http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Empty bridges ‡флеш


Empty bridges ‡флеш

Сообщений 1 страница 24 из 24

1

http://sf.uploads.ru/xQspg.gif

- Ты обещал!
- Но я не сказал - когда.

Апрель, 2016, НЙ
на следующий день после Завтра я зажгу для тебя все звёзды

Отредактировано Thomas Ellroy (13.06.2016 20:39:18)

+2

2

[audio]http://pleer.com/tracks/1169393PTED[/audio]
Она просила его не бить по лицу. Он внял ее мольбам – не сдержался всего несколько раз, что для Харриса уже является немалым достижением.
Она изо всех сил старалась пребывать в сознании – весь смысл «учения», по мнению Харриса, был как раз в созерцании и осмысливании поступков, она должна была непременно рефлексировать, пока он учил ее уму-разуму. Как вы понимаете, анализ возможен только в здравом уме и твердой памяти – поэтому приходилось прилагать усилия, чтобы держать глаза открытыми.
Странно, как просто ей удалось привыкнуть к боли. Боль стала чем-то монотонным, чем-то привычным, обыденным, так что она даже иногда ловила себя на мысли о том, что под ребрами что-то надсадно тянет, если Харрис долгое время не бил ее – как будто эта боль стала наркотиком, с которым ужасно сложно жить, но… но без которого существование невозможно в принципе.
Говорят, привычка вырабатывается за двадцать один день. Ничего удивительного – Харрис бьет ее несколько больше, чем двадцать один день, кажется, здесь счет идет на месяцы.
Разумеется, никто не посмел войти в гримерку, пока Харрис преподавал ей уроки хорошего воспитания. Все вокруг слишком хорошо понимали, кто он такой и что он может – все вокруг слишком сильно любили деньги (неужели даже больше, чем она сама?). Она, в принципе, привыкла к этому – перед ним все двери открывались нараспашку, за ним же – захлопывались так, что даже самый громкий крик не заставил бы кого-нибудь прийти на помощь. Впрочем, она и не кричала – Харрис не любит, когда она кричит.
В сущности, боль можно терпеть – если закусить губу, постараться подумать о чем-то приятном… Только не закрывать глаза, желательно смотреть на него все это время и! И обязательно не плакать – Харрис не выносит вида женских слез.
Промахнувшись несколько раз как раз в лицо, Харрис стал бить аккуратнее. Когда она упала на пол, взметнув волосами, приподнял ее голову за подбородок, цыкнул недовольно – эстет, он, конечно же, обожает все прекрасное, а кровоточащий нос и разбитые губы несколько не подходят под описание «прекрасный» - потом бил только по спине и животу. Кажется, всего два раза ткнул в ребра дорогими ботинками – что ж, настоящие «Прада» из кожи питона помогли отнестись к ударам философски – потом, наконец, успокоился.
Пока она собирала себя в целый организм на полу, подбирала остатки достоинства и капельки крови с подола, курил в окно, совершенно расслабившись. Бросил что-то, похожее на «собирайся» и вышел вон.
Она спустилась через двадцать минут после того, как он покинул гримерку, и поняла, что долгое ожидание подкинуло дров в его почти остывший костер.
Харрис отвез ее домой, в квартиру, которую он купил, когда они вернулись на Манхэттен. Несколько раз приложил о стену и потянул в спальню трахаться. Это была некая особенность его организма – так он расслаблялся окончательно, а она знала – стоит ему кончить, и побоев можно не опасаться.
Сегодня все закончилось быстро. Пара резких движений, которые никак не напоминают занятия любовью, скорее уж совокупление двух животных – рваный выдох в ухо, затем он лениво сбросил ее с себя, позволил отдышаться несколько секунд и стянул с постели. Она просила его не запирать ее в чулане, но безуспешно, как и всегда.
Эта комнатушка должна была быть гардеробной, но Харрис распорядился оставить ее пустой – она сначала и не поняла, зачем, но потом ей стало ясно – когда он закрыл ее там в темноте в первый раз на пять долгих часов. Харрис решил, что она лучше усвоит урок, и когда она выползла оттуда, изнывая от жажды и желания сходить в туалет, униженная и растоптанная, он порадовался, что оказался прав.
Она провела в чулане три с половиной часа – Харрис выпустил ее под утро, и, конечно, не захоти он отлить, сидеть бы ей там до самого обеда.
Он завалился в постель, и через секунду в спальне стоял оглушающий храп – ему, как и всегда, было плевать, чем будет заниматься она.
Она, обнаженная, постояла несколько минут перед зеркалом, рассматривая наливающиеся уже синевой гематомы, отвернулась, еле сдерживая слезы жалости к себе, распахнула шторы и вышла на балкон пентхауса. Здесь так высоко, что никто не увидел бы ее, но, откровенно говоря, если бы и увидел, ничего бы не случилось.
Она облокотилась на перила, вздохнула полной грудью. Дрожащими пальцами чиркнула зажигалкой и глубоко затянулась сигаретой, выпуская дым из легких в темные небеса, и почувствовала, как вместе с дымом из нее уходит что-то важное. Больше так продолжаться не может.

Полицейский участок на углу Двадцать девятой погружен во тьму. Возможно, дело в том, что Элис стоит позади здания, где-то в районе черного входа, может быть, все полицейские решили разбежаться по домам – это верно, в такую погоду хозяин собаку из дому не выгонит. Порывистый ветер задирает полы длинного (по щиколотки) плаща, рвет волосы, противная морось оседает на плечах и скулах – впрочем, скулы горят огнем, а дождь несколько их остужает.
Элис проходит к дверям и толкает их от себя – молоденький офицер на посту поднимает глаза от газеты с кроссвордами, пораженный видом странной гостьи, и немудрено. Длинный плащ, темные очки, из-за которых Элис ничего не видит, но которые позволяют спрятать хотя бы часть «красоты», распущенные волосы, которые прикрывают остальное – ван дер Вен явно самый колоритный персонаж ночи.
- Могу я увидеть детектива Эллроя? – спрашивает Элис.
- Д..д-да, конечно, мисс, - несколько замешкавшись, отвечает паренек, - вам по коридору налево, кабинет сто тридцать два.
- Спасибо, - благодарит Элис и медленно двигается в сторону, указанную офицером. Коридоры пусты, здесь царит полумрак. Как же ночные дежурства? – думает про себя Элис, - как же вечно стоящие на страже охранники порядка?
Видимо, это не тот отдел, что дежурит вечерами. Элис останавливается напротив двери с цифрами» один-три-два», секунду шатается на каблуках туда-сюда, а потом толкает дверь, не постучав.
- Я могу зайти? – спрашивает она и входит, не дожидаясь ответа.
Обстановка скромная, если не сказать аскетичная. Лампа в простом абажуре под потолком утопает в дыму. Пахнет табачным дымом. Не то, чтобы очень чисто, но сравнительный порядок. Томас.
- Добрый вечер, - говорит Элис и достает из сумки сигареты. Щелкает зажигалкой, затягивается, только потом проходит внутрь. Останавливается напротив простого и не очень удобного стула – секунда размышлений  - опускается на него и стряхивает пепел в пустой бумажный стаканчик из-под кофе.

Отредактировано Alyssia van der Ven (13.06.2016 21:45:46)

+4

3

Какой-то пидор полирует своей задницей столешницу в кабинете Эллроя: Том обнаруживает это, вваливаясь с коробкой бумаги для принтера в дверь и останавливается, тупо моргая глазами в предчувствии смачного кома раздражения внутри.
- Привет, - говорит он, кажется, Питер или Брюс, Эллрой не разбирает их голубых имен. – Слушай, извини, брат, что я без предупреждения, просто дверь была открыта…
Том делает шаг вперед, еле сдерживаясь, чтобы не процедить что-нибудь вроде «я тебе не брат, и убери свою гейскую жопу с моего гетеросексуального стола, иначе я…»
- Тут такое дело… Ты не мог бы мне помочь?
Блять, нет, рокочет что-то внутри Эллроя. Идите нахуй. Все. Оставьте его в покое, как будто мало ему унижения разгребать все это дерьмо за вами в архиве. Детектив-оперативник, представляющий собой особую прослойку следователей, коих по-простому можно охарактеризовать «неугомонными» или «поехавшими уже в край», ибо оперативная работа подразумевает, как ни странно, оперативность. Энергичный профессионал, выдрессированный на особо сложные задачи, ныне вынужденный закапывать все свои таланты в этом бюрократическом аду. Том даже начал от скуки составлять статистику нераскрытых преступлений: больше всего приходится на Бруклин, но начальство сказало ему, чтобы он засунул ее себе куда подальше и провернул пару раз, потому что ебало оно все это мачете-мочилово с момента основания Америки и ему того же советует.
- Ко мне приезжает девушка, а я как назло дежурю… Можешь меня подменить сегодня?
Дела индейцев шерифа не волнуют, хочет ответить Эллрой, но вспоминает, что вечером ему некуда идти, нечем заняться, не с кем спать, и его все заебали.
- Напишешь рапорт на внеурочные, потом еще сочтемся, в любой день, только скаж…
- Без проблем, - говорит Том, сгружая коробку на пол. Методично распаковывая бумагу, ждет, когда это недоразумение с подворотами на штанах свалит, наконец, но тот, видимо, не торопится к своей амур – точно пидор. Какое-то настроение сегодня циничное. Хотя постойте, почему сегодня…
- Спасибо, - ошарашено говорит Питер или Брюс, потому что на этой работе не привыкли к тому, что кто-то слезет со шлюхи, чтобы подменить своего так называемого коллегу. Хотите увидеть скандалы, интриги и расследования? Го к нам. Любой Белый Дом обзавидуется, блять.
- Не за что, - глухо отзывается Эллрой, указывая глазами на выход – пидор перекрывает ему доступ к принтеру, а нужно прочитать еще миллиард протоколов допросов; от старого монитора уже плывет перед глазами, экономия ведь на всем.
- Эм… Тебе купить чего-нибудь? Ну, пожрать там, пива, не знаю?
Ты мешаешь мне работать.
- Нет, - тоном, не предвещающим дальнейшего диалога.
- Ну… Ладно. Я пойду. Еще раз спасибо.
- Ага.
Ночь безудержного веселья без доступа к порнухе. Рок ит, бэйби.

Управление пустеет медленно: в обстановке всеобщего завала ни один коп не откажется потратить еще пару сотен долларов честных налогоплательщиков на собственные премиальные за переработки.
Том ебется по телефону с атторней Мод Чандлер – сногсшибательной брюнеткой с четверкой под блузкой. От нее сладко несет лезбийскими наклонностями и ей слишком давно нормальный мужик не прочищал трубы, потому что она выбрала карьеру целью жизни. Поэтому когда в первый раз Эллрой обратился к ней за ордером на арест, она затрахала его так, что даже его аппетиты несколько померкли на фоне ее гормонов.
Мод несет какой-то бред про то, что она серьезная женщина и Эллрой должен соблюдать субординацию. Том уверяет ее, что он – не менее серьезный мужчина. Он готов доказать это ей прямо сейчас, в ее канцелярии прокуроров, на ее столе из стекла и хромированной стали, но вообще-то ему нужен еще один ордер.
- Ты сказала, что будешь давать мне каждый раз, когда я раскрою еще одно дело.
- Ты раскрываешь их каждый день!...
Что поделать, у него в штанах вечный двигатель, и он бесконечно требует топлива.
- Чтоб нас всех в убойном так мотивировали!
- Что у тебя там?
- Убийство черного, ты такое любишь, - Том падает на кресло, поднимает на просвет окна руку с бумагой по делу. – Его сначала пытали током, потом сняли кожу, и…
- Уговорил. Шли на и-мэйл. Почитаю на ночь детектив.
- Так, я не понял…
Дверь за спиной Эллроя открывается. Питер или Брюс на цыпочках подходит к столу, и когда Том разворачивается на кресле, пытаясь объяснить Мод, что живой детектив намного лучше этой говнолитературы, то чуть не хватает инфаркт.
- Мать твою!
- Извини, - ластится пидор, оставляя на столе пакет – по запаху – с тайской жратвой. – Подумал, что надо все-таки поблагодарить. – Ставит рядом огромный стакан с кофе. – Ты меня реально спас.
- Пригласишь на свадьбу, - отмахивается Эллрой, разворачивается, потирает рукой уставшие глаза. Как ему вся эта молодежь с жетонами из коробок с хлопьями в печенках сидит.
- Что-что там про свадьбу? – интересуется Мод.
- Только после секса.

Тишина. Эллрой снимает трубку с телефона, чтобы всякие дебилы не звонили посреди ночи, отвлекая его от старого доброго наурового кино, где роковые красотки смолят, как крематории, а мужчины говорят слишком быстро и одинаковыми голосами. Раз с Мод не выгорело («у меня эти дни, заезжай за ордером через три дня»), так пусть хоть любовницы гангстеров с экрана скрасят эту убогую холодную ночь.
Том снимает галстук, расстегивает пару пуговиц, и, глядя на то, как Рита Хейворт с придыханием произносит «Джонни», думает, что можно, пожалуй, сгонять вручную. Но расчет Питера или Брюса оказывается верным – Эллрою до тошноты хочется жрать, и через пару секунд остывшая уже коробка с какой-то клейкой лапшой и одноразовые палочки оказываются у него в руках. Том закидывает ноги на стол, откидывается на кресле и принимается за трапезу – первую за полтора дня.
Голос настигает его на половине коробки. Рита поет и танцует, обнажая, пожалуй, самые красивые ноги в истории Америки, а кто-то спрашивает Тома, можно ли зайти. Эллрой узнает Элис, совершенно забыв о том, что вчера сам попросил ее прийти в управление.
- Я думал, он тебя не отпустит, - Том палочками тянется к клавиатуре, выключая «Гильду». Секунду думает о том, что нужно положить трубку обратно и молиться, чтобы кого-нибудь грохнули прямо сейчас – извиниться и свинтить на вызов, откладывая разговоры все дальше и дальше.
- Или пасет где-нибудь внизу, дожидаясь, пока ты выйдешь?

Отредактировано Thomas Ellroy (14.06.2016 02:23:27)

+4

4

Элис окидывает помещение взглядом, отодвигая хотя бы на секунду момент, когда нужно будет снять очки. Как человек, искренне любящий свое тело, Элис чувствует свои физические изъяны так ярко, будто кто-то перекрыл ей доступ к кислороду. Ощущения, прямо скажем, так себе – и хорошо еще, что проходя мимо зеркала, удается не пустить слезу жалости к себе любимой.
Обстановка, как сказано выше, весьма проста. Острый и пряный запах тайской еды – кажется, лапша – специи призваны забить концентрированно-химический вкус, источают аромат, который впитывается в одежду и волосы. Тихо бормочет женский голос – видимо, какой-то фильм, оглядевшись, Элис не замечает нигде телевизора – значит, действо разворачивается на мониторе компьютера. Снятая трубка телефона как недостающий штришок к законченному пейзажу – ровные и мерные губки «бип-бип-бип» падают в едва уловимую тишину комнаты, как капли холодной воды из подтекающего крана. Томас прекрасно вписывается в интерьер, Элис даже на секунду задумывается, что здесь ему самое место. Подумать только, ведь было время, когда она считала его преуспевающим банкиром, может быть, нефтяным магнатом, игроком на бирже или владельцем раскрученного автосалона. Ха. Смешно – его вид слишком устал и угрюм, и кабинет подходит ему, так же как и он – кабинету. Элис покусывает губу, едва слышно цокает языком, задевая ссадину. Вздыхает и снимает очки.
Левый глаз, опухший и несколько заплывший, видит чуть меньше, чем правый. Тонкая длинная царапина (непонятного происхождения) тянется к виску от скулы. Прямо скажем, не идеальный вид. Показываться на глаза кому-либо в таком состоянии Алиссия ни за что бы не решилась. Даже Элис пришлось пойти на компромисс с собственной совестью! Демонстрировать увечья, пусть и временные, радости не доставляет, но у Элис нет другого выхода. В полутемном кабинете она выглядит неимоверно глупо в огромных солнечных очках, а уж если что-то Алиссия ван дер Вен и не любит, так это казаться глупой.
Она затягивается сигаретой, чуть поморщившись, что, конечно, можно принять за улыбку (по правде говоря, на это она и рассчитывает), выдыхает дым, кладет ноги одна на одну.
- Сегодня Харрис развлекается со своей женой, - доверительно ведает она, - конечно, с ней не так весело, как со мной, но ведь она тоже хочет внимания.
Элис пожимает плечами:
- Жене, я тебе скажу, достаются вершки в хорошем смысле слова. Дорогие машины, модные гаджеты, бриллианты, - Элис разводит руками так, что кольца на ее пальцах начинают переливаться в тусклом свете лампы. Она, конечно, прибедняется. Ее украшения стоят очень, очень дорого – впрочем, самой Элис под стать, ведь только бриллианты требуют самой лучшей огранки. Просто – вот жалость – Элис Росс или Алиссия ван дер Вен, называйте, как угодно, никогда не была человеком, который довольствуется малым. Даже напротив – потребности растут слишком быстро, возможности за ними не поспевают, но… но Томасу не обязательно знать об этом. Точнее, он знает это и очень хорошо, но озвучивать это сейчас не стоит. Элис знает, где лучше промолчать.
- Вчера, - констатирует факты ван дер Вен, совсем не собираясь давить на жалость – голос ее хрипл и тих, но жалости в нем ни на грамм, - он меня чуть не убил. Я так и знала, что это плохо закончится.
Она вздыхает, сложив руки на груди. Барабанит тонкими пальчиками по колену, обтянутому дорогими шелковыми брюками. Думает, что бы еще такого сказать. Ведь на него не подействуют просьбы – Элис почему-то уверена в этом. Стоит ей распластаться перед ним в раболепной позе, может быть, на коленях – стоит расплакаться и попросить защиты – и он тотчас вышвырнет ее отсюда, может быть, трахнув напоследок в качестве утешительного приза. Элис не знает, почему она так уверена, но Том вовсе не похож на человека, которого легко можно пронять уговорами.
- Сигарету? – предлагает Элис, не двигаясь, впрочем, с места. Много времени не займет расстегнуть ридикюль от Эрмес, пресловутый Биркин за семнадцать тысяч долларов (подарок Харриса на какую-то-там-дату) и достать пачку сигарет, но незачем показывать Эллрою готовность угодить. Впрочем, вчера, пока он имел ее на столе, видимо, Томас уже все понял и сам. Умный мальчик, как ни крути.
- Ты обещал мне, Том, - как мантру, повторяет Элис, - вчера ты мне обещал…

+4

5

- Неужели, ревнуешь? – Том хочет ухмыльнуться, но что-то не позволяет ему это сделать. Не сочувствие, не такт, и даже не серьезность увечий Элис, просто в последнее время положительные эмоции даются ему с таким трудом и болью, что лучше уж так.
Честно говоря, он вообще забыл, что вчера сказал ей прийти. Секс вылетел из головы так же, как и сотни случайных перепихов, оставив внутри, как и всегда, черное ничего. Сейчас разговор всплывает в памяти, как и то, что он даже записал беседу на диктофон, но Эллрой смотрит на Росс, понимает, что вчера ублюдок хорошо над ней постарался и думает – это к нему она тогда ушла, назвав его нищим копом? Какое-то злорадное удовлетворение накрывает только сейчас: в каких-то вещах он остается полностью солидарен с Брэдфордом. Когда-то он направлял на нее дуло пистолета и считал до десяти, но она всегда начинала тут же просыпаться, как будто кто-то добрый во сне предупреждал ее. Наверное, она все чувствовала, пусть он ни разу и не поднял на нее руку, неужели только поэтому пришла?
- Странно, что он не привязал тебя к батарее.
Эллрой мотает головой на предложение покурить, но следующие слова моментально отзываются внутри ломкой по дозе никотина.
- Схожу за кофе, - меняя тему, поднимается и проходит мимо нее, захватив с собой мусор из этой тайской травильни. Что она там пила? Он уже помнит, как и любимые блюда, хотя когда-то что-то заказывали – Элис считала выше своего достоинства прожигать молодость у плиты.
Аппарат на этаже убойного бесплатный, но загружается только раз в неделю, и в силу нервной работы и доступности, становится пустым уже через пару часов. Путь в столовую через дежурного и – не дай бог – каких-нибудь других полуночников, набивающих себе внеурочные, обычно не сулит ничего хорошего, но в этот раз приходится как нельзя кстати. Чуть больше времени вне общества Элис и ее проблем, черная лестница, бак с мусором, у которого можно остановиться и покурить, впервые вспомнив, где в управлении курилка. Не то, чтобы эти законы ВОЗа не дошли до них, и курение по идее было запрещено железно не только на территории, но и в окружении нескольких метров от департамента, но когда копов останавливали какие-то правила? Если тратить столько времени на перекуры, сколько это делают полицейские, некому и работать будет.
Чернокожий уборщик приветливо машет Тому рукой: не удостаивая его вниманием, Эллрой роется в карманах в поисках мелочи, выбирает напитки на свой вкус. Два кофе, думает секунду, берет на стойке раздачи пару пакетиков сахара для Росс – ну типа, она же баба и любит послаще. Хотя судя по Элис – чем горше, тем лучше.
Возвращается не торопясь, слыша в спину от дежурного «Симпатичная!», бедром толкает дверь и протискивает свои габариты внутрь. Протягивает Элис горячий бумажный стакан, кидает на стол рядом с ней сахар и ложку, занимает свое место в полном разочаровании, что она не передумала и не ушла.
Выгибает вопросительно бровь, отхлебывая горькой черной жижи:
- Ну, рассказывай.

+3

6

Элис хрипло смеется, запрокинув голову. Потом давится дымом и несколько секунд восстанавливает дыхание. Странно – раньше с ней такого не случалось.
Голос дребезжит, как старая шарманка. Очень сексуально …очень?
- Конечно, нет, - пожимает она плечами, - уехав, он дал мне несколько часов передохнуть.
Томас как-то странно морщится, не совсем понятно, улыбка ли это, жест сочувствия, или, напротив – способ выразить свое еле скрываемое презрение. Элис предпочитает не задумываться о таких вещах – будешь много переживать о том, что думают о тебе люди, времени на жизнь не останется.
- Странно, что он не привязал тебя к батарее, - роняет Эллрой.
- А он и привязал, - отвечает Элис и совершенно неожиданно вздрагивает. Такого с ней раньше не случалось, так что ван дер Вен решает списать это на холод – весьма условно, ведь в кабинете тепло и от окон не дует, но как-то лучше уж решить, что ты замерзла, чем что ты боишься до чертиков, - у Харриса, знаешь ли, нужно очень долго просить прощения. Я занималась этим половину ночи. Вторую половину.
Элис бросает докуренную сигарету в стаканчик. Заглядывает на дно. Пепел от сигареты там смешался с остатками кофейной гущи (мимолетное удивление – нерастворимый кофе?), смахивает на тест Роршаха в стиле – на что похоже это чернильное пятно. На насилие, отвечает, не задумавшись, Элис, а потом снова пугается – кажется, с головой у не и правда становится непорядок. Ох.
Томас встает (Элис в который раз забыла, какой же он высокий – по сравнению с ней, даже стоящей, не то, что сейчас, выглядит настоящей стеной), сообщает, что сходит за кофе. Берет, так сказать, паузу в и без того только что начавшемся разговоре. Элис благосклонно кивает, как бы разрешая ему это сделать, будто бы ему нужны разрешения. Забавно.
Когда он выходит, она остается наедине со своими мыслями. Тотчас липкий ужас окутывает, точно паутина. Что, если Харрис узнает, где она? Некий здравый смысл на границе сознания визжит о том, что Харрис должен знать, что Томас приглашал ее в участок при нем, но… но все эти здравые и логичные доводы разрезаются о Харриса, который вне рамок и форматов. Если он узнает, ее снова ждет порка. Shit happens.
Черт возьми, с яростью думает Элис, как я дошла до такой жизни? На руках ссадины – ими она тормозила при падении. Лицо разбито в хлам, губы подрагивают от злости и презрения. Кажется, она недосчиталась с утра какого-то локона. Ради чего?
Деньги, отвечает сама себе Элис и тотчас задает новый вопрос – и что, это того стоит?
Ответ – нет и нет. Но теперь уйти – совсем непросто, теперь это вряд ли получится, а значит…
Не то, чтобы ее, прагматика, привыкшего заботиться о собственном комфорте, пугали такие мысли и такое решение ситуации. Просто… просто это слишком уж сложно, и такие проблемы лучше решать чужими руками.
Том возвращается с двумя стаканами кофе – Элис игнорирует сахар, делает глоток предложенного пойла (очень невкусный, ненастоящий кофе), снова тянется к сумке за сигаретами. Рука натыкается на небольшую флягу, Элис, совсем запамятовавшая о ней, с энтузиазмом вытаскивает ее на свет божий. Фляга из настоящего серебра, мелкие рубинчики, впрочем, искусственные (не будем так уж сильно светить понтами), поблескивают в искусственном свете.
- Виски? – предлагает Элис, - впрочем, ты же при исполнении. А я, с твоего позволения, не откажусь.
Она откручивает пробку, делает глоток и жмурится – алкоголь все же крепковат на голодный желудок. Ван дер Вен оставляет флягу на столе между ней и Томасом, на случай, если он решится нарушить свои должностные инструкции.
- Итак, Харрис, - хрипло начинает Элис, сложив руки на коленях – ни дать, ни взять принцесса Диана на выезде, - Руководитель фонда прямых инвестиций, кажется, об этом я говорила. Кредиты, ипотеки – ну, я должна была упоминать и об этом.
Она выдыхает.
- Мы уехали из Нью-Йорка тогда, когда..хм, когда мы с тобой решили прекратить наше общение, - мастер завуалированности, - жили в Монако, он, я, и его жена. В Монако очень скучная жизнь, - улыбается, как бы извиняясь за свои слова, - это все уже там началось. Здесь стало хуже – дела потребовали его присутствия, жена была против переезда обратно на Манхэттен, я… ну, это не важно, - Элис на минуту замолкает и прикрывает глаза, потом возвращается, так сказать, в себя, - я стала петь в «Сэра» и если бы ты только знал, чего мне это стоило. И стоит до сих пор.
Элис пьет свой горький, отдающий битумом (если бы еще знать, каков этот битум на вкус), кофе и стучит ногтями по столешнице.
-  Я больше не могу так жить, - признается она, - боюсь, когда-нибудь он разойдется и убьет меня. Умирать, знаешь ли, не хочется.
И это совершенная и непреложная истина жизни – умирать правда не хочется. А таким людям, как Элис, вдвойне.

Отредактировано Alyssia van der Ven (30.06.2016 14:47:07)

+3

7

Том отказывается от виски. «При исполнении» - так себе отмазка, у него в нижнем ящике стола итак мини-бар, неужели кто-то сомневался? Эту работу иначе банально не выдержать, пусть иногда он равнодушно думает, выбрасывая из дома пакеты с мусором, преимущественно наполненные бутылками, что из наркомана превращается в алкоголика. Просто смесь с лекарствами всегда выкидывает какие-то сюрпризы, которые лучше пережидать в одиночестве без лишних глаз.
Эллрой роется в бумагах, пытаясь достать какой-нибудь чистый лист. Куча разрисованных в разговорах по телефону каракулями ошметков окружает так называемое рабочее место, и чтобы взять новый лист, нужно снова подниматься, проходить мимо Элис, возвращаться обратно, короче, энергозатратно. Где-то среди хлама с перепечатками телефонных звонков обнаруживается блокнот – традиционный желтый, с которыми обычно ходят прокуроры и мафиози. Ну и Том теперь. Найденным среди бардака простым карандашом Эллрой записывает чертежным, ровным почерком: фонд прямых инвестиций, быстро переспрашивает у Элис название, разумеется, вылетевшее из головы, добавляет к записям. Честно говоря, он и сам не понимает, зачем это делает: отдел финансовых махинаций находится на шестом этаже, разве что в базе порыться, но что это ему даст? Он не уполномочен этим заниматься. Он даже не может предъявить Брэдфорду обвинение в побоях.
Томас поднимает глаза на Элис, думая, а понимает ли она все это или он совсем ей мозги отбил. Видит ли кабинет вокруг себя, заполненный хламом и старьем, на которое кому-то когда-то было жалко времени и внимания? А впрочем, как она может в этом разбираться, для нее коп – стандартный киношный образ, хотя Эллрой не раз доказывал ей обратное. К нему можно обратиться с кошкой, не желающей слезать с дерева, с вопросами о том, что тебе надеть на вечер, потому что не можешь выбрать, и с просьбой о помощи, потому что убивают, ведь он же гребаный полицейский, и не важно, из какого отдела, какие у него есть полномочия и чем он занимается. Элис-то и раньше не очень интересовалась, кого он там ловит и за что судит, поэтому первое желание попросить ее оглянуться и сказать, что она здесь видит отпадает за ненадобностью. Да и рассказывать, как он до этого докатился – совсем не хочется.
Эллрой кладет карандаш на блокнот, вытаскивает из своей пачки сигарету, закуривает, откидываясь на спинку стула. Громко выдыхает дым, выжидая стандартную паузу – может быть, она продолжит, но Элис молчит и старается держаться лучше. Взгляд останавливается на ее лице, любопытство подначивает спросить, а какие еще улики под ее одеждой, но Том одергивает себя, пытаясь держаться профессионально. Если честно, даже одна поддержка видимости специалиста, отнимает у него кучу гребаных сил.
- Скажи мне честно, - стряхивая пепел в тот же стаканчик, что она, спрашивает Эллрой. – А есть за что? – на последние реплики. Он просто представил себе сейчас, сколько таких историй выслушивают частные детективы, про этих бедных овечек, страдающих от насилия, а когда начинают докапываться, открывается, что овечка сама неплохо приложилась к делу превращения принца в чудовище. Такое сплошь и рядом.
Вообще, Элис не принадлежит к тому числу девиц, которые чуть что набирают 911, но если хоть один вызов был, а государству оказалось на нее – традиционно – плевать, то потом, когда обнаружат ее труп и это вскроется, на них выльется столько говна, что будет не продохнуться. И это тоже сплошь и рядом.
Нужно быть беспристрастным и непредвзятым, хотя это не имеет абсолютно никакого значения. У Тома есть полномочия арестовывать, а дальше пусть собачатся адвокаты и обвинители, пусть Росс сама проходит через ад американского суда, надеясь, что полиция защитит ее, как свидетеля и жертву, но… Как-то вырисовывается ясно, что она хочет совсем не справедливого решения судьи. У нее личные счеты и страх за собственную шкуру, и выхода здесь только два: либо Элис сваливает от него на другой конец земли, либо Тому нужно чисто по-мужски поговорить с Брэдфордом, используя в качестве аргументов свои кулаки. И, судя, по тому, что она все еще здесь, в Нью-Йорке, то вариант остается второй, но тут наклевывается еще вопрос: а среагирует ли на копа «чистый» мешок денег со связями так, как на него обычно реагируют сутенеры, обижающие знакомых девочек и точно знающие, что в случае чего, незамедлительно отправятся в Райкерс на корм закоренелым уголовникам?
- Что-нибудь уже предпринимала? - все еще надеясь на первый – счастливый – исход дела, интересуется коп внутри Эллроя.

Отредактировано Thomas Ellroy (30.06.2016 17:13:59)

+3

8

- Никто не заслуживает смерти, - откидывается на спинку стула Элис, позволяет себе расслабить плечи, щурится, поймав зрачки Тома своими глазами, не отпускает, - тебе когда-нибудь хотелось меня убить?
Она улыбается, потому что знает ответ. И потому что Том знает, что она знает.
- И что, можно сказать, что это было за дело? Или это было всего лишь твое желание?
Ван дер Вен выдыхает. Трет переносицу, зажмурившись, старается не трогать тщательно накрашенные ресницы – негоже выходить из дома без макияжа, даже если лицо твое напоминает боксерскую грушу, с которой развлекался целый батальон бойцов часа два.
- Не стоило мне этого говорить, - вздыхает Элис, - всегда страдала из-за своего языка и неумения держать его за зубами. Извини, правда.
Поднимает руки ладонями вперед в пораженческом жесте. Запускает в густые волосы пальцы.
- Нет. Я ничего не делала, - в порыве искренности, - на самом деле, я не верю, что и ты сможешь мне помочь. Деньги – это медаль о двух сторонах. Очень здорово, когда они у тебя есть, но хреново, что у кого-то их по любому будет больше.
Грустно ухмыляется.
- Харрис слишком богат, чтобы я могла что-то сделать. Полиция приедет, а потом отправится восвояси с приятными хрустящими бумажками в кармане. Никто не приходит, когда он устраивает «концерты» в кабаре. Соседи не слышат звуки, доносящиеся из моей квартиры, - задумывается, потом углом рта улыбается, словно извиняясь, - впрочем, там, наверное, хорошая звукоизоляция.
Элис встает в некоем порыве, внезапно забыв, что здесь, в комнате, находится еще и Томас, с которым она ровно секунду назад говорила. Подходит к окну – прислоняется к подоконнику. Там, за стеклом, шумный Нью-Йорк. Вечно яркие улицы, нескончаемый праздник жизни, фейерверки и фонтаны изобилия, столько света и шума – машины споро бегут по улицам, желтые такси и черные мерседесы с-класса, люди потоком по тротуарам, смеются, разговаривают, плачут, сходят с ума.
- Мне стоило бы быть лучше? – спрашивает ван дер Вен у самой себя, - стоило бы относиться к людям добрее? Стоило бы хотеть большего?
Пожимает плечами, шарит руками по одежде, ищет сигареты в кармане – руки валятся как плети, когда Элис понимает, что сигарет нет.
- Наверное, стоило бы съездить к родителям. Живы ли они? Может быть, мне стало бы легче? Может быть, у меня получилось бы сбежать?
Она оборачивается. В сумраке кабинета, где серебряный дым сигарет мерцает бликами, будто паутина, ее глаза сверкают холодным светом. В них нет ни тени сомнения:
- Да нет, - медленно роняет Элис, - бред какой-то.
Она понимает, что ее поведение не лишено некоторой театральности, но почему-то не получается вести себя так, как принято в кабинетах копов: плакать и униженно просить помощи. Элис возвращается к столу, опирается на него двумя руками так, что ее лицо теперь находится в пяти сантиметрах от лица Томаса (полумрак скользит в ее декольте, словно похотливый мужик – выглядит очень… порочно):
- Однажды Харрис отдал меня на ночь своему деловому партнеру. Ублюдок ненавидит, когда трогают его вещи, но здесь он сам предложил. Сам. Не поверишь, - она щурится, - впервые в жизни почувствовала себя проституткой. И я больше не хочу это терпеть, Томас. Поэтому я очень надеюсь, что ты сможешь мне помочь. Всегда была оптимисткой.

+4

9

Том никогда бы не подумал, что когда-то спал с такой ярой пацифисткой. Странно, но Элис никогда не казалась ему Матерью Терезой, хоть ее и не клонило ни разу в сторону насилия: она даже жесткий секс плохо переваривала, потом несколько дней глядя на него с немым укором; но Эллрой знал, что Росс – первоклассная актриса. Многое тогда казалось наигранным. Да боже мой, всё.
- Отвечай на вопросы, - Том шипит через зубы, порциями выпуская дым. Тебе нужна помощь, не мне, - готовый пуститься по стопам Брэдфорда по крайней мере в плане морального прессинга, Эллрой играет желваками, выслушивая эти бесконечные отговорки и оправдания себя прекрасной.
Если бы она тогда не свалила со своим новым кошельком, Эллрой признает – он бы сам ее грохнул. Просто есть такие женщины: кажется, что вместо нее бьешь котенка, и это бесит еще больше. Может, кровь, синяки и слезы и правда делают их сексуальнее.
Элис извиняется. Том наклоняет голову вбок, не растрачивая энергию на идиосткое «извинения приняты». Потому что они не приняты, а кулаки и правда начинают чесаться. Что-то из Крестного отца крутится в голове: ты приходишь в мой кабинет, ты просишь помощи, и даже не выказываешь мне никакого уважения. Стоит уже начать думать над платой, но денег от нее Эллрой никогда не возьмет: просто знает, как они заработаны. Она же должна понимать, что в этом мире никто и ничего не делает просто так, по старой дружбе.
Стало даже интересно: буде он в беде, как отреагировала бы Росс? Если, скажем, удариться в фантастику, и представить себе, что он пришел к ней за помощью? Так смешно, что приходится повременить с сигаретой, дым, застрявший в глотке от смеха, будет драть слизистую и вырвется туберкулезным кашлем.
Элис разглагольствует о себе и жизни в целом. Том разрывается между желанием сыграть засыпающего от скуки студента или же скептика с выгнутой бровью аля «ты нормальная вообще?». Все эти философские вопросы из ее уст звучат смешно, абсурдно и нелепо. Она правда думает, что он купится на весь этот спектакль, весьма дерьмового, к слову, качества? Эллроя не обмануть этими заламываниями рук и игрой на публику. Публику, которая прекрасно помнит, какая Элис Росс меркантильная сука. И что ее волнует только собственное благополучие, и к нему она стремится любыми путями.
Еще раз: любыми путями.
Что тут же доказывает ее декольте и совершенно не призрачный намек на некое вознаграждение.
- А ты и есть проститутка, Элис, - говорит Том, затягиваясь дымом поглубже и никак не реагируя на красоты перед глазами. – С приставкой «элитная», но это не отменяет того факта, что ты раздвигаешь ноги перед мужиком ради цацок.
Или ради помощи. Просто, ясно, с дымом в глаза.
- И когда он тебя убьет, то никто, поверь мне, не будет о тебе рыдать. Потому что ты никому нафиг не сдалась. Тебя забудут уже через неделю, и то только потому, что кто-то помнит, что ты где-то что-то там пела, - она даже у человека, от которого ждет помощи и с которым когда-то жила, до сих не спросила хотя бы банальное «как поживаешь?»
Он почему-то не сомневается, что услышит про себя что-то похожее в ответ. И прекрасно это знает, понимает лучше всех – ни друзей, ни родных. Он ни у кого не останется в памяти, пусть даже в отрицательных воспоминаниях. Сдох – да ну и черт с ним.
- Но я помогу тебе, - возвращаясь к блокноту, переводит тему. – Не потому, что хочу тебе помочь, а потому, что ненавижу всех харрисов брэдфордов этого мира. Сядь, - указывает на стул, вооружаясь карандашом. – У него есть охрана?

+4

10

- А ты и есть проститутка, Элис.
- Ц-ц, - шипит Элис сквозь сжатые зубы, скалится, словно кошка, - не называй меня так.
Томас не слушает. Несется на лихом коне, режет правду-матку в лицо, будто бы Элис это может обидеть.
Все дело в том, что Элис и правда проститутка. Только это был ее собственный выбор. Как и отсутствие в ее жизни людей, которые могли бы ее пожалеть или вспомнить о ней. Фишка проста – если выбираешь сам, сожалеть не приходится. Элис вполне комфортно в окружении дорогих, а главное, неодушевленных предметов. Она прекрасно чувствует себя, засыпая в обнимку с бриллиантами, а не с любимым мужчиной, и поэтому слова Томаса совершенно не достигают цели. Ей даже не хочется язвить в ответ и спрашивать – а у тебя что есть, поборник морали? Много людей, которые будут о тебе плакать? Или хотя бы деньги?
Три ха-ха. Здесь стоит помолчать – Элис все еще нужна помощь, а настраивать против себя единственного человека, который может эту помощь оказать – сродни самоубийству. Самоубийцы попадают в ад. Элис это не подходит.
Она отталкивается от стола, возвращается в вертикальное положение. Улыбается, глядя исподлобья. Осторожно и медленно, словно танцуя, обходит стол, кладет свои горячие (терпеть не можешь жар, да, Том?)  ладони на его плечи.
- Что же тебе сделали харрисы брэдфорды? – лукаво спрашивает на ухо, - впрочем, можешь не отвечать. Это не важно.
Элис скользит руками вниз по его груди, прижимаясь к спине Томаса своим вторым полноценным размером. Спинка стула несколько мешает, а Элис очень не любит, когда ей что-то мешает.
- У Харриса нет охраны, - шепчет ван дер Вен, - он слишком самонадеян. Слишком беспечен. Тираны редко чего-то боятся.
У Томаса в руке – карандаш, перед ним на столе – блокнот с рвано скачущими строчками. Элис обнимает Тома сзади крепко и делает шаг назад – стул откатывается от столешницы, совсем ненамного, но ван дер Вен хватит для маневра. Секунда – и она сидит на столе перед Эллроем, тянется вперед, как и несколько минут назад, когда стол был между ними.
- Он живет на Двадцать третьей улице в Верхнем Ист-Сайде. Он и его жена – и мерзкая болонка Шелли. Идиллия.
Элис запускает руки в волосы Тома проводит пальцами в длинными ногтями по его шее. Закусывает губу, внимательно изучая его лицо.
- Ездит на кадиллаке эскалейд, я не помню номер, но запишу его в следующий раз.
Томас смотрит так пристально, что мог бы прожечь в Элис дыру. Ван дер Вен хмурится, словно что-то припоминая, потом отгоняет назойливые мысли.
- Он часто бывает у меня. Сказать тебе адрес, или, может быть, поедем ко мне, увидишь сам?
Элис раздвигает ноги, забрасывает одну на стул, прижимается коленом к боку Эллроя. Выдыхает, опустившись ниже. Лицо Тома так близко, что Элис может рассмотреть все его родинки и морщинки. Кажется, когда они виделись в прошлый раз, морщин было меньше. В прошлый раз – это пару лет назад.
Ты говоришь, что я проститутка, Томас? Ну что ж, ты прав.
С этой мыслью Элис осторожно опускает свои губы на скулу Эллроя, медленно ведя ими по  щеке вниз.

+3

11

Не сказать, чтобы Том ожидал от Элис подобострастного подчинения. Оставаться хозяйкой положения даже в проигрыше – ее выход в Канны, роль удивительно ей идет. Эдакая нищая, но благородная графиня. Только времена аристократии прошли, дорогая, бал правит неотесанный рабочий класс.
Эллрою неприятны необоснованные прикосновения в принципе, но интересно, что она устроит дальше. Довольно предсказуемо и каждый раз дико: с учетом наклонностей каждого. Мальчик, любящий пожестче, и девочка, обожающая утопать в нежности. Как-то же они раньше находили компромиссы между боксом и балетом? Иногда даже было хорошо. Иногда…
Том записывает то, что она говорит. Тезисно и кратко: нет охраны, адрес, жену, болонку. Хочется еще раз спросить: точно не ревнуешь? Чем они втроем занимались в Монако? Элис трахалась с его женой? А ты молодец, девочка, настроила сознание на правильную волну.
В общем и целом, Эллрою нравится ход мыслей Росс. Где-то внутри, где «бывший» наркоман просит его не отказываться от последней радости в жизни в угоду незапертой двери. Это наоборот – добавляет адреналина, пусть даже этаж чист, как вены самого Тома. Ему хочется сказать Элис, что он больше не ширяется и с ним теперь не так интересно, как раньше, и посмотреть на реакцию, но что-то советует ему помолчать, чтобы самому не стать объектом допроса.
- Мало прошлой ночью было? - затушить окурок об ее ногу или не стоит? Парень в штанах заводится с полоборота, и когда Эллрой одной рукой стягивает Элис со стола к себе на колени – ей должно быть приятно. Тому даже кажется, что он слышит, как Росс урчит.
Приходится выбросить окурок в стакан, потому что руки непроизвольно тянутся к ней. Простая химия «баба-надо-лапать», но Том с удивлением замечает, что соскучился по этому телу. В кресле двоим тесно, у Эллроя тянет внизу живота; он прямо таки чувствует, как привычное к этому сердце перекачивает кровь куда надо и прижимает туда Элис, рассматривая ее лицо почерневшими глазами.
Совсем не изменилась. Сколько денег она вбухивает в свою красоту?
- Мне начинает казаться, что ты просто по мне соскучилась, - и, предчувствуя какой-то ответ, вспоминает один из безотказных способов заткнуть женщину.
Где-то на этаже звонит телефон. Может быть, кто-то нашел труп бомжа в канализации, или кого-то прямо сейчас убивает нажравшийся муж. Эллрою плевать: у Элис сладкие от кофе губы, горькая от сигарет слюна и очень горячо между ног.
Он это обожает.

Отредактировано Thomas Ellroy (05.07.2016 03:39:58)

+4

12

Он был самым приятным человеком, с которым ей довелось трахаться – а таких было немало. Элис знает толк в развлечениях – она очень многое пробовала. Многочисленные любовники вертели ее, будто куклу, не взирая на ее желания – в свои двадцать восемь Алиссия ван дер Вен может сказать, что пробовала почти все в сексе. Почти все – и этот мужчина, Томас Эллрой, человек, которому тоже можно было делать многое, был единственным, с кем Элис получала удовольствие.
Так что, видимо, Томас прав – она действительно соскучилась.
Когда шесть дней в неделю тебя трахает толстый мужик, не считающийся с твоими желаниями и твоими, в конце концов, оргазмами, на седьмой день явно захочется чего-то сладенького.
Том обхватывает ее за талию, его пальцы – ни разу не нежные, скорее, напротив, напористые и настойчивые, шарят там, куда не положено пускать мальчиков, исключая, может быть, постель. Элис тяжело выдыхает ему на ухо, ведет языком, облизывает и ухмыляется – он, словно почувствовав ее улыбку, сжимает ее крепче. Оооох.
Элис так торопится расстегнуть брюки Тома, что ломает ноготь – дорогущий маникюр летит туда, где через секунду окажется Эллрой – он не обманывает ожиданий, Элис напрягает бедра и упирается в стол спиной. Томас прекрасно целуется.
Я скучала.
Ритм удается поймать через несколько секунд – со стола падает перекидной календарь, монитор прыгает по столешнице, Элис улыбается, откидывает голову назад, закрыв глаза – жаркие губы Тома спускаются к ее декольте – на ван дер Вен нет бюстгальтера, она выгибается ему навстречу – да-да, Том, люби меня еще крепче, еще быстрее, ведь тебе тоже это нравится. Нравится, что это именно я.
Неловкий выйдет момент, если сейчас сюда кто-то зайдет – Элис даже думает, что ей, возможно, станет чуточку стыдно. Почему-то от мысли о том парнишке на входе, который, покраснев, будет стоять на пороге и ловить ртом воздух, Элис приходит в экстаз, закусывает губу со стоном. Томас доделывает то, что она хочет, и удержать низкий и хриплый полустон не выходит – по правде говоря, Элис не очень-то и старается.
- Я уже и забыла, - шепчет она хриплым голосом, не намереваясь продолжать фразу.
Они вдвоем замирают, не двигаясь – возможно, это было бы романтично (слияние дух душ, все дела, никаких преград – святый боже, а как же презерватив?), если бы речь шла не об этих двоих. Элис прислушивается к утихающим волнам удовольствия, есть подозрения, что Томас тоже.
- Я пью противозачаточные, - сообщает она так, на всякий случай, чтобы он не волновался, а сама задается вопросом, чист ли Эллрой. По всему выходит, что если нет, Элис несдобровать. С другой стороны, наградить Харриса каким-нибудь герпесом – вообще замечательная идея.

+4

13

Все заканчивается быстро, пожалуй, даже слишком для такого нимфомана, как Эллрой. Впрочем, он об этом не задумывается: глядя на Элис, понимает, что этих жалких семи минут ей хватило, чтобы снова вспомнить о том, что она женщина, которая тоже имеет право на удовольствие.
Том откидывает голову назад, медленно выдыхает. Не спешит отпускать Росс, только чуть слезает вперед, упирая ногу в системный блок компьютера. Бок Элис органично входит в эту конструкцию, как икеевские полки в идеально отточенные пазы. Синхронизация, подгонка. Хочет еще немного побыть так, с ней, в ней. На миг мелькает в голове, что он бы остался в этой мягкой теплоте на всю жизнь.
Повторение пройденного.
- Я рад за тебя, - кто бы сомневался, что Брэдфорд будет париться с презервативами. Такой тип мужиков, разбалованный, в принципе, как и сам Эллрой. Проще накинуть сверху еще десятку, а жрицы самой древней в мире профессии сами знают все эти секретные методы не залететь. Вспомнил, как около года назад одна шлюха решила срубить с него алиментов, когда забеременела от очередного клиента. Его немного понесло тогда по дури, но утром он доплатил за синяки на косметику и мази, а через десять месяцев получил приглашение в суд. Так ржал, что хохот раздавался на весь отдел, пугая новичков и уголовников. Аве тестам на отцовство.
Этаж молчит. Эллрой думает, что если бы это действительно было важно, то звонки продолжались бы. Может быть, какой-нибудь догнавшийся подросток решил поприкалываться и рассказать, что это он «убил Лору Палмер», увидел по телеку телефон и наметки на расследование – это бесит всех без исключения в полиции, но увы, протокол требует любой такой случай брать на заметку.
За окном приглушенно шуршит ветер и слышатся машины: звук от шин через стекло похож на шепот. Приятный белый шум вместо привычного дневного бедлама. Даже стены не спасают.
Эллрой ждет перезарядки. Она наступает минут через пять. Что-то внутри хочет оказаться с обнаженной Элис в обычной человеческой кровати, так, чтобы кожа к коже. Чтобы была темная комната, заполненная теплой водой, и чтобы Росс свернула полотенце и пережала ему сонную артерию – с надеждой на «всегда». И по вене чтоб тек героин, разжижая нервные комки внутри. Он столько раз умолял, чтобы его убили в клинике…
Том тянет Элис на себя. Прижимает мягко, расслабленно. Никуда не торопится - впереди вся ночь. Чувствует прохладный кончик носа, уткнувшийся ему в шею. Тонкий запах какого-то парфюма, который какой-нибудь герой французского кино смог бы уловить среди вечерней толпы пятничного Парижа. Аромат любимой женщины.
Злости больше нет. Только тупой покой.

Отредактировано Thomas Ellroy (06.07.2016 18:43:47)

+4

14

Элис затихает в объятиях Тома – они сидят так, сплетшись, что и не поймешь, где заканчивается один и начинается другой – можно было бы сморщить нос и протянуть: «фууу», но сейчас Элис совсем этого не хочется.
Ей совсем не хочется думать. Размышлять о цене, которую она платит, чтобы Том избавил ее от Харриса. По правде говоря, это было платой до самой последней минуты, а потом... потом внезапно Элис забыла о том, для чего она это делает. Странные ощущения.
- Послушай, Том, - говорит Элис, и в ту же секунду мысль, которую было важно только что озвучить, пропадает из головы, словно ее и не было, - впрочем, нет, ничего.
Она утыкается носом в шею Эллроя, и чует давно забытый, но все еще знакомый запах – табак, мускус, что-то еще неуловимое – Элис вздыхает, закрыв глаза. Будто и не было этих лет, когда она прожигала жизнь в Монако, Лондоне и еще сотне разных мест, а он… а чем здесь занимался он? Элис понимает, что даже не спросила у него, как его дела – пусть это и не в ее характере, внезапно ей хочется знать.
Она отклоняется, рассматривая его лицо – усталый взгляд, темные провалы под глазами, щетина. Он опускает глаза.
Элис осторожно отбрасывает с его лба прядь волос, чувствуя, как его руки чуть крепче сжимают ее талию, закрывает глаза…
Телефон в сумочке, что осталась на стуле, звонит – требовательно и настойчиво, одинаковый звук сигнала для всех становится резким и капризным, когда звонит Харрис – Элис вздрагивает, оборачивается назад и с отчаянием смотрит на сумку. Хорошо, что Томас не видит ее взгляда, потому что Элис и не должна так смотреть – затравленно и испуганно. Никто не должен.
- Телефон, - тихо говорит ван дер Вен, - мне нужно ответить.
Мобильный продолжает надрываться. И, по правде говоря, отвечать совсем не обязательно – можно сделать вид, что звонка нет, можно не обращать на него внимания – Харрис не станет обрывать провода до бесконечности. Еще разок-другой, и все. Но… но потом Элис ждет невеселая ночь в чулане, а ей очень этого не хочется, видит бог.
И все же ван дер Вен не торопится встать. Просто сидит так, как сидела, продолжает сжимать ногами бедра Тома, тяжело дышит ему в шею. Она почти готова заплакать, но почти – это все таки не совсем.

+4

15

Том сползает еще ниже, Элис устраивается полулежа. Физиология как-то лениво подсказывает не торопиться и еще немного поплавать в этом сонном мороке. Легкие приятные волны: Эллрой вертит ногой стул, подшипники раскручивают их в такт биению его сердца. Его учили так успокаиваться на войне, и потом это – не очень, но все же – помогло в клинике, когда он убаюкивал себя, раскачиваясь в мерном ритме глухих ударов. Говорили, этот звук – бьющегося сердца, первое, что слышит младенец еще в утробе, и запоминает как естественную безопасность, впоследствии вечно стремясь туда вернуться хоть какой-то иллюзией.
Почему ему нужен покой и безопасность – сам не знает. Комфортная зона разъедает стальной стержень, как ржавчина, плавит и стремится к лежачему состоянию. Эллрой не позволяет себе увлекаться этим, не дай бог еще надумает, что новая жизнь не так уж и плоха. Слиться с серой биомассой и стать нормальным – что может быть хуже. Страшно представить себе: всю жизнь ебать одну дырку, отводить собственных ублюдков в школу и мечтать сигануть с крыши на День благодарения, через силу запихивая в себя индейку тещи. Стать зоопарковым львом, лишенным инстинктов хищника. Пиздец.
Телефон бьет по мозгам. Звенит так мерзко, как будильник по утрам после смачной пьянки – пожалуй, более ненавистного сравнения не найти. Элис вздрагивает, и Том выдыхает чуть громче, чем стоило – она дергается на нем, и ее страх приносит Эллрою исключительно удовольствие.
- Не нужно, - отвечает, прижимая к себе. Можно взять и ответить, а еще лучше выбросить мобильник в окно, но лень и как-то не хочется освещать эти стены своим торчащим хером. Том протягивает руку к клавиатуре, нажимает пробел и Рита снова оживает; прибавляет звук, чтобы заглушить трель, но на Росс это действует так себе – он чувствует, как воротник рубашки пропитывается влагой.
Можно подумать, баба плачет от счастья на нем…
Впрочем, Том уже давно ничего не принимает на свой счет. Только внутрь – бездушные таблетки от бездушных докторов, пытающихся довести его до состояния овоща, и это мысль. Он тянется рукой к завалам бумаг, шуршит там, нащупывает лежащий на боку оранжевый пузырек. Зубами открывает крышку, рассыпает таблетки на стол, берет две.
- Выпей, - как в старые давние. Только тогда она горела и текла, обжигая тяжелым дыханием: «У тебя есть?...» И улыбка у нее такая была, сумасшедшая, предвкушающая, обалденная. – Это успокоительное.
Дает ей кофе запить, и обнимает, как отец (папочка?) свою маленькую девочку, которой приснились кошмары: крепко, одной рукой прижимает к себе за голову, путаясь пальцами в тяжелых волосах, второй чуть выше талии. Закрывает. Заслоняет. Защищает.
Телефон продолжает звонить. Настырный ублюдок.

+4

16

[audio]http://pleer.com/tracks/5473295U72J[/audio]
Элис в секунду теряет все свое напускное благополучие и уверенность в себе. Дрожь сотрясает ее, идет откуда-то изнутри, возможно от того места, которое называют душой, впрочем, Элис давно уже не верит в душу. Эта валюта давно не в ходу, а ван дер Вен такая худая, что нет тут никаких лишних двадцати грамм. Томас прижимает ее сильнее к себе, Элис дышит шумно в его шею, щекочет своим дыханием.
- Выпей, - говорит он, рассыпая по столу таблетки – Элис не сомневается в том, что это наркотик, не сомневается, что у Тома есть с собой что-нибудь и покруче, что он не завязал, что он не чист, а значит, и она тоже – эти мысли несколько ее успокаивают, хотя почему- не ясно. Впрочем, Том разочаровывает, говорит, что это всего лишь успокоительное. Элис могла бы сказать ему, что оно вряд ли на нее подействует, потому что она пила разные таблетки, когда Харрис уезжал – он терпеть не может, когда она наливается «всякой дрянью» при нем, но вот когда он уходит. Иногда в одиночестве, срываясь на истерику из-за своего разбитого лица и сломанной жизни, Элис пихает в себя любые лекарства, которые может найти – они все помогали раньше, а теперь перестали… и что же делать?
Она послушно дает Тому запихать таблетки в рот, такая безвольная, что кажется, воочию видит, как у Тома встает на такой ее вид – глотает кофе, тонкая струйка стекает по подбородку, и Элис вытирает ее тыльной стороной ладони. Кладет голову на плечо Тома, выгибается под его руками – он обнимает крепче, и внезапно на долю секунды Элис чувствует себя будто в коконе – в совершенной, полной безопасности. Она внутри, и никто не может дотронуться до нее, докричаться – никто не может пробиться сквозь сферу молчания, которой окружает Том.
Потом морок тает. Они просто сидят в пропахшей куревом комнате в полицейском участке – в сумке беснуется телефон, не иначе, как Харрис сорвался с цепи (Элис знает, что сегодня он не приедет, он с женой, и значит, она сегодня свободна. А завтра – завтра она получит по заслугам, но ей не хочется думать об этом). На мониторе компьютера – крутобедрая девушка громко хохочет в ответ на какую-то шутку. Томас пахнет желанием, Элис – страхом.
- Поехали ко мне? – нарушает тишину, окутавшую их, ван дер Вен.
Она не знает, зачем это предлагает – вряд ли Томасу есть разница, где ее трахать. Вряд ли ему хочется смотреть на место, где она живет. Впрочем, если рассматривать ее квартиру как место, где бывает Харрис….
- Моя машина припаркована в квартале отсюда, - говорит Элис, - Харрис сегодня не появится. Ты ведь можешь сегодня поехать ко мне?
И когда в голову приходит мысль, что Томас сегодня, возможно, дежурный, и ему нельзя покидать участок, Элис окутывает ужас. Ей и так страшно, но стоит представить, что придется ехать домой, а потом спать в одиночестве, и кожа покрывается мурашками.
- Пожалуйста, Том, - Элис нависает над ним, заглядывая в его глаза. Ее пальцы гладят его скулы, зрачки  судорожно шарят по лицу – Элис наклоняется ниже, шепчет тяжело, будто в дурмане, - пожалуйста, Том, поехали ко мне.
У него теплые губы. Элис целует его в уголок рта, осторожно, будто пробуя на вкус, а может, будто дает попробовать на вкус себя, закрывает глаза с тяжелым вздохом – ее ресницы трепещут, наверное, Томасу щекотно, но он молчит, и молчание это душное и тяжелое, как спертый воздух в кладовой, где закрывают Элис.
Она знает – ее слова уже сказаны, и теперь решать только ему. И потому молчит, затаившись, ждет его решения, вспоминает всех известных ей богов, молится им, чтобы только он сказал «да».

+4

17

Наваждения уходят, эрекция спадает, наркотики отпускают. Б-г, смотри, я больше не ширяюсь, а ощущения всё те же. Теперь твоя жизнь – как реклама безопасного секса под безалкогольным пивом. Такая же унылая.
Том понимает Элис раз через два. Возможно, три. Он всё знает про себя, и что ему нужно от конкретного тела на коленях – совершенно очевидно всем и каждому. Разобраться же в неисповедимых путях мыслей Росс на данный момент времени составляет очень большую и очень проблему. Хотя с последним понятием должно быть наоборот. Кажется, последнее, о чем ты думаешь, когда тебе очень нужна помощь – это как потом будешь за нее расплачиваться. Главное – помогите, остальной пиздец будем решать по мере его поступления. Элис же, хоть и вздрагивает от каждого звонка, кажется, вообще не собирается посвящать Эллроя хоть в какие-то подробности. Или ей кажется, что этого достаточно? Имя, работа и жена с собачкой, и всё, Томас пробьет по базе и за ним приедет отряд спецназа?
- Я не могу, - отвечает, отворачивая голову от ее чего-то просящих поцелуев. – Дежурю.
Эллрой думает, что зачем-то себя оправдывает. Мог бы и не врать ей в… ладно, не в лицо, окно тоже хороший проводник, она поймет. И снятая телефонная трубка, и кинцо, и какой-то молодняк на проходной. Том скорее не хочет, чем не может. Через пару часов его сменят, а завтра заслуженный выходной. Гуляй – не хочу. Да и кто заметит его отсутствие в этом отстойнике мира? У него нет желания делать Элис приятно, кроме самого очевидного способа, и то, там скорее курс на себя любимого, но и обижать ее – тоже мало удовольствия. Тому, честно говоря, просто всё равно. Если Росс сейчас скажет, что пойдет к другому человеку или наймет частного детектива – он без эмоций пожелает ей удачи, и вряд ли после этого будет волноваться об ее участи.
И всё-таки. Вопреки и, несмотря на, добавляет:
- Но, может быть, попозже. Ближе к утру.
Нога занемела, и Эллрой медленно опускает ее, разжимая руки на талии Элис, как бы намекая, что хочет встать. Когда она тихо стекает с него под веселую песенку из монитора, оказывается, что только они ее и держали. Тепло чужого тела быстро выветривается из Тома и рассеивается под потолком, смешиваясь с дымом. Эллрой поднимается, вжикает ширинкой, закуривает, растирая ладонью шею, останавливается у окна с роскошным видом на ночной Бруклинский мост. Иногда, очень редко, кажется, что архив – это не так уж и плохо.         
- Я тебя не понимаю, - после долгого молчания под диалоги из кино, говорит Том. Фон спасает, потому что иначе пришлось бы мучиться тяжелой тишиной, словно только что сказал родителям, что их ребенка нашли расчлененным на обочине. Сколько бы здесь ни работал – так и не смог к этому привыкнуть. Чувство… очень гнетущее. – Тебя как будто вообще не волнует… - не договаривает, вздыхает, развернувшись, упирается задней точкой в подоконник, протягивает руку до стола (здесь компактно), берет стаканчик, стряхивает туда пепел. – Элис, тебя спасать надо или трахать?

Отредактировано Thomas Ellroy (03.08.2016 00:56:06)

+3

18

[audio]http://pleer.com/tracks/4477585jrXW[/audio]
Томас отворачивается, и губы Элис находят пустоту вместо его скулы. Ван дер Вен прикусывает щеку так, что во рту поселяется солоноватый, железистый привкус крови, зажмуривается.
Там, где были его руки, теперь не слишком приятная прохлада. Элис медленно опускает на пол одну ногу, потом вторую – похоже на плавный танец с темнотой – выпрямляется, подхватывает с пола свои брюки и позволяет им обвить ноги, спрятать великолепие во мрак – темные шелковые брюки от Диор послушно исполняют роль портьеры, которой прикрывают такое произведение искусства, как Элис.
Томас шатается у окна, словно одинокий грач – Элис любуется долю секунды, потом качает головой, разыскивая в сумке сигареты – совсем забыла, что пачка лежит на соседнем столе, и в ней не хватает приличной части сигарет – может быть, ее убьет не Харрис, а рак. Будет не так унизительно.
Все вокруг просто кричит о том, как Эллрою наплевать на ситуацию. Винить его, разумеется, не в чем – Элис, помнится, пожелала ему «счастливо оставаться» и укатила к берегам Средиземного моря, чтобы наслаждаться жизнью, в которой Томасу места нет. Элис окидывает кабинет взглядом – местная обстановка перечеркивает само понятие слова «работа» - кажется, именно здесь никто и никогда не занимался серьезными делами, и Томас планировал провести вечерок в компании старого фильма и дешевой еды, жаренной на прогорклом, будто бы машинном масле. Томас, понимает Элис, вообще забыл, что просил ее прийти. Кажется, он выбросил ее из головы в тот момент, когда покинул вчера «Сэра». Осознание этого, разумеется, не может радовать.
Моя квартира, хочется сказать Элис, прекрасное место для взращивания страха. Для пестования пороков. Хочешь попробовать?
Первое время, когда Харрис был еще мил и вежлив, когда он задаривал ее шикарными букетами из сотни бутонов, Элис думала о том, чтобы залететь от него. Харрис никогда не был самым лучшим билетом в жизнь, но всегда был той самой синицей в руках, с которой можно начинать восхождение к мечте. Элис продумала все – где-то пять-семь лет счастливой жизни в роли матери семейства, а потом приличные отступные, ребенок на папочке и поиск кого-то, кто положит к ее ногам не только Нью-Йорк, но и весь мир.
А потом Брэдфорд купил эту квартиру, в первый раз поднял на нее руку, и до ван дер Вен дошло, что новое ее жилище восхитительно подходит лишь для одного – тут замечательно получается сначала, задыхаясь от слепой страсти, выдумывать тройственность, а потом из своего лона вымывать ее, эту самую тройственность,  тугой струей душа, размазывать по щекам и без того растертую тушь и оттирать от кожи грязные прикосновения и синеватые отметины о владении – это вроде подписи на дарственной, только кто подарил ее, Элис, Харрису? Она не помнит, чтобы подписывала договор пожизненного владения.
Томас – прекрасное изваяние у стола, эстетика наполовину мертвого тела. Элис подозревает, что этими глазами, которыми он сейчас рассматривает ее, Том созерцал Содом и восхищался Гоморрой – ее пугают эти глаза, потому что от Тома, внезапно понимает она, непонятно, чего ждать, Том возможно еще опаснее Харриса, и кажется, милая Элис попала в переплет.
Она хрипло смеется, словно сжимаясь под его пристальным взглядом – он должен думать, что она принимает что-то нехорошее, он непременно должен так думать. Элис смеется, словно захлебываясь собственными мыслями – припоминается мать, скрутившаяся под лестницей, утирающая разбитый нос – о, как жалко же она выглядела! Неужели сама Элис тоже выглядит так же мерзко и унизительно? Все это – большая рекурсия, сотканная из переплетения нитей прошлого и настоящего, получаешь то, что заслуживаешь, а великие круги жизни все возвращают на свои места. По-другому и быть не могло, тираны сменяют друг друга, но диктатура – о, диктатура бессмертна, и потому Элис получает по заслугам.
Закатившись в отчаянном смехе, ван дер Вен понимает – ей ничего не стоит взять острый стилет, призванный служить украшением (странно, что Харрис обожает оружие, которым легко его уничтожить) и погрузить его в горло Брэдфорда, раздирая кожу, разрезая вены и артерии, и хохотать, хохотать, пока последняя булькающая песнь из разорванного горла не кончится на самой высокой ноте. Господин Брэдфорд покинул здание.
Но нет, не-е-ет, Элис не убийца, Элис не марает руки в чужой крови, Элис не умеет и не хочет учиться… впрочем, нет. Элис не хочет отвечать за свой поступок. Пусть лучше Том, пусть лучше это сделает он, у него есть опыт, он наверняка убивал людей, и значит, сможет убить снова, а если ему дОлжно будет потом войти на жертвенный костер, отвечая за свой грех – что ж, это будет честью для него, сгореть в пепле яркой кометы Алиссии ван дер Вен – Элис знает это, даже если сам Том лишь фыркнет, вздумай она рассказать ему это.
Элис умная девочка. Элис знает, что такие вещи нельзя говорить вслух. Секрет, который знают двое, знает каждый, а значит, нужно уметь держать свои тайны под замком.
Она оставляет все слова Томаса без ответа. Последний раз всхлипнув от смеха, замолкает. Зажав руками рот – выглядит, видимо, больной и истерзанной, синяки прибавляют антуражу. Элис очень нравится театр, она обожает полное погружение в историю, и здесь реквизит ее не подводит.
- Спроси у меня что-нибудь, Том, - говорит она спокойным голосом, сумев, наконец, закурить – пальцы подрагивают, но только слегка. Спишем на усталость и благосклонно не заметим, - я не знаю, что тебе рассказать. У меня нет опыта… в таких делах.
Она кладет одну ногу на другую, шелковые брюки струятся в приглушенном свете кабинета, переливаются, как нефрит. Элис ван дер Вен понимает, что любой ценой должна получить то, что ей нужно.

+2

19

Том сводит брови на переносице, словно пытается въехать в какой-то слишком хитрожопый статут, коими полнится эта бесконечная на выдумки система – Элис смеется, и это выглядит… жутко, хоть Эллрой на своем веку успел навидаться и наркоманов, и душевнобольных. И те, и другие не вызывали такой волны неприятных мурашек по спине, пусть и выглядели не так прекрасно, как Росс в цветах фонарей с улиц: такой сине-белый мертвенный свет, как у статуй в мастерской мэтра, если бы Томас имел хоть какое-то понятие о том, как они, эти мастерские, выглядят.
Экстаз святой Терезы.
Впрочем, о какой святости речь? Здесь что-то из рода суккубов. В холодных огнях её глаза светятся совершенно нечеловеческим – адским – блеском. А может быть, всему виной простой недосып и тяжесть где-то за зрачками. Эллрой знает: как наркотик по венам и капиллярам дойдет до каждой твоей клетки, топя в тепле, безопасности и счастье, так и свинец разольется от затылка по всему телу, перекрывая возможность любой деятельности. Снова будет бессонница, которую можно прогнать только таблетками, от которых по утрам гудит в голове, опухшее лицо и абсолютно ничего, похожего на состояние «выспался» или «отдохнул».     
Элис его утомляет. Еще больше, чем жизнедеятельность или как там эту штуку называют после того, как ты просыпаешься. Сначала Тому кажется, что он знает её, как облупленную, а потом – как и всегда – она выкидывает какой-нибудь нестандартный бабский фокус. Ну вот, например, найти его и попросить помощи с тем, с кем свалила тогда, ещё в какой-то прошлой призрачной жизни, и Эллрой радостно желал ей скатертью дороги. Не сказать, что он был расстроен. И не сказать, что его мужское эго было ущемлено этими, скажем так, указаниями на финансовую несостоятельность. Кажется, уже вечером праздновал разрыв с кем-то из тех девиц, кого устраивало отсутствие у Эллроя счета в швейцарском банке и наличие ствола (понимайте, как хотите) и некой опасной составляющей. У него был секс, наркотики и рок-н-ролл, пока Элис таскалась по унылым светским раутам, разделывала своих лобстеров и стояла на вторых ролях у жирного и потного борова, который время от времени не только – посредственно, видимо – трахал нашу девочку, но и бил за каждый потраченный цент: так что Тому не на что жаловаться. Росс, конечно, можно пожалеть, но не сейчас, когда Эллрой готов баллотироваться в мэры города «Я же говорил».
У него только с одной женщиной отношения выходят за рамки стандартной схемы «ты мне надоела – и три, два, один – всё, уже бесишь». И это точно не Элис, которой, видимо, кажется, что она сейчас совершенно неотразима, и Том должен скулящим щенком ползать у этих хорошеньких ножек, спрашивая, чего ещё желает госпожа. Ему хочется засунуть эти ножки в шрёдер, а потом взять дрель, которой он сверлит дырки в архивных подшивках, приставить к её виску, и… Спокойно. Возьми себя в руки, говорит профессионал внутри Тома, и он же задает кучу наводящих и уточняющих вопросов, ответы на которые вылетают из свинцовой головы так же быстро, как и машины по пустому проспекту за окном несутся по своим неотложным делам.
Записывать лень, до диктофона далеко тянуться, вокруг сплошные препятствия – впрочем, Тома жизнь Росс и не интересует от слова совсем. Зато стекло приятно холодит спину. Эллрой просто надеется, что один раз прищучит Брэдфорда где-нибудь в клубе, по которым тот, из инфы Элис, большой ходок, и, если не сработает, сыграет дебила в стиле: я сделал всё, что смог. Пусть дальше сама выкручивается, потому эта претензия на то, что Эллрой ей что-то должен, только возвращает в те времена, когда Росс играла принцессу, из жалости снизошедшую до конюха.
Второй мыслью мелькает легкий азарт: можно сыграть по её правилам, спросив о том, чем она реально собирается платить. Интересно будет посмотреть, что её фантазия предложит Тому, теперь совершенно безразличному к материальным благам. И от секса тоже нос отвернуть, потому что будем смотреть правде в глаза – по этой земле ходят миллионы девушек краше и сговорчивее Росс.
- Это так непохоже на твой стиль, - Том замечает за собой, что рассуждает вслух. – Быть всего лишь на вторых ролях.
Его-то самого она окрутила практически моментально. В оправдание стоит сказать, что Эллрой не очень-то и сопротивлялся.
- Почему же ты до сих пор не выскочила замуж за какого-нибудь миллиардера?
Кому как не Элис знать, что те любят помоложе, и если так, то времени осталось всего ничего. Впрочем, если Томасу удалось задеть больную мозоль – эта ночь уже прошла не зря.

+2

20

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
- Да, - раздумав над словами Томаса, через несколько секунд говорит Элис, облизывая губы, - это действительно очень не похоже на меня.
Что тут поделаешь? Уж Том-то точно должен знать, что не все в жизни получается так, как хочешь. Для Элис, если честно, это стало сюрпризом, причем, весьма неприятным, и все же… и все же жизнь упрямо диктует свои правила, а ей, несчастной королеве трущоб, приходится повиноваться – ах, как это печально! Высокую поэзию существования Алиссии хмуро топчет немытыми ботинками суровая правда жизни, и приходится выкладывать фасад этой самой жизни искусственными блоками, перемежать их с драгоценными камнями, чтобы казалось, что все хорошо и все в порядке.
Она молчит, опустив голову – волосы падают на лицо, скрывая его от тусклого местного поганого освещения и пронзительного взгляда Томаса. Пожимает плечами на его вопрос и думает – рассказать ему правду или же выдумать свое прошлое заново, мелкими штришками словно на холсте, будто прошлое и правда можно нарисовать сначала, будто слова могут воплотиться в реальность… нет, конечно, нет, ведь иначе Элис уже была бы богата, она уже давно избавилась бы от Харриса, и не пришлось бы сидеть в этом узком и затхлом кабинетике, пропахшем сигаретами, плохим алкоголем и несбывшимися мечтами, и униженно пожимать плечами в ответ на хлесткие вопросы.
- Потому что я не могу уйти, - просто отвечает Элис, - я думала выйти замуж за Харриса, но это, как оказалось, не самый лучший вариант.
Элис никогда не была роковой красоткой, впрочем, ей повезло родиться той, о которой говорят, слегка сморщив нос, «породистая» - что-то такое в ней все же есть, что-то такое все находят. И Харрис нашел. Только Харрис не хочет играть по правилам: погулял с игрушкой, уступи другому. Харрис по своей природе собственник, ему нужно об-ла-дать, и он чертовски не любит делиться. Он прижимает ее в кабаках, целует жадно и жарко, мерзко, прямо на глазах многих людей, он яростно трахает ее в темноте ее квартиры, будто пытаясь кому-то что-то доказать, и все это – не считаясь с мнением, собственно, Элис. Однажды стоя за тяжелой портьерой в «Сэра», Алиссия (ведь когда она в «Сэра», ее зовут именно так) подумала о том, что ей очень хочется сжечь чертово кабаре, а начать, пожалуй, можно с себя – да вот, к примеру, с собственного платья! Уронить спичку на пол, к подолу темного бархата, а потом смотреть, как веселый огонек, яростно выплясывая менуэты, поползет вверх, чтобы заняться, наконец роскошными волосами ван дер Вен. Ах, как это было бы красиво!
Эти мысли по-настоящему испугали Элис, ведь еще никогда она не думала о собственной смерти. Та представлялась как нечто эфемерное и далекое, но, подумать только, один всполох спички и…
Элис выбросила эти мысли из головы поскорее. Но они, конечно же, вернулись.
Они возвращаются теперь каждую ночь, когда Элис ярко и тщательно ненавидит храпящее тело, покоящееся рядом с ней на кровати, и, видит Иисус, Элис громко думает о том, чтобы Харрис поскорее умер, но он что-то не торопится, а ей очень не хочется, чтобы он знал о ее мыслях. У Элис никогда не болит голова – но она постоянно рассказывает о тяжелых мигренях – любые средства хороши, если Харриса можно будет затормозить хотя бы на несколько минут. Налитая соками, Элис теперь чувствует себя высохшим яблоком в осеннем лесу и не тратит свои силы на то, чтобы выливать их не не благодатную почву.
А Харрис приходит раз за разом. Грубо толкается внутри, не считаясь с удовольствиями своей визави, хрипло шипит и скалится ей на ухо: «ты никогда не сможешь уйти от меня, дрянь, стерва, проститутка» - такие слова заводят его еще больше – и ей остается молча ненавидеть его, стряхивая с живота и груди песок и пыль, в которые превращается засохшая сперма… навевает мысли о кокаине. Элис пробовала кокаин, но смогла удержаться на краю обрыва, и ей доставило несказанное удовольствие это балансирование над пропастью – она возвращается в него иногда, когда совсем невмоготу, когда кровоточат губы и не открываются глаза, а ресницы слипаются от кровавой пены.
- Он пьет какие-то таблетки, - равнодушно говорит Элис, - от сердца, но подробнее я не знаю. Не моего ума дело, - вырывается из губ не ее фраза, это настолько слова Харриса, что Элис сплевывает на пол, морщится с презрением и утирает губы рукой, - у меня в квартире есть много вещей, которые принадлежат ему. Какие-то бумаги, личные принадлежности… даже, кажется, рабочий телефон.
Жена, манерная простушка, тупая, как пудель, терпеть не может настойчивую трель этого телефона, потому Харрис оставляет его у Элис – будто ее не будят по ночам звони мобильного, который нельзя выключать, даже когда Харриса нет.
Нью-Йорк вокруг горит, пылает, взрывается смехом и воплями радости и горя – это какофония звуков, истинный праздник, а среди него – красавица Элис, которая совсем, совсем одна.

Отредактировано Alyssia van der Ven (29.08.2016 21:13:27)

+4

21

Элис вызывала в Томе только одну приятную эмоцию – желание. Можно, конечно, свести всё на оттенки и соблазны: сегодня оно текло, как патока, настраивало на игривый тон, медленно нагревалось до кипения, как в истории с лягушкой, которая и рада тому, что сварилась; завтра сжигало напалмом, заставляя брать силой, слушать не стоны, а крики боли с упоением и оставаться глухим к мольбам о помиловании. Всё зависело от тысяч нюансов: столбика барометра, осадков, новостей, проблем на работе, настроения, других женщин, количества выкуренного, выпитого, вынюханного, её реакции на формальные фразы, этот список можно было продолжать до бесконечности. Как и отрицательные эмоции – о, в них Эллрой кипел с упорством заядлого мазохиста. Ещё в тот момент, когда из оружейного барона он превратился в копа, сообщая присутствующим, что вечеринка закончилась, в тот миг, когда с пистолетом и значком, Томас произнес: «Наркоотдел. Вы арестованы», по лицу Элис он понял, что власть, данная ему штатом Нью-Йорк значительно уступает власти, данной ему деньгами. Он никогда не видел, чтобы мнимое обожание на прекрасном до этого лице так быстро сменилось презрением. Он думал, что станет в системе мира Росс героем. Он думал, что знал женщин, рассчитывая на что-то, более чем смутное даже для самого себя.
И он, конечно же, ошибся. С ней – во всём.
Раздумывая над своим поведением, Том пытается найти внутри себя хоть что-то. Хоть кроху не-равнодушия к женщине, попавшей в беду. Ему кажется, что если бы это была не Элис, а действительно хорошая девочка, он бы, наверное, бросил всё к чертовой матери и помчался бы её спасать. Давно уже не для того, чтобы казаться горячим для дев, играть в ролевые игры с крутыми парнями и их подружками, которых они увозят в закат после того, как спасут мир, нет, просто ради того, чтобы помочь. Весь по официальной версии, именно за этим Эллрой пошел работать в полицию.
Если бы в её просьбе было чуть больше искренности. Если бы в её голосе звучало чуть больше страха за себя. Если бы…
И всё же он чувствует дискомфорт Элис. Слова, брошенные с легкостью королевы мира, которой всё сойдет с рук, манерные позы, интонации, настроения. Том понимает умом, в каком затруднительном положении оказалась барышня, перед которой до этого стелились под ноги. Том чувствует эту неловкость: Росс чуть ли не в первый раз в жизни просит помощи, и, возможно, где-то в глубине своей души, просто до усрачки боится отказа, но не может этого показать. Может быть, не потому, что не хочет, а просто – не умеет. Не этому мастерству учила её сучка-жизнь.
Почему же ты не хочешь себе помочь?
Неужели Эллрой так похож на человека, который на каждом углу будет орать, что видел слабую Алиссию ван дер Вен?
А потом – разряд. Острый, оглушающий. Понимание, как молния. Все эти слова про таблетки – почему же сама не догадалась его… Томас вскидывает голову – смотрит на Элис прямо, неотрывно. Читает между строк, лезет внутрь – почему он раньше не заметил? Почему не догадался ещё тогда, когда Росс стояла перед ним в его квартире и просила: убей. Без лишних криков «Чтоб он сдох!», без пустых саморазрушающих мыслей, просто и наотмашь. Убей.
Так вот чего ты хочешь?
- Уговорила, - делает одолжение Эллрой, скрывая догадку. Нельзя приходить с такими мыслями в полицию, нельзя находиться с ними в убойном, где у каждого заточен нюх на все эти вещи. Исключая Тома, как абсолютно бездарного сыщика по части убийств, но это лирика. Раз уж он смог догадаться, пусть и доходило, как до жирафа…
- Пойдем, - тоном, не предвещающим ответов на скептические фразочки типа: ты же на дежурстве. Эллрой надеется, что у неё хватит ума промолчать в этот раз. Тушит сигарету, щёлкает пилотом, вырубая компьютер, натягивает пиджак; открывает дверь кабинета, пропуская даму вперед. Не считая себя обязанным посвящать стажера в свои дела, проходит мимо то ли Джесси, то ли Джерри, бросив размывчатое:
- Вернусь через пару часов, - даже если у него не хватит фантазии придумать что-нибудь оправдательное, плевать, как и начальству, которое от Томаса просит только одного: быть как можно незаметнее и лишний раз не высовываться, поскольку мало кому нравится, когда глаза мозолит позор департамента. Вот, детектив исполнит свой гражданский долг, а тачка останется на стоянке – пусть думают, что он здесь, где-то по кабинетам шастает. 
- Где твоя тачка? – вываливаясь в холодную влажную ночь, спрашивает Эллрой, и молча направляется в сторону означенного «там».

Отредактировано Thomas Ellroy (04.09.2016 22:17:41)

+2

22

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/munolup/Kryppy_-_The_Way(Kryppy_Remix)_%5Bpleer.net%5D.mp3|the way[/mymp3]

Томас – взведенный курок ружья, Томас – опаснейший яд, Томас – скорость, которая убивает, Томас – самая острая часть ножа. Томас весь – оружие, сплошная горькая пагуба, то, чего так боятся все хорошие девочки, да и плохие, если честно, опасаются. Безжалостное пламя, пожирающее тонкие крылья бабочки в расписных узорах, прислушайся! Услышишь, как они трещат в жару огня, как сворачиваются, обугливаются… все это, конечно, метафора, но ровно до того момента, когда не станут трещать твои кости под каблуками мужчины, которому не важно.
Элис чувствует, что обхватывает Эллроя как смерть, заставляет устремиться туда, куда ему идти не хочется, поворачивает, завлекая… чем? Не материнской же ведь нежностью, конечно, скорее адскими ласками Лилит, и… кому, впрочем, какое дело, если действует?
Элис обожает Тома, как обожает всех мужчин на свете – Элис очень любит мужчин – всяких: милых и нежных, заботливых и непосредственных, или напротив, взрослых и грубых, от которых пахнет зрелостью и немножко сексом… Элис только женщин терпеть не может, потому что все они – дуры и истерички, кроме нее самой, разумеется. А те, что не дуры, те, что не истерички, тем иногда случается увести у Элис любовников, и тогда ван дер Вен очень злится. Элис обволакивает Томаса в непривычно нежной манере, сворачивается вокруг его шеи, словно удавка, словно ошейник, и мягко шепчет на ухо, пощекотав мочку теплыми губами – ты мой.
Ничего не изменится, если Элис умрет – все будет также: булочная на углу будет продавать свежий хлеб, аптеки будут разбрасывать средства от перенаселения планеты низшим существам в пищевой цепочке, убийцы будут убивать, детективы расследовать, журналисты – писать о скандальных убийствах, а люди – наблюдать за этим спектаклем.
С другой стороны… ничего не изменится, если умрет Харрис. Может быть, напротив? Мир станет чуточку лучше, если кто-то, похожий на Брэдфорда, соизволит, наконец, сойти в могилу и покормить червей? Хитросплетения головоломок внезапно складываются в один простой и понятный ответ – мир станет счастлив, не будь Харриса. Мир будет благодарен. Ликуй, Томас, ты не убийца, о-о-о, нет, мой милый, ты санитар, больной скот нужно вырезать, а ему уже ничем не поможешь, слышишь, на нем уже стоит крест, кто-то поставил еще до меня, а я только осмелилась произнести это вслух.
Возможно, все это написано на ее лице, полыхающем от внезапного возбуждения этой мыслью, раскрашенного в любимые краски Харриса, возможно, Томас просто читает ее мысли, ведь он бросает куцее: «Уговорила», а она наблюдает за его сборами потрясенная так, что вздумай он обернуться – впервые в жизни увидел бы на ее лице такое выражение. Но нет, слава богу, нет, Том просто надевает пиджак и выключает компьютер, и тогда сама Элис встает, сметает в сумку сигареты со стола, щелкает замком малышки за двадцать одну тысячу долларов. Темный плащ, спускающийся ниже колен, надежно запахнут и перевязан поясом, глаза (а также тени под глазами) укрывают солнечные очки, так некстати не подходящие к сегодняшней погоде.
Элис покидает кабинет словно в замедленной съемке – ей кажется, что таблетки Эллроя, наконец, подействовали – вокруг приятная тишина, вибрирующие стены и ненавязчивый слоумоушн – пятна кофе на выкрашенных стенах внезапно меняют цвета и форму содержания, и Элис опускает глаза пониже, на вытертый ковролин, чтобы не рассматривать эти странные пятна.
Мальчик, так безутешно пялившийся ей вслед, когда она пришла сюда, пытается сказать что-то членораздельное, что-то о рабочих обязанностях, что-то о служебном долге, в общем, что-то совершенно бесполезное.
Элис сама себе напоминает вдову (будущая вдова), тенью скользит из дверей на парковку, ни капли не сомневаясь, что Том идет за ней. Раз уж она «уговорила», то теперь он не оставит ее – это не его стиль: растворятся в темноте переулка, оставив после себя только призрачный след и легкий запах табака в воздухе.
Ее машина припаркована на другой стороне улицы, чтобы казалось, что она приехала не в полицию, а, скажем, в магазин, один из тех магазинов, расположенных за углом – и внезапно Элис становится противно, что она выдумывает какие-то алиби, ищет себе какие-то оправдания, и самое гадкое – совершенно на автомате. Это настолько непривычно, а вместе с тем уже настолько вошло в правило, что мороз ползет по коже, но… но может, это просто весенний промозглый ветер?
У Элис – черный мерседес с-класса – подарок Харриса на прошлое рождество. Черный, как то самое рождество, когда Брэдфорду показалось, что Элис флиртует с его другом – они были в Альпах, они отдыхали там всей своей биржевой кучкой, а Элис провела ночь на холодном полу в веранде, и кажется, впервые ее кровь свернулась не сама, и потому перестала течь, а замерзла. Волосы, на которые капали слезы, под утро превратились в ледышки, и их можно было отломать по кусочку, раз-два-три. Но зато теперь у Элис есть мерседес, и она щелкает брелком сигнализации, чтобы машина откликнулась. Машина ни в чем не виновата, вещи вообще не виноваты, роскошные вещи тем более. Элис просто садится в тачку и говорит, словно в пустоту, ведь Томасу не нужно знать ее адрес:
- Кортландт-Стрит, 1568.
Они приезжают через час. Небольшая пробка, всего двадцать минут, ведь уже поздний вечер, но Нью-Йорк – это город, который никогда не спит, и сейчас автомобилей на улицах только больше. Как не хватало этого вечного потока жизни в Монако. И как теперь он противен, весь этот высший свет, радостно понукающий Харриса в очередной раз поставить свой ботинок на спину Элис.
Они поднимаются на двадцать пятый этаж. Элис звенит ключами, дверь наконец поддается и распахивается перед ними, приглашая в безопасную темноту и пустоту квартиры. Элис входит первая, бросает на пуф у двери ключи и сумку, сбрасывает плащ. Не предлагает раздеться Тому – если ему захочется, он придумает, что делать.
- Добро пожаловать, - разрезает тишину как слоеный пирог Элис, - я заварю кофе.
Хотя, по правде говоря, им обоим явно нужно что-то покрепче.

Отредактировано Alyssia van der Ven (05.09.2016 10:56:27)

+3

23

[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/woluhup/b518d506fb2ca9.mp3|Brambles–In The Androgynous Dark[/mymp3]

Томас Шеридан Эллрой выдрессирован убивать врагов. В общем смысле этого слова, куда не подходят придаточные «его собственных». Он может убить террориста. Маньяка. Гангстера. Наркобарона или дилера. Он может убить кого угодно, если увидит в этом человеке угрозу общественной безопасности.
Но Томас Шеридан Эллрой не убивает людей, которые пару раз дали хорошеньким девочкам по их симпатичным личикам. И ни одна женщина в мире этого не изменит. Тем более – Элис.
Нужно как-то объяснить ей это.
Том думает об этом, когда идет к машине. Думает, когда Росс передает ему ключи, всем своим видом показывая, что кому-то нужно открыть принцессе дверь. Думает, когда молча усаживается на водительское сидение, и не подумав ударить ради нее пальцем о палец. Думает, когда едет по улицам, освещенным неоном. Думает, когда останавливается на светофорах. Думает, когда паркуется рядом с домом, думает, когда лифт поднимает их на черт возьми какой этаж, думает, когда Элис впускает его внутрь, думает, когда она говорит что-то про кофе, думает…
Думает, молча прислонившись к косяку. Наверное, всё было бы проще, если бы он когда-то её любил. Можно было бы откреститься ностальгией по былому, не вспомнить, так придумать какие-нибудь звонки по пьяни несколько месяцев спустя, что-нибудь вроде «возвращайся ко мне» или острое, злое «шлюха!» Хоть что-нибудь.
Но – нет. Ничего нет. Внутри – пусто. Ни желания помочь этой слишком прямой спине, ни позыва пожелать ей счастья и уйти в промозглую весеннюю ночь. В свою выстуженную квартиру или в захламленный пыльный кабинет. Куда-нибудь, к кому-нибудь, лишь бы перестать думать об этой черной пустоте.
- Ты же не кофе звала меня пить, - говорит тихо. Скорее себе, чем Элис. Можно сделать шаг – и дотронуться… Пусть у неё холодная душа, пусть у неё тоже ничего внутри нет, но тело – теплое. Пока ещё, намекает мозг, разворачивая картинку: ты в силах это продлить.
Брэдфорд не убьёт её.
Он просто доведет Элис до самоубийства.
Всего-то.
- Я в душ, - Томас разворачивается, не нуждаясь в путеводителях. Он видел такие квартиры сотни раз. Одинаково стерильные, одинаково мертвые, одинаково безликие. Из тех объявлений: ищу напарницу для работы на апартаментах, график свободный, бабок немерено. Знает Эллрой эту работу. Здесь нет уюта, потому что здесь живет не женщина, а девушка для утех. Ничего из ряда вон, никакой крошечной милой детали: грязная с утра кружка, брошенные абы как чулки, случайная россыпь теней на спальном столике. Ничего.
Обеззараженная чистота, к которой страшно прикасаться. Наверное, приходит какая-нибудь немая стареющая мексиканка – о, она многое повидала на своем веку. За столькими убрала, довела свое ремесло до автоматизма, ни одного отпечатка, ни одного проблеска несмытой крови под флуоресцентной лампой. Никаких улик.
Даже в ванной всё расставлено как-то по-гостиничному. Белые полотенца на чистых полках, пустые поверхности. Жидкое мыло в белом флаконе, позолота с вензелем компании. Безликий шампунь, безликий гель для душа. Томас оглядывается, ищет шкафчики, но – ничего. Наверное, здесь есть что-то вроде кладовки, куда прячется вся неприглядная подноготная.
Может быть, Брэдфорд перфекционист? К чему тогда портить Элис?
Эллрой раздевается быстро, по-армейски. Обухом, одной большой кучей скидывает одежду – прямо на середину комнаты, вступает на мраморный поддон, вертит отполированные ручки. Отчего-то хочется вымазать всю эту кристальную белизну – закрывает глаза и представляет потеки крови на стенах… Стоит под водой так несколько секунд, закинув голову, словно его самого избили, словно только что вернулся с операции, весь в пыли, грязи, в чужой и собственной крови.
Отчего-то сам себе кажется мальчиком по вызову.

В полотенце и его размерах можно утонуть. Томас не утруждает себя лишними мыслями – это может быть и полотенце трахаля Элис; впрочем, он не брезглив. Это как официанту плюнуть в кофе клиента, который нахамил.
Не видит смысла себя оборачивать, что-то прятать, скрывать от Элис – чего она там не видела, как говорится. Идет через квартиру на запах хорошего кофе четким маршрутом, уже точно зная, где они окажутся через пару минут, и что будут делать ещё через несколько.
Очевидные вещи. Понятные и ему, и Росс – заблаговременно убрав кружки, ждет, разглядывает, протягивает руки на ответный жест. Томас поднимает её за талию от пола и несет в спальню, как какую-то молодую женушку.
Вопреки общепринятому мнению, не всем женщинам нравится, когда с них от страсти срывают одежду. Скажем, эта кофта стоила как её месячная зарплата, а ты, пиздюк, пришел и все порвал к чертовой матери. Чаще всего просто – больно, все эти застежки, молнии, резинки оставляют на прекрасном, выхолощенном теле обидные следы, а иной раз могут и просто придушить.
Поэтому Том раздевает Элис медленно. По мере обнажения рассматривая поле боя. Можно сказать ей, что, детка, ты просто космос – на тебе с десяток галактик желтушного цвета синяков, но лучше промолчать. Что там говорили про хорошие манеры? Не чихнуть за столом, а не заметить? Хрен его знает, библия светских манер – последнее, что мог бы прочитать Эллрой. На теле Элис есть несколько мест, которые по хорошему следовало бы осмотреть врачу. Или как минимум – обработать, но Томас почему-то знает, что она на это ответит.
Ему такое не понравится.
Только пожимает плечом, видя это в глазах, пресекая все её попытки как-то поучаствовать. Не лезь. Просто лежи и наслаждайся. Он сам всё сделает. Хочешь утопать в неге – так открой рот и выдохни весь воздух. Вокруг них – теплая соленая вода. С неба капает дождь, насыщая комнату кислородом. Жабры раскрываются, слизь пота и смазки способствует мягкому скольжению. Закрой глаза, Элис. Прекрати бороться. Расслабься. Успокойся.
Плыви по течению.

Отредактировано Thomas Ellroy (06.09.2016 01:26:18)

+3

24

[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/petirur/Jordaan_-_Gravity.mp3|Jordaan - Gravity[/mymp3]
Вылизанная квартира как никогда радует Элис отсутствием в ней всяких деталей. Элис обожает эту стерильную чистоту, этот строгий и сдержанный стиль, ее квартире место в модных журнальчиках или ток-шоу, здесь нет лишних деталей или ярких мазков, все так прекрасно, так чисто, так пусто…
Элис любит чистоту, а Харрис – очень аккуратный мальчик, он всегда убирает свои игрушки за собой, а кто она, Элис, если не всего-навсего игрушка в руках взрослых детей? Любая мелочь, любой штрих в это квартире был бы чем-то большим, чем просто деталью. Это было бы проявление слабости, это было бы желание показать, что ей не все равно. А так… пустая, выхолощенная квартира – для того, чтобы скрыть, что… что в душе Элис нет ничего. Что сама она пустая и белая, что рисуй – не хочу, да только не нашлось желающих…
Элис загружает кофе в кофемашину. Пожимает плечами. Все это какой-то бред, настоящий сюр, страшный сон, который никак не может ее покинуть. Конечно же, она – не вопиющая пустота, растоптанная ботинками сильных мира сего; она личность, сильная и смелая, и любовь к роскоши – это не единственное, что в ней есть. Просто сейчас она напугана, а возможно, даже больна – ей страшно и одиноко, и ей чертовски не хочется умирать, поэтому она кажется самой себе потерянной на этой белоснежной кухне, а вовсе не потому, что она – красивая пустышка. Взбредет же такое в голову.
В ванной шумит вода. Несколько секунд Элис на полном серьезе размышляет о том, что могла бы войти в ванную, которую Том точно не запер, забраться к нему под тугие струи воды, прижаться к его мокрой голой спине щекой, провести руками по его груди и ниже, выдохнуть и обнять его так крепко, чтобы почувствовать хотя бы иллюзию безопасности, хотя бы… хотя бы толику нежности, ощутить в себе не животные позывы, а что-то доброе и ласковое, что-то, похожее на мягкое слово благодарность, нежность, любовь…. В голову почему-то приходят другие слова, жесткие и злые – гнев, грех, бред – Элис встряхивает головой, заставив пушистые волосы растрепаться по плечам. Ей не нужно это проявление слабости, а Тому не сдалась ее нежность, будь она хоть трижды искренняя – напускная не нужна же даже ей самой. Ах, Элис Росс, какой же ты несчастный человек.
Вода перестает литься. Элис подставляет в кофемашину чашку. Темная пахучая жидкость капает, словно терпение Харриса, когда Элис не понимает, чего он хочет от нее. Вся наша жизнь – один большой символ. Вся наша жизнь – один сплошной большой повтор. Почему-то дрожат плечи. Кажется, я Атлант, решает Элис, и сейчас мир решил упасть к моим ногам, потому что мне, черт возьми, очень тяжело.
Томас появляется на пороге – Элис даже не ведет бровью, она знает, за чем он пришел, а он знает, что она его ждала. Кажется, она заплатила ему вперед, авансом, но сейчас так не хочется думать об оплате. Вместо того, чтобы спасать свою шкуру, вместо того, чтобы уматывать в Сан-Диего, а может, в Техас или в Лос-Анджелес на худой конец, Алиссия ван дер Вен веселится со своим бывшим любовником, хотя, конечно же, никакой он уже не бывший, и, наверное, не рад этому.
Он поднимает ее на руки – Элис гадает, что же он задумал. Она почти на сто процентов уверена, что завтра утром он выйдет из ее квартиры и больше она никогда о нем не услышит. Она почти уверена, что никто не хочет решать чужие проблемы, а ее проблемы Томасу и вовсе не нужны. Она даже не может его осуждать за это – большие девочки должны разбираться сами, а Элис уже давным-давно выросла.
И все же… он несет ее в спальню – и она не сопротивляется, это было бы глупо, но больше того, это делать не хочется.
Том снимает с нее одежду – предмет за предметом, медленно и осторожно, и Элис задыхается от ужаса – она ошарашена, напугана и совершенно сломлена. Что ты делаешь? – хочется спросить ей, - Том, что ты делаешь? Зачем ты поступаешь со мной так… нежно? Я не заслуживаю этого, и знаю это, а значит, не прошу сочувствия и жалости. Он мог бы делать с ней все, что ему хочется – наматывать волосы на кулак и драть жестоко, заботясь лишь о том, чтобы кончить как можно быстрее, он мог бы ударить ее, он мог бы даже разбить ее лицо в кровь, потому что она пришла к нему сама, он мог бы делать все на свете, что ему хочется – о, видит бог, даже если бы он ее убил, это было бы не так обидно, как задохнуться с Харрисовым ремнем на шее и Харрисовым членом глубоко в себе, но это… эти осторожные, будто исследующие движения, эти странные прикосновения на грани фола – это Элис не понятно, а потому страшно.
Если бы ему довелось поднять на нее глаза, он увидел бы в них панику. Он увидел бы в них ужас и непонимание, и, возможно, это заставило бы его отпрянуть. Но Томас не поднимает глаз.
И она обнимает его в ответ, когда не остается никаких препятствий между их телами, нет никакой одежды, нет ничего – она вздыхает ему на ухо, медленно обхватывая его ногами. И верит в то, что он не заметил слезы, скатившейся по скуле и повисшей на мочке. Она искренне в это верит.

+3


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Empty bridges ‡флеш