http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель

Амелия · Маргарет

На Манхэттене: январь 2017 года.

Температура от -2°C до +12°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Альтернативная реальность » Blumen des Bцsen ‡альт


Blumen des Bцsen ‡альт

Сообщений 1 страница 2 из 2

1


ЦВЕТЫ ЗЛА
-----------------------------------------
Натаниэль Эшли Беркли (войска Великобритании)
и Дитрих Гёте (войска Германии)

-----------------------------------------
сюжет
http://i.imgur.com/ndhuGw2.gif
Эти болезненные цветы.
Цветы зла.
Больные. Я возлагаю.

-----------------------------------------
Сентябрь, 1940
родовое поместье семьи Беркли

0

2

Тишина. Разве может быть…
Разве может быть?...

Тишина стелется вокруг по холмам точно, как призрачный туман. Как и он, она обволакивает, поглощает в себя. Туман забирает сочные цвета зелени, тишина – любые звуки, не слышно переговоров птиц. Закладывает неприятно уши, хуже, чем ватой. Гораздо хуже, потому что есть чёткое понимание, нет преграды в ушных каналах, физически нечему препятствовать и глушить звуки мира вокруг. И от того слуховое восприятие только обостряется до предела, желая оправдать себя, уловить хоть что-то. Кажется, будто напрягаются все мышцы из-за этого, волосы встают дыбом не только на загривке и руках, но и вдоль позвоночника, бесцветные и редкие, но встают, щетинясь, как у собаки. А звуков нет. Не слышно даже, как трава мнется под ногами, приминается под солдатским сапогом. Сейчас бы мог испугать и звук дыхания соседа, однако и этого не слышно. А ведь другой человек рядом, стоит лишь руку протянуть…
И так они идут, в тишине. Рассекают её беззвучно, будто призраки, будто уже мертвы. А может, мертвы? В голове проскальзывает мысль, что этот туман вокруг вовсе не туман, не такой, как был в детстве. Что, если это горчичный газ? Что, если это он ложится на кожу, касается щёк, лижет запястья, оседает на волосы и плечи? Иприт. А позже будет больно. Очень больно. Будет невозможно дышать, будет прожигать кожу так, что сам будешь готов её с себя содрать, будет она вздуваться уродливыми волдырями, будут язвы.
Неприятно. Неприятно давит на уши, фантомно закладывая чёткостью слуха.
А ведь они тоже рядом. А ведь они тоже бродят тут, совсем близко.
Чувствуешь дыхание чёрного зверя? Чувствуешь, как ворочаются бесшумно шестерёнки немецкой машины?

Тишина. Разве она может быть такой мешающей, нежеланной, угнетающей? Разве может она быть столь враждебной? Быть врагом по своей сути? Когда-то ему это казалось нонсенсом. Но сейчас, ступая по лесу, что казался до странного знакомым, а не просто родным, он понимал, что его тишина, та, что прежде окружала его в иные минуты, всегда была живой. Вот так просто. Оказывается, в ней он отличал множество звуков, как шелест зеленного кружева листьев векового дуба над головой, или же жужжание пчёл там, в дали, но такое отчётливо. Всё жило, всё дышало, издавало звуки, проявляя жизнь. Мир жил. А сейчас…
А сейчас было тихо. Было мертво. Будто и сам мир умер. Эта балы другая тишина, которой не хотелось, которая не просто тяготила, а пугала измученного до селе шумом бомб бойца. Но лучше бы снова взрыв – думалось Натаниэлю. Это был бы звук. Звук войны, её рёв, но не гробовая тишина, не   с м е р т ь.
Разве может быть так? Так тихо. Так неприятно.

А они и правда были рядом. И не было слышно, как рвется металл, не было слышно, как стонет земля, разрываемая снарядом, или как кричит солдат, которому оторвало конечность. И не было смердящего запаха из пасти немецкого зверя – не было тошнотворного запаха горчичного газа и разложения. Вот так просто: до них оказалось можно было протянуть руку ещё быстрее, чем до своего соратника. Нашли ли они их? Или это они сами натолкнулись на них в этом мареве небывалой яви? Или же просто столкновение? Лобовое. Безвыходное.
Немецкий отряд оказался чуть ли не за соседним невысоким холмом.
Констатация факта. Ничего более. Страх? Да, он был. Но какой-то странный, даже с примесью облегчения, быть может. Он походил на заезженную пластинку, которую заедало, иголка на которой прыгала постоянно, прерывая моментами запись. Облегчение от того, что вот, случилось самое страшное: отбившиеся от группы молодые бойцы военных сил Великобритании встретили наглых из-за сопутствующих побед немцев, для которых сейчас весь мир будто стелился в угоду, отрабатывая должок за нанесенное недавно поражение в Первой мировой. Разве может быть что страшнее этого? Даже иприт с его уродливыми последствиями для здоровья не так страшен. Не так страшна мина. Не так страшно завывание немецких самолётов. Но уже случилось, теперь этого не ждёшь, теперь от этого не убегаешь, гонимый.
Отрывистая немецкая речь. Грубый язык. Пугает. И отрезвляет Натаниэля, который будто только теперь очнулся, сбросил с глаз, казалось бы, какое-то наваждение, но белёсая пелена тумана никуда не делась, так и осталась.   
Из «молока» тумана выплыла фигура в чёрном. Она казалась выше остальных, возвышалась, повелевая и осматривая, молчаливая статуя без лица. Капитан. Это было ясно сразу. Это было бы понятно даже какому-нибудь африканцу, что никогда не видел прежде перед собой немецкого капитана, что вообще не знал, что идёт война где-то в Европе, что не знал о таком континенте. Чёткое и предельно понятное визуальное распределение иерархии. Всего несколько секунд, вероятно, но они будто растянулись в долгое мгновение, во время которого Эшли неотрывно смотрел на фигуру. Фигуру без лица. (Может, это просто голубые глаза британца не осмелились подняться выше чужой груди, обтянутой в чёрное?) Фигуру, что обладала очень жгучим взглядом, не имея при этом глаз, лишь провалы глазниц, чёрные дыры, как у черепа.
Череп. Мёртвая голова. Мёртвая голова на фуражке. Чёрной фуражке. Чёрные провалы глазниц… Глаза смерти.

Задыхаясь, Натаниэль распахнул глаза. Снова весь мокрый, будто в том убогом помещение, где их держали было жарко. По виску стекает капля пота, щекотит неприятно кожу, скользит по щеке, будто слеза. Трудно дышать. Всё тело напряжено так, что представляет собой камень. Просто камень. Который не сможет сменить позы эмбриона. Голубые глаза смотря вовсе не в никуда. Остекленевшие от страха они смотрят по ту сторону, за грань, где только что, казалось бы, побывал парень.
Интересно, сейчас рассвет или ещё ночь? Он просыпается до рассвета или нет? Когда звучит подъём? Их будят с первыми лучами солнца, или нет? Или он успевает каждый раз вырубиться еще, пока моргает?
Из полумрака ветхой постройки на него смотрят взволнованные голубые глаза его друга. Молчаливо тот спрашивает, всё ли в порядке. Беспокоится. Как он может продолжать беспокоиться, когда они провели здесь уже… две недели? Два месяца? Год? Сколько?! Сколько они здесь?! Сколько они в плену?! И где это чёртово «здесь»?! Яростью, не находящей выхода, звучат мысли. Его друг успевает прочесть его мечущиеся мысли? Нет? Лучше бы нет. Надо быть спокойным, изображая отстраненность.

Неприятная речь хлещет слух своей грубостью и отрывистостью. Полоска бледного бесцветного света на земляном полу. Команды, которые учишь быстро, хотя они на неродном и незнакомом тебе языке. Начало дня. Снова, как прежде. Не смотреть за спину. Не видеть двора. Он знает этот двор. Их держат на заднем дворе большого поместья. Поместья, что ему знакомо. Он не хочет видеть дом. Не хочет его узнавать. Вот, почему я знал лес. 
Его выхватывают из шеренги, грубо дёрнув за рукав. В лицо гавкают. Иначе Эш сказать не могут. В его лицо лает немецкий солдат, вызывая только больший ступор. Тычок, тычок – поднятые неловко руки в непонимании. Его зачем-то ощупывают по бокам, а его братья по несчастью проходят мимо, кто-то обращает внимание на то, что с ним делают, кто-то смотрит лишь себе под ноги.
Немцы непонятны ему. Просто непонятны. Кажется, в силу языка. Может еще чего-то. Но непонятны. Его отводят в общую душевую, если её можно так описать. Здесь обычно моются пленники, когда их загоняют в комнатку стадом. Но сейчас он один. За ними всегда наблюдают. К ощущению чужого взгляда не привыкнуть. Он прекрасно понимает зачем здесь, моется. Его зовут. Зовут прочь. В дом.
Нет.

Отредактировано Eden Lincoln (26.11.2016 10:32:01)

+1


Вы здесь » Manhattan » Альтернативная реальность » Blumen des Bцsen ‡альт