. И пока время подсчитывает свой ход до точки невозврата, а за окном разгорается непогода, она смотрит в глаза напротив - и, словно пластилин, меняется, становясь наполовину дочерью, а наполовину - самой Дейной и ее смутными желаниями. В воздухе красным знаменем, со всех сторон подсвеченным лихорадочными мыслями Хьюз, повисает вопрос, который никогда не будет задан: «Она безумна или просто несчастна?». И, хотя он столь же незрим, как отошедшая в иной мир душа, никто - ни сама Мэдисон, ни эта горюющая о чем-то женщина - не догадываются о том, что исход их встречи зависит от ответа на него.
Пока трансформация не заканчивается, Дейна думает о чем-то своем, и Мэдисон не предпринимает ни малейшей попытки для того, чтобы ей помешать. По сути, ей и вовсе не хочется кому-либо мешать - и уж тем более не Хьюз. Она все еще не чувствует к ней ни малейшей симпатии и не ощущает какого-либо родства - что ж, для этого движений ее души недостаточно - но стертое, под корень спиленное неуклюжей пародией на железную волю страдание в уголках ее глаз выглядит таким притягательным, таким сочным и совершенным, что Мэдисон не решается нарушить его. Это одна из тех вещей, которые она умеет почитать и от которых не может отказаться. Мягким движением руки она подзывает к себе официантку и хорошо поставленным, глубоким, приятным, но чрезвычайно монотонным голосом диктует ей свой заказ - чай с молоком и какую-то сладость, к которой наверняка и не притронется. Это все часть спектакля. По крайней мере, так ей кажется. Губы почти не слушаются ее, но это не несет какой-либо практической важности: она почти уже и не помнит, каково это - согласовывать действия своего тела с работой мозга; они напоминают два враждующих лагеря на территории одного государства, заключившего мирное соглашение, но не поставившего в известность народ. Отголоски запутавшейся в волосах влаги и бесприютного холода терзают Мэдисон, оставляя голову трезвой и звеняще пустой; она знает, что нужно согреться, и трет ладони друг о друга до тех пор, пока официантка не обжигает непослушные подушечки пальцев полупрозрачным дымом, вьющимся над глубокой белой чашкой, - а затем обнимает ее гладкие фарфоровые бока своей бледной, нечувствительной плотью и замирает, уставившись на светло-коричневую поверхность чая и на размокшую от жара черную чаинку, вынырнувшую из пахучей мути. Так выглядит человек, пытающийся подобрать нужные слова. Как давно Мэдисон знает, как вообще выглядят люди?.. Да и сама она - человек ли?..
Наконец она давится тихим вздохов, делает короткий беззвучный глоток из пахнущей Лондоном и бабушкой чашки и поднимает глаза на Дейну. Уровнем выше неразличимых мыслей - осадка, скрывшегося на дне банки - скользит усталая насмешка:
- Это даже смешно, - бормочет Мэдисон, пытливо вглядываясь в лицо Хьюз и не торопясь пояснять, что именно ее рассмешило. В ее голосе, впрочем, нет ни грамма смешинок - да и вообще ничего, по сути, нет, кроме усталости и призрачных отголосков дрожи. Ее губы наливаются оттенком, словно раскаленное до красна стекло, и потому понять, серьезна ли она или же действительно насмехается, почти невозможно. - Вы спрашиваете у меня, жива ли она, и, кажется, всерьез верите в то, что этот вопрос необходим. Я здесь, мисс Хьюз. Пью с вами чай, говорю о том, что произошло, отвечаю на ваши вопросы. Будь она мертва, меня бы здесь не было. Я бы готовилась к похоронам вместе с теми… тем немногим, что осталось от моей семьи, - Мэдисон устремляет на окно долгий нечитаемый взгляд - взгляд одновременно и пластмассовой куклы, и растерянного, вдохновленного собственной бравадой ребенка. Она уже долго не была ни тем, ни другим - но и это ничуть не важно ни для нее самой, ни для Дейны. - Но я понимаю вас. И не хочу обидеть. Если хотите конкретики, что ж, пожалуйста… да, она жива.
Мэдисон делает еще один глоток и ставит чашку с обжигающе горячим чаем обратно на стол. Сцепив руки вокруг полыхающего жаром фарфора, она обращает взгляд куда-то мимо Дейны, мимо посетителей и порхающих от стола к столу официанток; перед глазами ее встает мутная, словно трансляция на экране поломанного телевизора, картина: беременная женщина, корчащаяся на полу среди осколков вазы, и люди, пытающиеся поднять ее и не порезаться. Ее фигура деревенеет, ровно как и фигуры всех остальных участников этой иллюзорной сцены, и когда очередная девушка, облаченная в коричневый форменный фартук, вспарывает занимаемое ими пространство, Мэдисон представляет, что сами ее мысли разлетаются на тысячи сухих щеп, и от злости и бессилия, отравивших сам воздух, которым она дышит, не остается ни малейшего следа. Весь этот зал - громадная шахматная доска, сделанная безумцем для безумцев. Так ли его представляла сама Алесса, которая, безусловно, уже была здесь с этой женщиной - с этой Хьюз? Навряд ли. Ее мать никогда не была азартным игроком и сделала все, чтобы порок слабых, мнящих себя злодеями, не коснулся живого ума ее ребенка. Безуспешно - хотя и не полностью. Надо отдать Алессе должное, Мэдисон никогда не была азартна. Она закрывает глаза и представляет лицо матери; когда же тяжелые, набрякшие болезнью и тревогой веки вновь поднимаются, на месте Дейны Хьюз, одетая почему-то в ее же одежду, сидит сама Алесса, и ее лицо, черты которого кажутся знакомыми, но неживыми, выражает какие-то странные, напоминающие отголоски дочерних чувств, эмоции. Следы ее присутствия абсолютно зримы, и Мэдисон не составляет труда найти их в поведении самой Дейны, среди миллиона бессмысленных ответов, которыми пылают ее глаза: привязанность, как и приязнь - чувство не столько бесполезное, сколько опасное в своей способности обличать и срывать покровы. Невыдуманная дрожь в голосе, напускное спокойствие под бездарно сооруженным флером любезности - уж не саму ли Алессу ты пытаешься увидеть в ее дочери?.. Напрасно. Но дело вовсе не в Алессе, Дейне или Мэдисон. Главное в шахматах вовсе не способность предугадывать ход задолго до того, как он сделан; куда важнее умение оценивать, склеивать модель реальности из осколков вероятности. И должен же хоть кто-то из них двоих - тех, кто сошелся на этом витке, - уметь это, не так ли?
Надуманное пространство шахматной доски расплывается перед глазами, очертания людей становятся все менее и менее явными, стираясь, убираясь из фокуса - исчезая; Мэдисон все еще смотрит на лицо Алессы, пародийно приставленное к телу Дейны и ее незнакомым движениям. Кукольные, не тронутые ни малейшим отголоском реальных эмоций глаза матери на мгновение исчезают за пленками век, и Мэдисон почти приближается к тому, чтобы по-настоящему вспомнить Алессу. Не ту, которая могла бы сидеть за этим или любым другим столиком напротив Хьюз; не ту, которая исчезла несколько дней назад, принудив собственную дочь заново привязывать себя к опустевшему, незнакомому, насквозь прогнившему миру стальных многоэтажек; не ту, которая оставляла ее наедине с полным галлюцинаций и ужаса сознанием много лет назад, в Хитроу; не ту, что каждый день до того, как Мэдисон нашла в себе силы съехать, кустарным произведением офисного искусства - полноразмерной картонной рекламой «стальной женщины» - сидела напротив нее за ужином - но ту, что осталась где-то за гранью, в размытых детских воспоминаниях. Рядом с обгорелым черным призраком, символизирующим отца. Рядом с теплыми воспоминаниями о бабушке и дедушке. Молодая, неуклюже берущая на руки своего - а может, все-таки чужого? - ребенка и, хмурясь тонкой складочкой на лбу, осмысляющая свое неудавшееся материнство. Теперь Мэдисон сидит напротив Дейны Хьюз и задумчиво всматривается в ее лицо, видя перед собой Алессу и то самое ее выражение - маску полнейшей беспомощности и дискомфорта. И только теперь она вспоминает, как сильно ненавидит то, что видит.
Когда картинка исчезает, испуганная чьим-то неловким движением - ее собственным или Дейны? - Мэдисон приходит в себя, и боль в сжатых кулаках, в натянутой до кипельной белизны коже на костяшках рук, становится невыносимой, а широко распахнутые, мертвенно сухие глаза начинает саднить. Она проходится языком по плотно сжатым губам и медленно смаргивает. Мир взрывается звуками: шарканьем, то и дело вылетающим из-под подошв официанток, разговорами, лязганьем приборов о тарелки, шумным дыханием, грохотом улицы прямо за стеклом в полуметре от их столика, шумом дождя и шипением ветра. Мэдисон чувствует полную невыносимой боли пульсацию где-то за лбом - куда более сильную, чем все приступы мигрени, которые происходили с ней до сих пор. Вспышки боли похожи на всполохи великого римского пожара, окрасившего реки в черный, а небеса - в алый. Она крепко сжимает зубы и инстинктивно тянется пальцами к вискам; крепко сжимает их, чувствуя биение крови, заглушающее все вокруг, и закрывает глаза, не обращая внимания на взгляд Дейны. Проходит несколько секунд, полных бессвязных мыслей о собачьих консервах, прежде чем Мэдисон отправляет тупую боль подальше и с усилием размыкает губы, чтобы заговорить:
- Простите. Мне внезапно стало нехорошо, - она отнимает руки от висков и сжимает чашку чая, подавляя иррациональное желание оглянуться. Она вновь выглядит собранной и нормальной настолько, насколько нормальным выглядит человек, испытывающий обыденную, многим привычную головную боль. - Знаю, вы хотите услышать больше. Я бы и сама хотела. Но, к сожалению, мне неизвестно ничего, кроме того, что моя мать находится в лечебнице и, судя по всему, пребывает в относительном здравии. Меня не пускают дальше приемного покоя. Может быть, это ее собственное решение. Мама всегда была такой… - Мэдисон ищет подходящее слово, которым можно было бы завершить предложение, но лицемерное «мама», благообразно заменившее привычное «Алесса», впитывает все ее красноречие, и, помимо боли, злости и ненависти, остается только смутная, инстинктивная мысль, за которую она хватается, как за спасительный круг: - Вы с моей мамой дружили, я знаю, - Мэдисон подается вперед, едва не опрокинув чашку, и со скукоженным лицом хватает Хьюз за руку. Что-то внутри нее сжимается от брезгливости перед самой собой, этим нелепым жестом и необходимостью касаться другого человека, но боль, кажется, отступает, и Мэдисон находит в себе силы, чтобы продолжить. Она и впрямь выглядит жалко: с потускневшими, темными у корней желтыми волосами, с полными слез, обведенным краснотой глазами, с дрожащими, безвольными губами, с трясущимися руками - образец страха и горя. - Может быть, вы сможете сделать больше, чем я.
Она вытаскивает из-под тарелки с пирожным салфетку, достает ручку и быстро пишет что-то небрежным, размашистым почерком.
- Это телефон приемной и адрес лечебницы. Сначала лучше позвоните и добейтесь, чтобы ваша просьба о встрече дошла до мамы. Если нужно, сошлитесь на меня, я не против, - подумав, она добавляет к написанному еще один телефон. - Это телефон ее лечащего врача. На случай, если в приемной вам откажут. Впрочем, и он вам нужен просто для того, чтобы передать весточку маме. Хоть что-то.
Нет, Мэдисон не думает, что Алесса решит принять Дейну - эта надежда была бы слишком смелой. Она не думает даже, что наскоро написанные телефоны и адрес помогут ей самой хоть в чем-то, кроме одной-единственной вещи. Пока что она - Мэдисон Монтгомери - единственная нить, соединяющая Дейну с дорогим ей человеком, и эта нить крепка, как никогда - крепче любой привязанности, благодарности или дружбы. Это она введет ее в поле притяжения губительно опасного небесного тела - мнимо крошечного, скрытого тенью спутника великой мученицы Алессы, в очередной раз бросившей дочь ради возведенного в абсолют идола своей Боли. А там - кто знает, что будет?..
- Я просто устала добиваться чего-то в одиночку. Вы ведь позвоните мне? Пожалуйста. Я буду рада услышать вас, даже если у вас ничего не выйдет. Похоже, сейчас вы единственный человек, который напоминает мне о маме и не отмахивается, как от пятилетки.
Она не говорит о мистере Голде и других людях, которым с превеликим удовольствием вспорола бы животы. Сейчас Дейна ценна, и Мэдисон вовсе не хочет причинять ей даже тени боли. Она в последний раз сжимает ее ладонь своей холодной сухой рукой, проводит большим пальцем по костяшкам, виновато улыбается, как бы извиняясь за свой порыв, и отпускает, возвращаясь на место. Бесценный сосуд, полный полезной информации. Бесценная фигурка слоновой кости - какой же ход ею сделать?
И на волнах этих мыслей, рядом с пугающе сильной головной болью, Мэдисон на мгновение смотрит в почти непрозрачное окно; ловит свое отражение, без особого беспокойства проверяя целостность маски, и бросает взгляд чуть выше собственного плеча, туда, где, будто черный призрак ее детских воспоминаний, прибежище того начального безумия, свидетельство полнейшего надлома, вынесенное в реальность, колышется черная тень. По ее телу проползает незримая дрожь, но в следующим момент Мэдисон уже отнимает взгляд от окна и, чувствуя, что очаги пожара над Римом, что безумный смех обрюзгшего императора с моноклем-изумрудом и треск рушащихся зданий лишь разрастаются, улыбается чему-то своему и медленно вытирает так и не пролившиеся слезы с разрумянившихся щек.

+4

8

I've got this feeling that there's something that I missed
I could do most anything to you...
Don't you breathe
I could do most anything to you...
Something happened, that I never understood
I could do most anything to you...
You can't leave
You can't leave
I could do most anything to you...

[audio]http://pleer.com/tracks/46354760f2b[/audio]

Недавно, когда Дейна, как обычно, пришла домой поздним вечером после тяжелого дня, привычным движением руки включила телевизор, чтобы не смотреть, а лишь использовать его как фоновый шум, такой, к которому не прислушиваешься, но и без которого невозможно создать иллюзию обыкновенной жизни, настолько типичной для жителя острова, она впервые за долгое время сбилась с ритма, отточенного до идеального. Стоит стрелкам часов занять соответствующую вертикальную позицию, чтобы одна смотрела точно вверх, а другая вниз, посылается мысленный сигнал в головной мозг, призывающий закончить работу, прибраться на своем месте, собраться и двинуться в сторону дома. Практически как программа с определенными командами, у кого-то их было много, и лишь у единиц оставался базовый набор без дополнений и расширений, включающих в себя встречу с друзьями, вылазок по магазинам, внезапной прогулки по городу и многое другое, что включало в себя главный фактор – общение. Ее план, расписанный на несколько лет вперед, может, подсознательно даже на всю жизнь, исключал все, что касалось создания глубоких привязанностей, несущих в себе глобальные перемены, такие пугающие, не способные вписаться в ее систему ценностей, а просто сметающих все на своем пути. Хьюз не любила сбиваться с намеченного пути, больше полагаясь на свой натренированный ум, опыт, а не на интуицию и, не дай Бог, эмоции. Последнее было убийственно для практичного человека, стремящегося к успешной карьере в будущем, малейшее отклонение от прямой несет в себе изменения, за ними мысли за пределами текущего проекта и разработок. Этот сбой принес за собой поток чувств, которые пробили в плотине брешь и выбили из колеи женщину на несколько часов. Потеря контроля над собственным разумом – диагноз ничуть не хуже, чем посттравматическое стрессовое расстройство для тех, кто умудрился пережить что-то настолько ужасающего, что надламывало, а порой и полностью ломало человека. Дейна была честна сама с собой, она была сломана, как красивая фарфоровая кукла, что упала на пол и надломилась, ее бережно склеили и вернули на место, но трещинки, что остались на месте состыковки частей никуда не денутся, и будут болеть и напоминать о себе всю ее жизнь.
Двадцать шестое сентября две тысячи пятнадцатого года.
Невозможно назвать этот день вторым рождением, что можно праздновать в узком кругу друзей, вспоминать минутой молчания погибших, вести долгие беседы о них, изредка прерывающиеся всхлипами, искать виноватых и обвинять их последними словами. Это траур, который призван не сплотить, а оттолкнуть, сначала тех, кто выжил по счастливой случайности, потом семью, родственников, друзей, создавая вокруг себя кокон, обнося его стенами, рвом, диким плющом и животными, чтобы ни одна душа не посмела проникнуть внутрь, сковырнуть броню и хоть одним глазком посмотреть, что там так глубоко спрятано. Погасив в себе возмущение о том, как преподносились и освещались события, произошедшие в «Зонтике», как легко съедалась ложь, не оставляя сомнений в услышанном. Снаружи здание корпорации все так же величественно возвышалось, сверкая в лучах солнца, отраженных от непроницаемых стекол, заглушающих любые звуки громких такси, перекрикивания прохожих, и не вынося ничего на показ. Врать легко, легче, чем думают многие, нужно лишь сказать то, что хочет услышать собеседник, прикрываясь желанием не огорчать его, на деле неся в себе собственные мотивы, начинающиеся от попытки выставить себя в лучшем свете и заканчиваясь личной выгодой. Никто не откажется от места под солнцем, и чем оно лучше, тем хуже становятся поступки. Удивительно, что обман не причислен к одному из семи страшных грехов.
Корпорация «Зонтик».
Счастливчик тот, кто действительно любит свою работу, закрывая глаза на явные недостатки. Подобные работники на вес золота, они не будут косячить, легко могут задержать и поработать сверхурочно, многое сделают для спасения тонущего проекта, иными словами – жертвовать своим временем, силами, да даже собой. Карьерист звучит грубо и так точно, словно одно слово сочетает в себе всю глупость стремлений к большому посту, осознанный отказ от реальной жизни, от всего того, что находится вне рабочей сферы, а именно от того, что определяет личность, добавляет индивидуальности и прививает отличительные черты. Видимо, у них это передается через поколение, помешательство на работе. Дейна, будучи самой младшей в семье, пошла в отца и мать, ее не интересовали материальные блага, она просто безумно и безнадежно была влюблена в науку, в открытия, что помогают приоткрывать завесу множества тайн, получать ответы на вопросы, которыми задается каждый человек на земле, создавать что-то действительно полезное и помогающее. Слепая вера в купе с большими возможностями глушит инстинкты, что в немом крике пытаются достучаться до разума, послать тревожный звоночек, обратить внимание на то, что происходит вне стен лаборатории, между людьми, живыми людьми, а не машинами, которыми окружает себя каждый ученый – разговоры, взгляды, поведение. Оставаться в вакууме будучи в большом коллективе это ужасающий талант, что позволят быть незаметным и неузнаваемым, сливаться с окружающей средой. Поразительно, как некоторые говорят о том, что они незаметны, а на самом деле совершенно и близко не понимают этого понятия. Если есть, кому говорить подобное, то ты уже заметен, один человек, способный слушать тебя, как непозволительная роскошь для тех, кто действительно стоит на страже своего внутреннего мира, и невозможная для тех, кто даже не понимает, чего он лишен, потому что не знает этого. С самого детства младшая Хьюз росла сама по себе, в отличие от общительного брата, что легко приживался в обществе, про которого даже грешно подумать что-то плохое, она была паршивой овцой. В каждой семье есть такая особа, в данной была она. Куклы, чаепития, позже свидания и прогуливание учебы подобно чужеродным вещам, сталкивающимся с ее стенами, которыми она себя окружала год за годом. Семья для нее стояла на последнем месте, поэтому приглашение в «Зонтик» стало самой большой удачей, что только можно было представить.
И первой ее ошибкой.
Ее идеальная продуманная система ценностей дала сбой, она начинает сближаться не просто с кем-то по работе, а со своей прямой начальницей. Невозможно, нелепо, нелогично – целых три причины прекратить это на корню, вырвать как сорняк, проросший на ровненьком зеленом газоне. Непоколебимая уверенность в себе сыграло с ней злую шутку, изредка вежливые вопросы о самочувствии, предусмотренные обычным этикетом, перерастают в более подробные ответы. И опять ничего, ни одного тревожного звоночка, которого и не может быть, когда глушишь в себе любые эмоции с той же легкостью, с которой некоторые выходят замуж. Что такого плохого, если ты с боссом на одной волке? Наоборот сплошные плюсы и для работы, и для идей и для будущих проектов, на деле же ловушка для таких умников, уверенных, что не попадутся. И вот теперь она здесь, сидит напротив единственного человека, что может открыть ей правду, восполнить огромные пробелы в кошмаре, что теперь вечно идут с ней бок о бок. Цинизм, внезапно пустивший в ней корни, заставил позвонить девушке, возможно потерявшей мать, вцепиться в эту встречу изголодавшимися зубами как в кость, и вытянуть информацию. Ей надо знать, ей необходимо знать, иначе она просто сойдет с ума. Поэтому Хьюз молча смотрит на то, как тонкие бледные пальцы, с силой впивавшиеся в чашку, теперь проделывают то же самое с висками, словно пытаются вызвать новую боль, чтобы заглушить ту, что сейчас испытывала Мэдисон. Признаки головной боли, реакцию на нее Дейна знала не понаслышке, в ее сумочке теперь всегда покоились обезболивающие, способные снять подобное в мгновение ока, без них она бы просто размножила себе череп о ближайшую стену. Ни погода, ни магнитные бури, ни сама природа не были повинны в этом, как обыкновенные мысли, стаей волков кружившие вокруг и только ждущие удобного момента разрывать мозг на части, травить его гнусными и мерзкими мыслями, пробуждая чувство вины снова и снова. Женщина не делает абсолютно ничего, не спрашивает о самочувствии, не предлагает помощь, не отпускает свою единственную ниточку, она почти забывает о том, что младшая Монтгомери человек со своим горем, а не средство для достижения цели. У машин не бывает эмоций. Но бывают сбои. Один из них происходит, когда ее рука оказывается в отчаянных тисках, словно спасательный круг в руках утопающего, когда Мэдисон словно заставляет рассмотреть ее, взглянуть поближе, увидеть больше, чем можно на первый взгляд. Былая неприязнь, возникшая между ними растворяется дымкой в прошлом, в настоящем представляя загнанную девушку в глазах которой стоят слезы, а под ними отчетливо проступают тени, ее рука, что вцепилась в запястье, дрожала, она выглядела сломанной, а это единственное чувство, способное пробить любую броню. Всего несколько мгновений, достаточных, чтобы это не увидеть, а понять знакомые ощущения, словно услышать те же мысли, которые были и с ней и преследовали попятам. Что-то остается вечным, что-то невозможно починить, как бы ни старался и к какой помощи не прибегал, такая боль оставляет глубокие и незаживающие шрамы.

Every second, dripping off my fingertips
I could do most anything to you...
Wage your war
Wage your war
Another soldier, says he's not afraid to die
Well I am scared
I am so scared
I could do most anything to you...

- Мэдисон, твоя мать… - что она может сказать? Сильная? Смелая? Добрая? Эти определения были пустыми, ничего в себе несли, когда хотелось вложить в свои слова не просто личные переживания, а самый банальный смысл. Брюнетка облизнула пересохшие губы, подняла глаза на дочь своей начальницы, или вернее уже бывшей, и продолжила ровным и уверенным голос, - из тех женщин, которые не ломаются, - ее пальцы сжимают салфетку с телефоном и адресом. Четкий и бесполезный план действий плавно выстраивается у нее в голове, хотя вряд ли ее, совершенно постороннюю допустят хоть к капле сведений, если даже родная дочь не знает, что происходит.
Она открывает рот, чтобы добавить что-то еще, что так и остается несказанным вслух. Как же сложно подбирать слова, когда не знаешь, что сейчас нужно услышать человеку. Логика настаивает на правде, признать, что женщина ничего не добьется от врачей с их чертовой тайной, что на работе фамилия босса была пол запретом, любое упоминание приводило к бешенству нового начальника, а слухи казались настолько порой нелепыми, что даже не стоили внимания. А что-то другое, возможно, те самые запертые эмоции требовали, кричали поддержать, помочь, если бы она только знала как. Каждый человек приходит в этот мир с каким-то особым талантом, в том, в чем он лучше других, что позволяет ему выделяться и делать это с легкостью. Своим талантом Дейна считала отключать эмоции, порой, она даже переставала ощущать себя человеком, только на короткий мгновения, редчайшие и пугающие, но именно этот, своего рода, талант помогает ей жить дальше. А иначе никак, на ее плечах теперь ответственность за старшего брата, убитого горем, и если она позволит хоть на секунду прорваться эмоциям, то это будет поражение, что уничтожит все, что ей дорого. Машина тоже не будет работать сама по себе, а ее семья была составной частью, точнее осознание, что они живы, здоровы и в порядке. С мамой и папой можно быть спокойной, но в психическом и эмоциональном состоянии близнеца Дейна еще не скоро будет уверена. Это не было заботой в том понимании, в котором ее обычно преподносят, разумный вывод, что иначе он попадет в больницу и отнюдь не обычную, или сделает что-то с собой, такие мысли тоже ее посещали, женщина старалась быть максимально объективной, поэтому кому-то из них приходилось забывать о себе во благо другого.
- Я благодарна тебе за встречу и за новости, - Хьюз отодвигает от себя чашку кофе, к которой почти не притронулась, она все еще ощущает дрожь пальцев Мэдисон на своем запястье. – И я позвоню тебе завтра при любом раскладе, - ей не хочется говорить больше, не хочется пожелать держаться и обещать чего-то, что не сможет выполнить, ей неловко от такой непривычной девушке, память хранила совершенно другой образ; ей неловко, что она позвонила и помешала чему-то личному; ей неловко, что она вмешивается в другую семью, хотя у нее есть своя. И все же с ее губ срывается слова быстрее, чем она успевает остановиться. – Береги себя.
Бросив на стол несколько купюр, припрятанных в кармане, Дейна накидывает пальто на плечи, подхватывает свою сумку и выскальзывает прочь из кафе. Свежий воздух, призванный прочистить мысли, выдохнуть, попытаться расслабиться после встречи, что так тяжело ей далась под конец, не помогает. Холодный осенний ветер безжалостно трепал темные волосы, тонкий шелковый шарф почти срывается с шеи, цепкие пальцы успеваю схватить его в последний момент и притянуть к лицу, вдыхая знакомы аромат. А потом неосознанно повторить инстинктивный жест Мэдисон, который она успела заметить, уходя, протереть сухие щеки, словно по ним текли слезы. Она не плакала из-за несправедливого наказания в школе, когда просто хотела понять, что такое детство на самом деле; она не плакала, когда уезжала от родителей в университет, что предвещало долгую разлуку; она не плакала, когда родной брат открыто в лицо назвал ее бесчувственной машиной; она не плакала даже тогда, когда узнала о смерти Оуэна, на его похоронах, Дейна не могла, потому что кто-то должен был быть сильным и поддерживать то, что осталось от родного ей человека. Не плакала и сейчас, напоказ, лишь часто заморгала, убеждая себя в извечном попадании какой-то пылинки в глаз, замотала шарф на шее небрежным движением и отправилась обратно… в «Зонтик».

In slow motion, the blast is beautiful
Doors slam shut
Doors slam shut
I could do most anything to you...
A clock is ticking, but it's hidden far away
Safe and sound
Safe and sound

Отредактировано Daena Hughes (28.09.2016 23:37:15)

+3

9

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Декабрь 2015 года.
Saltillo - Giving in
[audio]http://pleer.com/tracks/1988453aVUz[/audio]
«For all the joys thy child shall bring the risk of grief we'll run».

У Алессы Монтгомери было достаточно времени для того, чтобы усвоить одну истину – невиновность – это вымысел. Есть только разные степени вины – что-то сродни девяти кругам Ада по канонам «Божественной комедии», только с тем отличием, что из ледяного озера Коцит выбраться невозможно, оковы вечной мерзлоты не под силу сломать ни одному из угодивших на самое дно грешников, а у тех, кто тонет под гнетом вины весом в стократ большим, чем тщедушное человеческое тельце, есть шанс освободиться от своей ноши и всплыть, жадно делая вдох на последней секунде своей жизни. Это как выровнять шатающийся под ногами стул, когда стоишь с шеей в крепкой петле и неожиданно для самого себя передумываешь выбивать из-под себя опору, потому что осознаешь, что несмотря на беспросветное отчаяние и отсутствие хоть малейшего намека на то, что серую киноленту одноцветных будней кто-то сменит на яркое и полное жизни кино, еще есть вещи, за которые стоит держаться. Где-то на подкорке намертво отпечатается трусливое желание свести счеты с собственной жизнью столь неоригинальным способом, и желание это даже поутихнув будет приносить немало колющей назойливой боли, только вот это многим лучше и легче, чем тяжесть чувства, приходящее в моменты, когда ты называешь себя «никем» и ассоциируешь с пустотой, будто бы все равно всем, кто тебя окружает, есть ли ты или же исчез уже, вышел покурить и даже оставил дверь открытой, но почему-то так и не вернулся назад, ни через час, ни через десятилетие, и, собственно, мало что от этого изменилось – никто ни слезинки не проронил, просто пожали плечами, прикрыли дверь в пустую оставленную квартиру и ушли, ногами разгоняя по углам серую пыль, в которую очень скоро обратится любое о тебе воспоминание. Отравляющее изнутри чувство бессилия и бесполезности во многом схожи, они идут рука об руку с трусостью, а та приводит к предательству, и клубок порочных дум и поступков разворачивается все больше и больше, оплетая затем очередную невинную жертву тугим узлом. Не все, кто предавал когда-то, жалкие люди по сути своей, но все, кто на тропу подлога, шантажа и измен ступил, ненавистны самим себе. Алесса Монтгомери не была исключением – она тоже тонула с камнем на шее, на котором было выцарапаны имена всех тех, кого утянула с собой на дно, крутясь неустанно в водовороте событий, вышедших внезапно из-под ее контроля и, тем самым, повлекших за собой необратимые последствия. Имена всех до единого, не ограничиваясь одним лишь местом работы, которое и сейчас, и через год, и через двадцать лет будет синонимом самой страшной из пережитых трагедий, не ограничиваясь всем тем, что связывало с острый треугольник вечных врагов, поднимающих белый флаг лишь для того, чтобы облачиться в него и стать затем любовниками на несколько быстротечных мгновений. Имена всех, кто когда-то имел неосторожность стать частью жизни Алессы Монтгомери, и, если быть точным, то не жизни даже, а мозаики, составленной из тел тех, кто стоял на пути к призрачной, размытой по контуру и своей сути, цели. Одному Господу Богу известно, каким образом среди этих тел могла затесаться белокурая девочка, носящая ту же фамилию, что и темноволосая грешница-Алесса, старательно убегающая вся жизнь от самой себя, меняя имя, вкусы, привычки, место жительства, забывая о том, кем является – женой, подругой, дочерью, матерью, наконец. Одному Господу Богу известно, каким образом такая женщина вообще смогла примерить на себя последнюю из названных ранее ролей. Впрочем, возможно и он все это время пребывает в неведении, а факт рождения Мэдисон Монтгомери – проделки самого Дьявола, ведь никто другой бы не обрек безгрешную неродившуюся душу на жизнь, после которой даже все те же воды озера Коцит не будут страшны. Ведь страшнее одиночества в этом мире нет ни-че-го. Представляете, на что способен человек с ним примирившийся?..
Алесса представлять это боялась. Как боялась признаться самой себе в том, что и сама угодила в крепкие удушающие объятия полной изоляции – и дело даже не в тесной палате, в которой провела последние три месяца, а в отсутствии хоть одной живой души рядом с ней; медсестры и доктора давно стали предметами интерьера, она не видела различий между стулом, который ставили около ее койки и тем, кто на него потом садился, поэтому и относилась ко всем соответственно – пренебрежительно, местами слишком (для женщины ее возраста, статуса и воспитания, разумеется) грубо и откровенно бескультурно, отталкивая любую из протянутых ей рук помощи; в том числе и руку, которую протянула ей Мэдисон. Это было похоже на бег по замкнутому порочному кругу, который изнутри не было ни единого шанса разорвать – в попытках заслужить прощение и освободиться от гложущего чувства повинности в том, что когда-то была (впрочем, и сейчас остается) отвратительной матерью, Алесса осознанно отталкивала свою дочь как можно дальше от себя, утопая в волне новой, еще не до конца осознанной, но уже досаждающей своим присутствием где-то глубоко под ребрами, вины. Это слово из опротивевших нескольких букв стало нечто большим, чем просто лейтмотив жизни Монтгомери – это стало ее вторым именем. Стало быть, его и напишут на могильной плите, когда придет время. Если, конечно, останется еще рядом тот, кто захочет отдать скупую последнюю почесть усопшей. Если конечно, ее уже не похоронили те, кто остался там, за толстыми больничными стенами, переживать последствие всего обрушившегося на плечи ничего не подозревающих людей, подобно налетевшему с океана смертоносному смерчу. Если конечно, там остался еще хоть кто-то, кто сможет узнать ее даже сквозь натянутую на ее лицо маску незнакомого ей человека, с которым придется… Свыкнуться? Сжиться? Смириться?.. Покидая стены клиники, Алесса Монтгомери только выглядела самой обычной женщиной – внутри она была похожа скорее на маленького ребенка, оставленного посреди огромной многолюдной площади без шанса на то, что он сам найдет путь домой, ведь эта площадь, этот город – они были ему чужие. Жить на чужой земле – невообразимо страшно, но жить с чужим лицом – это… Чудовищно. Чудовищно не столько для самого человека, внезапно не нашедшего самого себя за зеркальной поверхностью в ванной комнате, как то бывало каждое утро на протяжении всей жизни, а для самых близких его людей, обреченных слышать родной голос, но каждый раз чувствовать себя обманутыми, видя незнакомые черты лица. А Мэдисон и без того слишком часто за свои девятнадцать лет чувствовала себя обманутой – кажется, что это стало теперь уже ее вторым именем; выходит, с матерью у них гораздо больше общего, чем каждой из них хотелось бы – из чувств материнской опеки или отвращения к тому, кто тебе породил, но ни Алесса, ни ее дочь не хотели бы, чтобы их судьбы оказались в итоге одной и той же стороной, одной и той же виниловой пластинки.

«…We'll love him while we may».

В ее (теперь уже ее и только – эти стены давно не видели ни семейных обедов, ни романтических встреч, ни душевных разговоров с друзьями, двери для которых открыты в любое время дня и ночи; вместо смеха и улыбок, которыми должна быть заполнена квартира любой семьи, по коридорам этой ходили призраки – эфемерные существа без голоса и имени, от которых веет холодом, а на губах оседает пепельный привкус опустошения) доме все осталось в точности на тех местах, на коих она оставляла все за день до того, как не вернуться после рабочего дня, но чудом вернуться с Того Света, буквально восстав из пепла, а точнее из того, что осталось от ее оплавленного лица и обожженного тела – вот небрежно сброшенный халат, свисающий до пола со спинки отодвинутого от длинного обеденного стола стула, а вот - разбросанные по всему туалетному столику украшения и опрокинутые флаконы с туалетной водой и прочей косметикой. Алесса переходила из комнаты в комнату и вспоминала каждый свой шаг того последнего сентябрьского дня перед тем, как все сгорит в адском пламени, сотканном не из огня, а из боли, которая может жечь гораздо горячее любого костра. Она переходила из комнаты в комнату, придерживаясь ладонью за стены, из которых будто бы и черпала воспоминания – выцветшие картинки того, как торопилась она, как сомневалась, как подолгу раздумывала над тем, стоит ли надеть черный бархат для Эйдана или красный сатин для Алистера, и по какому из адресов ждет ее покой и тепло на тот промозглый вечер, и единственное, чего не было на этих картинках, это ее дочери. Мэдисон всегда оставалась где-то на периферии зрения и памяти светлой вспышкой, будто бы ее девочка наблюдала за всем со стороны ровно до того момента, как ее замечала мать, и тогда поспешно ретировалась, оставляя лишь взмах своих светлых волос на самой границе зрения Алессы. Она ускользала каждый раз до того, как мать решалась окликнуть ее – всегда по имени, никогда с лаской – так ли удивительно, что девочка уходила из раза в раз?.. – ей не хватало каких-то жалких долей секунды, чтобы перебороть страх и угнетающее чувство вины, порождающее неутихающие мысли о том, что «ничего не получится, у тебя никогда ничего не получалось сделать, как подобает хорошей матери, Монтгомери» и попросить дочь остаться. И сегодня, когда она дошла до последней, бывшей и сейчас остающейся комнатой Мэдисон, ей наконец-то хватило: и времени, и смелости.
- Я вернулась… - сухое горло порождало голос вибрирующий и ничуть не похожий на тот, к которому девушка по ту сторону телефонного провода привыкла, - Ты заедешь ко мне… - и мимолетная пауза, будто бы сомнения, будто бы первый аккорд грустной лирической песни о материнских слезах и горестях, - Доченька?.. - ласковое слово, чуждое этой женщине, звучит сейчас невыносимо искренне, и Мэдисон придется поверить в то, что она не бредит, хотя происходящее все больше и больше напоминает затяжной наркотический сон. Ее мать, кстати говоря, до сих пор не была уверена в том, что не спит все еще, прикованная навеки к больничной койке, потому до сих пор не сняла ни одного покрывала с зеркал, а еще – периодически пощипывала себя за предплечье, проверяя, не проснется ли она от этого в следующую секунду?.. Но все оставалось на своих местах – вот пустая кружка, все еще пахнущая ароматным кофе, который сварила себе Алесса за час до своего ухода, а вот – альбом с фотографиями, упавший с полки от того, что слишком сильно хлопнула входная дверь; на его раскрытых страницах трепетно хранилась целая жизнь, замершие мгновения в ожидании того, когда же те, кто запечатлены на бумаге, прикоснуться к своему прошлому снова. Здесь были кадры со свадьбы и с первого дня рождения Мэдисон, с соревнований отца и с юбилейного концерта матери, здесь были счастливые Эйдан и Алесса под цветущей сакурой, и они с дочерью около статуи Свободы… Здесь было и кое-что еще. Женщина присела, чтобы подобрать выделяющуюся особо ярко из всех прочих фотокарточку и… Замерла в растерянности.
Она не сразу вспомнила, по какому поводу был сделан этот снимок, но это было не столь важно, сколько сам запечатленный момент - чистой воды импровизация, случайный кадр, который должен был оказаться в мусорной корзине, как неудачный, а стал единственной не искусственной, не искаженной обстоятельствами вещью. На нем были они все - отдел вирусологии, двенадцатый, золотой год в истории нью-йоркского столпа, на котором держится бело-красный фармацевтический гигант; на нем были они все - стоящие плечом к плечу, разные, своеобразные, полные высокомерного блеска в глазах, но все равно - живые. Скольких из них хоронили в закрытых гробах? Скольких нашли болтающихся в петле? Скольких встречали забывшихся алкогольным сном на лавочке в Центральном Парке?.. Алесса провела пальцами по фотографии, медленно, слева направо, касаясь подушечками каждого знакомого лица, задерживаясь на несколько мгновений, возомнив себя экстрасенсом, который непременно почувствует, в каком из миров находится сейчас запечатленный человек; чуть влажные ладони соприкасались с глянцевой бумагой с характерным скрипом и обманчивое чувство разливающееся в флангах пальцев вместе с теплом надежды заставило Монтгомери подумать о том, что это - добрый знак, что врезавшаяся в память картина лежащего в неестественной позе тела Энтони с пробитой головой и застывшим пред объятиями неотвратимой смерти испуганным взглядом не более, чем слишком яркий кошмар, один из тех двух сотен,  что успела пропустить через себя женщина, запертая в больничных стенах со своими демонами, каждодневно терзающими её воспаленное тело, превратившееся из-за наложенных швов в один огромный незаживающий рубец, и такую же, разодранную на части, кровоточащую душу. Но тепло из подушечек пальцев отступало, как соленая вода медленно пятится назад в тёмную пучину океана с отливом, и голоса в голове раскатистым смехом напоминали о том, что человек на фотографии - мёртв. И в этом только её вина.
«Только твоя, Монтгомери», - кривились неестественно губы мужчины в очках на снимке, будто бы он был не человеком, а деревянной куклой на шарнирах, щелкунчиком с огромным уродливым ртом, в который так часто помещали грязный орех в твердой скорлупе, что очень скоро краска и лак начали слезать со этого ненатурального лица, делая его абсолютно искусственным и мёртвым. «Твоя вина во всем, что с нами произошло», - механически отчеканивает безжизненным голосом Энтони, поворачиваясь лицом к смотрящей на него Алессе, тем самым выворачивая свою шею с мерзким глухим хрустом. «Посмотри на нас. Посмотри, что с нами стало. Посмотри. Посмотри. Смотри. Смотри. Смотри!» - все громче и громче громыхал мужской голос, пропущенный будто бы через ржавую металлическую решётку испорченного динамика, и на последних слогах к нему присоединились и другие, незнакомые ранее голоса, сливающиеся в какофонию душераздирающих звуков. Но даже в этой запредельной громкости не утопал хруст ломающихся кукольных шей, выворачивающихся в сторону Алессы. Все до единого устремили взгляд своих огромных, нарисованных глаз, на неё. И все до единого гудели, открывая в монотонном движении разбитый шарнирами на две половины, рот. «Смотри! Смотри! Мы мертвы. Мы все мертвы.» - Алесса была не в силах оказать сопротивление охватившему её оцепенению, от того продолжала лишь сильнее сжимать края фотографии и не мигая смотреть, жадно впитывая каждое движение оживших искривленных лиц, пока не встретилась взглядом с ней. С женщиной, стоящей в самом центре. С женщиной с длинными кудрявыми волосами. С женщиной, чьи глазницы были выжжены до зияющей черноты. С женщиной, которой была... Она сама.
В крике и плаче отрицания утонули мягкие шаги только что вошедшего – кто бы то ни был, с какими намерениями вошел он в эту дверь? Откликнулся ли на мольбу о помощи или пришел поглазеть на апогей отчаяния? Чем движим – желанием помочь отыскать среди чужих отражений свое, потерянное, или разбить последнее зеркало вместе с надеждой на то, что даже с таким уродством (не лица, души) можно научиться жить?..

«I'll lend you, for a little time, a child of mine for you to love the while she lives and mourn for when she's dead.
And from the throngs that crowd life's lanes, I have selected you.
Now will you give her all your love, nor think the labor vain, nor hate me,
When I come to call to take her back again?..»

[icon]https://68.media.tumblr.com/983b71450cc190fa4aa8fbb0acf37230/tumblr_ohtzok25QR1us77qko2_250.png[/icon][sign]https://68.media.tumblr.com/d8a1810add3645d778278d31a015299d/tumblr_ohtzok25QR1us77qko1_500.png
This is all too heavy, if you believe in yourself,
But no one can hurt you without your consent,
And I am not giving in.
[/sign]

Отредактировано Alessa Montgomery (07.12.2016 22:05:30)

+5

10

Просыпаться ночью и вскидываться на мгновенно остывающей постели, осязая, как со всех сторон осыпаются прахом последние призраки сонной пустоты, уже давно стало привычной частью царящего в жизни Мэдисон негласного расписания. В этот раз она, почти не вздрогнув, приподнимается и, туповато сжимая дрожащими пальцами ноющую грудь, озирается вокруг пьяным, усталым взглядом человека, с трудом припоминающего, каким образом он здесь оказался. Диван. Она уснула на диване. Впрочем, то, чем раз за разом завершались мгновения последних прожитых ею дней, и сном нельзя назвать - бесконечные потери сознания, островки беспамятства, разбросанные в бушующих гнилых водах абсолютного безумия; искусственно созданные промежутки беззвучности, наброшенные на какофонию безобразной мелодии - звуки самой ее жизни. Все еще перекатывая под онемевшими пальцами твердые осколки своей костистой грудины, Мэдисон спускает босые, белые в снежных брызгах лунного света ступни на пол - их тут же холодит какой-то арктической синевой, поднимающейся от пружинистых досок паркета - и резким, как бы почти марионеточным движением (до того неуклюже, до того стремительно, до того бессонно) вздергивает себя в воздух, поднимается и застывает, помятая, немного растерянная и безмерно холодная в падающих откуда-то со стороны кухни бледных лучах. Со своего места в углу, рядом с миской, поднимает вислоухую голову Кингсли. Он сонно смотрит на нее своими охровыми глазами, и Мэдисон почти кожей чувствует исходящий от него немой вопрос. Но непрекращающаяся молотьба в груди отвлекает ее даже от собственных мыслей - о псе нечего и говорить. Тем более, что в следующую секунду, невольно смирившись с тем, что заведенный порядок этих ночей все еще не изжил себя, он опускает голову на лапы и, влажно, безнадежно глядя на занавешенное жалюзи окно - все в шрапнели желтоватых отсветов уличных фонарей - коротко и высоко скулит; через секунду он и вовсе засыпает.
Проделывая полный ледяного дрожания путь от дивана до кухни, Мэдисон задается смутной мыслью о том, что он, быть может, скучает по прогулкам в Центральном Парке - но нет сейчас такой силы, которая смогла бы вернуть ее туда. В целом свете нет того, что могло бы заставить ее вновь окунуться в липкое, лишенное смысла беспамятство тех дней. Опираясь рукой о стену и останавливая кружение и рябь вокруг себя, Мэдисон растерянно двигает на языке нынешнюю дату и месяц. Декабрь. Смогла ли она в действительности дожить до этого времени?.. Еще несколько шагов - и она трет лицо руками, окончательно сгоняя с себя остатки сна и торопливо снимая с чуть влажных щек прилипчивую паутину бессловесной ночи. Было бы легче, если б ей снились кошмары. Тогда, во всяком случае, она могла бы объяснить, что происходит - и что произошло несколько месяцев назад. При мысли об этом, все еще ковыляя по пропитанному декабрьской стынью коридорчику, ведущему на крохотную кухню, Мэдисон наконец вспоминает, что хотела проверить и в чем жестоко обманулась. Тогда она, помнится, испытала чувство, схожее с тем, что, быть может, испытывает потерпевший крушение человек в последние секунды своего смертельного полета - прямо перед самым ударом об воду. Эта мысль требовала того, чтобы о ней подумали - с самого октября она только об этом и кричала.
Кухня замерла где-то на вдохе: еще вечером ее легкие втянули холод из незакрытого окна, вобрали его в себя, выгоняя последние крупицы тепла прямо во влажные хлопья раскинутой за рамами зимы, и застыли, в сонном оцепенении ожидая выдоха. Ступая заледенелыми ступнями в хрупком равновесии этого инистого мирка по направлению к зияющему темным провалом ночного неба окну, Мэдисон зябко ежится, обнимает себя за плечи и украдкой, скрываясь от самой себя, трет тыльной стороной ладони все то же место в груди. Когда окно закрывается, под одеждой, под кожей и под костьми, прямо в том крохотном отмершем участке, где рука ее только-только проделала до омерзения знакомый путь, зарождается сухой кашель. Мэдисон сдерживает его и, плотно сжав сухие, растрескавшиеся губы, монотонно соображает себе чай. Темнота вокруг нее колышется длинными сизыми тенями, разорванными в клочья в тех местах, где медленно сереющий островок неба, аккуратно оправленный в галерейный промежуток белой оконной рамы, отбрасывает на них бледные предрассветные лучи. И в этом дрожащем моменте перед самым восходом солнца, в темноте и холоде, с дымящейся кружкой чая между окоченевших рук, Мэдисон сидит, прислушиваясь к своему осипшему, нездоровому дыханию, - и думает.
Вспоминает старую квартиру матери, где побывала в сентябре - скорбный одинокий призрак оставленной ими в прошлом жизни. Тогда, вернувшись в пентхаус после встречи с Хьюз, Мэдисон так и не смогла заставить себя распаковать вещи и переехать по-настоящему; не смогла вторгнуться в этот омертвелый музей, в эту пошлую декорацию; не смогла осквернить иллюзией собственной жизни - и собственной же ненависти - застывший в одной ноте спектакль, где каждая вещь застыла в ожидании возвращения своего хозяина. И сентябрь, и все, что произошло после него, она вспоминает в своей небольшой квартире, вдалеке от любого напоминания о женщине, в очередной раз предпочетшей оставить ее за бортом своей возвеличенной муки. Единственное, что держало ее на поверхности в октябре и ноябре - любопытство - теперь рассеялось вместе с ненавистью и гневом; торжественно ушло вместе с холодом в медленно занимающийся день. Над руинами того, что некогда звалось жизнью - не той, что окружает ее и любого из жителей этого мерзкого людского муравейника множеством вещей и незначительных материальных благ, а той, что теплится где-то внутри и во языцех именуется душой - Мэдисон Монтгомери равнодушно вспоминает всю боль и все сумасшествие своего любопытства. Ей было интересно. Интересно, как тысячу раз до этого, как множество человеческих жизней и сотню страданий тех, кто был причиной ее любопытства, - способна ли она вернуться к тому, что люди называют нормальностью, если первый из потерянных в детстве кусочков мозаики встанет на свое место. Ничего не вышло. Перед закрытыми ее глазами встает липкий обрывок воспоминания: худое, заросшее, незнакомое лицо с горящим взглядом. Прочь. Мэдисон ежится и наконец, не в силах больше держаться, разражается торопливой, автоматной очередью сухого кашля. А за окном во весь рост встает новый день.

*  *  *

Звонок раздается как раз в тот момент, когда Мэдисон с очаровательной улыбкой - этаким поощрительным призом - наблюдает за тем, как рослый баскетболист (кажется, из университетской сборной) шарит большой ладонью на верхних полках библиотечного стеллажа, бормоча себе под нос продиктованное ею название учебника. За секунду до того, как ее телефон разражается назойливой трелью, она как раз раздумывает, будет ли он (человек, не учебник) полезен ей.  Следуя привычному, заведенному смертельной скукой порядку, ее мысль медленно скользит по лезвию того, как много значит для него место в сборной, и будет ли разрушена вся его жизнь, или же малая часть ее, если вдруг случится нечто вроде травмы - непоправимой случайности, властной даже над теми, кто без труда может достать нужную книгу с самых верхних полок. В моменты, подобные этому, Мэдисон почти чувствует себя довольной жизнью - но и они заканчиваются, вспархивают и улетают прочь, словно испуганные более крупным хищником стервятники. Перехватив удобнее чересчур тяжелую для ее рук кипу учебников, Мэдисон отвечает на звонок. Тот звонок, который мгновенно возвращает ее в состояние сосредоточенного напряжения - и чего-то, отдаленно напоминающего удивление. Не обращая внимания на вопросительный взгляд студента, Мэдисон, с трудом контролируя неотвратимое окаменение собственного лица, несколько мгновений просто стоит с телефоном у уха и вслушивается в далекое, похожее на шум волн эхо отзвучавших фраз. Молчание затягивается; оно похоже на тишину после раскатов грома или пистолетного выстрела - звенящий, абсолютно чистый лист в захламленном движением воздухе.
- Да. Я приеду, - медленно говорит Мэдисон спустя почти минуту тягостного промедления. В тот момент, когда она произносит это, глаза ее становятся похожи на два зияющих провала, на две дыры, два сквозных ранения с воспаленными, загноившимися краями - предвестники неизбежной смерти.
Молча сунув в руки ошарашенного волейболиста уже набранные книги и тем самым, кажется, окончательно рассеяв наложенные на него чары, она уходит из библиотеки, уходит прочь от университета, от запланированного распорядка дня, от всего, что держало ее на поверхности последние месяцы. Суть произошедшего достигает ее оглушенного сознания только тогда, когда половина пути до квартиры матери уже проделана, и развернуться было бы по меньшей мере глупо. И вместе с тем, как Мэдисон ясно и пораженно осознает, что собирается встретиться со вторым за последние полгода мертвецом, она вдруг чувствует накатывающую со всех сторон лихорадочную слабость и ломоту в костях. Она откидывает голову назад, чувствуя себя клочком измусоленного шелка, летящим над головами вымышленных людей, и из последних сил пытается понять, зачем и как оказалась здесь - на прямой, как стрела, дороге к женщине, лица которой почти уже не помнит. И ровно так же, как в конце октября она не отдавала себе ни малейшего отчета в происходящем, как не понимала смысла ни одной из долгих, томительных прогулок по обледеневшим тропинкам Центрального парка, теперь Мэдисон не может даже предположить, какая часть ее толкает все остальные за грань. Разумом - той малодушной, злобной, но могучей стороной самой себя - она в друг с болезненной ясностью понимает, что эта нынешняя дрожь в руках похожа на ту, из воспоминаний о детстве, о тех годах, когда она мечтала стереть с лица земли слабое, запутавшееся, подлое существо, имевшее некогда смелость назвать себя ее матерью. Когда в поле ее зрения появляется наконец Башня Блумберга, Мэдисон сжимает кулаки, с животной ненавистью, знакомой, понятной и яркой, как оседающие в воздухе обрывки конфетти, признаваясь самой себе в том, что не имеет ни малейшего желания играть в «дочки-матери» с женщиной, ждущей ее на том конце этого бесконечно длинного пути.
Когда же она обнаруживает себя на пороге знакомой квартиры, посреди безмолвия чистого, дышащего холодной дороговизной коридора, весь запал ее куда-то девается, до прозрачных сожалений истонченный лихорадкой и волнительными предчувствиями. Остается лишь пульсирующее где-то глубоко в мозгу искушение, не поддаться которому, как Мэдисон кажется, она не в силах. Занося обветренный золотистый кулачок с выкинутым вперед коротким пальцем над дверным звонком - так, будто эта квартира никогда не была ее домом - она ощущает себя шахматистом, усаженным за сложнейшую партию в ужасном нездоровье. Жестокий, животный азарт в ней борется с болью, оставленной чужим, тошнотворным и лживым «доченька» - и, ощупывая мысленно две фигурки, которые она заполучила в свои руки спустя годы и годы, проведенные в качестве гостьи собственного тела, Мэдисон Монтгомери не может не думать о том, как бы лучше пустить их в расход. Нажимая на звонок и терпеливо замирая в ожидании, она размышляет лишь о том, что этот момент должен был стать венцом всего ее сумасшествия, апогеем абсурда в представлении, названном жизнью. Творец стоит перед шедевром, бывшим самим смыслом его существования почти всю жизнь, и знать не знает, что делать с ним теперь. Сжечь? Изрезать? Может быть, продать?.. А затем - выброситься из окна. Порезать вены. Выпить яду. Это ли не достойное завершение жизни?
Ответа нет.
Мэдисон на пробу нажимает ладонью на гладкую поверхность ручки; издав легкий скрип, дверь поддается, и перед ней, точно пятно крови по белой ткани, расползается образ знакомой квартиры, полнящейся шорохами и тихим дыханием жизни. Чуть подволакивая ноги и чувствуя себя так, будто единственного живого, что в ней осталось - это яростная, борющаяся с каким-то странным, неназванным чувством, месть - Мэдисон проходит внутрь и затворяет за собой дверь. На языке ее вертится сразу тысяча и одно слово, но все их она сдерживает, зная, как скоро они могут понадобиться, и со смутным страхом понимая, что должна - что хотела сплести из них паутину для двух человек, надругавшихся над ребенком, в теле которого она нашла прибежище. Первый ход - разве он не должен определить окончание партии?.. Воспоминания минувших месяцев борются с теми, что были до них. Мэдисон жмурится, буквально заставляя себя произнести:
- Алесса? Это я. Мэдисон.
Это не то, что она хотела сказать. Нет, не так - это не то, что она должна была сказать. За мгновение до того, как слова сорвались с языка, Мэдисон подумала, что правильнее было бы назвать мать матерью - ответить, как и всегда, на это ее лицемерное, как крик мальчика о волке, «доченька» - но оно, впервые сказанное вслух и столь нелепое, столь напоминающее ноябрь, встало перед ней безликим призраком ее самой, той, которой она должна была быть. И Мэдисон не может. Не может перебороть самое себя, ошарашенное и оглушенное воспоминанием о трех странно похожих лицах, сведенных воедино. Один рубеж уже был ею пройден. Всего один - для того, чтобы завершить то, чем она жила последние годы. Осталось всего ничего - и что же она делает? Называет Алессу - Алессой. Непоправимая ошибка.
Глупо было думать, что на этом что-то закончится. И чем? Очищением? Она стоит в опустошенной квартире, прямо посреди покинутого кукольного домика, не в силах сделать ни шагу в сторону, ни шагу назад; прислушивается к звукам шагов где-то в глубине комнат - и почти боится, почти чувствует себя живым, полным эмоций человеком. Закрывает глаза. Она не может увидеть того человека, что выйдет к ней; не хочет, не может, не может, не хочет. Все ее силы, все ее дармовое самообладание, уходят на то, чтобы вновь открыть глаза и, совладев с собой, придать лицу бесстрастное, мертвое выражение - водворить скудную замену пылающему сумасшествию, безраздельно властвовавшему мгновение назад.
Итак, перед ней - свет окон, романтическое запустение всеми покинутого жилища, смутные воспоминания многолетней давности и…

+3


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Becomes the сolour ‡флэш