http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/55158.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Марсель

На Манхэттене: август 2018 года.

Температура от +20°C до +31°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Алмазная колесница ‡эпизод


Алмазная колесница ‡эпизод

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

http://s4.uploads.ru/kbRtz.gif

Жизнь есть страдание. Источник страдания - жажда наслаждений. Возможно прекращение страданий. Существует путь, ведущий к освобождению от страданий. Путь этот восьмеричен.

0

2

Начало июня – жара адская. Киллиан восседал в позе лотоса напротив стены и вот уже битый час как вглядывался в изображенные на ней мандалы. Абстрактные цветы, вышедшие прямиком с изнанки потустороннего мира, расплывались перед глазами водной рабью. Влажный шелк лип к разгоряченному телу. А воздух, насквозь пропитанный дымом благовоний, порождал в сознании разные мороки, настолько яркие и явственные, что, казалось, стоит только руку протянуть, и окажешься по ту сторону Сансары.  Он был в полушаге от просветления. По крайней мере теперь, после почти месячных практик визуализации, чертовы мандалы начали поддаваться, и Киллиан мог по желанию придать им нужный цвет и объем, как в целостности, так и фрагментарно, хоть, признаться, выглядело это жутковато: вот от стены отделяется кусок «цветка», развертывается в пространстве точно 3D-голограмма, линии ее утолщаются, наполняются фактурой, цветом и светом. «Цветок» зависает в воздухе, теперь его можно крутить и так, и этак, пока не придет понимание – зачем все это вообще нужно. Понимание, как объяснял Гуру, есть Нирвана. Нирвана же – это ни что иное, как уловка на пути, некое искушение, якобы дарующее достигшему ее вечное блаженство и освобождение. Вот только вот…освобождение от чего?
На самом первом занятии Гуру приводил в пример одну любопытную легенду, касающуюся одного из праотцов чань-буддизма. Согласно ей, четвертый патриарх пришел к своему учителю и сказал:
- «Пожалуйста, укажи мне путь освобождения».
- «Кто же и когда тебя поработил?»
- «Никто».
- «Если это так», - сказал учитель, - «то зачем же тебе тогда искать освобождение?»
Хм. И правда, зачем?
Тяжело вздохнув, Киллиан запрокинул голову назад и с усилием потер глаза. Тяжелый каменный потолок шатался на манер палубы утлого суденышка, что угодил в самый эпицентр шторма. Все тело задеревенело: ног он почти не чувствовал, а спина, вытянутая в прямую линию, наотрез отказывалась сгибаться. Малейшее движение грозило вспышкой боли. Зато мозг работал как никогда остро и сейчас, пока еще не наступил откат, Киллиан мог спокойно подумать обо всем, что случилось с ним за последние пару лет и как он до всего этого докатился. Жизнь его постепенно выравнивалась, к добру или к худу –  неведомо. После двух месяцев, проведенных в Ирландии, встречи с Дитрихом и путешествия по Европе в нем что-то поменялось. Появилась спокойная уверенность, демоны прошлого если и не исчезли окончательно, растворившись в темноте без остатка, то, как минимум, ослабили свою хватку. Огромную роль во всем этом сыграло его примирение с Артуром. Оба они пока шагали по хрупкому льду, опасаясь лишний раз задеть друг друга – словом или делом – но прогресс, нестабильный, неустойчивый и такой ненадежный, все же имел место быть. По крайней мере, Киллиан надеялся на это. Иначе зачем бы Артуру отправляться с ним на другой край вселенной, в Китай, в самую глухую его провинцию, где даже солнце вставало по-другому, надолго зависая на небосводе? Здесь, на вершине горы Суншань, мир ощущался не как равнодушная масса, но как живое, пульсирующее жизненной энергией существо. Оно было повсюду: в земле, в каменной кладке Шаолиня, в людях, в воздухе, в каждом слове и каждой мысли. Человеку запада подобное было непривычно и чуждо. Место индивидуального начала, жаждущего признания, славы и абсолютной власти над всем, в том числе и над самой жизнью, здесь занимали вековые традиции, добродетели и незамутненная уверенность в избранничестве небом. Будда находился во всем, он пронизывал пространство и время, достигая самых потаенных уголков человеческой души. Здесь было спокойно и размеренно, будто ты уже умер и теперь, в награду на все, совершенное тобой во благо и во зло, тебе предоставили возможность насладиться жизнью, такой, какая она есть на самом деле.
Киллиану нравился его дом, одноэтажный, с покатой крышей и глиняным полом, практически лишенный мебели, кроме самой необходимой. Ему нравилось каждое утро вставать, медитировать на первые солнечные лучи, обливаться холодной водой из колодца и совершать почти ритуальное восхождение к монастырю по тысячи степеней, выдолбленных в камне. Ему нравилась простая одежда и простая еда. Ему нравилось, что он в любой момент может уединиться с природой и никто не потревожит его сокровенного уединения. Но еще больше ему нравилось видеть подле себя человека, который сам сиял точно Будда Шакьямуни.
Киллиан тихо улыбнулся и прикрыл ладонью глаза. Все-таки удивительно, как человек может измениться всего за какой-то один жалкий месяц. Подумаешь – прямо жуть берет. Бррр. Невольно поежившись – пол здесь никогда не прогревался, какая бы жара не стояла на улице – он рывком привел свое тело в сидячее положение. От бедер и до самых кончиков пальцев протекла судорога. И чтобы встать, пришлось опираться руками о каменные плиты, попеременно то морщась, то богохульствуя. В вертикальном положении дала обстояли лучше: Киллиан мог стоять и даже ходить, невзирая на сводящие судорогой мышцы, правда – медленнее улитки. Артуру, в этот момент «развлекавшемуся» с местными учениками на солнышке было не в пример хуже него – ушу – такое своеобразное боевое искусство, после которого стоять и сидеть вообще практически не представлялось возможным. Но – молодой организм мог стерпеть все, по крайней мере, в рамках разумного, а Наставники не особо зверствовали над юным британцем, поэтому и переживать на его счет сильно не стоило.
Макбрайд медленно поплелся наружу, с непривычки щурясь – находящееся в зените солнце не слабо так било по глазам, с первой же секунды слепя тысячей оголодавших зайчиков. Он жмурился, отворачивался, прятал лицо под козырьком пальцев, но помогало это едва ли. В конце концов пришлось плюнуть и забыть про всякого рода ухищрения. Слезы обильно текли по щекам, прямо поверх свежеподжаренной кожи, приятно от этого было чуть, но что поделать, темные очки в подобном месте выглядели бы столь же нелепо, как пятая нога у собаки.
До тренировочной площадки оставалось рукой подать, стоило всего лишь обогнуть центральный храм по периметру, и Киллиан уже был на месте. Здесь, с северной стороны, крыша отбрасывала тонкую полоску тени, в которой можно было худо-бедно укрыться от пекла.  Киллиан так и поступил, с затаенной нежностью в сердце выискивая среди десятка китайцев и не-китайцев знакомую блондинистую фигуру.

+1

3

Ноги никак не желали функционировать так, как им положено, ругаясь на любое быстрое движение волнами боли, продергивающими тело до самой шеи. Нечего было и думать о том, чтоб резво скакать по ступенькам и дорожкам монастыря, все равно ничерта не получится. Солнце в зените своем пекло беспощадно, вот только свежезамороженный копчик, старательно отсиженный на холодном полу во время медитации, не согревался никак. Забавный парадокс, за время пути согрелось, можно даже сказать «зажарилось», абсолютно все, кроме ног. То ли организм шалит, то ли заморозил так крепко, что при должной температуре кожа потечет, оплавляемая точно лед в пустыне, впитается в каменные плиты… И нет больше Макбрайда. Он растает, как ледяной дух и останется здесь навсегда безмолвным призраком, наслаждаясь шумом деревьев и суетным снованием людей туда-сюда.
Слезы, ранее проложившие по щекам влажные борозды, потихоньку подсыхали, оставляя не самое приятное ощущение стянутости кожи. Чертово солнце. Пальцы, почему-то тоже холодные до удивительного, ровно, как и ноги, ведут по лицу прямые назад, к линии роста волос, стирая остатки влаги со скул и щек и прячась в темных волосах. Словно и нет ничего. Тонкая полоска тени лениво ползет по земле, меняя положение едва ли не по минутам, но довольно медленно, еще не о чем беспокоиться и двигаться с места, к которому стопы будто бы приклеились.
А на плацу занимались ученики Шаолиня. Разных наций, вероисповедания, возрастов и сексуальных предпочтений. Все, как один, одетые в одну и ту же ученическую форму, со сосредоточенным до смешной крайности лицом, напряженной мускулатурой и суетой в движениях, которая Наставниками отнюдь не одобрялась. Они битый час повторяют одни и те же приемы, которые, по мнению Макбрайда, не выучить нельзя. Но… Боевые искусства это… Что-то типа танцев, что ли. Пока не задолбишь под кору головного мозга и не повторишь тысячу раз, спотыкаясь и падая в самый ответственный момент, ничего не получится. Минута… Две… Три… Тень лениво ползет, предательски открывая правое плечо агрессивному солнцу, заставляя шагнуть обратно в относительно прохладный сумрак. Более-менее синхронные и однообразные движения тренирующихся людей усыпляли, вот, кажется, моргнешь пару-тройку раз и вот уже спишь стоя, качаясь как кипарис под ветром.
А главная задача, за которой он, собственно, прервал медитацию и лицезрение абстрактных цветов и линий, не находилась. В толпах разных этнических групп не было видно блондинистой макушки, что вызывало спокойное удивление и озадаченность. Почему спокойное? Можно списать на всю ту же нежность, трепыхавшуюся в сердце пойманной птицей, которой зажимают клюв и не дают раскидываться перьями и чириканьем направо и налево. Но… Ближе к делу. Один анализ взглядом, другой, третий по шеренгам учеников, которые минут через десять уже закончили тренировку и стали разбредаться, взмокшие и усталые, дальше по своим делам, назначенным Наставниками. Артура не было. Что случилось? Проспал, что ли? Это не очень хорошо, в ушу едва ли не первое правило – дисциплина, организованность и распорядок дня. Куда он пропал? Что за холера? Вроде он не упоминал о каких-то других планах на утро… Или память услужливо подводит сейчас мозг под монастырь своими неоправданными провалами? Сам черт ногу сломит. Можно, в принципе, пройтись. Прогуляться, размять кости под все тем же чудовищно горячим солнцем, согреться окончательно.
Все же заставить мышцы двигаться, как им положено, а не как они хотят. Кхм…
Ну что же. Слоняться, так слоняться. Киллиан шагает вперед, выныривая призраком бледным из тени и бредет куда-то… Налево. Артура не слышно и не видно, что вселяло слабое, но все же беспокойство. Ладно, если у него были другие планы на день, в конце концов, он сам объявится в течение дня и посвятит в них своего спутника, не так ли? Путь вышел до безобразия коротким. Ноги и позвоночник синхронно закатили истерику, решая все за дух, заточённый в несовершенстве телесной оболочки, что больше Киллиан никуда не пойдет. Поэтому ничего не осталось, кроме как опуститься на один из камней, теплом согретых. Здесь высоко, открывался прелестный вид на весь комплекс монастыря. Правда, по яркому солнцу любоваться такой красотой сложновато, поэтому глаза закрылись, а лицо поднялось вверх, словно обращаясь к нему... Или к солнцу, или к Будде. Жаль только, что воздух тяжелый и душный, приятного ветерка по лицу или по спине, как в романтических фильмах, ждать не приходится.

+1

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Уже полдень.
Солнце в зените своем беспощадно лупит тяжелыми волнами-кулаками по несчастной земле, иссушая ее, смахивая случайную, прячущуюся тут и там росу, которую в этот час быть не должно вовсе. Тени, изначально длинные и острые, становятся все короче, трусливо прячась под самыми стенами зданий. Слишком жарко. Воздух плывет густым маревом, искажая реальность, выпуская куда-то наружу сны, мысли, эмоции. Они бусинами разбегаются в стороны, взлетают по густому воздуху вверх и лопаются пузырями. Ни одной тучки в небе, на вязкие силуэты которых он так любил смотреть длинными вечерами, нет прикосновения холодного ветра. Здесь, пожалуй, чуть лучше, чем в Индии. Но "чуть" ключевое слово.
Он сидел, прислонившись к холодному все еще камню, и плакал. Правда, это было чем-то тщетным и бесполезным, потому что солнце, не прощавшее такого непристойного действа от человека не_узкоглазого, высушивало их еще во время движения по щекам. Почему он плакал? Он и сам не знал, если честно. Где-то щемит душу. Больно и безрадостно. А быть может, он просто пьян вот уже который чертов день. Они расстались с Хлое в Нью-Дели, Джастин - как счастливый обладатель довольно большого количества виз - усвистел на пьяных крыльях бесконечного всеисцеляющего алко-трипа куда-то в сторону Улан-Батора, столицы Монголии, где воздух еще суше, а местное население было таким редких, что казалось, ноги его носят по бескрайним пустыням, где нет ни одной живой души. А три дня назад он проснулся где-то в провинции Ляонин, поехал в Пекин, пробыв там неделю, а теперь он в Хэнане. В сердце китайских традиций... Его принесло в монастырь Шаолинь. Нет, он не искал гармонию, Нирвану, Сансару, не стремился медитировать или изучать древние боевые искусства. В том не было ровным счетом никакого божественного смысла. Если быть честным, то путешествие по столь дальнему Востоку было доктором прописано.
Нет, правда доктором! Всякие чаи, местные лекарства, иглоукалывания, прочие приблуды. Они все именно для оздоравливания организма Джастина и были предназначены. И никто не расскажет, что Джастин, конечно, следует всем этим предписанным инструкциям через пень колоду. Под пнем и колодой, ясен красен, подразумевается алко-трип, упомянутый ранее, в который превратилось путешествие. Хотя, если быть честным, то от иглоукалывания Джес пару раз отхватил какой-то неиллюзорный кайф и решил им больше не злоупотреблять. Путешествие планировалось долгим, на целый месяц. Джастин, правда, его тщательно спланировал, заранее всех устно или письменно предупредил... и свалил в закат. Но. Вот тут настало самое интересное.
Оказывается, он не любит путешествовать один.
Он механически вспоминал, что на самом деле один, и густыми черными ночами Дальнего Востока он падал снова и снова в бездну своей души, в пустоту, колышущуюся под сердцем, в свои страхи, в нарастающую тишину, которая, казалось, поглощает все вокруг: голоса, чириканье сверчков, шелест ветра, песни птиц и чьи-то шаги. Как невыносимо ему было, как больно. В этой тишине он бесконечно пытался анализировать все события, которые так или иначе смогли отпечататься в корке подсознания. И из в ночи в ночь ему чудилось, что он сходит с ума, бессмысленно таращась на свои коленки, каждую ночь открывались заново и кровоточили раны, словно бы от каких-то невосполнимых потерь. Он постоянно закрывал лицо руками, раскачивался из стороны в сторону, как шизофреник, убеждая себя самого, что это не правда, все не правда, что жизнь прекрасна, что нет ничего в ней плохого, а что было - то прошло. Чему еще нет покоя?
Наверное, это все Донован.
Все из-за него. Они ведь так и не говорили после того, что случилось. Не говорили по инициативе до смерти напуганного сложившимися обстоятельствами Джастина. Он не хотел снова услышать комбинацию из трех слов, какой бы она ни была. И вот теперь еще один осколок сознания отчаянно балансировал на тонкой грани, готовясь сорваться в пустоту, разрезая ровно, тонко, изящно линии на сердце. Джастин уставал это контролировать и все больше и больше страдал припадками эскапизма, уходя в свой внутренний мир, где было по-средневековому просто и рубились головы одним взмахом без вопросов и рассусоливаний. Вообще внутри своих миров всегда все было много проще.
Он тяжко вздыхает и откидывается головой на камень, который уже не был таким упоительно холодным. Слезы кончились, Джастин хотел верить, что это на довольно долгий срок, его достало быть плаксивым, потому что никогда такого не было. А тут... Льет и льет, словно из переполненной чашки. Утомляет. А еще он чувствовал легкое разочарование, то ли в себе, то ли в способах исцеления, проповедуемых местными. Они на нем исключительно не работали. Никаких тебе поразительных сдвигов, ни меняющегося мировоззрения. Ни-че-го. Все такое же, как было раньше. Как был сумасшедшим, таким же и остался. Он усмехается, смотрит вниз, свешивая ноги и беспечно болтая ими в воздухе, снова мечтая о полетах, которые всегда возникали в его голове, смотря с высоты, какой бы она ни была. Здесь... падать близко. Но медитативно швырять камушки вниз Джастину нравилось, нравилось слушать, как они перестукивают по крышам домиков или камням побольше. Но в его голове ничего не сравнится с морем. Особенно когда утес, на котором он сидел сейчас, окутан душным маревом. Пора двигаться что ли. Одежду местного порядка он презирал и не хотел никоим образом подстраиваться под окружающую среду, а вот по маковке солнечным ударом грозило схлопотать не слабо. Да и плечи что-то предательски стали красными. Сгорели наверняка, а это значит, что завтра Джастин будет имитировать змею, сбрасывающую кожу.
Блеск.
Он даже не сразу услышал что кто-то другой пришел посидеть на камнях, так же стремясь созерцать бескрайнюю вышину и простирающиеся на несколько километров комплексы Шаолиня, так медленно тишина покидала его уши, уступая место звукам вокруг и возвращая внимание откуда-то из глубин души обратно во внешнее. Впрочем, интереса поворачивать головы качан у него так и не возникло, поэтому он сухо ведет плечами, прокатывая солнечное тепло по позвоночнику и подбирает ноги под себя, сосредотачиваясь на обрывании травы под коленками. Словно и не тридцать лет ему вовсе.
- Красиво, да? Вечером здесь красивее. Огоньки. Луна очень ярко и близко, как тарелка. - он говорит сухо, обрывисто, неприятно. Скорее заполняя эфир, нежели желая наладить контакт с пришельцем. А то вдруг... китаец, не кумекающий по-английски? Пусть тогда думает, что Джастин сам себе под нос бормочет.
- Все ищут здесь путь Нирваны или занимаются искусствами... на кой хрен только. Уедут и забудут. Зачем тратить время впустую...

+2

5

Свет порождает звук, из звука рождается мысль. Неокрепшая, она петляет во времени, тасуя главы в произвольном порядке. То возносит к небесам, суля прозрение – мнимое или реальное – то низвергает в ад – возвращает к истоку бесконечного бега, бесконечного кружения между былью и небылью. Все корабли идут на дно. Все капитаны – тонут. Все золото в одни миг станет ничем – потеряет свою цену и ценность. Таков круг перерождения – из начала в конец, из конца в начало. Времени нет. Пространства нет. Есть только мысль – волновой поток, что мчится сквозь пустоту без цели и без задачи.
Мысль Киллиана играет с ним злую шутку – круг не может быть завершен, пока останется хоть одна закрытая дверь, а этих дверей у него великое множество. Спокойствие сменяется страхом – как гаснет солнце под занавесью туч. Тревога, пока еще не ясная, не окрепшая, разливается холодом – от кончиков пальцев. Он – потерявший память – обломок разбитого судна. Остов его покоится на дне самого глубокого океана, в трюме – пробоина, мачты растасканы на дрова, парус – истлел. Он – спит. Сон его беспробуден – из плена иллюзий вырваться совсем не легко, особенно если на то нет причины. Его окружает ненастоящее. Четыре стены – одна тюрьма, и бесконечный ужас за ее приделами. Он спит – ему снятся сны о том, как все могло было бы случиться, если бы не…
Каменные ступени, даже в тени, хранили в своей сердцевине полуденный зной. Он стоял точно на горящих углях, но по губам его змеилась улыбка – не то блаженного, не то отчаянного. В пустых глазах отражалось небо. Но сам он, вполне естественно, не ощущал этой пустоты. Наоборот: ему казалось, что он как никогда раньше полон – идеями, смыслами, любовью и счастьем. Ведь все, чего он так жаждал от этой жизни – произошло, и желать больше нечего. Бескрайняя синева, надежность опоры, и ядовито-зеленая полоса тропических лесов, что, смешиваясь красками с горизонтом, рождали новый цвет – усталой сказки, забытой мечты. Раскинь он руки – те превратятся в крылья, измученное тело потеряет вес, и он взлетит – не важно куда – вверх – вниз – колесница доставит в любую точку вселенной. Киллиан тихо рассмеялся – чудеса! – и полетел – просторная рубаха облепила тело. А тишина, наполненная тихим переливом серебряных колокольчиков, стрекотом цикад, солнцем, свободой и богом, внезапно обрела голос. Полет прервался – Киллиан опустил руки – стало еще жарче, хотя, казалось бы, куда еще – и, подслеповато щурясь, начал искать источник звучания. Сначала все вокруг представляло собой единое световое пятно в переливах красного к золотому и розовому, потом появилось тени, и в этих тенях, на самой границе радуги, обозначилась фигура. Смутное узнавание – иллюзия памяти. Мужчина вздохнул с облегчением – тревога потихоньку уступала место уже привычной радости – вот он – человек – вот он – фигура, высеченная из мрамора с яркой копной волос и шаловливой усмешкой – шагнул вперед, точно в пропасть, в водопад эмоций, от которых по-доброму начинало щемить сердце – присел рядом на корточки, осторожно коснулся плеча.
- Где же ты был? Я думал, что потерял тебя. Я думал… так много людей…Искал, а тебя все нет.
Но стоило ему лишь произнести эти заветные слова, как что-то в этой вселенной начало меняться, трещать по швам, впуская в ненастоящее глубоко запрятанную реальность. Конечно же, это был не Артур. Конечно же, это был другой, незнакомый человек, черноволосый, с резким очертанием профиля, темный, вбирающий в себя цвет, а не отдающий его – как тот. Конечно же…
У Киллиана закружилась голова, он пошатнулся, почти упал назад, удержавшись лишь в самый последний момент – оперся рукой о камень.
-Нет, этого не может быть… – язык не хотел слушаться, а темница из четырех стен медленно, но верно, рассыпалась на кварки, каждый из которых представлял собой воспоминание – то, о чем он не желал помнить, вырывалось наружу. И он, не в силах справиться с этой волной осознания, расхохотался в голос, не замечая, не отдавая себе отчет, насколько безумным выглядит в этот момент для незнакомца, случайно или намеренно ставшего ключом от тех дверей, что открывать не следовало никогда. Под страхом смерти.
Все это было ложью. От первого и до последнего слова, знака или видения. Все это было игрой, попыткой забыть, отгородиться от реальности, а теперь, когда преграды больше не существовало, мужчина оказался один на один со своим персональным адом.
Да чтоб я сдох.
- Ох, сорри.. Я, кажется, немного обознался.
Да, совсем чуть-чуть, самую малость – на целую жизнь. Или на целую смерть, что в этой, альтернативной, придуманной им же самим реальности, не было и вовсе.
Иллюзии. Мечты, приведшие в никуда – в сырой подвал, к холодной плите.
Киллиан обессиленно привалился к каменной кладке. Спираль невозврата продолжала раскручиваться, даря – или проклиная? Как если бы ты вернулся домой, а дома нет, одни картонные декорации и манекены вместо живых людей.
Страшно?
Смешно.
- Ты прав – смысла нет. Но если не верить хотя бы в это, то… голова с плеч?

Отредактировано Cillian McBride (08.09.2017 15:39:49)

+2

6

Он склоняет голову вперед, будто бы подставляя худую свою тонкую шею под лезвие палача, волосы черным ручьем скользят по ней, падают по обе стороны от лица скудной занавеской. Шея теперь голая, белая, под солнцем беспощадным, выпаривающим из-под кожи всю воду до победного конца. Сгорит, не иначе. Да, весь он сгорит. Прямо здесь, прямо сейчас, рассыплется прахом на камнях, развеется по ветру. Один плюс – невыносимая жара выбивала начисто все посторонние мысли, направляя сознание куда-то в совершенно левое направление. Перед глазами – марево. Перед глазами – босые ноги, раскачивающиеся над условной бездной. Пальцы рук, машинально цепляющиеся за край земли – «черепашьего панциря», на котором держится все мироздание – роняют вниз камни помельче. Уж больно нравится ему этот звук-перестук непонятной мелодии, отбиваемой вниз по отвесности скалы. Марево становится гуще, смазывает краски, превращает пейзаж в размытость в стиле живописи суми-э, а потом и вовсе в кашу, из которой становится очень трудно вычленить хоть что-то. Одни сплошные галлюцинации, образы, переживания, линии. Такое впечатление, что он и сегодня мертвецки просто пьян, спит и проснется не здесь, а дома, с мурчащим котом на коленях и шумом Нью-Йорка за окном, давящим на уши, сводящим с ума. Может, он действительно пьян? Подносит ко рту ладонь, облизывает палец. Нос втягивает шумно воздух. Нет, не похоже. А если чем-то и накачали, то похер вообще. Сдвинутую к черту кукушку все равно уже не воротишь. Психическим расстройством, в конце концов, надо не страдать, а наслаждаться. Нет, слишком жарко, чтобы все это было неправдой. В мире фантазий не бывает некомфортных условий бытия. В висок упрямо долбит мысль, что он не вернется домой, не выберется отсюда, из этого жаркого Ада, из плена собственных кошмаров, разбуженных тайной Дальнего Востока с его травами и припарками… Не вернется. Умрет здесь, погребенный в собственной тьме без шанса на спасение. Точно умрет. А может быть, это все бред от жары, потому что солнечный удар в действительности до сих пор никто не отменял. По ощущениям, на затылке уже можно яичницу жарить. Блин. Он снова откидывается головой назад. Поднимает глаза вверх, щурясь, вмиг ослепнув от сосущей глаза до самого дна синевы неба без единого облачка, пытается смотреть в нее, пронзить выше, заглянуть за линию синевы туда, где мерцают дневные звезды, следящие за вечным движением колесницы смертника-Фаэтона. Все равно не получается.
А что же пришелец? Молчит. Что молчит-то, вникает в сущность бытия таким же накачанным, не разберешь чем, нариком, как и Джастин? Грэндалл пытается смотреть на свою незваную компанию. А тот стоит, покачивается в абсолютном штиле. «Корабль с мертвым парусом». Раскинул руки крестом-мачтой. Хм. Вот чуть его поведет и полетит башкой вниз, рыбкой. Бам… И мозги на камнях. Блядская поэзия. Джастин уже готовится выставить в сторону руку, чтоб в случае чего дать импульс телу в обратную сторону, но в том нет клинической необходимости, тело оживает, моргает (правда взгляд его все еще дурной и слишком счастливый, на критичное мнение Джастина), опускается рядом на корточки, трогает за плечо. Зачем-то. Джастин гнет черную бровь в очень жестком недоверчивом выражении. Горячие пальцы его бесят. Хочется скинуть руку… Но он сам псих на голову поехавший, поэтому знает наверняка, как надо себя вести в случае кризиса.
- Мы знакомы?
Конечно, он не помнит это лицо, не знает его, не ведает, что это за человек. Хотя должен знать. Это ведь он... Серый кардинал за плечом Рауля Ранье, спасшего его от тысячи членов в заднице в тюрьме США за покушение на убийство. Кукловод, дернувший за пару нитей, обеспечивший билет в безопасную и тихую психушку. Сволочь, лишившая Джастина удовлетворения от осознания, что за каждое преступление положено наказание. Он не знал Киллиана Макбрайда.
А человек между делом прозревает, в глазах его появляется смысл и фокус, от чего тело шатается, почти падает. Смеется, как чокнутый, неизвестно над чем. Кто угодно бы испугался, не Джес. Сам такой же. К чему своих бояться? Одно только интриговало: над чем смеется-то? В чем суть такого веселья? Может… Это истерика? Будь Грэндалл не таким (под стать дяде) холодным сейчас, то проявил бы наиживейшее участие, с упоением погружаясь кочергой в новую, такую загадочную душу. В добровольно-принудительном порядке вынуждая впустить себя внутрь.
- Тихо, тихо, спокойно. Ты под кайфом, мужик?
Тот хватается рукой за камень, удержавшись от падения, с другой стороны материю его одежды сгребают в кулак холодные, как сибирская ночь, пальцы Джастина. Так и застывают на счет «раз, два, три… десять… двадцать». Сцена немая – номер четыре. Смешно. А визави, кажется, окончательно «просыпается», если можно так сказать. Прогоняет своих невидимых для чужака призраков, возвращается в мир физический, где солнечные зайчики совсем не похожи на светящихся бабочек.
- Да, обознался, я не питаю никаких иллюзий, что на краю этого мира встречу хоть кого-то, имеющего отношение к моей биографии.
Слишком сухо вышло, ну и ладно. Не на пикничке, чай, встретились. Джастин отводит свои тусклые, на редкость, глаза от мужчины, снова сверлит взглядом горизонт, пытаясь вспомнить, о чем таком важном и срочном он так усердно думал несколько вдохов назад. Не получается, совсем не получается, когда сбоку навязчиво периферическое зрение выхватывает постороннего. Вот ведь дьявол. Не до знакомств ведь, но и сказать «кыш, кыш, гадкий, противный» как-то язык не поворачивался. Со вздохом плечи расслабляются, опускаются, спина сутулится, выгибаясь дугой, локти впиваются в колени.
- Нет. Никому не нужна эта самая голова с плеч, веришь? К чему трата времени на то, что не является панацеей? Я изъездил весь восток. Или почти весь. Нет такого лекарства-религии-занятия, способного сделать счастливым, а если и способно, то на время. Придется искать бога в себе.
Нет, так сидеть неудобно. Ладони уходят назад, впиваясь ногтями в камни, принимая на себя вес худого тела, голова запрокидывается назад, глаза закрываются. Надо извлечь из погоды хоть какую-то пользу, хоть лицо погреть под солнышком, будет не таким мертво-бледным, как бывает обычно.
- Что ты здесь делаешь? Изучаешь боевые искусства или… - Джастин вспоминает, во что одет незнакомец. – Или вникаешь в религию?

+2

7

Тихо. Стрекочут цикады. Тихо. Гремят барабаны. Тихо. Что сломается раньше – песочные часы, или вниз упадет вода? Джонни смеется, подергивает плечом – неровно – нервно – ноги, закованные в армейский сапог, ступают тяжело – шаг – шарк. Лестница под ним натужно скрипит – дерево старое (труха, а не дерево!), изъедено крысами и саранчой. Тихо. Правая рука Джонни изгваздана шоколадной глазурью – это все малыш-Уайти, сукин сын (и кто сказал, что щенки не едят шоколад? Этот – жрет). На левой – свернулась змея. «Ирландца нельзя убить». Когда у Джонни спрашивают – почему? – он отвечает хрипло, сплевывая табак, скалит щербатые зубы: «Да не дурак ли ты? В Ирландии нету змей! А та, что есть, у меня на руке – охраняет». И спросить бы его: «От кого? От кого тебя, Джонни, охранять надобно?» – но интереса нет. Джонни живет на отшибе, перебивается случайными заработками, никого не трогает, даже не пьет. А что хром и кос, по девкам не ходок – так не секрет – минуло четырнадцать лет как Джонни вернулся с войны – ни сыновей, ни жены – голые стены и белый щен, да и тот приблудный. Тихо. Уайти заходится лаем – не уходи, человек, давай поиграем еще! Лапы скребут – под половицами клад – несколько тысяч, старые письма, фото и пистолет – пустая обойма – еще дымится. «Кому жить, а кому умирать?». Джонни смеется: «… от меня».

Глаза оставались сухими – их выжгло солнцем. Жар этот не замолить, не вымолвить. Рот запечатан холщовой ниткой (помни: чтобы убить Минотавра, надо идти к центру), оборвется у сердца, стоит лишь потянуть.  Злые языки оставляют свой след на коже – хинди и урду различны лишь на письме –  ты и я одной крови, доволен? За стеной – алое марево, пластилиновые фигурки стекаются в хоровод – равновесие как весы – из стороны в сторону, из чета в нечет – главное поймать ритм. Не поможет ни азбука Морзе, ни шрифт Брайля – те, кто умеют читать между строк, будут молчать. Он вертит камешек в пальцах (жжется) –  После нас не остается никого. После нас – выжженная земля – тот выскальзывает, катится, застывает возле босой ноги – дыши, дыши, теперь можно.

Киллиан резко распахнул глаза: сердце его глухо колотилось в подреберье, дышалось с трудом, точно после долгой пробежки или подъема в гору, зато чертово колесо, тасующее как попало воспоминания, наконец прекратило вращаться – застыло на отметке зеро. Казалось бы, все, ответы на все вопросы найдены, можно перекурить, отдохнуть, свести дебет с кредитом, подсчитать убытки, однако, черные ящики по-прежнему оставались черными. Что в них (когда в них) – та еще загадка, пока не откроешь, не поймешь. Мужчина прислушался к ощущениям: от половины несло опасностью за версту, от другой – вежливым любопытством. Например, где он? Что он здесь делает? И кто этот человек – рядом? Вопреки явному лицо его казалось Киллиану все же смутно знакомым – но это был точно не ближний круг.
- Химичите, химичите, шестью восемь сорок восемь, –  странная фраза, произнесенная хриплым, придушенным голосом, удивила и самого говорящего. Хоть поперек тресни, что она означает, Киллиан не мог вспомнить, впрочем, как и не мог понять, зачем было нужно произносить именное ее, а не, скажем: «Привет, меня зовут Киллиан. Я здесь отдыхаю, греюсь на солнышке, дышу чистым воздухом. А тебя сослепу принял за старого друга. Ходит тут где-то, бродит, дьявол его дери», тем более что это не было откровенной ложью – в альтернативной реальности, которой он жил не пойми сколько дней. Но почему-то сейчас Киллиану хотелось говорить только правду. Может быть от того, что знал: черные ящики когда-нибудь все равно придется открыть, и лучше уж сейчас, чем когда-нибудь… никогда.
- Религия? Искусство? Нет... Все зависит от того, какой сегодня год? –  серебряный взгляд улыбчиво мазнул по щеке – синяя бабочка, спорхнув с соцветия генцианы, сорвалась в неровный полет, пока не исчезла за вытертой кладкой – Киллиан проводил ее глазами.  –  Я здесь, чтобы сойти с ума. Как думаешь, получилось? Вот и я… что не очень.
Насмешка падает черничным оттенком, колет в боку, вяжет на языке, немеет в ногах. Проще пережить песчаную вьюгу, чем соляной буран – заденет – изойдешь криком, истечешь кровью – не беги, стой.  Ковырять в ранах, стрелять в мертвых – отчаянная забава (никто не придет спасти, спасают теперь от тебя). А боишься, не заряжай ружье – Джонни смеется: «Паф!» Когда тело из воска не страшны ни боль, ни картечь – хочешь умереть, полезай в печь – там сгоришь дотла. Плавиться слишком долго.
Острые камни впивались в бока, ткань практически не спасала, да и как спасти, если тоньше кожи и легче марли. Киллиан подтянул под себя ноги – жарко, тихо, спокойно, жарко. Пот горячими ручейками стекал по спине – не рубаха – пятно.
- Я буду звать тебя Дж… Да, пожалуй, да. Я буду звать тебя Джонни. Это имя совершенно тебе не подходит, – он замолчал, перебирая в уме бусины слов – не перебор ли с «личным»? Вдали закатывалась единственная звезда Солнечной системы, которая и не звезда вовсе, но за неимением остальных – сойдет и ее бледный диск. С ее изнанки, наверняка, находились другие миры, в которых тоже существовали свои правила и своя правда. Дышать было скучно. Джонни бы оценил пассаж. Киллиан хмыкнул. Пора заканчивать представление.
- Пойдем, Джонни, нечего здесь сидеть. Ума от этого больше не станет, а вот солнечный удар гарантирован. А не удар, так ожог. Не знаю, какой Восток ты там изъездил и когда… Но Сиды и те загорелей будут. Поэтому, давай-ка ты, поднимайся, и вниз –  в деревню, пока худо не стало… Вот же холера!
Не заметил камень, рассадил палец – обычная история, когда ходишь аки монах босяком и не смотришь, куда ступаешь, особенно когда – встаешь.  Киллиан скорбно мотнул головой. Уж лучше бы он и правда сошел с ума, говорят ведь – безумцев стережет небо.

Отредактировано Cillian McBride (22.09.2017 21:04:47)

+2

8

[mymp3]http://d.zaix.ru/52jS.mp3|Blutengel - Sing[/mymp3]

Пой.
Своих точно не боятся. С ними можно не соблюдать церемоний-поклонов-рукопожатий-взаимных обменов именами (нужное нужно подчеркнуть), но можно продолжать греть свое лицо на солнце в зените, распыляющее свои лучи так больно, что почти ядовито, пальцы чувствуют камни, царапающие белую кожу грубо, впиваются когтями в жесткую поверхность, стараясь то ли камешки загнать под пластинки, то ли вовсе ногти переломать под корень. Ну, или кожу все же содрать, что по вкусу. Он не боится, что чужая белая рука толкнет в спину, разочарованная путаницей, обознатушками-перепрятушками. Даже если толкнет – смерть будет быстрой. Острые камни просто перережут горло. А одежда, кстати, у пришельца практичнее, тонкая точно марля, хуже. Никакой защиты, никакого жара, чувствуешь воздух каждым дюймом тела.
Марево все гуще, тяжелее. Душно, липко от воды по спине. Давит, душит, бесит. Волосы белит безжалостным светом. Ветра нет, ни дуновения, ни легкого бриза, к которому так Джастин привык за долгие годы жизни так близко к морю, что в одной части света, что в другой. Под веками светло-светло, то желто, то багряно, а потом стало синеть (все чертово солнце, а может быть и просто галлюцинации). Под веками разливается вода на всю обозримую длину горизонта, накатывая волнами, на роговицу, топя, меняя краски заката на более бледные. Под веками его чудесный мир воспоминаний, прохладный, зеленый, сказочный. Под пальцами начала пробиваться жизнь, здесь, в скалах, чужая и странная, прорастая дальше сквозь грудь то ли тростником, то ли камышами, то ли простым пыреем. Вместо сердца – громадный цветок белый точно снег с горных вершин с нежно алеющими кроваво-алым цветом краями. Раненый, стирающий ребра в крошки, заставляющий изломиться в позвоночнике судорогой, распахнуть в немом крике, вытянуть до боли звенящей ноги.
Пой, Джастин, пой. Сегодня можно дышать, над выжженной землей.
Отзвук, мысль чужая, не своя, стучится в висок, пронзая боль, кровоточащую в груди, новым несказанным ощущением. Молью влетает в ухо, терзает перепонки, вращает подброшенную в воздухе монетку, моргая надписью «жить» и «не жить» (читай «быть или не быть»). «Помнить» - «не помнить».
Холод крадется под веками.
- Ты должна его показать специалисту, Маргарет. Он ведет себя странно, не так как все мальчишки в его возрасте.
- Нет, Ули… Это пройдет, пройдет. Это все из-за отца, они снова поссорились, он не разрешает ему заниматься творчеством, пойми. Он петь хочет, понимаешь? Музыкой заниматься… Я не хочу его никуда водить и пичкать лекарствами.
- Маргарет…

Боль первым снегом-инеем отразилась в серых без капли желтого глазах ребенка, пронзила дурным холодом острый позвоночник, ноги стали ватными, сердце забилось где-то в горле. Он не сумасшедший! Взрослые дураки! Слепые! Несчастные! Глухие! Немые! А он-то знает правду, он разговаривает с ними по вечерам, когда никто не слышит, шепчется с прудом, со спящими цветами и черными, злыми деревьями. Вот – правда, вот – мир.
- Маргарет, если это травма или переживания, его надо взять под контроль. С возрастом все может стать только хуже.
Он хлопает дверью зло,  чтоб наверняка услышали, холодный зимний ветер бросает в лицо горсть только повалившего снега, по щекам проложили борозды две слезы-льдинки. Он бежит далеко-далеко, пока ноги не увязнут в снегу по самые колени, там он будет чертить руками, ногами узоры на нетронутой белой перине, танцевать по ним длинный, многочасовой танец, напевая одному ему понятные мотивы до тех пор, пока не останется сил и тепла. Пока не увидит во взметающейся снежной пыли белых призраков, простирающих к нему руки и гладящих ледяными пальцами по щекам красиво и так холодно. 
Ему двенадцать. Он сумасшедший мальчик. Он ничего не вспомнит потом. Ни дома, ни Англию, ни отца, ни дяди, ни матери, ни тусклых красок, ни снега. Ничего. Только песня откуда-то гулом наполняет уши, тяжело звуча в ритм сердечный, мучая и терзая онемевший рот и глотку, сжавшуюся в спазме.
Пой, Джастин, пой.
Он открывает глаза, океана больше нет. Нет разъедающей солености на губах и ресницах. Призраки растворились. Только из груди растут цветные камыши еще несколько долгих секунд-ударов заболевшего сердца. Да немного в стороне этот странный чудак, не умеющий различать спины, не понимающий время и свои мотивы. Ну так, во всяком случае, на первый взгляд показалось из речей-фраз-звуков.
- Сегодня две тысячи семнадцатый год.
Вытирает ладони о штаны, сбивая пыль и камушки, впившиеся в мякоть. Летят вниз не так красиво как их собратья покрупнее. Тело будет лететь красивее. Снег в глубине зрачков растаял и вознесся куда-то вверх невидимым облачком. Трупом прошлого, лишенного шанса на воскрешение. У безумцев нет памяти. Невидимая рука следом выдергивает цветок и последний камыш из груди (или то была вспорхнувшая из-под левого локтя бабочка?), заставляя со стоном согнуться над коленями, обнять и прижать к груди, корчась то ли забитым уродливым гоблином, то ли уродливо-прекрасной феей с ободранными крыльями, чьи обломки обожжены железом.
Есть ли хоть какая-то обозримая разница в движении колеса времени? Одни и те же спицы, одна и та же ось. Нет смысла бороться, нет смысла молиться.
Он снова смотрит далеко за горизонт, ища пафосно то ли смысл жизни, то ли медную спираль вдохновения. Его профиль лишен жизни, слишком плотно обтянут кожей, можно видеть, как бьется жилка на виске. Нервно, но не возбужденно. Кривая улыбка морщит пергамент на щеке. Джонни. Фантазии столько же, как у пиратов Карибского бассейна.
- А может, ты сошел с ума и тебе все кажется. Может, я  - твой сон. Ты называешь меня, как сон. Чужое имя, это как чужие ботинки: или жмут, или велики, или натирают пятки. А рубить ноги тупым ножом, чтоб нога влезла – очень бессердечно, тебе не кажется?
Ветер, невесть откуда взявшийся, бьет в спину, заставляет отпустить колени дальше болтаться над пропастью с весьма себе обозримым дном, где нет никакой клубящейся тайны, одни только домики, да люди-муравьи. Успокаивающий и блаженный миг прохлады, гоняющий приятные мурашки. А солнце катится к нити вдалеке, влекомое алмазной колесницей, переливчатой, слепящей. Еще немного – рухнет в кровожадные лапы ночи, что проглотит его ртом, полным кошмаров-зубов (а ведь в древние времена молились, чтоб дожить до нового дня…). Жар давит виски, тупо бьет по темечку, заставляя взъерошить пятерней мокрые пряди волос на макушке.
- Ты слишком обходителен со своим сном наяву, дражайший безымянный милорд. Разве безумный припадок или даже банального чужака принято опекать? Ну его, пропадет в горах, закопает свое сердце и боги с ним. Или сиды. Откуда ты о них знаешь, кстати? – смеется надтреснуто, печально, болезненно. Недолго.
- Раз не религия и не искусство, то, может быть, ты хочешь спеть. Что делать в этой бестолковой деревне? Прятать от солнца тело немощное? Да черт бы с ним, пусть горит, хоть какая-то польза будет от путешествия.
От незнакомца пахнет кровью, привлекает внимание, заставляет сверлить себя взглядом желтых глаз. Нет, он не свой. Не свой, не свой, не свой.
- Ты легкомысленен, безымянный. Ты точно не сошел с ума. Безумец не пренебрегает обувью.
Расшнуровывает свои невесть откуда стащенные сандалии, швыряет к ногам своего визави, Джастину-то точно все равно, если порежется.
- Пой… Во имя всех тех, кого ты потерял, кого я потерял. Пой. Во имя тех друзей, которым ты доверял. Пой. Во имя всех мечтаний, от которых ты отказался. Иначе зачем ты так далеко от дома? Пой, серый, дымный человек.
Он мурлычет распевно, немного жутковато, трижды или четырежды повторяя одно и то же. Громче, играя тонами, подвывая томно и протяжно, подражая волкам, обращающимся к луне, вот только его голос обращен к огненной колеснице, несущейся по небу. Обломки крыльев шуршат за спиной, перезваниваются осколками, точно ветерки. До-ре-ми-соль-ля.  Им улыбается дьявольское солнце далеко-далеко. Ладно. Пора подниматься на ноги, шатаясь от явно перегретой головы по дурости своей. Пальцы резко на чужом плече сжались, снова материю в кулак сгребая. Вдох.
- Я в порядке. Пошли в твою деревню. Если в твой порез попадет много пыли, то твоей ноге кранты.
Дорога до тени была невыносимо долгой, до цветных кругов перед глазами, до плывущей земли под ногами (и ведь идет, не режется).
- Как звать тебя, душа, играющая в прятки? Как обращаться к тебе? Или я – Джонни… и ты – Джонни? Будет своеобразный оксюморон.
Улыбка собирает морщинки вокруг глаз, искренние, лучащиеся искорками.
- Голова болит. Я бы выпил… Но ничего не знаю здесь.

+2

9

Звучи.

Своих не боятся точно, святым не бросают в пыль поношенную обувку - не поминают ни в суе, ни лихом. Не про тебя история, друже: два - отражение одного, змеиное гнездо.
Джонни и Доу.

Как чернокрылая ночь бывает с алым пламенем заката и рассвета, сплетаясь отдельными цветами в новый оттенок, пахнущий терпкой миррой и ладаном; как вскрикивает Лиа Фаил, приветствуя верховного короля, встает на дыбы - не живое, не мертвое; как выносят деревянные идолы - все, вынесли, а новым не нашлось места 
- звучи.

Когда он глядит на него внимательно, снизу-вверх, нечаянная улыбка осыпается охрой, скатывается в ладонь; карман, набитый осколками чужой сокровенной песни, трещит по неровной сшивке: если бить, то в не бровь, а в глаз - что ни цель - попадать мимо.
Звучи.

У истинных фейри - глаза желтые, напитаны в ширь и в глубь звездным светом; у этого - пригоршня медвежьей желчи; знающего не обмануть
- хождением по плоскому кругу, тропой бесконечности, бесчисленных "да" и "нет" - из края в край - израненным сердцем:
- звучи;
      - тоскуй;
            - называй своим именем.

Интерлюдия.

Киллиан приподнимает бровь: у этого, (не)Джонни, хриплый голос, придушенный взгляд - пойдешь со мной, не побрезгуешь?
Рыбы плачут, проглатывая цветы, шипы застревают в глотке.
(лепестки под веками)
(лепестки на кончике языка)
Что ты забыл здесь, не верящий ни во что человечище?

В венах пенится кровь до пузырей и ржавых потеков на внутренней стороне запястья - по ту сторону, где из стальных прожилок линии жизни складываются в слово "боль". Если тебе кажется, тебе не кажется (и на ощупь вязкая жижа).
Каким будет твое настоящее? Собери у жертвенника из глиняных черепков, фотокарточек в цифровом формате - на искривленном гитарном грифе; поверх кожи натяни рубашку из сухожилий - костями наружу:

Сейчас 2017 год, мне 41, я объездил полмира - от Кении до Бангладеша, а выход все время находился там же, где вход. Не спасать людей в угоду своим интересам, не жаловаться на отсутствие благодарности с их стороны, не добиваться признания за поступки. Жить - сам на сам, сам с собой. Ходить нехожеными дорогами и никогда не воровать у мертвых, ни идеи, ни веру.

Холодные пальцы его вымарывают плечо - змеиный язык раздваивается, растекается пыльным золотом; тропинка -  каменной кладкой (жаркое марево, траурная вуаль) ластится к рукаву.

Поиграй со мной, глупый ребенок, расскажи о том, что болело и не отболит.

Алая литера возвышается за спиной, отрубленная голова щурится, скалит щербатые зубы: поделом.

не разговаривай с незнакомцами.
не ходи с душой, вывернутой наизнанку.
не забывай о важном: 
- если хочешь, чтобы услышали, говори шепотом.

- Джонни, тебе еще не надоело быть жертвой?

Киллиан поднимается на ноги, отряхивает колени; не религия, не искусство, не песнопения - усталость.
В центре бермудского треугольника затерялась ролевая теория Карпмана - ответ на главный вопрос: "что ты такое?"

Когда у бога за пазухой прячется два лица, личина, навешенная по черепу на размер больше, плавится; закатное солнце расцеловывает в щеки, жалит дикими осами.
Когда он снимает свою маску, боль вырезает инициалы поверх старых, вкривь, вкось.

Легенда о сидах - ирландское прошлое:
шартрезовым росчерком клевера,
дикими табунами,
рощей серебристых дубов,
алым оберегом на кожаном ремешке, там, где колит и бьется
- не к месту.

Он закрывает ставни.

Когда в глиняном черепке варится шаоцзю, напиться им легче легкого; женьшень пробирает до дрожи, горчит полынью.
Киллиан смотрит молча: когда слова не важны, не ждут ответа.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Алмазная колесница ‡эпизод