http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » Everything that rises must converge ‡эпизод


Everything that rises must converge ‡эпизод

Сообщений 1 страница 28 из 28

1

http://s020.radikal.ru/i700/1607/d5/a3b3e21c1c5c.png

Он всегда был готов признать другого человека дураком или шлюхой.
Единственное, на что годен пророк, - так это признать, что кто-то другой - дурак или шлюха.

Время и дата: начинается всё 10 июля 2016 года.
Место: Джорджия, город, которого нет на карте, - Маустрэп.
Участники эпизода: Рокки Мун, Ангел Харт, Джинджер Харт (нпс) и другие.
Краткий сюжет:
Рокки сторонник мнения, что лучше не иметь лишних родственников, потому что они могут однажды ударить в спину. Когда устав от работы они с Энджи выбираются в путешествие, Рокс и не думал, что дорожка приведёт их в город с говорящим названием, где дядюшка Ангела открыл собственную церковь... Мун ворчал, что всё это секта, что надо их всех валить, но интерес всё же возобладал, поэтому Рокки предложил посмотреть на всё это изнутри.

Отредактировано Rocky Moon (19.07.2016 16:40:28)

+2

2

[audio]http://pleer.com/tracks/1257694wt33[/audio]

Названия на указателях, мелькающих за опущенными окнами машины, сменяются перед глазами будто в каком-то фантастическом сне: уже через пару дней пути Энджел не может различить ни одной знакомой буквы, белым по зеленоватой выцветшей жести. Слова из припева знаменитого кантри, из детского стишка, из страшной истории, вот что они - от Хейвена к Хэллу, по одной и той же дороге. Мысль повстречать за поворотом большую вывеску: "Добро пожаловать в штат Йокнапатоф*" не кажется странной, больше нет. Горячий ветер обдувает лицо густым запахом полей, хорошенько обласканных раскалённым до бела солнцем, но солёный океанский воздух не ощущается здесь. Слишком далеко от берега, хотя они и идут вдоль его изгибов, старательно следуя вниз по каждой петле. Конечная цель их путешествия поставлена ещё в Нью-Йорке - Калифорния, воспоминание о позапрошлом лете, первом и беззаботном, манит их туда, однако они никуда не спешат, растягивая удовольствие настолько, насколько им самим захочется.
- Знаешь, что тут, на юге, самое крутое? - Энджел говорит невнятно, рот набит мясом и подливой, в которой выпачканы его губы, лоснящиеся от жира, как и кончики пальцев, на лице написано блаженство, полное и безотчётное, он на секунду прикрывает глаза и выдыхает с несвойственным для себя трепетом: - Жратва.
В каждой придорожной забегаловке меню читается как стих псалма, он может повторять его про себя снова и снова, внутренне причащаясь: маисовые лепёшки с сиропом, цыплята, жаренные целиком и частями, в панировке и глазури, тушёные овощи - всё в громадном количестве масла и жира, ароматное, острое, настолько горячее, что трудно проглотить; морские деликатесы, густые пряные супы. Энджелу кажется, что он не ел много месяцев, и пища проваливается в его желудок как в чёрную дыру.
Его голод проявляется во всём: он спит, читает и занимается любовью так, будто слишком давно этого не делал. В начале каникул он ощущает себя узником, вырвавшимся на свободу, и не думает ни о чём, кроме наслаждений и отдыха, позволяя Рокки выбирать, куда они двинутся дальше, что будут делать потом, не интересуясь ничем и не выражая своего мнения, если его не спрашивают. Его бледная кожа впитывает в себя тепло вошедшего в зенит лета, и с каждой пройденной Миртл милей он выглядит всё более живым.
- Я бы ехал вот так и ехал, целую вечность, знаешь.
Говорит он задумчиво, на исходе третьего вечера, пока они медленно и незаметно пересекают границу Южной Каролины, углубляясь в тень раскидистых рощ, закат жидким пламенем растекается у них за спинами, и всё вокруг кажется нереальным, покрытое тонким слоем недолговечной позолоты. Где-то в ветвях дубов выводят первые робкие трели сладкоголосые ночные птицы, а на сидении рядом поднимает покрытую золотым пушком головку щенок, подобранный Роксом во время дождя на нью-йоркской заправке, внезапный сюрприз, прозванный Чёрчем. Имя напоминает Энджелу о его кумире, математическом гении, что оно значит для самого Рокки Энджел не спрашивает. Он понимает, что пустить животное в салон любимой крошки для Муна уже достаточная жертва, и довольствуется ощущением горячего беспокойного тепла под боком.
Чёрч похож на пушистый кортколапый колобок, под хвостом у него болтается мешком повисший подгузник, до лучших времён, пока пёс повзрослеет и будет вытренирован как следует, ему придётся ходить так. У Чёрча мокрый кожаный нос, суетливый и любопытный, и длинный вонючий язык, свешивающийся из широкой приветливой пасти, в любой момент готовой разорваться звонким задорным лаем. Щенок обожает их обоих, и Миртл, которую постоянно порывается не то, облизать, не то, пережевать. Во время остановок Чёрч неуклюже ковыляет следом за своими новыми хозяевами, за два дня прошлая жизнь полностью изгладилась из его короткой памяти.
Энджел чувствует себя так же. Словно последнего года не было вовсе, как будто они только вчера съехали с заснеженной дороги под Денвером, чтобы впасть в долгую мутную спячку, и всё, что было после, только пригрезилось им - и долгое бессмысленное безденежье в крохотной душное комнатушке Чайнатауна, затянувшаяся пауза в череде ставших уже привычными кровавых развлечений. Встреча с Каррерой, работа на него, зимнее приключение в Альпах, редкие вспышки активности, их внеплановые оргии плоти и ярости, как в тот раз, с белокурой шлюшкой из бара, из чьих длинных волос Энджел сплёл себе браслет, впервые поддаваясь импульсу оставить что-то от жертвы на память, знаменуя их первую победу над самим собой, над рутиной, почти сожравшей их дочиста. Всё, всё кажется долгим неясным сном, и только теперь, на дороге, он пробуждается опять, как гончая, услышавшая звук охотничьего рожка.
И всё-таки, это время не прошло бесследно. Между тем годом и прошлым он успел вытянуться, повзрослеть, шелуха детства незаметно облетела прочь: чуть припухшие щёки, мягкие руки - теперь от него остались только острые углы и жёсткие крепкие мускулы, и взгляд, которым можно резать бумагу. Теперь он уже не тот мальчишка, которого Рокки подобрал в захолустной Италии, и даже не тот самоуверенный юнец, что с наглой уверенностью включился в игру больших боссов севера. Его движения стали более отточенными, экономными и скупыми, его больше не звучат торопливой скороговоркой, каждое из них имеет вес. Но когда Рокки отвечает на его улыбку своей, стряхивая пепел с кончика сигареты, тлеющей в вечерней мгле снаружи, Энджел знает, что он - именно тот, кем рождён был стать.
Что он прежний.
И что всё идёт как следует.

Утром он просыпается от неотвязного чувства, что рядом находится кто-то посторонний. Это похоже на зубную боль в заднице, и не даёт ему больше покоя, как Энджел ни старается нырнуть обратно в сон. Наконец он сдаётся, откидывает в сторону край вымокшей за ночь от пота простыни и прислушивается. Рядом мирно сопит Рокки, вымотанный долгим днём за рулём и ночными ласками. Впрочем, насколько Энджел знает любовника, тот может лишь притворяться спящим, ощутив, как и он сам, подспудную тревогу. В ногах непривычно-пусто, и только теперь до Энджела доходит, что Чёрч успел куда-то уковылять, оставив своё место ещё тёплым и чуть примятым.
Спустя пару мгновений от входной двери мотельного номера доносится глухое ворчание, и Энджел приподнимает тяжёлую голову, смотрит мутным со сна взглядом, щурясь на длинную тень за грязным стеклом, которая ходит вдоль по длинному балкону, опоясывающему второй этаж, туда и обратно, будто прицениваясь. Он легонько трогает Рокки за плечо, настороженно сжимает пальцы и шепчет едва слышно:
- Рокс, там кто-то есть. Разглядывают номер над нашей дверью, - это должно быть так, хотя Энджел понятия не имеет, кому они понадобились теперь, но и выяснять это желания у него нет, такие эксперименты никогда не заканчиваются удачно, он знает. - Что делать будем?
В выдвижном ящике прикроватной тумбочки ждёт своего часа маленький удобный револьвер, нож тоже под рукой, хотя давно уже не знал дела, но хорошие привычки не забываются со временем. И всё же, разнеженный, сомлевший, выпавший из реальности под жарким белым небом юга, Энджел медлит и не спешит принимать решения.

____________________________
*вымышленный штат на юге США из романов и рассказов Уильяма Фолкнера.

+1

3

Мы с тобою две нити разные.
Расплелись, не дождавшись повода.
Обменявшись ненужными фразами,
Мы устроили друг другу проводы.

Стали жить как одно одиночество
И являть всему миру презрение,
Рождать в муках ненужное творчество,
Продолжая искать в нем спасение.

Одежда липла к коже, влажные волосы неприятно лезли в глаза, но Рокки был вполне себе доволен тем, что происходило. Они проваливались в глубину Юга, как будто увязали в болоте, и Муну казалось, что он весь – кайенский перец, острый и самобытный, слишком непримиримый с миром вокруг. Указатели мелькали, дорога петляла вдали, смытая мороком жары и усталости, в которых жил Рокки последние дни. По радио крутили Avicii vs Nicky Romero – I Could Be The One, и Рокс усмехнулся, вспоминая, как смотрел клип, занимаясь приготовлением ужина к возвращению рыжего из колледжа. Это было так по-домашнему мило и так… правильно, что сводило скулы. Он любил Ангела. Конечно он любил его, как можно не любить совершенство? Но им обоим нужно движение, нужно чем-то заниматься, чтобы не умереть с тоски, не переругаться в порывах ревности или усталости. Именно поэтому ранним утром они покинули Нью-Йорк, чтобы отправиться на бесконечно долгие каникулы, которых им так не хватало в мерной рутине их жизни. За спиной оставалась скучная жизнь с её правилами, обязанностями и людьми, с которыми Муну было тяжело ужиться (да и не было никакого желания стараться).
Ехать пришлось долго, в первый день они проехали почти половину пути до первой точки в их путешествии, что донельзя вымотало Муна, но он ощущал странное возбуждение (не имеющее ничего общего с сексуальным). Рядом с ним был рыжий, на коленях которого примостился щенок золотистого ретривера, и Рокки буквально кожей ощущал, насколько его любовник счастлив. Они подобрали Чёрча – пока Мун называл его так, не зная, какую кличку псу захочет дать Эндж – на дороге всего несколько часов назад. Просто остановились у заправки, чтобы купить колы и чего-нибудь поесть, а там сидел щенок. И Ангел так на него посмотрел, что Рокс просто не мог не взять малыша на руки, засовывая под расстегнутую куртку, чтобы спрятать от моросящего дождя. Он делает это, пока Ангел берёт им кофе и сэндвичи, и когда рыжий выходит из магазина, Рокс кожей ощущает его разочарование – щенка нет на месте. И какова радость Ангела, когда Мун вытягивает сладко сопящий комочек и передаёт ему, забирая стаканы с кофе.
- Не ебу, что мы с ним будем делать, но оставить его на этой заправке будет ошибкой, – сказал он, блаженно втягивая в себя горький кофе. - Да и нам нужен кто-то, о ком будем заботиться, – Мун протянул руку и потрепал щенка между ушей, видя, как зверь довольно жмурит глаза.
Это немного скрашивает долгие часы дороги до первого подходящего мотеля. Рокки ощущает себя усталым и разбитым, но зато он больше не видит мертвецов вдоль дороги, и это не может не радовать. Щенка в комнату они протаскивают тайком, потому что с животными запрещено, но оставлять Чёрча в машине - это слишком даже для Муна.
- Я так заёбся с этой дорогой, - пробормотал Рокки, лёжа мордой в подушку, - что проспал бы пару дней без продыху, но нам ещё ехать и ехать...
Рокки засыпает, слушая голос Ангела, который ласково что-то говорит Чёрчу. А просыпается он, кстати, от того, что щенок лижет его губы, и Мун сначала думает, что это рыжий, поэтому забавно жмурит глаза.
- Ну ё-моё, - ворчит он, когда понимает, что это не рыжий целует его, а наглая псина оккупировала кровать, и слышит из ванной звук льющейся воды. - Эндж, твой пёс меня всего излизал!
Но это не злит его. Напротив, Рокки ощущает почти умиротворение, странное и необъяснимое, но он совершенно счастлив, что они снова едут куда-то вдвоём. Теперь - втроём. Поэтому он кормит Чёрча, и присоединяется к рыжему в душе. После они сидят на кровати и завтракают размороженной в СВЧ пиццей, и это редкостная дрянь, но Мун не жалуется.

Но он всё равно был прав – на исходе третьего дня они только пересекали границу Южной Каролины, а путь их лежал гораздо дальше (куда глядят глаза, на самом-то деле), за границу их серых будней. Рокки покосился на довольную сытую моську любимого и покачал головой, потому что не мог не согласиться с его словами.
- По-моему, именно это нас с тобой ждёт, Эндж, – протянул он, ощущая, как на коленях елозит Чёрч.
Он проделал в памперсе дырку для его хвоста, чтобы щенку было удобнее, и это совершенно добродушное существо весело поглядывало по сторонам, то и дело норовя лизнуть Муна в губы.
- Это не пёс, а извращенец какой-то, – смущённо фыркнул он, передавая пса рыжему, потому что тот совсем распоясался.
Рокки имел честь наблюдать, как растёт Ангел. Он менялся, взрослел, и это было завораживающее зрелище. Мун всё ещё помнил, каким они с Сарой подобрали его – рыжик был похож на оленёнка, строптивого и восторженного одновременно. Но теперь Харт превращался в мужчину, с которым нужно считаться. Нельзя сказать, что Рокс не был рад этой перемене, хотя он слишком любил Энджела, чтобы испытывать недовольство. Даже когда тот пропадал на учёбе, забив на их маленькую семью, Мун умом понимал, что тот делает это всё для них. И он был благодарен ему, хотя никогда не говорил этого вслух. Как и не говорил, что последнее время его посещают мысли, что ему было бы тоже неплохо получить высшее образование. Рокс знал, что Ангел не будет смеяться, но всё равно стеснялся, боялся ему рассказать об этой глупости. Где образование – и где он!

Тем вечером, когда началась эта история, Рокки мирно дрых, утомлённый не только дорогой, но и весьма любвеобильным рыжим, который полночи не давал покоя… или он не давал покоя ему, тут как посмотреть. Их страсть со временем становилась всё более ненасытной, и это тоже порой удивляло Муна – никого он не хотел так сильно и так долго, как рыжего. Впрочем, пуская слюни на подушку, Рокки ни о чём в тот момент не думал, хотя проснулся сразу как услышал посторонние звуки, ещё до того, как Ангел позвал его.

- Бегонию тебе под яйца, Сьют, но ты уверен, что это вообще сработает? Отели – дыра, там одни поебоны пиздят друг друга с перерывом на поебаться, – Винчестер взмахнул руками и едва не врезал своему одноглазому другу по морде, рискуя сделать его безглазым вообще.
- Закрой хлебало, Чест, меня уже воротит от той хуйни, которую ты называешь своим мнением,[ – невысокий щуплый одноглазый коротышка зыркнул на приятеля, поднырнул под его руку и осмотрел парковку на предмет достойных машин. – Вот на этой красотке, – он указал на красный кадиллак, - приехали два вафела. Место остановки, конечно, хуёвое, но вот тачка шикардос. Думаю, бабосики у них должны водиться, иначе какого хуя?
Во всём была вина Честа. Если бы этот придурок не налетел на бабки, они бы ни за что не оказались в ебенях с необходимостью ограбить пару-тройку сотен людей, чтобы набрать зелёных хотя бы на первый взнос. И теперь, стоя на вшивой парковке перед дешёвым мотелем, Сьют готов был пробить голову брата молотком, чтобы тот больше никуда не влезал.
- Мы просто постучимся и войдем под видом коммивояжеров, а там видно будет, – Сьют глянул на слегка перепуганного брата, сплюнул на землю и покачал головой. - Ты сам во всём виноват, я же предупреждал тебя, чтобы ты не лез куда не просят.
- Да хватит ебать мне мозг! Ну ошибся я, ошибся! Ну чё в этом такого? Мы можем съебаться и вообще сюда не лезть, а потом найдём выход.
- Да нас раньше в расход пустят. Бля буду, если нам дадут уйти, – Сьют уже шаркал в сторону двери номера, где мирно отдыхали парни. - Делаем быстро, по факту нежданчика.
Если Чест и был против, то возражать больше не стал, вместо этого он замер перед дверью, будто она была его главным врагом и тупо уставился на номер – 213. Внутри комнаты было тихо, только негромкий собачий тявк заставил Честа и Сьюта нервно дёрнуться. Но боевой настрой это нисколько не сбило – у них всё равно не было ни единого шанса, чтобы спасти свои жопы как-то иначе.

- Погоди, – он коснулся локтя Ангела, поднося палец к губам. - Встань чуть сбоку, возьми не огнестрел, а холодняк, нам не стоит шуметь, если не хотим, чтобы вызвали копов, – Рокки выглядел собранным и серьёзным.
Сам он натянул на себя футболку, благодаря всех демонов ада, что джинсы он надел некоторое время назад. Склонился, подбирая Чёрча, открыл шкаф и сунул туда щенка, прикрывая дверь, чтобы малышу не причинили вреда.
- Сиди тихо, лохматый, – беззлобно приказал он, натягивая на руки перчатки с бангаками, радуясь про себя, что смена оружия и просмотренное аниме подготовили его к нежданным гостям. - Посмотрим, что хотят от нас наши гости, – усмехнулся он, распахивая дверь и складывая руки на груди так, чтобы не было видно лезвий. - Чем обязаны? – улыбкой, которой он наградил гостей, можно было колоть лёд в коктейли.
С лица Сьюта сползла улыбка, когда дверь открылась и перед ними предстал татуированный громила с далеко не самой приветливой и красивой улыбкой. Чест вспомнил всех их родственников до двенадцатого колена, мечтая лишь о том, чтобы смыться, но уходить было нельзя.
- Добрый день, молодой человек, – Сьют постарался улыбнуться. - Не хотели бы вы поговорить о… о… о Боге?
Чест округлил глаза и посмотрел на брата как на полного дебила, но тот и без него это прекрасно знал. Верзила у дверей сверкнул улыбкой, чуть отошёл в сторону и спросил кого-то в глубине комнаты:
- Эндж, детка, мы ведь хотим поговорить о Боге?
Когда Сьют и Чест заходили внутрь номера, они понимали, что попали в очень нехорошую ситуацию.

+1

4

Энджел не заставил себя долго ждать, реагируя на тихий приказ Рокки мгновенно он лишь отрывисто кивнул, давая знать, что понял всё остальное, недосказанное, мелькнувшее во взгляде любовника где-то там, под мутной пеной лёгкого беспокойства. Очнуться по утру в незнакомом месте с какими-то прохвостами, вынюхивающими под дверью - удовольствие ниже среднего, особенно если тебе есть что что скрывать. Впрочем, им было не привыкать к постоянной перемене мест, хотя год относительно стабильной жизни в городе с очень редкими переездами, избаловал и разнежил, но в памяти, где-то очень глубоко, навечно запечатлелось приобретённым инстинктом умение ориентироваться везде и всегда, какое-то сверхчуткое восприятие окружающей реальности, враждебной и опасной, способной уничтожить в миг, если ты хоть на миг расслабишься, отпустишь туго натянутые поводья контроля.
И всё-таки, кто это?.. Вряд ли за ними увязался хвост от самого Нью-Йорка или из ещё более необозримых далей, Энджел был уверен, что те, кто могли бы прийти к ним с намерением причинить вред, не стали бы выжидать так долго, не выдали бы себя так глупо. Скорее всего, туристы, перебравшие ночью, и теперь как безмозглые зомби тупо ищущие потерянную комнату, снятую для ночлега. Простаки, лёгкая добыча, было бы настроение, а не вот так, как брошенная под дверь куча свежего дермеца. Или, может быть, кто-то настолько борзый и ушлый, или настолько отчаявшийся, что решил втихомолку пошарить по мотельным номерам в надежде наскрести немного зелёных на свои нехитрые захолустные развлечения? В таком случае, опыта у них не было никакого, иначе не стали бы устраивать рейд воскресным утром, когда большинство постояльцев дрыхнет на скрипучих постелях, деля их с клопами. Спит некрепко, чутко в предвкушении скорого пробуждения, пока солнце карабкается по лестнице небо всё выше, становясь всё злее от этого долго подъёма, и острые лучи втекают в казённые безликие комнаты, наполняя их жаром.
- Надеюсь, не придётся мочить их прямо здесь, - буркнул Энджел угрюмо, потёр костяшками пальцев прикрытые веки, прогоняя остатки сна и по-детски надулся. - Там внизу отличная забегаловка, я хотел ещё позавтракать, прежде чем мотать дальше, да и Чёрч не откажется от куриных косточек...
Он проводил задумчивым взглядом исчезнувшего в шкафу щенка, тот успел только тихо скульнуть, прежде чем перед любопытным носом захлопнулась дверца. Нервное возбуждение не отпускало, Энджел чувствовал, как оно искрит под кожей так, что выбитые иглой на бледной спине перья широких ангельских крыльев начинают шелестеть, наэлектризованные беспокойством - он буквально чувствовал это. Потянувшись, он быстро натянул короткие шорты, чтобы хоть как-то прикрыть ночную наготу, отбросил назад длинные чуть вылинявшие, пряча играющий по крепким плотным мускулам узор, и в мгновение ока была уже на ногах: складной охотничий нож небрежно скользнул в карман, скорее как страховка, чем намеренно подготовленное оружие. Пользоваться им Энджел собирался в самом крайнем случае, устраивать кровавую баню среди дня в мотель с картонными стенами - не самое мудрое решение, если ты решил отдохнуть не в тюрьме округа.
Он с весёлым интересом проследил за приготовлениями Рокки, но глаза потемнели, когда Мун задал вопрос, потянулся к ручке двери, в тень которой Энджи беззвучно скользнул, замирая в углу, осторожный и незаметный. Работавший с перебоями кондиционер сделал воздух в комнате сыроватым и затхлым, по обнажённым телам стекала испарина, схватываясь налету, превращаясь в холодящий кожу эфир.
- Давай, - шепнул Энджел одними губами, настороженно прислушиваясь к тому, что творилось снаружи, равно как к себе и Рокки, настраиваясь на одну волну. 
Он улыбнулся, и если бы те, кто теперь робко заглядывали внутрь номера, затемнённого опущенными жалюзи, могли видеть эту улыбку, вряд ли бы они захотели войти.

Винчестер был наказанием божьим, Сьют был просто уверен, что этот верзила появился на свет только для того, чтобы мучить его всю оставшуюся жизнь. Росту в Честе было шесть футов и два дюйма, в плечах косая сажень, и над старшим братом он возвышался как каланча над маленькой садовой тачкой, но толку-то? Всё в рост ушло, в круглой пустой башке осталась одна извилина, да и та включалась только когда Честу хотелось раздобыть себе бухла или бабёнку на ночь, и работала с перебоями, потому как ради удовольствий своих Честер готов был прозакладывать голову чёрту - вот только вряд ли бы тот взял её. На кой нечистому пустой котелок? Разве что спирт гнать. Самый что ни на есть логический конец для такого бесполезного выпивохи.
Правда, чертей в их округе не водилось, только всякая погань, всегда готовая разжиться на дурне вроде Честа, а Сьюту снова приходится спасать шкуру идиота, уже в который раз. Потому что он обещал мамаше, что станет приглядывать за ним, буквально на смертном одре обещал - шутка ли, эта стерва бросила их вдвоём. Избавилась, так сказать, от бремени, переложив его целиком на щуплые плечи Сьюта. Простить этого покойной он не мог, но и оставить единственную семью в беде тоже не годилось. Как ни крути, а кроме этого дурня у Сьюта никого. Вот и приходится соображать за двоих, иначе никак.
Прищурив свой единственный глаз, Сьют смачно сплюнул густой табачной слюной на доски настила второго этажа мотеля, обнажая сгнившие у корней зубы, почесал тощий зад под облезшей джинсой, ощущая, как ноет лева, переломанная, нога. Травму он получил там же, где оставил свой глаз - пытался честно заработать себе на кусок хлеба, но ведь верно говорят, что честным путём ничего путного не получишь, и, может, Чест в чём-то прав, когда вот так порхает по жизни - если эта здоровая туша могла бы порхать - как мотылёк-однодневка. Никаких забот, никаких тревог, разве что прихлопнуть могут. Но это уже опять забота Сьюта, Чест умеет сделать её такой.
Только на этот раз, что-то Сьюту не нравилось во всём, что происходило. Что-то было такое в лице открывшего ему парня, неживое, что ли? Неправильное. Сьют всеми кишками ощущал это, как будто кто-то воткнул ему в задницу стрелу с заострённым оперением и провернул внутри. Не смотря на свой щуплый вид, Сьют был жилистый и крепкий, и умел драться, при надобности как чёрт, укладывая на лопатки даже здоровяка-Честера. Ему было сейчас около тридцати четырёх лет, если он помнил правильно, хотя выглядел Сьют лет на десять старше, и всё-таки, сил у него было ещё изрядно, да и язык подвешен неплохо, так что от опасности он бегать не привык, но тут было что-то другое, с чем ему ни разу прежде сталкиваться не приходилось, все его инстинкты вопили об этом.
- Кхм, мы бы на другой раз зашли, коли неудобно, - пробормотал Сьют, спиной чуя взгляд брата, трусливого, но верившего в мудрость старшего как в Священное Писание, не хотелось разочаровывать Честа, тем более, бабки были им и вправду нужны, только по виду Татуированного можно было догадаться, что вряд ли они здесь водятся, потому не грех бы и свернуться пока не поздно. - Коли помешали, то мы того... Отвалим по-хорошему.
Краем глаза Сьют заметил какую-то тень, мелькнувшую сбоку, что-то яркое, пылающее, обжегшее роговицу глаза внезапным всполохом света в сумрачных тенях комнаты, особенно угрюмой после яркого полуденного солнца. Чей-то негромкий голос, приятный, но явно не женский, отозвался на слова Татуированного вкрадчиво и мягко, и от этого тона Сьюту сделалось совсем уж нехорошо, а желание съебаться, высказанное Честрером несколькими минутами ранее, показалось не такой уж и дурной идеей. Выходит, пустоголовый тоже иногда дело говорит.
- Я бы хотел послушать, что они скажут. Нет ничего лучше, чем начать свой день с разговоров о Боге.
Самое забавное - хотя ничего на хрен забавного в этом не было вообще - говорил второй без малейшего намёка на улыбку, искренно и серьёзно, так что Сьюта до костей пробрало. Неужто опять эти фанатики? Так и прут здесь, по дороге в Маустрэп, последние несколько месяцев, с тех пор, как в городке объявился этот Лоутон, Святая Задница. В общем-то, отчасти, расчёт Сьюта и был связан с этой эпидемией: паломники редко приезжали с пустыми руками, значит, и у этих богомольцев, таки есть за душой тысчёнка, как минимум. А может и больше, при такой-то тачке. Интересно, этим самым, жоподёрам, сколько надо потратить бабок, чтобы отмолить свои грехи? Вряд ли Господь, - если он, конечно, существует, в чём новоявленный проповедник Сьют совсем не был уверен - благосклонно глядит на то, как двое мужиков пялят друг друга, сливаясь в противном природе акте, а что перед ним парочка гомиков, в этом можно было не сомневаться.
- Ну, надо быть, поговорим тогда, - Сьют сделал Честреу знак рукой, и первый шагнул у зыбкую полутьму, наполненную шумом гудящего кондея и приглушённым шорохом, как будто кто-то царапал фанеру, негромко подвывая при этом. - Вы, конечно, слыхали о нашем Пророке? - Сьют остановился посреди бОльшей комнаты из двух, сдёргивая с головы мятую замызганную тканевую шляпу, принимаясь вертеть её в грязных узловатых пальцах, слова давались ему с трудом, он старался говорить степенно и медленно, подражая гладкой речи священников и выбрасывая на подступах к гортани все бранные словечки, которыми привык щедро пересыпать свой говор, и собственные фразы без них казались ему чужими, книжными, какими-то голыми, что ли. - Да кто ж о нём не слыхал, верно? - он обернулся и лукаво подмигнул Татуированному, поглядывая при этом на растерянное лицо Честера, который только соображал, туго и со скрипом, что происходит, и что от него требуется, и пока помалкивал, что было, пожалуй, всего лучше. - Преподобный Лоутон узре Свет и приде, чтобы несть его нам, грешникам! - голос Сьюта приобрёл вдруг характерную заунывную протяжность, которая, в его сознании, ассоциировалась с фанатической верой,  черты резкого грубого и мелкого лица ещё заострились, делая его, действительно, похожим на припадочного. - Преподобный несёт благую весть, и мы должны слушать слово его, чтобы очистить души свои.
Сьют резко выдохнул и хлопнулся лбом об руку, гадая, не переигрывает ли, не пережимает с ролью? Если он проведёт её как надо, то, авось, подозрительная парочка сама ещё раскошелится. Главное, чтобы они не раскусили его, ведь Сьют не знал даже, имеет ли "преподобный" Лоутон сан, в который он, только что, сам его посвятил.

Первое мнение Энджела было - обыкновенные пиздаболы. Он чуть приподнял бровь, лениво поглядывая на Рокки с немым вопросом: стоило вообще впускать внутрь эту хуйню? Но тот уродец, который помельче, очевидно главный в тандеме, продолжал трещать не переставая. В то, что никакого отношения субчик не имеет ни только к церкви, но и к религии вообще, в любом её виде, Энджел не сомневался, и всё-таки, слушал с необыкновенным вниманием, едва не затаив дух. Одно-единственное слово в мгновение ока превратило его в самую отзывчивую аудиторию, о которой "несущий Слово" мог только мечтать: Лоутон.
Сделав короткий знак рукой для Муна, Энджел выступил вперёд, в полоску рассеянного дневного света, тряхнул распущенными волосами, и внимательно, цепко поглядел в коричневое от загара и грязи лицо болтуна.
- Вы знакомы с Пророком лично? - спросил он, нащупывая почву, ту информацию, какую мог бы высосать из говорливого, на свою беду, дурака. - Расскажите, какой он. Что он за человек?

Отредактировано Angel Heart (30.07.2016 16:14:47)

+1

5

«Кажется, отпуск откладывался до лучших времён», - эта мысль не принесла ожидаемой злости, хотя Рокки порядком устал и ещё точно не успел отдохнуть (спасибо Чёрчу и рыжему чуду). И хотя щенка они спрятали в шкаф, Мун всё равно нервничал:  не хватало ещё, чтобы Чёрч подал голос. Нельзя выглядеть суровым убийцей, если ты прячешь маленького щенка золотистого ретривера, который вызывает исключительно умиление и желание потискать. Зато вызывает большее доверия у тех, кого нужно подкупить, чьё внимание необходимо отвлечь. Впрочем, подкупать чьё-либо доверие им не было нужно, сейчас они отдыхали, а от беспощадного мочилова всех на своём пути отошли ещё год назад, когда начали мирную жизнь простых цивилов (нет). Пожалуй, именно поэтому, когда к ним в номер вошла колоритная парочка, Мун не думал о том, как они будут прятать трупы, но бросил Ангелу:
Мы в любом случае успеем поесть, – и коротко улыбнулся, что было совсем не характерно для того Рокки Муна, которым он был всего годом ранее.
Им необязательно было пускать кровь, а трупы могут найти далеко не сразу, они ещё успеют забить желудки, взять еды на вынос с собой, покормить Чёрча и свалить в закат до того, как бабёнка, убирающая номера, завизжит от ужаса. Всё равно они остановились в этом мотеле, не используя своих имён (по обыкновению)… Но думать об этом не хотелось, потому что при желании их могли опознать, составить фотороботы, и вместо отдыха придётся думать, как спастись. Странно, раньше Рокки не задумывался о таком, в его голове ни разу не возникала логическая цепочка о том, что нужно сделать, чтобы не попасться в лапы закона.
Только ради Ангела он учился, стараясь не только быть его под стать, но и суметь защитить, если того потребует ситуация. А она могла потребовать, потому что даже безобидный отпуск, кажется, превращался в череду не самых приятных встреч. Вот к кому ещё в дверь рано утром может постучаться парочка отморозков, причём они явно не собирались говорить? Только к ним с Ангелом, потому что они притягивают неприятности, они созданы для неприятностей – и всё.
Отвечая на скептический взгляд Энджела едва ли не виноватой полуулыбкой, Рокки пожал плечами, мол, кто же знал, что вместо свидетелей иеговы они впустили внутрь то ли блошек, то ли вшей. Он не произнёс больше ни слова, потому что внимательно наблюдал за этими утырками, боясь, что может упустить, когда ситуация выйдет из-под контроля. А она могла – судя по взгляду того, второго, им грозило что-то ужасное (вероятно, он исполнял роль Муна в этом дуэте). Эта мысль показалась Рокки забавной, но он решил поговорить с Ангелом после, когда они избавятся от этих двоих дебилов. И когда Ангел заговорил, Мун только согласно кивнул, говоря, что поддерживает этот вопрос, Игра этого, тощего, нисколько его не впечатлила, ему показалось, что оба гостя отчаянно фальшивят, и подумалось ему: а они с Энджелом примерно так же выглядят, когда лгут? Если да, то им нужно начинать убивать сразу, без лишних слов, потому что на них всё равно поведутся только настоящие кретины.

Сьют сглотнул, понимая, что попал в собственную ловушку. Что он мог рассказать о Лоутоне, если не видел его воочию? Это всё из-за этого мудака Честера! Впрочем, он тоже хорош – на хрена заговорил о этом хреновом пастыре? Он мог выбрать любое имя, выдумать его в конце концов, но выболтал инстинктивно то, которое было на слуху. Теперь нужно было вспоминать, что знает он знает о мужике, чтобы удовлетворить любопытство этого странного парня.
- Ну ему за тридцать, ближе к сорока годам,  - промямлил Сьют, почти ненавидя себя за заплетающийся язык. - Человек он хороший, хотя мы не общались с ним особенно близко… тёмноволосый, язык подвешен отлично, глаза… глаза у него добрые, – выдохнул он, переминаясь с ноги на ногу.
Что ещё он мог рассказать об этом человеке? И главное - зачем этому рыжему такая информация? Вон как вцепился взглядом зелёных глазищ, гляди, дыру прожжёт, а потом в пепел превратит.

- Ну что, нам нужна ещё информация? - Рокки прервал неловкую паузу, засовывая сигарету в зубы и поджигая её, и демонстрируя кастеты, которыми он так любит выбивать зубы.
Ему до этого Лоутона не было дела, но видя, как заинтересовался Ангел, он постарался не мешать незваным гостям блеять, хотя выглядело это жалко.
- Господа, наверное, торопятся. А мы тут их задерживаем своим любопытством... - голос Муна стал мягким, почти шёлковым. - Мало попасть в ворота, надо еще промахнуться мимо вратаря... и мне кажется, что у наших гостей это получилось. Как думаешь, господа сами уйдут или нам проводить их?

Отредактировано Rocky Moon (07.08.2016 21:55:34)

+1

6

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
[audio]http://pleer.com/tracks/4650326kNTt[/audio]

20. А нечестивые — как море взволнованное, которое не может успокоиться и которого воды выбрасывают ил и грязь.
21. Нет мира нечестивым, говорит Бог мой.
(Исаия 57:20,21)

В тысяча девятьсот семьдесят девятом году, когда Сьют Когберн впервые обозрел этот свет своими мутно-голубыми глазами и громким отчаянным криком выразил всё, что думал об этом месте, куда привела его малолетняя мать, не спросив на то его личного мнения, количество верующих людей в обоих Каролинах не превышало среднего числа по всей стране. Время было не самым простым, но в Штатах тогда царила ненадолго обосновавшаяся стабильность. Окончилась затяжная, бессмысленная и позорная война во Вьетнаме, а другие не успели пока начаться, экономика была на пике развития, все остальные народы взирали на американцев как на старших братьев, с которых следует брать пример (и кое-кто мог бы поучиться у них уважению), противостояние с Союзами подходило к логическому концу, и вся планета вступала в новую эру цифровых технологий.
Маленький Сьют ничего не знал об этом, но первые годы своей несчастной жизни, он прожил в относительном спокойствие и умиротворении. Всё кругом шло своим чередом, водоворот дней не увлекал его за собой, покуда ему было что есть, и чем развлечь себя. Он тратил целые часы на то, чтобы выпростать крохотные ступни ног из плотно спеленатого одеяла, всегда идеально-чистого, благодаря стараниям бабки, и слушал тоненький дребезжащий голос матери, напевающей ему колыбельные. Тогда в простых и незатейливых мотивах редко слышались такие слова как "Христос", "спасение" и "пастырь мой" - они пришли в скудный лексикон Молли Когберн гораздо позднее.
Мать как будто предчувствовала что не переживёт вторую беременность, что она окончательно подкосит её слабый организм. Молли была худосочной, болезненной и хрупкой девушкой, слишком рано вступившей во взрослую жизнь, хотя что ещё ей оставалось? Наверное, она не была такой уж плохой родительницей для своих пятнадцати лет. По крайней мере, из раннего своего детства Сьют не мог припомнить ничего такого, за что он должен был на неё злиться, но рождение Честера подкосило её. Молли прожила ещё несколько лет после, достаточно, чтобы убедиться в том, что старший брат возьмёт на себя опеку над безмозглым недоношенным младшим. И ещё, чтобы успеть приобщиться к церкви Иисуса Христа Последних Дней, и вот тогда в маленьком старом трейлере не стало жизни от бесконечных заунывных псалмопений.
Уже тогда Сьют Когберн от всей души возненавидел всё, что было связано с религией, с образом полунагого мужчины с усталым печальным лицом, прибитого к кресту. Он вызывал у Сьюта только кошмары до холодного пота. Мольбы, стенания и клятвы терзали его слух, а в искупление он попросту не верил. Наступало новое время, эра изворотливых, находчивых и хитрых, тех, кто надеется только на себя, а не уповает на потустороннее вспомоществование, и Сьют был один из таких. Он твёрдо знал, что за пределами этого света рассчитывать ему не на кого, ну а если придётся нарушить парочку законов ради себя и своего младшего, то это уж никак не его вина.
Он знал так же, что множество людей, более слабых или более глупых, рассчитывают в своих делах на небесного патрона, наивно уповая на вселенское правосудие, надеясь купить себе тёпленькое местечко на том или этом свете если не добродетельной жизнью и благими делами то, хотя бы, звонкой монетой. С появлением в этих краях сладкоголосого Лоутона, таких вот наивных простаков на местной трассе перебывало не мало. Сьют и сам успел срубить с них баблишка, так что и в этот раз рассчитывал на успех, тем более что дело было правое - куда уж боле? - спасти родную кровь от насильственной гибели, если не что похуже. Но что-то в этих двоих ему не нравилось. Было в них что-то не то, не правильное, выходящее за рамки действительности, в которой Сьют успел обжиться за тридцать пять долгих лет. Сейчас, он с превеликой радостью оказался бы где-нибудь за сотни миль от двух пар глаз, холодных и цепких, сверливших его с двух сторон, заставляя чувствовать себя куском маринованного мяса, вздетого на вертел. Синие и голубые, они вонзались острыми шпильками в толстую кожу Сьюта, и, хотя он всей душой ненавидел церковь, заставляли искать в памяти обрывки полу забытых детских молитв.
"Господь возьми меня к себе..."
- Преподобный Лоутон светоч в наших местах. Мудрый и справедливый.
Он лепетал как невинная школьница, напуганная первой близостью, и взгляд его метался из стороны в сторону испуганной мышью. Честер стоял рядом, спокойный и недоумевающий, защищённый силой своей глупости даже от пронизывающих взглядов двоих незнакомцев, резких и каких-то голодных. Да благословит  Господь, в которого он не верит, этого скудоумного увальня, да продлит его годы, и сделает железные кулаки ещё крепче и прочнее, взмолился про себя Сьют, кривая вымученная улыбка коснулась его тонких бескровных губ и он поглядел прямо в глаза высокому татуированному парню, обращавшемуся к нему так, будто он успел уже взвесить весь его ливер и решить, по скольку его продать.

Взгляд Энджела оставался неподвижным, как у ящерицы. Он долго и внимательно изучал болтливого мужичка, взвешивая со всем тщанием каждое слово, вылетевшее из его впалого тонкогубого дна, потом медленно и выразительно посмотрел на Рокки, качнул головой - вправо- влево, медленно и обречённо, словно нехотя, пускай жест этот был явно показным, нарочитым. О том, что случится дальше с незнакомцами Энджел не жалел, да и с чего бы? Они спускали шкуру и не с таких, и за провинности меньшие, чем ложь, а чаще и вовсе без повода. Да, многое изменилось с тех пор, они стали старше, степенней и мудрее, но сейчас, они были на каникулах, верно ведь?
И этот хер моржовый лгал им. Нагло, откровенно и бесстыже, а этого Энджел терпеть не мог в людях, особенно если они так дурно разыгрывали свою карту. Губы Джелли собрались в пухлый капризный "бантик", между светлых бровей залегла тонкая складочка, голова склонилась к плечу, а глаза, сонно прищуренные, не выпускали ранних посетителей из виду. Большого можно было сразу списать со счетов, решил Энджел. Он был растерян и во всём полагался на низкорослого старшего говорливого спутника. Скорее всего, он вовсе не понимал, что сейчас происходит.
- Воистину ты несёшь благую весть, брат. Ты знаешь, как велик и мудр учитель Лоутон, ты видел вблизи его мощь, и я завидую тебе.
Энджел едва мог поверить, что вся эта чушь слетает с его уст, и представить не мог, что подумает о нём Рокки, как ему понравится эта благочестивая чушь в исполнении любовника, ведь он и без того был порядком взведён. Все они были, хоть и по разным причинам, поглядывая друг на друга внимательно, пристально, с опаской и удивлением, все четверо. В на пару секунд воцарившейся тишине послышался звук возни и глухое ворчание недовольного своим заключением Чёрча, Энджел откашлялся.
- Ещё немного... - в голове его что-то быстро щёлкало, как перфораторные карты в старинном вычислительном устройстве, Энджи словно мог въяве увидеть мелькание света и теней, признак происходящих изменений, взгляд его метнулся к Сьют и впился в жилистое усталое лицо фермера и пропойцы острой булавкой.
- Где мы можем найти преподобного, брат? - рука его потянулась к в сторону, как бы нащупывая вслепую увесистую мошну, хотя по скромному и лёгкому наряду было видно, что с собой у Энджела ничего нет. - Ты знаешь? Ты близок к нему? - глаза его чуть закатились, обнажая идеально-чистые белки, светлые ресницы затрепетали крыльями умирающей бабочки. - Если я умру завтра, то мои враги умрут сегодня, - продекламировал он звонко и зычно, в тон недавней речи щуплого лгуна, потянулся рукой к Рокки, коснулся его локтя, как бы ища ободрения или пытаясь сковать их всех, находящихся в этой комнате, в одну сплошную электрическую сеть. - Благословен Господь карающий и дарующий жизнь истинную. Аминь, братья! Помолимся.
Насколько убедительно для кого угодно звучала его речь, Энджи было наплевать. Он не собирался отпускать этих двоих из номера. Не теперь, когда они вошли и показали себя, игра была уже начата, фигуры расставлены, и поздно что-то менять. они были далеко от своего дома, они имели право на приключение, а лгуны должны ответить за свои пороки, так устроен мир. Или он не видел, как это прыщ смотрел на них с Рокки, осуждающе и взяко, словно сам был в чём-то их лучше. Уже за одно это ему полагалась достойная кара, здесь и сейчас.
Не говоря о том, что преподобный Лоутон не выглядел так, как сказал тощий. Лоутон и вовсе не был проповедником, он был пьяницей, агрессивным психопатом, вором, насильником и хроническим преступником, не выходившим из-за решеток дольше, чем на полгода, с тех пор, как ему исполнилось тринадцать лет.
Лоутон доводился Энджелу Джоэлу Харту Лоутону родным дядей, и о его недавнем обращении Энджел, косвенно, узнал из краткой переписки с Меттью, своим старшим братом, хотя понятия не имел о том, что двигаясь к югу, они так же движутся по направлению к новопросветённому. Мэтти сказал, что мать, Эмили Лоутон, со своим младшим ребёнком, малюткой Джинджер, и с новоявленным, четвёртым по счёту, мужем так же двинулась сюда, под крыло к очередному пророку, родственному себе по крови, с которой что-то было не так. Что-то страшное и недоброе бродило в венах Эмили, от чего она надеялась излечиться, покаявшись во всех своих грехах (а как же я, мамочка?) Энджел знал это, но это его не касалось. До сегодняшнего утра, пока судьба услужливо не бросила всё это им под ноги.
- Помолимся вместе, прежде чем разойтись своим путём.

Рыжий купился, Сьют видел это, как видел и то, как Татуированный поглядывал на своего спутника, словно пёс, ждущий команды. Ясно, что он у мелкого на коротком поводке - Сьют даже хмыкнул от удовольствия, потирая руки, но только в душе, про себя, не решаясь обнаружить радость делом. Если слушаться рыжего, какую бы чушь тот не нёс, всё будет на мази.
- Воистину, брат. Помолимся!
Дёрнув за рукав недоумевающего Честа, Сьют рухнул на сухие, израненные артритом колени, благочестиво опустив взгляд в пол, склонив низко-низко сухую жилистую шею, не ожидая подвоха или удара. Он был слишком доволен собой для этого.

+2

7

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Рокки не верил в Бога. Вся эта хрень с религией казалась ему абсурдной сама по себе, попыткой найти того, на кого можно скинуть свои проблемы, кого можно обвинить в том, что мир – выгребная яма, исходящая зловонием и кишащая жирными мухами. Всегда проще сунуть голову в песок, вскинуть зад к небу и взмолиться тому, кто настолько всемогущий, что может уничтожить всех, кто существует в мире, по одному щелчку пальцев. И если люди верят только потому, что боятся, то это уже лицемерие, прямое нарушение всех существующих догматов той веры, в которую фанатики погружались с головой. Мун был уверен, что их гости не были ни верующими, ни адептами, ни даже атеистами. Они были больными ублюдками, грязью на подошвах, которую нужно устранить. Смотря на них тяжёлым, мрачным взглядом, Рокки дышал негромко и спокойно, не выдавая раздражения. Сейчас он выступал молчаливой глыбой, позволяя рыжему вести переговоры, потому что его интерес угас на третий секунде рассказа о каком-то сраном пастыре, и поэтому Мун курил свои дешёвые сигареты, позволяя всему вокруг пропитаться въедливой вонью. Энджел снова был в своей стихии, напоминая отчего-то – всего на минуту – Илая Сандея, столь истово молящемуся несуществующему Богу, преследуя при этом только свои цели. Безумие в чистом виде, концентрированное. Впрочем, себя Рокки сравнил бы с Плэйнвью, с которым мог бы потягаться в ненависти к людям. Ко всему живому, что есть вокруг. И ненависть росла в нём постепенно, заполняла его с кончиков пальцев до кончиков волос, обвивается вокруг шеи жгутом, но не душит, а поддерживает в нём отголоски жизни. Благодаря ненависти Рокки ещё не сдох, не отправился в муть безумия, а продолжал пылать. Другой стороной медали был Ангел – любовь, но об этом Мун предпочитал не думать, словно боясь сглазить.
Странная гибкость человеческой психики – в Бога Рокки не верил, но в сглазы и порчу – вполне. Потому что ему тоже были необходимы условности, за которые можно зацепиться, которыми можно оправдаться. Рокки дышит размерено, тихо, глуша сигарету за сигаретой, его чуткий слух улавливает, как шебуршится щенок в шкафу, и Мун бросает взгляд на любовника, вглядываясь в яркие зелёные глаза. Он знал, что всё, что говорит рыжий, - блеф, но даже он купился на эти слова, на уверенный тон Ангела. Все эти: "...не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не обижай, почитай отца твоего и мать" в его устах приобретали совершенно иное значение.
- Госпо-о-о-ду помолимся, - тоскливо и протяжно проныл Рокки, говоря будто бы в нос. Как-то они зарулили в общину русских, причём верующих, и заунывно местный пастырь цедил именно эти слова.
Ваш Бог плачет кровавыми слезами где-то очень далеко от Рая. Заблудший, полуживой, он простирает руки к небу в немом вопрос: за что?
Ваш Бог давно забыл дорогу к вам, махнул на вас рукой, потому что вы живёте в мёртвом мире. Мире, где мёртвые женщины выталкивают из грязного чрева мёртвых детей. Мира, где мёртвые люди добивают друг друга из соображений закона дикой природы.
Ваш Бог оставил вас, молиться бесполезно.

Это уже даже не просто усталость, не просто злая тупая боль от постоянной вынужденности жить по чужим правилам, пылающая ненависть - всё это заставляло Муна выходить из себя, делало его напряжённым и словно одеревеневшим.
- Помолимся вместе, прежде чем разойтись своим путём, - говорит Энджел, и на губах Муна расцветает медленная  едкая улыбка.
Она раскалывает некрасивое лицо Рокки звериным оскалом. Он делает движение, будто хочет опуститься на колени, но единственное, почему он может принять такую позу, - так сподручнее отсасывать его молодому любовнику. Больше эта поза не вызывала у него никаких ассоциаций. Но странно было бы предполагать, что эти двое сейчас устроят тут порно-пати во славу собственных идей.
Рокки кивнул Ангелу на Сьюта, отдавая ему право замочить этого говорливого хера, а сам молнией приблизился ко второму мужику, принявшему коленноприклонную позу. Он решил не особо церемониться, обрушивая один сильный удар кулака, усиленного кастетом, в голову, прошибая её, как глазированную верхушку шоколадного торта. И сразу же, не медля, ударил ещё раз, а потом ещё, превращая лицо великовозрастного дебила в кровавое месиво, с холодной яростью вымещая на нём свою бушующую ярость.
Он мог бы замочить так любого, кто выводит из себя. Он мог бы расправиться так со всеми, кто ему не пришёлся по душе.
Где ваш Бог, когда Рокки уничтожает его детей?

+2

8

Это всегда было в глазах. Сьют слишком долго учился выживать в мире, где каждый первый был готов перегрызть тебе глотку за ломанный дайм, чтобы не заметить Смерть, когда она смотрела на него, и то, что мелькнуло во взгляде татуированного громилы, показалось ему хорошо знакомым. Это было предупреждение, объявление об опасности, вывешенное перед самым краем обрыва, так что времени на реакцию почти не оставалось. Сердце старшего из оставшихся в живых Когбернов болезненно ёкнуло и сжалось с силой, будто бы втянутое внутрь мощного вакуумного насоса. Он выдохнул, тяжело и протяжно, как животное, ложащееся под ударом тяжёлого молота на бойне, и пошатнулся на полусогнутом колене, изношенном и скрипучем, пришедшем в негодность будто устаревшая деталь. Он наклонился вперёд, губы всё ещё шептали нелепые, бессмысленные слова импровизированной молитвы, когда густые и пряные капли окропили их.
Сьют облизнулся. Жидкость была вязкой, солёной, с привкусом металла, и он не сразу понял, что рот его раззявился в беззвучном крике, давая крови родного брата беспрепятственно заливаться внутрь, стекать вниз к корню языка, прижавшегося к нёбу, вываливающегося и уже начавшего распухать, потому что звук, как и вздох, не мог вырваться из глотки, накрепко перетянутой чем-то плотным и тонким. Только теперь Сьют ощутил давящее беспощадное прикосновение петли, крушащей его слабую гортань. Он дёрнулся, булькнул, вскинул руки, цепляясь за удавку, царапая грязными обломанными ногтями синеющую кожу, пытаясь отодрать от себя, освободиться, ведь - боже, боже, Чест - бессмысленное лицо младшего, так и не успевшего ничего понять, сваленного парой точных ударов, как столетний массивный дуб, пялилось на него застывшими зрачками с пола поганого отельного номера, и тонкие струйки крови стекали по смуглому квадратному лицу, забиваясь в тонкие трещины морщин.
Нет, нет, он не собирался подыхать здесь как безмозглая скотина от рук каких-то извращенцев и подонков! Сьют вдруг разом обмяк, осел кучей остывающего дерьма на затёртый подошвами грязных ботинок древний ковролин, дожидаясь, пока душившая его рука ослабеет, совсем немного, а затем резко рванулся вниз и в сторону - прочь, отчаянно взвыв при этом, и краем уха уловил зазвучавший эхом, глухой и нечеловеческий отзвук собачьего заливистого лая.
- Помог... аргх... пом...
Точный удар в лицо заставил его заткнуться - поток, хлынувший из разбитого носа, пресек все попытки докричаться до невидимых безучастных свидетелей, до возможных спасителей, исключённых из заколдованного круга этой комнаты, где преступление, совершённое против него и Честа, так и останется сокрытым. По крайне мере до тех пор, пока последний из их рода не перестанет дышать, а разве что-то иное имело значение? Сьют не верил в жизнь загробную, он продолжал отчаянно цепляться за ту, единственную, которую он знал, как бы ни клял её прежде и как бы ни желал себе лучшей участи в мире подлунном. Всё бы сгодилось ему теперь, стучало у него навязчиво в мозгу, охваченном лихорадкой угасания от недостатка кислорода - всё бы сгодилось, только бы ещё разок размять промочить пересохшую глотку доброй порцией виски, да проехаться на своём старом пикапе. Только бы не слышать насмешливого голоса, издевательски тянущего у него над головой - громко уверенно, чтобы заглушить возню и предсмертные хрипы:
- И если пойду я долиной смертной тени, не убоюсь зла, ибо Ты со мной...

Религия сопровождала Энджела с рождения, но никогда не требовал к себе слишком много его внимания, никогда не претендовала на него, и за это он испытывал настоящую благодарность, уже потом, гораздо позднее, поняв, чего именно ему удалось избежать, и насколько более ужасным могло оказаться его будущее, если бы Господь или один из его эмиссаров вторгся в существование Энджи более навязчиво и требовательно. Ему повезло, что его мать была всего лишь несчастной женщиной, одной из многих сотен тысяч по всему миру, которой не повезло столкнуться с реальностью гораздо раньше, чем она успела понять, как с ней справляться, не причиняя вреда себе и тем, кого она произвела на свет. За помощью и советом она не потянулась в сторону церкви, которая, конечно же, немедля подчинила бы её себе и превратила бы в послушный инструмент своей воли, отняв у детей Эмили последнюю надежду на нормальную жизнь. Ему удалось избегнуть этого.
Религия была наркотиком, дешёвым (но только на первый взгляд) аналогом экстази, дарившем щепетильным и недалёким людям иллюзию радости и света, но ничего стоящего, ничего осязаемого. Это был отличный способ заработать на чужой тупости, страхах и суевериях, и если бы Энджи не был так брезглив, он бы подумал о том, как использовать это себе на благо. Но кое-кто в их семье не отличался чистоплюйством, и, впервые с тех пор, как Мэтти поделился с ним последними новостями, Энджи задумался о том, что стоит повидаться со своим дядей, с которым он не встречался вот уже тринадцать лет. Пора узнать, что за кровь течёт в их жилах, что заставляет их совершать поступки, которые общество не может одобрить. Большую часть своей жизни преподобный Лоутон провёл в заключении - и Энджел не верил, что эта дорога привела его к свету. Не больше, чем в то, что падаль, валявшаяся у его ног, могла снова заговорить или сеть "Аллилуйя!"
- Аминь.
Он выдохнул, часто и тяжело дыша, пальцы, затягивавшие на тощей жилистой шее Сьюта Когберна плотную леску, разжались, и Энджел взглянул на них - дрожащие, изрезанные об острые края удавки. Мелкий говорливый человечек оказался упорным, и за жизнь свою цеплялся отчаянно, Энджи успел весь взмокнуть, пока разделался с ним. Он облизал горячие пересохшие губы, солоноватые от пота, и быстро посмотрел на Рокки, улыбаясь шало и пьяно, от уха до уха, заведённый всем случившимся, дрожа от возбуждения. С момента, как двое незваных гостей вошли в их номер, навстречу своей судьбе, прошло едва ли больше получаса, было ещё довольно рано, чтобы пускаться в путь, и слишком поздно, чтобы возвращаться к прерванному сну, хотя им не впервой было бы ночевать в помещении, полном трупов.
- Прах к праху, - пробормотал Энджел, не сводя неподвижных глаз с расширившимися зрачками с лица любовника, перешагнув через откинувшуюся руку неостывшего трупа, он подался ближе к Рокки. - Надеюсь, они действительно верили, иначе вряд ли им понравится то место, куда мы их отправили, - он коротко хохотнул, шершавые израненные пальцы метнулись вверх, коснувшись щеки Муна, чуть тронутой утренней щетиной и скользнули вниз по ней, марая кожу кровью из мелких ранок, оставленных леской. - А ты... во что ты веришь, Рокс?
Глаза Энджела горели пламенным безумием, с приоткрытых припухших губ срывалось неровное дыхание.
- Что бы ты сделал ради того, во что веришь?..

+1

9

К Тебе, Господи, взываю: твердыня моя! не будь безмолвен для меня, чтобы при безмолвии Твоём я не уподобился нисходящим в могилу. Пс.27,1
В Окленде, где родился Рокки, в Бога верили только убогие и слабые, которым не к кому больше пойти. Они обращали свои изуродованные лица к ликам святых, улыбались беззубыми ртами, шамкали губами, складывали переломанные пальцы на груди. Они молились, не зная молитв, они верили, не видя Бога, словно идя по ломким ступенькам прямиком в ад. Рокки никогда не верил ни во что, потому что в этом мире не осталось ничего святого. Землю заполнили мертвецы с претензией на жизнь, но в их глазах пустота. И когда Рокки смотрел на себя в зеркало, он понимал, что становится таким же – пустым, идущим в никуда.
Религия была попыткой к спасению от реальной пугающей жизни, в которой не было ничего хорошего. Религия была отговоркой, попыткой скрыться от закона, который был жесток… и сейчас не о законе, написанном людьми, а о том законе, который существует испокон веков.
Рокки не верил ни во что, но, кажется, он об этом уже говорил. Рокки боялся высшей силы, но это был страх, исходящий из нутра, страх настолько дикий и животный, что контролировать его было невозможно. Когда он был один, ему приходилось тяжко: не веря ни во что, он слепо шёл по жизни, пока не встретил того, кто засиял ярче солнца. Ангел появился из ниоткуда, сияющий и яркий, тёплый и, казалось, вечный, как сам мир. Мун погряз в нём, утонул, как муха в меду.
И он уверовал. Как бы это ни звучало – глупо, смешно, по-детски, - он уверовал в того, кто может изменить мир одним щелчком пальцев. Он растил Ангела, как растил бы своё личное божество, и юноша стал таким, которому хотелось пасть в ноги.
Он стал сильным, умным, чрезвычайно опасным. Одного взгляда на Энджела хватало, чтобы у Рокки перехватило дыхание. Он никогда не говорил этого любовнику, считая это глупой слезливой чушью, но при нём у Муна дрожали пальцы.
Это была даже не просто любовь, это было поклонение. И хотя Рокки считал себя ведущим в их паре, он всегда понимал, что Ангел сильнее. Юноша смог изменить их судьбу – их обоих! – и это всегда восхищало Муна, заставляло его сходить с ума от немого восторга.
Когда Ангел смотрел влажными зелёными глазами, волнующими, пьяными, Рокки отказывался от самого себя, он погружался в него с головой, отдавался ему во власть, как никому до этого прежде. Рокс поднял руку, чтобы поймать кисть рыжего, поднёс её к своему рту и медленно облизал пальцы, очищая их от крови, ловя ртом едва заметные капли, заглядывая потемневшими глазами в глаза Энджи.
- Ты любишь всё существующее, и ничем не гнушаешься, что сотворил, ибо не создал бы, если бы что ненавидел, – негромко ответил он, щурясь, будто свет обжигал ему роговицу. – Я сделаю для тебя всё, – уверенно сказал он, растягивая губы в медленной улыбке.
И после этого чуть отступил, опускаясь перед ним на колени, кладя ладони ему на талию, вжимаясь лицом в его живот, рвано выдыхая.
Он чувствовал запах крови, пота и чего-то острого, характерного только для Ангела. То, что преследовало его в те моменты, когда рыжего нет рядом.
- Силу Твою Ты показываешь не верующим всемогуществу Твоему, и в не признающих Тебя обличаешь дерзость; но, обладая силою, Ты судишь снисходительно и управляешь нами с великою милостью, ибо могущество Твоё всегда в Твоей воле.
Долгие часы в тёмном чулане с Библией под рукой, когда это всё, что оставалось. Учить снова и снова, запоминая, будто это будет иметь значение.
- Я верую, потому что люблю. И люблю, потому что верую, - негромко промурчал Рокки, сжимая ткань футболки пальцами, чуть задирая её, чтобы погладить поясницу. - Я в распоряжении твоём... Владей мной, делай со мной всё, что хочешь.
Это было состояние навроде опьянения, в голове появился туман, губы пересохли, а сердце грозило вырваться из груди. Рокки мягко поцеловал живот рыжего, закрывая глаза, чувствуя всем своим существом желание подчиниться.

Отредактировано Rocky Moon (21.09.2016 13:14:21)

+1

10

Той зимой, когда ярко-красная спортивная машина, будто сошедшая с рекламного постера фильма прошлых лет, въехала на улицы Италии, погода начала понемногу сходить с ума, словно чувствуя, что происходит нечто необыкновенное, противоестественное и спеша подстроиться под эти, едва уловимые, изменения в тонком плане реальности, разразилась таким снегопадом, какого в засушливом и жарком Техасе не видели уже лет сто. Энджел, привыкший с рождения к тому, что в январе температура на улице редко опускалась ниже нуля градусов, ходил как пьяный от этого прозрачного воздуха, обжигающего глотку при каждом вздохе, голова его под тонкой вязаной шапкой была лёгкой и слегка кружилась. Он словно сам был немного не в себе, как разом побелевший и очистившийся мир вокруг него, такой бесцветный и простой, пока горящая, будто адово пламя, Миртл не притормозила рядом с ним у обочины тротуара, в двух шагах от хозяйственного магазина, куда он спешил за подгузниками для Джинджер. Голова его кружилась и гудела тогда, может быть, от мороза, может быть от вида незнакомой тачки, небрежно-элегантной в своей неоспоримой крутизне, как Джеймс Дин на четырёх колёсах. Как парень в тёмных очках, в уголке губ которого неспешно тлела сигарета, а согнутая в локте рука покоилась на раме окна, открытого настежь несмотря на совсем не летний денёк. Они были под стать друг другу - Рокки и его малышка Миртл, и Энджел надеяться не мог, что однажды сам станет под стать им.
Он всё ещё не верил в это до конца в иные ночи, когда Рокки засыпал, утомлённый, подле него, а он не мог смежить глаз, и долгие минуты сливались в часы, пока он смотрел на мерно поднимающуюся и вновь опадающую под дыханием грудь мужчины, который был воплощением всего, чем не был он сам: от кончиков своих жёстких непослушных волос и до крохотной дырки, прожжённой сигаретным окурком на джинсах, слишком удобных, чтобы их выбросить. Он протягивал руку, задерживал вздох, чтобы только не потревожить ненароком чужого мирного сна, не давая самому себе провалиться в дрёму, уже пытающуюся овладеть его здоровым молодым телом, требуя своего, но раньше он должен был, просто обязан провести свою еженощную инспекцию. Прижав самые кончики пальцев ко лбу Рокки он неторопливо вёл их вниз, скользя скорее над разгорячённой отдыхом кожей, чем по ней. Он очерчивал рельефный контур лица, скорее резкого и характерного, нежели по-настоящему красивого, касался чуть приоткрытых губ, смягчавшихся лишь в те моменты, когда сознание не правило балом под крутым сводом упрямо выточенного лба и, приложив ухо к груди любовника, чувствовал и слушал, удивляясь и благоговея. Перед самим Рокки или перед тем чудом, которым было самого его существование, присутствие в жизни Энджела Харта, одинокого и никем не любимого мальчишки из южного захолустья - он и сам не знал точно.
Он благоговел перед Рокки с того, первого, мига как увидел его - и это Энджел мог сказать наверняка. Он, никогда не нуждавшийся в эталонах и идеалах, в вере, сосредоточенной на божестве или предмете, создал себе свой личный фетиш и выбрал религию, единственным апостолом которой стал сам. И это устраивало его более чем, Энджел был слишком ревнив, чтобы делиться предметом своего обожания с кем-либо ещё. Он, и только он мог служить ему своей жизнью, своими мыслями, своим телом. И Рокки принимал это с той роскошной небрежностью, которая восхищала и очаровывала Энджела ещё больше, а вовсе не уязвляла.
Он не ждал ничего в ответ на свою любовь - есть ли что-то более нелепое, чем жаждать получить ответную благосклонность от бога? Но, постепенно, привык к мысли, что не является для Муна чем-то вроде случайного развлечения или хорошего попутчика, способного дарить, кроме своей компании, ещё и удовольствие, а потому особенно ценного. Он научился различать их роли в неожиданно сформировавшемся тандеме, и даже, иногда вести в том рисковом танце с моралью и законом, которые они затеяли, сами не заметив того, повинуясь природному инстинкту, сведшему их вместе ещё тогда, в ночь убийства Сары, сплетшему их судьбы воедино, прочно и нераздельно. Бывали моменты, когда Энджел ощущал себя взрослее и старше Рокки, но никогда - никогда! - не отрекался он от выбранной веры, безусловной и безграничной, какой она и должна была быть.
Глядя в обращённые к нему сверкающие глаза коленопреклоненного Рокки он видел её отражение, так же ясно, как видел своё растерянное, но полное ожесточённой решимости лицо в тёмных водах озера Лоуэр Оттей. Что-то вспыхнуло у него внутри, сжалось в плотный клубок грызущихся змей. Он хрипло выдохнул, вплетая пальцы в волосы Муна и дёргая их чуть сильнее, чем следовало, принуждая запрокинуть голову ещё выше, или, скорее, утверждая свежую, только что дарованную власть:
- Всё?.. - переспросил он каким-то сонным и тревожным тоном, зачарованный мыслью о святотатственной дозволенности. - Ты понимаешь, что говоришь?
Энджел почти мурлыкал, склоняя голову к плечу, пальцы его слегка пощипывало от недавних прикосновений проворного языка не меньше, чем от тонких противных порезов, но он продолжал стискивать волосы Рокки в горсти, не давая поблажки ни себе, ни ему. Он должен был знать наверняка, иначе всё это могло так и остаться одной большой шуткой, робким заигрыванием с возможностью. Верзила с разможжённой башкой взирал на них своими остановившимися, залитыми кровью глазами. Его маленький одноглазый приятель, брат, подельник - кем они там приходились друг другу? - тоже молча ждал ответа. Всё было почти как тогда, когда Рокки впервые прикоснулся к нему, сделал своим не только душой, уже отданной ему навеки вечные, но и телом, которое Энджел доверил без малейшего колебания своему повелителю.
И всё-таки.
- На что ты готов, Рокки? - знакомые ладони, жёсткие и горячие, скользили по его обнажённому телу, Энджел прикрыл глаза и подавил невольный стон, когда губы прижались к его животу, посылая горячие волны вниз, к тяжелеющей плоти, откликнувшейся немедля, - он не хотел терять контроль над собой, не теперь, иначе всё могло закончиться обыденно и бесславно. - Ты отдашь мне себя без остатка? - шепнул он, склоняясь к лицу Муна, беспомощно опрокинутому вверх, впервые настолько доверчивому, как настежь распахнутое окно. - Ты прольёшь за меня кровь? Что ты способен принять от моей руки?..
Это был вопрос как бы самому себе, задумчивый и отстранённый, как бы не вполне реальный, оставляющий за собой крохотную лазейку. Шанс переиграть всё, обратить происходящее в шутку, отменить и разразиться громким смехом, нарушая те чары болезненной жгучей похоти, сгустившиеся вокруг них как запах крови. Энджел замер, почти забывая дышать, в считанных сантиметрах от лица Рокки, впиваясь глазами в его глаза, ища там разрешения, финального подтверждения. Ожидая условного сигнала, который должен был расставить всё по своим местам.

+2

11

•  13 А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.

Рокки чувствует себя больным, ломким, слабым и жаждущим. Он был переломан, он был большим пепелищем с остовами костей, обтянутых чёрной джинсой и потрёпанной кожанкой. Он был потерян, а жаждал быть найденным. Всю свою жизнь он был сильным, потому что так нужно, но никто никогда не спрашивал, чего он хочет на самом деле. И Рокки шёл по той дороге, которую прокладывал сам, пожиная плоды своих решений, снова и снова наступая на грабли, потому что получал своеобразное удовольствие от проблем. Они помогали ему ощутить себя чуть более значимым, чуть более цельным.
Мун никогда не желал быть самостоятельным, вырасти он в другой семье, всё было бы иначе, он был бы совсем другим. Но его жизнь, закалённая в хреновом гетто, никогда не была лёгкой. Ему приходилось выживать, приходилось строить себя кирпичик за кирпичиком, приходилось делать вещи, которые он бы никогда не сделал, если бы всё было иначе.
И сейчас Рокки, глядя в лицо своего личного божества, не понимал, как он жил до встречи с ним. Ангел наставлял его, он заботился о нём, он решал за него что правильно, а что нет, и Мун безропотно подчинялся ему. Больше всего ему хотелось, чтобы они жили, разделяя заботы на двоих, чтобы ему снова не пришлось оставаться одному в пустоте. Пустота пугала, пустота сжирала, уничтожала изнутри, а заполнить её было нечем, и Рокки не мог больше так жить. Ему требовалась помощь, требовалось спастись в объятиях его божества.
Он уже однажды попытался заполнить пустоту другим человеком, но Сара была так же пуста, как и он сам. Они не могли найти друг в друге поддержку, а только всё больше отталкивали друг друга. Пока Рокки не решил, что он в его жизни лишняя.
В комнате пахло приятно кровью, голова кружилась, а рот наполнялся слюной. Сердце сходило с ума, билось больно, тяжело. Рокки не умел молиться, Рокки не умел просить, и сейчас, стоя на коленях, ощущая любимого, ему хотелось завыть в голос.
- Я понимаю, о чём говорю, – хрипло протянул он, облизывая пересохшие губы. В голове стоял шум, который бился в черепную коробку, который давил на уши изнутри, и это было донельзя больно. - Я понимаю тебя, и ты знаешь это.
Мун дрожал, чувствуя прикосновения Энджела, он широко распахнул глаза, открывая душу рыжему. Пусть смотрит, пусть проникает внутрь, обвивает внутренности, пусть дёрнет и выдернет к херам, ему всё равно ничего не нужно без него.
Рокки облизывает сухие губы, его чуть покачивает из стороны в сторону, глаза Ангела двоятся, то и дело Рокки видит в них узкий зрачок.
- В сердце моём сокрыл я слово Твоё, чтобы не грешить пред Тобою, – хрипло проговорил он, медленно моргая, понимая, что ресницы слипаются. – Я приму от твоей руки любое наказание, и пролью кровь, и я умру за тебя, если ты этого захочешь.
Он говорил плохо, но Ангел ведь знал, что Рокки отдаст за него всё, что у него есть, и чего нет – тоже отдаст. Он чуть отпрянул и полоснул по руке когтём бангака, проливая кровь прямо на пол, преподнося эту жертву, как одну из первых, для своего божества.
Ничто не имело значения, кроме Ангела. Ни трупы нежданных гостей на полу, убитых варварски и глупо, ни спящий в шкафу Чёрч, ничто не могло отвлечь Рокки от его жертвы.
- Владей мной, коли тебе это надобно. Разрушай меня, если хочешь, ибо твой я, – он говорил несколько заунывно, словно это и не он вовсе.
Рокки хотел домой, но его дом был подле него - такого молодого, такого сильного и смелого. Он был и богом, и дьяволом в одном, и Мун обожал его за это. Он заражался его безумием, он впитывал в себя его знания, он не спускал с него взгляда, словно боясь, что стоит только моргнуть, а Энджел исчезнет. Кровь продолжала течь по его руке, но Рокки не чувствовал боли, он резал так, чтобы это не угрожало его жизни.
- Мне необходимо быть твоим, - признается Мун негромко, и глаза его, казалось, увеличились от удивления собственным признанием.
Но морок всё сильнее опутывал его сознание, и всё разумное отходило на второй план, забывалось, будто нет ничего, кроме них двоих, а маленький номер в мотеле - целая вселенная, принадлежащая им.

Отредактировано Rocky Moon (02.10.2016 23:59:03)

+1

12

Это безотчётное, горячее и хмельное, с головой накрывающее чувство, которое Энджел не может даже пытаться контролировать, пока оно захлёстывает его тёмной пряной волной, прямо посреди убогой и тесной мотельной комнатушки уже переполненной чужой разлагающейся плотью, тленом и смертью. Оно приходит не извне, но изнутри, из таких глубин, о которых нельзя и помыслить, куда ни один человек, находясь в здравом уме, не смеет заглянуть, но ведь в том и дело. Ни он, ни Рокки не здоровы. Они родились такими, а, может, их смело с обочины нормальности потом, сдуло суровыми ветрами жизненных невзгод, о которых они не говорят между собой никогда, усердно претворяясь, что прошлого, вылепившего их, не было вовсе. Что они появились на свет в тот момент, когда красный кадиллак, как яркая молния, перечеркнувшая былое, выехал на дорогу, чтобы умчать их как можно дальше от застывших в тусклом пространстве вселенной точек - домов, покинутых и разрушенных, сожжённых дотла, пусть только в их собственном воображении. Они никогда не возвращаются туда, чтобы взглянуть ещё раз, - ни в Италию, ни в Тендерлайон (о нежная плоть, будоражащая воображение Энджела). Может быть, потом, позднее, когда пройдёт достаточно лет, чтобы выгоревшая полоса за спиной заросла новыми травами.
Сейчас и здесь, у них нет ничего и никого кроме себя: ни родины, ни близких, ни истины и цели за пределами чужих глаз, в которых светится такое же безумие, тяжёлое и душное, предгрозовое. Нет рук, кроме его рук, нет губ, в которые вот так же хотелось бы впиться, вытягивая дыхание, как сотканную из эфира душу, вгрызаясь в нежную плоть, чтобы на ней оставить свою отметину. Энджел чувствует, как вдоль хребта пробегает дрожь, сводя всё тело судорогой, заставляя его биться в конвульсиях, но это происходит только у него в голове - ему требуется время, чтобы осознать, что ничего из этого нереально. Что он по-прежнему держит в ладонях лицо Рокки, поглаживая пальцами чуть шершавые от утренней щетины щёки, и вздох, вырывающийся из его глотки, похож на стон раненного животного. На рык отпущенного с цепи пса.
- Рокки, - он прокатывает звонкую "р" на языке сладко и хищно, словно раскалывая во рту леденец. - Ты мой, и всегда был моим. И всегда будешь.
Он говорит просто и ясно, и улыбка на его губах кажется по-детски открытой, но взгляд темнеет при виде проступившей на загорелой коже крови, которую так хочется слизнуть языком, попробовать на вкус. Хочется воткнуть пальцы в неглубокую ранку, растягивая рукой края, проталкивая их всё глубже, ощупывая чужое тело изнутри. Энджел не знает, откуда взялось это наваждение, ведь он не хочет причинить Рокки боль, никогда не хотел, и всё же, потребность сделать это так сильна, что его ломает как джанки в поисках дозы.
- Идём.
Энджел протягивает руку, обхватывая цепкими пальцами запястье не пораненной руки Муна, тянет за него к себе, приподнимая с ласковой улыбкой наставника, с терпением и нежностью, достойными святого пастыря, с обманчивым спокойствием в горящем остервенелой зеленью взгляде. Он ведёт любовника - любимого - к кровати, прочь от застывших на полу немых свидетелей, непрошеных гостей на этом пире, накрытом только для двоих. Чужие будут тут только помехой, всё, что случится дальше, не касается их. Они сыграли свою роль, и этого довольно.
Остановившись у края деревянной рамы, поддерживающей матрас, что нынче ночью служил им ложем, на котором они так мирно отдыхали, как двое совершенно нормальных людей, как грёбанная семья, Энджел выпускает руку покорно бредущего за ним Рокса и коротко толкает того в грудь, приказывая упасть обратно на разворошенные простыни, раскинуться под ним, перед ним. Открыться жаждущему взору, продолжающему искать чего-то с всё той же жадностью - места, причины, знака.
- Ты мой, - повторяет он тихо, но скрытая в голосе угроза звенит и жжётся, Энджел упирается коленом в кровать меж разведённых ног откинувшегося на спину Рокки и наклоняется над ним, опуская лицо к пораненной руке, чтобы коснуться кончиком острого подрагивающего языка тонкой струйки крови, огибающей предплечье, слизнуть её быстро, так, что не остаётся и следа. - И я докажу тебе это.
Что-то меняется в нём: в его движениях, в его лице, в том, как звучит его голос, хотя сам Энджел не может услышать, обозреть эти перемены, он только чувствует в себе волнующееся нечто, как море мглы, плещущееся за грудной клеткой. Все эти два года, что они были вместе, он никогда явно не заявлял своё право на главенство, не старался оспаривать абсолютную и безусловную власть над собой того, кому доверился целиком и без колебаний. То, что происходит сейчас, похоже не на сон, а на пробуждение. Он открывает ту часть себя, которая оставалась скрытой, запертой за железными замками в самом глубоком подвале сознания, и вот она выходит, сметая на своём пути остатки самообладания Энджела, когда он видит на лице Рокки отчаянную готовность отдавать и подчиняться.
- Тшш... Дай мне это.
Он улыбается, глядя на любовника сверху вниз, ласково и тепло, стягивая с его пальцев единственное оружие, способное защитить Рокки, если бы тот хотел. Если бы мог пустить его в дело, но у Энджела совсем другие планы. Он осторожно взвешивает на ладони тяжёлый коготь, ощупывает его острую часть, пробует на кончике пальца, прежде чем ухватиться поудобней. Он замирает на секунду, склонив голову к плечу, разглядывая крепкое ладное тело как художник изучает чистый холст, не зная, где нанести первый лёгкий штрих, а затем, с улыбкой, не покидающей его лица, впивается отлично заточенным маленьким крюком в кожу Рокки, немного ниже левого соска. Неглубоко, но довольно, чтобы выступила кровь. Довольно, чтобы после остался тоненький и гладкий бледный рубец, который не сотрёт ни солнце, ни время.
Он чертит прилежно, удобней устроившись на коленях Муна, оседлав их так, что, когда Энджел наклоняется, их плоть соприкасается сквозь слои одежды. Но этого слишком мало, чтобы утолить разгорающийся голод. Свободной рукой Энджел гладит грудь Рокки, его поджарый тугой живот, как бы стараясь возместить за боль, которую причиняет его правая длань. Он тянется губами к уху Муна, и длинные пряди рыжих волос скользят кончиками по разгорячённой коже.
- Что если я оставлю на тебе своё имя?..

+1

13

В его крови – жидкий огонь. Это пафосно, глупо, из женских романов или историй тупеньких девочек-фантазёрок, но Рокки может уверить, что это так. Никогда раньше он не мог подумать, что от простого прикосновения с ним может происходить такое: его ломало, трясло, желание тугим узлом скручивалось внизу, даже сердце болезненно сжимается.  С самого начала он сходил с ума от одной только мысли о бледной коже, веснушках и ярких волосах, о красивых сильных руках, о пухлых губах. Тогда, когда Энджи было только шестнадцать, его лицо ещё хранило подростковое выражение невинности, он был пылким и смущающим. Сейчас Ангел стал старше, возмужал, и Рокки имел возможность наблюдать его становление, это было просто потрясающе. И сейчас этот красивый юноша перед ним, они принадлежат друг другу, у них нет никого и ничего больше. За их спинами десятки убийств, литры пролитой крови, множество преступлений, но это не имело никакого значения. Всё это оказалось в прошлом, сейчас между ними было только настоящее, а в будущее они не заглядывали, потому что ни Рокки, ни Ангел не знали, есть ли у них это загадочное «завтра». Впрочем, Рокки никогда не интересовало это мистическое будущее, он считал всё, кроме Ангела, глупой иллюзией, недостойной, чтобы обращать на неё слишком много внимания.
- И всегда буду,  - эхом соглашается он, но сейчас Мун принял бы любое предложение от рыжего, даже пройтись по раскалённым углям.
И когда Ангел берёт его за руку и тянет в сторону кровати, он беспрекословно следует за ним, словно привязанный или околдованный. Он ощущает себя марионеткой в руках мастера, когда падает спиной на тонкий матрас кровати, которая скрипит под его весом. Но ему все всё равно, пусть даже под днищем кровати окажется долгий тоннель в ад, Рокки ничем нельзя испугать.
Рокки вздрагивает от прикосновения языка, и возбуждение возрастает, хотя, казалось бы, куда больше-то? Энджел словно скидывает кожу, преображается, становится другим человеком, и это пугает Муна, но и заводит не на шутку. Рыжий смотрит тёмным взглядом, он даже говорит как-то иначе, и такому рыжему Рокки готов был подчиниться, отдать всего себя, как овцу на закладанье. Ему тяжело дышать, грудная клетка вздымается, сердце бьётся как сумасшедшее, и это даже причиняет боль. Муну хочется и убежать, чтобы всё это прекратилось, и остаться, чтобы это всё продолжалось. Он запутался, поэтому Рокс остаётся на месте, покорно позволяя забрать из своих рук бангаки, готовый принять от любовника и смерть.
Ему нужно хоть раз умереть у него на руках. Просто так, случайно, единожды, на один миг. Острая боль прошивает его, и Рокс рвано выдыхает, распахивая глаза. Он ощущает эту боль как часть самого себя, и она не пугает его, а успокаивает. Это часть принадлежности, это вечность в руках любимого, и ему больше не страшно, он больше не хочет бояться. Рокки негромко стонет, распахивая рот, пытаясь глотнуть немного воздуха. Ангел совмещает боль и удовольствие, и голова Муна идёт кругом от наслаждения, его потряхивает, а в глазах мутится.
Он выдыхает, ощущая щекочущее прикосновение ярких волос, скользящих по коже, ловит волну мурашек, стоит только Энджелу коснуться губами его уха.
Как ему сказать, что Рокки мечтал о его метке уже больше года? Он мутно смотрит на Ангела, тянет губы в удивительно мягкой улыбке.
- Я твой, ты помнишь? Мне похуй на мнение других людей, и если ты оставишь на мне свою метку, я буду носить её с гордостью. Я люблю тебя, Энджел Харт.
Рокки лежит так же, как лежал, позволяя рыжему распоряжаться своим телом, вверяя себя в его руки, как и должно было быть. Ему уже ничего не страшно, но на минуту в его воображении возникает картинка: вспоротая брюшина, из которой вываливаются внутренности. Он видит рыжего, который запускает руки ему в тело, видит, как он пропускает между пальцев его кишки, мажется в его крови, и это не пугает Рокки.
Он чувствует только восторг, от которого кружится голова. Он покорен, он доверяет Ангелу всего себя, и сейчас это доверие абсолютное. Сейчас он успокаивается, потому что всё идёт так, как должно идти.
- Сделай это со мной. Я позволяю тебе делать всё, что тебе хочется. Ничего не бойся, - Мун кладёт ладонь на рыжую макушку, гладя любовника слишком нежно для того состояния, в котором они оба находятся. Даже положение, в котором Ангел находится на нём, не так остро воспринималось, как то доверие, с которым Рокки подходил к нему. Хотя, сдержаться и не потереться о рыжика, было делом по-настоящему непростым.

+1

14

Он прижимает ухо к груди, урывками вздымающейся под его щекой и слушает стук сердца, который стал привычным за последние два года, но всякий раз он звучит иначе, и Энджел угадывает в меняющемся ритме темп новой зарождающейся мелодии. Его рука с зажатым в ней орудием пытки продолжает движение, рассеянное и едва приметное, легонько скользя острым лезвием по верхнему слою кожи, скорее щекоча, чем причиняя реальный вред, будто коготь разыгравшегося котёнка. В горле Энджела клокочет низкий рокочущий звук, похожий на довольное урчание, пока пальцы Рокки рассеянно и нежно прореживают его запутавшиеся волосы, разделяя их на пряди. Он трётся лицом о рёбра любовника, вдыхает его запах, терпкий, мускусный, солоноватый, и едва заметно отдающий чем-то непривычным, чем-то чуждым и незнакомым. Страхом?..
Он вскидывает голову как норовистое животное, в хмельном дурмане страсти, вглядывается в лицо Рокки, теперь чуть возвышающееся над ним, но видит в глубине тёмных как бездонные провалы глаз лишь смирение и жертвенную готовность отдаваться, которая будет внутри Энджела что-то жадное и злое. То, что обыкновенно поднимает голову лишь в дикие моменты их кровавых игр, но никогда ещё ему не приходило в голову, что он мог бы обратить беснующуюся в душе армию чертей против того, кто был для него всем. Разрушить Рокки это всё равно, что разрушить себя... но не этим ли они занимаются эти последние годы? Они так плотно связаны между собой, что Энджел знает: если один получит смертельную рану, другой погибнет тотчас же.
Если разрезать одного, кровь потечёт прямо из нетронутой плоти другого. Разве это не так? Он встряхивается, отталкивая руку любовника от себя, не нарочито и грубо, но как бы не замечая чужой воли. Садится, выпрямляясь вновь во весь рост, и руки его нежно оглаживают натянувшиеся от напряжения мышцы торса, сходясь внизу, над самым пахом, у незастёгнутой молнии свободных Рокки джинсов. Энджел задумчиво изучает тело под собой какую-то секунду, прежде чем принять решение, и губы его искажаются нервной кривой ухмылкой.
- Не двигайся, я не хочу причинить тебе вред.
Не хочет?.. Отчасти Энджел понимает, даже сейчас, в этом порочном состоянии ума, как бы одурманенного неизвестным наркотиком, что эта мнимая забота лишь предлог для него, чтобы потянуть за увесистую пряжку, торчащего в петлях пояса кожаного ремня, сползшего Рокки на бёдра и одним рывком вытащить всю длинную гибкую змею. Ремень свивается вокруг ладони плотными жёсткими кольцами, Энджел растягивает его, пробуя как ощущается материал в руке, прежде чем сложить просторную петлю вокруг напрягшейся шеи Рокки, давая и ему возможность прочувствовать, как трётся грубо прошитый край об обнажённое тело, как перетягивает трахею, если только сдвинуть края ремня чуть выше. Одного точно удара бангаком хватает, чтобы пробить новую дырку для язычка пряжки, достаточно высоко, чтобы захлопнуть петлю на шее в крепкий капкан, но не настолько, чтобы придушить.
- Мне нужно, чтобы ты лежал тихо, пока я занимаюсь тобой, - объясняет он свистящим хриплым шепотом, закрепляя свободный конец ремня на перекладине спинки кровати. - Ты понимаешь меня?
Он не просит кивнуть или сказать что-нибудь в подтверждение, Энджел с тёмной улыбкой смотрит на любовника, распятого теперь на этой кровати, у которой никогда не было хозяина. Сейчас они хозяева здесь, и он собирается освятить убогую комнатушку кровью, которая священна для него самого. Тело Рокки напряжённо вытянуто под ним: голову удерживает туго натянутый ремень, а бёдра крепко прижаты к матрасу весом тела Энджела. Он изучает взглядом живой холст, который намерен украсить своей рукой, выискивая нужное место.
Это не так легко - кожа Рокки покрыта узорами, она лоснится цветом: выгоревший чёрный и красный, всё ещё такой же свежий, как в первый день, когда татуировки были набиты. Он смотрит на цветы, чьи острые лепестки похожи на зазубренные лезвия, смотрит на тёмные изгибы рун, покрывшие руки Муна, на горделивую надпись в паху, над лобком, покрытым удивительно редкими и светлыми волосками, проглядывающими сейчас в просвете между дижнсовой тканью. Наконец, он находит то, что искал: свободный участок тела, невинно-розовый, почти как у ребёнка, там, где розы осыпаются в пустоту, под рёбрами с левой стороны, куда неторопливо стекает тоненькая струйка крови из его первого пореза.
Энджел склоняет голову так, чтобы провести волосами по выбранному участку тела, при этом ненароком задевая тонкое колечко, вдетое в проколотый сосок, торчащий в окружении осыпанного плоскими цветами тела как набухшая почка. Он ласково целует нетронутую плоть, прежде чем вонзить в неё своё перо, вспарывая ткани легко и быстро. Он останавливается едва только первая полоса вспухает и начинает кровоточить, зализывает ранку, быстро и осторожно, обрабатывая слюной, как животное, но отрываться сейчас, чтобы искать аптечку невозможно. Нельзя остановить то, что происходит, без того, чтобы сломать хрупкое равновесие между безумием и здравым смыслом, нельзя прерваться и на секунду. Энджел наносит новый порез, рядом с первым, потом ещё и ещё, приостанавливаясь лишь за те тем, чтобы дать короткую передышку и залечить немного им же нанесённую рану.
Время исчезает, он не представляет себе, сколько это длится. Капельки пота стекают у него по виску и падают на живот Рокки, горячий и влажный от испарины, пахнущий потом и кровью. Возбуждение не уходит - они то и дело касаются друг друга, и жаркая волна окатывает Энджела в такой миг, но это становится привычным состоянием неустанного горения. Он льнёт и жмётся к любовнику, задыхаясь так, словно силы вот-вот оставят его, когда ладонь разжимается, роняя окровавленные когти на более не белую простыню. Энджел ведёт носом вниз по телу Рокки, вдыхая его в себя, пока не упирается в пах, изогнувшись над ним в невероятной позе, складываясь почти вдвое. Он обнимает любовника за талию, проталкивая под него руки, и чувствует, как на концах ресниц набухают слёзы - Энджел чувствует себя счастливым и свободным как никогда.

+1

15

Они с Ангелом никогда не обсуждали свою сексуальную жизнь. Если им чего-то хотелось, они просто приступали к действию, показывая, чего желают, и поэтому Рокки не был удивлён поведением рыжего с ним. Он просто подчинялся ему, не только физически, но и душой, отдаваясь ему так, как только он и мог отдаваться. Может быть, это было к лучшему, потому что во время разговоров теряется очарование момента. Рокки лежит, дыша поверхностно, маленькими вздохами, ощущая скольжение острого когтя по коже, но Ангел виртуозно владел оружием, он не оставлял следов, которые могли бы изуродовать Муна, и от понимания этого внутри Рокса растеклась нежность. Его бог мог контролировать себя даже во время высшей точки своего возбуждения, он не причинял ему вред, хотя его безумие могло сжечь дотла, но Энджел любил его – Рокки знал это точно – и он заботился о нём, о его потребностях и желаниях. И сейчас, когда их желания совпадали, Мун ощущал себя до безобразия счастливым. Ему было невыносимо трудно дышать, радость распирала его изнутри, давила на лёгкие, он просто не мог сделать вздох полной грудью. «И если пройду я долиной смертной тени…» - вертелась строчка в его голове, и Рокки знал, что это правда – он не убоится, не отступит, не позволит сомнению изменить его отношение к рыжему.
Ангел приказывает ему не двигаться, и почему-то Рокки думает, что это так же касается голоса, поэтому он только кивает, наблюдая за действиями любовника. Он готов умереть под ним, если это потребуется, но сейчас у Харта другие планы на него, и Мун тянет губы в ласковой улыбке, такой нехарактерной для него, но от этого не менее живой и яркой. Молча следя за действиями партнёра, Рокс выдыхает, но не чувствует ни смущения, ни ужаса, который должен бы сковать его тело. Вместо этого он просто расслабляется, наблюдая за тем, как Ангел подготавливает ремень для него (Мун уже знает, что хочет сделать рыжий, но не возмущается и не произносит ни слова). Рокки хочет быть покорным, потому что он устал быть сильным.
Мир не создан для него – ни внутри, ни снаружи. Бороться с ним – себя не уважать, но Мун всё старался, бился, как рыба о лёд, не веря до конца, что ничего не изменить. Но сейчас мир не имел значения, потому что над ним возвышался Ангел, дитя Господне, антихрист, несущий смерть. Рокки любил его. Боже, как же он любил его. Эта мысль бьётся в его висках, когда ремень затягивается на его шее, и Мун оказывается распят под весом тела рыжего. Дышать тяжело, и на несколько мгновений Муна охватывает паника, которую он преодолевает в несколько секунд, зная, что время умирать не пришло. Не сейчас.
Он полюбил тихого робкого мальчика, который не понимал, для чего Рокки касается его спины, почему смотрит так, будто готов сожрать.
Он полюбил существо, которое не умело стрелять и неуверенно держало нож в пальцах, которое ещё не умело убивать, но очень хотело.
Он полюбил того, кто приносил ему кофе, следил за машиной и смотрел ему в рот, а подаркам на праздники радовался так, словно Мун дарил ему целый мир.
Сейчас этот монстр – а Ангел определённо вырос монстром, если быть честным – оставлял на его коже шрамы, которые будут напоминать им обоим об этом дне.
Рокки позволяет Энджелу делать это, потому что хочет сам. Он уверен, что эта слабость – единичная, и, скорее всего, так и будет (у него просто нет чистой кожи для других шрамов). Кровь течёт по коже, боль острая и тягучая, кожа расходится под нажатием когтя, оттуда толчками выходит кровь. Это противно, но Рокки нравится. Его член крепко стоит, упираясь в ослабленную джинсу, придавленный весом тела рыжего, и это значительно отвлекает Муна от того, что происходит с ним.
Рокки облизывает сухие горячие губы, боль кажется ему сладкой как никогда, ему всё ещё трудно дышать, но когда Ангел сползает вниз, обнимает его, жмётся лицом к его паху, Мун издаёт глухой стон. Наученный опытом общения с рыжим, он больше ничем не проявляет своего нетерпения, потому что сейчас это не совсем игра, это ритуал, который им обоим необходимо соблюдать, не нарушая правил. Рокки выжидает, из уголков глаз его катятся слёзы, о которых он и не знает. Он молчит, потому что говорить сейчас - преступление, всё равно что нарушать таинство священного обряда.
Он чувствует, что сегодня они переступили черту, и ему хочется верить, что это изменит в них не так много, как может, потому что Рокки не любит перемены. Они редко несут в себе что-то хорошее. Рокки Мун фанат постоянства...
Но с Энджелом можно забыть о том, как страшно бывает заглянуть в завтра, которое тебе совершенно незнакомо.

Отредактировано Rocky Moon (06.10.2016 02:27:56)

+1

16

Пустая пыльная комната заполняется мягким светом солнца, уже начавшего свой длинный путь к западу, лучи проходят внутрь отфильтрованными сквозь плотно задёрнутые жалюзи, но не жара. Знойный июльский день сгущается под крышей мотеля как черничный кисель, он течёт по обнажённой коже не остужая её - как масло по обожжённому пальцу; тела плавятся от двойного жара, исходящего снаружи и изнутри них самих. Когда Энджелу начинает казаться, что ещё немного, и они сольются в единое существо, в монстра о восьми конечностях, он тихо вздыхает и поднимает голову, чтобы осторожно подуть на блестящий от пота живот Рокки, чуть подрагивающий от напряжения. Энджел касается его языком и начинает вылизывать, быстро и жадно, словно ему всё мало. Будто хочет впрок насытиться вкусом солёного железа, переполняющим рот, вкусом терпкой и опасной страсти, пока ему это дают, как будто осознавая, что это никогда не повторится. Никогда - так, как сейчас, когда любовник лежит перед ним совершенно доступный и беспомощный, отдаваясь щедро и по собственной воле, - пиршество, накрытое для него одного.
Слюна переполняет рот, когда он думает об этой податливой отзывчивой плоти, ничем не защищённой настолько, что она кажется невинной, уязвимой настолько, насколько может быть, и Энджел стонет, жалобно, слегка прихватывая зубами тонкую полоску кожи над выступающей бедренной косточкой. Он задыхается от нестерпимого желания погрузить клыки глубже в это тело, которое он обожает превыше всего, не просто пометить его как своё, - он это сделал, и ему понадобится время, чтобы привыкнуть к виду тонких переплетающихся шрамов на груди возлюбленного, - сожрать без остатка, набить брюхо так, чтобы нельзя было пошевелиться, словно распухшей перекормленной паучихе. Прерывистое дыхание вырывается из его глотки, как безмолвная жалоба, Энджелу требуется несколько секунд, чтобы сбросить с себя это тёмное наваждение.
Он аккуратно сползает к изножью кровати, хватается за вытертые штанины и резко дёргает, оттягивая ниже приспущенные джинсы Рокки, оглаживает его бёдра, чуть щекоча пальцами беззащитную и нежную изнанку, особенно чувствительную к таким касаниям, податливую, если её раздразнить, вынуждая любовника ёжиться и извиваться от жалящей щекотки. Энджел неторопливо выводит кончиком ногтя невидимые узоры спирали - от колена Рокки и выше, к паху, к впалому аккуратному пупку, его движения неторопливы, почти как у лунатика, и взгляд, - чёрный, мутный, - похож на взгляд человека в трансе, он насыщает его, упивается бессчётными касаниями, раз утолить свой голод иначе он не может. Рокки хранит молчание, и они оба погружаются в него, как увязающие в меду муравьи. Ладонь Энджела, крепкая, но ещё по-мальчишески гладкая, обхватывает, наконец, горделиво стоящий член и начинает поглаживать его, ритмично и размеренно, размазывая пальцами капельки прозрачной, вкусно пахнущей смазки по стволу, будто покрытому расплавленным горячим бархатом.
Потом, безо всякого предупреждения, ладонь соскальзывает, а Энджел порывисто наклоняется, смыкая губы вокруг перенапряжённой плоти, пропуская её так далеко в глотку, как только может, почти давясь, работая языком и челюстью быстро, увлечённо. Он не опускает глаз, впиваясь взглядом в лицо Рокки, чуть покрасневшее от недостатка кислорода, чего-то внимательно ища, как будто дожидаясь условного знака, момента, когда исступление станет абсолютным, непереносимым. Энджел сжимает руками бёдра Рокки, с силой удерживая его на месте, словно в этом есть необходимость: ногти впиваются в кожу, оставляя на ней кровавые полумесяцы следов. Ему удаётся подвести любовника к грани наслаждения за считанные мгновения, но, в последний миг, Энджел прерывает ласки, отказывая не только Рокки но и себе самому в желанном удовольствии ощутить экстаз другого, который заставил бы дрожать от блаженства его самого.
Он поднимается с постели, глядя только на Рокки, сосредоточенный на нём, будто вовсе забыв о немых свидетелях у себя за спиной. Он тянет и комкает грубую ткань, до конца избавляя любовника от одежды и замирает у его ног, касаясь их густым шёлком длинных волос, словно протирая от благовонного мирра, а затем отрывисто прижимает сухие горячие губы к одной, ко второй ступне. Жест безотчётный и неосознанный, но полный благоговения и, может быть, где-то в глубине сознания, Энджел смутно помнит его значение. Он отступает от кровати на полшага, чтобы дать возможность Рокки разглядеть себя хорошенько в его неудобном фиксированном положении, проталкивает пальцы под резинку коротких шорт и одним плавным движением стряхивает их с себя.
Теперь они оба не имеют на себе ни нитки, и Энджел, ловкий и гибкий, как дикий кот, вползает обратно на кровать, опустившись на четвереньки, матрас прогибается под его весом, укачивая их. Он касается ладонью щеки Рокки, мокрой от испарины и чего-то ещё, Энджел не смотрит, он трётся о неё своей щекою, шепча голосом, похожим на мольбу и приказ одновременно:
- Мне нужно обладать тобой.
Его рука тянется к узлу на хлипкой деревянной перекладине и распускает его, Энджел стискивает свободный конец ремня, обвившего шею Рокки, в пальцах, потягивает несильно, только обозначая невысказанное, побуждая любовника приблизиться, пока их губы не находят друг друга, сталкиваясь, сливаясь в коротком, но яростном поцелуе.
- Перевернись, - хрипит Энджел, не отпуская ремень и почти не ослабляя его натяжения. - Я хочу увидеть тебя на четвереньках.

+1

17

Иногда Рокки не может быть уверенным в том, что он родился от земной женщины, потому что никогда не чувствовал себя человеком. Он никогда не был личностью, достойного того, чтобы его признали равным, поэтому Рокки научился быть выше всех этих высокомерных ублюдков. Он убивал, потому что ему нравилось убивать, но это ещё и давало ему чувство превосходства над окружающими его людьми. Это был его способ сказать: «Хэй, ты говно на палочке, ты нихуя не стоишь, пошёл на хер», не применяя к этому рот. Он всегда ощущал себя недоразвитым существом, чудовищем из гетто, которое не имеет права на жизнь. Мун даже с Сарой, которая была такой же, как он, не мог почувствовать себя целым, живым, имеющим право на жизнь.
Всё изменилось с приходом Ангела. И со временем Рокки пришёл к тому, что он может позволить любовнику делать с собой всё, что тому захочется. Потому что с ним он ощущает себя больше, чем просто человеком, куда более высшим существом, достойным куда большего. Может быть, это было просто иллюзией, как и всё хорошее, что есть в мире, но Рокс был абсолютно доволен. В этом убогом мотеле, в комнате с двумя трупами и сопящим в шкафу щенком, он ощущал себя куда лучше, чем в любом другом месте. Ангел приподнимается, он не смотрит в глаза Рокки, но всё равно тому становится сладко и странно, как никогда не было раньше. Он знает, что рыжий может выпотрошить его прямо тут, может затянуть ремень так, что сделать глоток воздуха будет нереально сложно, но он верит ему, а значит, не будет против.
Мун вздрагивает от быстрых касаний языка, жалящего, обжигающего кожу, и негромко матерится, неотрывно следя за рыжей макушкой. Ему тяжело дышать, кажется, что ещё чуть-чуть – и он просто-напросто задохнётся, но Рокс прекращает обращать на это внимание, слишком увлечённый своими ощущениями. Живот был одной из его эрогенных зон, и Ангел прекрасно знал это, когда начал вылизывать его. Хотелось вплести пальцы в медные пряди, но Мун контролирует себя, сейчас власть принадлежит Энджи, и Рокки будет действовать только так, как ему прикажет его рыжеволосый любовник. Несколько мгновений ему кажется, что Ангел превращается во что-то тёмное, неосязаемое, но безмерно опасное, и Рокс напрягается, готовый к нападению, но его ощущения оказываются ошибочными, и с трудом, но ему удаётся расслабиться снова.
Доверие – это вещь не для таких, как они с Ангелом, и им обоим стоило бы быть осторожнее. Хотя они принадлежали друг другу, их безумие было сильнее их самих, но Рокки просто не мог не доверять ему, это казалось диким и глупым. Он может лишь выгибаться беспомощно на постели, ощущая, как крошатся его стены, как предрассудки исчезают в волне удовольствия от того, что творил с ним Энджи.
Рокс прогибается, ощущая желанное прикосновение сильной ладони, вытягивая стон, проигрывая в борьбе за молчание. Он чертовски благодарен, он охренительно благодарен тому, что рыжий перестал его мучить, что дал ему наконец то, о чём Рокки мечтал. Он не может дёргаться, подаваться навстречу желанным губам, но сейчас Мун позволяет Ангелу это, он только жалобно стонет, когда блаженство исчезает, оставляя после себя неприятную пустоту. Он мутно смотрит вниз, возмущённый и разозлённый неожиданно исчезнувшей тугой глоткой. Рокки не любил, когда его лишали удовольствия, даже сейчас, когда он, в общем-то, был в подчинении у рыжего. И он хранит молчание, потому что Ангел восполняет потерю ласки неторопливым стриптизом, обнажая прекрасное тело, которое Мун знал лучше своего собственного.
Он старается не думать о том, как влажные пухлые губы касаются кожи на его ногах, оставляя смутное ощущение тревоги и странного счастья. С Рокки никогда и никто не был так ласков, никто не обращался с ним так, будто он – больше, чем просто низшее существо, даже не человек. И он прикрывает глаза, глядя на рыжего сквозь ресницы, будто смущённый мальчишка.
Он целует Ангела, коротко, но влажно и грязно, и внутри него больше нет отвращения от ощущения собственного вкус на языке любовника. Это кажется чем-то нормальным, обыденным. Он ошалело смотрит на Энджи, моргает заторможено, а потом кивает, удивительно покорный сегодня.
«Только в этот раз», - хочет сказать он, но понимает, что не может быть уверенным в том, что это действительно только в этот раз.
И Мун всё ещё не говорит Ангелу ни слова, боясь, что голос предаст его. Он только выдыхает, с трудом отлепляет себя от кровати и переворачивается, становясь в ту позицию, в которую ему приказали. Ощущает ли Рокки себя униженным? Не совсем. Скорее, это чувство внутренней неправильности, привитой консервативными взглядами тупых ублюдков из тупого общества. Когда он наконец ощущает себя любимым и желанным, все другие чувства отступают, оставляя только желание принадлежать Ангелу.
- Я хочу, чтобы ты обладал мной, - хрипит он, для удобства опуская голову на сложенные руки и вздёргивая зад, подставляясь для Энджела в том безыскусном жесте, который характеризует Рокки Муна больше, чем его слова.

+1

18

Это кажется невозможным, но это происходит - здесь, сейчас и так, как не могло привидеться и во сне, если бы Энджелу являлись такие грёзы, но ночами он спит глубоко и крепко, как человек с незамутнённой совестью. Как человек, который слишком молод и слишком безумен, чтобы иметь грехи. Сколько бы крови не пролилось ему на руки, она не оставляет следа на бледной, в веснушках, коже, стекает с неё чистейшей родниковой водой. Вся, кроме этой, последней, сегодняшней, и он облизывает пальцы, чтобы вновь ощутить её вкус, похожий на тот, который Энджел ощущает, когда засасывает собственную ранку. Любая кровь имеет тот же вкус, но ему нравится думать, что это не так.
В их отношениях он всегда позволял Рокки вести безусловно, покоряясь его желаниям с уступчивостью, какая могла обмануть кого угодно, но только он не был жертвой, ведь правда? Даже тогда, в первый раз, когда всё случилось быстро, больно и вызвало скорее облегчение от того, что это закончилось, чем радость физической разрядки. Поддаваясь Рокки, подхватывая любые его фантазии, сколь угодно странные, извращённые и даже, порой, жестокие, Энджел утягивал их обоих всё дальше вниз, в пропасть, созданную только для них двоих, их персональную бездну ада, пока наконец, они не достигли самого дна - не им ли была эта грязная жаркая комната, где даже мысли склеивались в вязкой духоте? Он не жалел ни о чём.
Рокки редко уступал ему право вести. Не явно, не нарочито, по-женски, дразня, соблазняя и увлекая - это он мог принять, тогда как проявление мужественности партнёра в моменты близости до сих пор вызывало у него внутренне напряжение. Не отвращение, не гнев, скорее остаточный испуг, слишком глубоко пустивший корни в старых принципах и убеждениях, не до конца выдранных ветром дорог, по которым красный кадиллак нёсся как шторм. Ещё сложнее было для Рокки допустить Энджела до своего тела, как тогда, в семнадцатый день рождения, запомнившийся им обоим надолго. Тот опыт стал для них вехой, но он лишь приоткрыл возможность, мыслей о которой Рокки всё так же старался избегать. Он не был готов перевернуть себя настолько, и Энджел понимал это.
Он знал, как сложно сбросить старую шкуру, вылезти из неё змей, блестящей и голой, как в день рождения. Ему было проще, он был моложе и, если копать так глубоко, чтобы раздался стук удара по крышке гроба сознания - намного безумней. Придя к Рокки, он был невинен, по крайней мере в том, что касалось любви, во всех её проявлениях, ему не пришлось ломать то, что уже было построено, и Энджел терпеливо ждал, не испытывая обиды или огорчения. Он принимал то, что Рокки давал ему, и делал это с радостью. С таким же истовым восторгом, какой переполнял его теперь, при виде последней жертвы.
Они и раньше менялись ролями, пускай и крайне редко, и всегда, в такие моменты, Энджел ощущал внутреннее напряжение любовника, мешавшее расслабиться до конца ему самому, и обычно жалел, что настоял на своём. Не словами, но всем телом показывая, чего он хочет, Энджел обычно это получал, вот только какой ценой? Казалось, что Рокки скорее испытывает необходимость рассчитаться за свои долги, пускай сам процесс и не был ему неприятен в физическом плане, об это Энджел знал. Рокс просто старался сделать так, чтобы всё кончилось поскорее, и об этом можно было забыть.
Но не теперь.
- Рооокки.
Энджел тянет имя любимого бесконечно, наслаждаясь музыкой его звучания, и голос его, севший от страсти, кажется чужим, более взрослым, уверенным, хищным. Он следит за тем, как Рокки движется, принимая ту позу, которая делает его уязвимым и беззащитным перед партнёром, и в его действиях, жестах, во взгляде и самом теле, трепещущем от лихорадки желания, нет ничего закрытого, ничего отторгающего Энджела и его руки, которые уже тянутся, чтобы коснуться кожи, проследить ладонями рельефный узор позвонков и мышц. Его жаждущие жаркие губы, что выискивают места для поцелуев, не зная, где задержаться сначала, и потому быстро скользят по прогнувшейся пояснице, по поджарым ягодицам.
- Рокки...
Вздох растекается по телу, теплом отдаёт ложбинку между двух плотных полушарий, которые Энджел прилежно изучает пальцами, ладонями, губами и языком. Разминая, поглаживая, стискивая и царапая, покусывая и боготворя, уговаривая их раскрыться, а когда это происходит, проникает всё дальше и глубже: губами, языком, пальцами. В комнате нет ничего, что могло бы заменить слюну, которой будет недостаточно для практически девственной задницы Рокса. Ничего - что можно достать быстро, и с таким же успехом презервативы и смазка могли бы находиться на другой планете. Поэтому Энджел старается как может, не останавливаясь до тех пор, пока тугая розовая плоть не расходится от его нажатия, открывая вид  вглубь тела, в горячий канал, покрытый кожей эластичной и бархатистой наощупь, как кожа напряжённого члена Рокки, с конца которого на простыню капает смазка всякий раз, когда пальцы Энджела, толкаясь особенно резко и глубоко, задевают простату.
От этого зрелища у него в глазах начинает темнеть, а сердце стучит так часто, словно его вот-вот хватит удар. Не удивительно - в такую жару, ведь Энджел терпит уже так долго, целые часы (они показывают, что прошло чуть больше двенадцати минут,но кто им верит, кто смотрит?) Он издаёт странный звук: смесь жалобного скулежа и настойчивого резкого рычания, поднимается, чтобы схватиться за бёдра Рокки, уверенно и резко, направляя его, одевая на себя как готовое платье. Медленно, медленно, не торопясь... пока Энджела не срывает, и он одним судорожным движением входит до конца, замирая в этот момент ослепительного удовольствия, чтобы не сойти с ума, не кончить прежде, чем что-то успело начаться.
Он выжидает так, слушая удары сердца: один, второй. Оглаживает липкую лоснящуюся спину любовника, рассматривая её с такого непривычного положения, заворожённый этим видом: голова опущена на руки, широкие плечи опали вниз, покорно и так трогательно, петля ремня вокруг наклонённой как для удара шеи кажется настоящим ошейником. Это поразительно. Энджел снова берётся за свободный конец ремня и осторожно тянет на себя, прося - приказывая? - приподняться, податься назад, а затем, без всякого предупреждения, начинает двигаться короткими мелкими толчками, постепенно наращивая ритм, дурея всё больше от тесного жара тела, податливого, как пластилин, открытого.
Его.

+1

19

Первый раз Рокки был неловким и был очень давно, настолько, что он уже толком забыл, как оно было. Неловко, быстро, без особого кайфа – вполне возможно. Это было, потому что любой пацан должен рано или поздно оприходовать тёлку, а не гонять шкурку всухую. Сейчас Рокс и не вспомнил бы, как у них с Сарой это произошло, и сколько женщин было  потом. Он даже не уверен, что был  кто-то, кроме Ангела, с которым он вышел на новый уровень удовольствия.
Раньше он всегда вёл в их отношениях, всегда был главным, хотя даже в ту ночь, когда Рокс взял его в первый раз, он и сам толком не понимал, что именно он делает. Он просто хотел этого мальчишку, чувствовал, как внутри всё сводит неутомимым желанием, от которого невозможно сбежать. Рокки был очарован с первого момент, как увидел Энджела. Но сначала его захотела Сара, и сквозь собственническое чувство к давно опостылевшей жене он не сразу смог понять, что ревнует он как раз рыжика, а не свою расплывшуюся в боках супругу. Но тогда он даже не мог представить, что позволит себе расслабиться, позволит любовнику сделать с ним то, что, как Рокки считал раньше, позорило его. Не только перед кем-либо, но и перед самим собой тоже. Он, конечно, не спрашивал Ангела, хочет ли он получить член в задницу, хочет ли он стать его сучкой, и если бы кто-нибудь сказал ему, что Энджел мог этого не хотеть, Мун был бы поражён до глубины души.
Но сейчас Рокки чувствует, как дрожат его колени, как тяжело вздымается под дыханием грудная клетка, ощущает, насколько открытая у него и унизительная поза, которая позволяет Энджелу увидеть его задницу. Более того – позволяет сделать с собой то, что он презирает чисто на моральном уровне. Но в этот раз всё идёт совсем по-другому: в груди нет пожара, желание не пропадает, от длительного возбуждения уже ноют яйца, и Муну отчаянно хочется кончить. Не чтобы всё это закончилось, совсем нет.
- Джелл, – сипло выдыхает он, ещё сильнее утыкаясь лицом в руки, позволяя себе только чувствовать Энджела сзади.
Рокки сначала жмётся, кусает губы, негромко довольно охает, ощущая язык и губы, терзающие одно из самых чувствительных мест на его теле. Пожалуй, Рокс никогда и никому бы не признался, даже Ангелу, что это – его любимая ласка, от которой у него рвёт крышу. Не пристало мужику кайфовать от ощущения языка в своей дырке, это низко и отвратительно… наверное, должно было быть. Он прекрасно сознает, что единственной смазкой в этом случае будет слюна, но Рокки настолько плывёт, что его уже мало что волнует. Он позорно капитулирует, подмахивая Энджелу, выстанывая его имя, совершенно забывшись в удовольствии. Даже растягивающие его пальцы уже не могут заставить его ощущать себя неловко или плохо. Вместо того, чтобы грызть себя, Рокс стонет, насаживается на пальцы, сдавленно рыча каждый раз, когда они проезжаются по простате.
Он знал, что некоторые мужики даже будучи в отношениях с бабами не отказывают себе в подобном странном виде удовольствия.
Он прекрасно знал, что сам бы мог удовлетвориться только пальцами, но это было бы нечестно по отношению к его рыжему господину.
Ощущение члена в себе, когда ты не слишком сильно растянут и херово смазан – не самое крутое чувство, которое может вознести на вершины блаженства. Это совсем не круто, и Рокс прокусывает ладонь, чтобы сдержаться и выбраться из-под Ангела.
Энджел даёт ему время привыкнуть, хотя привыкнуть к ощущению раздирающего тебя порщня не так-то просто, но Рокс заставляет себя выдохнуть, облизнуть окровавленные губы и податься следом за тягой, чуть вздёргивая зад, но это единственная помощь, которую он оказывает рыжему.
Его колени дрожат ещё больше, дышать трудно, но совершенно точно не из-за ремня, сдавливающего его шею, а из-за бешеного сердца, норовящего вырваться из грудины  - прямиком на не слишком чистые подушки. Рокки переступает на месте, мотает головой, взбудораженный, а потом резким движением подаётся назад, встречая движение рыжего, шипя сквозь зубы.
Всё становится куда лучше, когда Рокки удаётся поймать тот ритм, от которого в глазах темнеет. Время вокруг перестаёт существовать, его размазывает по их личной вселенной, оставляет только сердце, которое судорожно и тяжело бьётся в груди, ломится в рёбра.
Рокки сам не понимает, когда всего этого становится для него слишком много. Он кончает, хрипло выдыхая, снова роняя голову на руки, дыша ещё тяжелее, чем раньше.  Внутри него сейчас бушует огонь, который мог бы сжечь и этот мотель, и пару штатов в придачу, но которому Мун пока не даёт хода.

Отредактировано Rocky Moon (11.10.2016 15:42:10)

+1

20

Это не может длиться вечно, но каждое мгновение кажется Энджелу настолько невероятно растянутым, насыщенным, что он почти верит в иллюзию своего личного жаркого рая. Блаженство - слишком слабое слово, чтобы передать, что именно он сейчас испытывает, что происходит с ним и в нём. Ничто придуманное людьми не сможет этого описать или подойти близко к тому, чтобы воспроизвести этот экстаз, эту радость обладания и добровольной отдачи, когда последние сомнения и барьеры рушатся, позволяя двум стать одним, полнее чем когда-либо.
Он стонет, тихо и протяжно, дыхание срывается с губ толчками в том же ритме, в каком он входит в тугое сильное тело под ним. Пальцы свободной руки чуть дрожа касаются напряжённой спины, ласкают её, будто умоляя расслабиться, поддаться, уступить. И Рокки слышит его - их телепатия, обострённая до крайности в моменты близости или совместного безумия (это одно и то же), работает, а, может, Рокс действительно привыкает, начинает получать удовольствие. В момент, когда он активно вступает в их дуэт, прогибаясь в пояснице с грацией злого уличного кота, когда начинает подмахивать бёдрами, облегчая для Энджела непосильную задачу: скользнуть глубже по бархатному каналу, не причиняя вреда ни себе, ни любовнику, - у Энджела напрочь срывает крышу.
Он сипло рычит, натягивая ремень немного сильнее, лишь самую малость, и ускоряя неровные резкие движения бёдер, удивляясь тому, как до сих пор может держаться, но лёгкая боль от проникновения в слабо подготовленное тело ненадолго утишила жажду, и им хватит времени, для всего. Он почти падает вперёд, прижимаясь грудью к широкой спине Рокки, чувствуя сквозь горячую живую плоть как бешено колотится сердце, как надсадно хрипит в пересохшей глотке - в его собственно, в их обоих. Энджел наматывает свой конец ремня на ладонь и чуть отводит руку в сторону, продолжая удерживать голову Рокки слегка приподнятой, как и его самого, левая ладонь скользит по груди, касается чуть воспалившихся свежих рубцов. Пальцы осторожно оглаживают выпуклые контуры нанесённых на кожу букв, стряхивая засохшую корочку крови, и небольшие ранки кое-где приоткрываются, он чувствует крохотные капли, вязкие и липкие. Слюны, которую он использовал как лекарство, было недостаточно для быстрого заживления, к недостаточно её для смазки, но сейчас это уже не имеет значения - растраханная задница принимает его всё легче, всё глубже, как будто жадно всасывая в себя и не позволяя сразу выскользнуть наружу.
Энджел стонет на ухо Рокки, во рту у него сухо - теперь. Он слишком долго вылизывал любовника, пока ничего не осталось, и он проводит языком по губам, стараясь хоть немного увлажнить их, пылающие и налитые кровью, касается долгим поцелуем шеи, под краем ремня она горит от трения и зноя. Его пальцы безжалостно впиваются в свежие шрамы, словно стараясь забраться под них, под кожу, сжаться вокруг колотящегося за часто ходящими рёбрами сердца. Раз-два, раз-два. Энджел может поклясться, что оно подскакивает всякий раз, как он до предела вколачивается в жаркую жадную глубину, что оно хочет выскочить прямиком ему на ладонь.
Он ведёт рукой ниже, царапая короткими тупыми ногтями скользкий живот, желая приласкать, коснуться Рокки, сжать его твёрдый член, но едва подушечки пальцев вслепую накрывают головку, как горячее семя выплёскивается на них. У Энджела темнеет в глазах. Это больше, чем может выдержать человек, и он будто падает прямиком в бездну, оглохнув и ослепнув на несколько тягучих мгновений, пока тело его содрогается в экстазе. Бархатные мышцы стягивают так плотно, не оставляя шанса, Энджел впивается зубами в плечо Рокки, глуша стон или желая пометить, или, быть может, просто ища что-нибудь, за что можно уцепиться, пока его уносит на волне невероятно, дух выбивающего наслаждения.
Каким-то чудом ему удаётся удержаться на ногах, и когда Энджел приходит в себя - секунду или целую вечность спустя - он всё ещё стоит над коленях над Рокки, обнимая его теперь обеими руками, так крепко, как только может. Ремень когда-то выпал из его хватки, правая ладонь обхватывает ещё не опавший член любовника, осторожно и нежно, и он сам движется внутри, неторопливо, сонно, ощущая, как легко скользит сейчас успокоенная плоть.
- Люблю.
Говорит он это вслух или только думает? Неважно. Слова никогда не имели для них большого значения, и всё-таки Энджелу хочется, только сейчас, в этот особенный миг, удивительно интимный для них двоих, передать своё чувство, которое сжигает его изнутри, словно радиация, без разницы, как - прикосновением, словом, поцелуем. Ему не хочется отстраняться, не хочется обрывать этот поток бесконечных касаний и мелких ласк, но он понимает, что Рокки неудобно, и неохотно откатывается в сторону, падая на спину рядом и теперь снизу вверх заглядывает в лицо любимого, чуть робко, ища ответов, вопрошая одним взглядом. Туман рассеивается, и случившееся постепенно предстаёт перед ним в истинном свете - упоительное и чудовищное. Ему нужно знать наверняка, что Рокки не жалеет, что ущерб не нанесён, ведь для него это ощущалось так правильно.
- Дай я помогу... сниму это.
Энджел потянулся к пряжке ремня, справляясь с ней с трудом, пальцы всё ещё немного тряслись и плохо слушались его, как и всё тело, лёгкое, сытое, усталое. Голос оставался хриплым, немного чужим, и слишком уж довольным, Энджел улыбнулся, поняв это, какой-то новой, острой и тёмной улыбкой, в которой, где-то на дне, растворена была старая, неуклюжая и бесконечно смущённая. Неловкость и робость старого Энджела, мальчишки, школьника-потеряшки, уходила всё дальше в прошлое.
- Вот так.
Ненужный более ремень свалился на постель за спиной Рокки, Энджел ласково провёл ладонью по красной полоске, оставшейся на шее, касаясь очень осторожно, трепетно.
- Больно?..
Не дожидаясь ответа, он потянулся к губам Рокки, чтобы поцеловать их, без недавней страсти, но с привычным упоением. Во рту по-прежнему было сухо, и заполошное дыхание Рокки, не успевшее выравняться, тоже было сухим.
- Я... о боже, ну и вонь!
Энджел поморщился и прикрыл ладонью лицо, приподнимаясь на постели, чтобы метнуть полный убийственной ярости взгляд на тело, которое уже было мертво. И, судя по всему, мышцы его начинали понемногу расслабляться, что и не удивительно. На такой жаре оба горе-проповедника скоро начнут гнить, привлекая к себе полчища мух, насекомых, и провоцируя совсем уж лишнее внимание хозяев и гостей мотеля. Последних, к счастью, почти не было, соседние номера оказались пустыми, они и раньше старались выбирать себе ночлег с таким же расчётом хотя бы потому, что связываться с деревенскими гомофобами, а не ради возможности совершить нечто вроде сегодняшней выходки.
Убивая, они не всегда бывали осторожны. Им нравилось рисковать, но не быть пойманными - это было частью кайфа от того, что они делали вместе. Эта безнаказанность анонимности. Они были как призраки, как ветер, который налетает по ночам и уносит с собой души. Но они никогда не заходили так далеко. Сегодня они преступили более чем одну черту, и последствия придётся расхлёбывать ещё долго, Энджел чувствовал это.
Но момент для душевного разговора был безнадёжно похерен. Может и к лучшему, болтовня никогда не была коньком Рокки, а Энджелу рядом с ним она не требовалась. Он снова обернулся к любовнику и поглядел на шрамирование, испытывая при этом смешанные чувства: испуг, волнение, беспокойство и даже гордость.
- Надо обработать их... - он протянул руку, мягко дотрагиваясь кончиком пальца до острого края "А". - И убрать мусор. Но сначала я хочу смыть с себя пот. Ты как?..
Энджел склонил голову к плечу и пытливо поглядел на Рокки, давая понять, что вкладывает в последний вопрос более, чем один смысл, но если Рокки не хочет отвечать - он оставляет ему это право.

+1

21

Ему тяжело дышать от удовольствия, от усталости и странного восторга, которое змеёй обхватывала шею и грудь, сжимая до такой степени, что можно упасть замертво, так и не сделав вздох. В голове туман, обволакивающий и лишающий воли, и в кои-то веки Рокки не против этого странного ощущения, он почти счастлив. «Почти» - потому что в комнате уже стоит невыносимый смрад – результат расслабившихся лишних дырок их незваных гостей. Рокки хоть и не был чистюлей особым, но к запахам относился с осторожностью. Морок их безумия проходил, и в замкнутый мир Муна начала просачиваться реальность, которая не вызывала у него ничего, кроме смутного боли, какая бывает, когда в зубе только поселяется кариес. Он чувствовал Ангела, ощущал его любовь, но вместе с тем пришло ноющее ощущение от порезов и лёгкий дискомфорт от пережатой шеи, хотя у Рокки и был поразительно высокий болевой порог. Но снизу он бывал не так часто, поэтому не слишком приятные ощущение в растянутой под немаленький член рыжего дырке заставили Муна поморщиться. Ощущение внутри себя спермы тоже было не самым долгожданным чувством, но в целом жить было очень даже можно.
Рокс лениво ответил на поцелуй Ангела, и согласно поморщился, когда тот заговорил про вонь. Но что они хотели, убив нежданных гостей прямо в номере мотеля? Последняя мысль скинула Муна с небес, он наконец осознал, что они прокололись, причём глупо и по-крупному. Но что было делать с этими утырками? Оставлять их в живых? Сами по себе они вряд ли бы ушли, а если бы ушли, то не оставили бы их с Ангелом в покое.
В любом случае, уже хорошо было то, что им не придётся чесать языками, а Рокки жопой чуял – в буквальном смысле, - что рыжику есть что ему сказать. Не сейчас, Энджи, и не в ближайшие дни. Слова – это мусор для тех, кто не умеет ничего больше. А Рокки умел, да ещё как! Взять хотя бы этого громилу, которому он проломил череп всего в два сильных удара, и то, один из них был, так сказать, для закрепления результата. Мун мог не без гордости сказать, что он прекрасен, а это не каждому даётся.
- Как ты хочешь их обработать? Я бы убрал дерьмо и сделал так, чтобы они не запачкали мне салон Миртл, не хочу потом за ними убирать, – скривившись, сказал Рокс, сползая с кровати и со страдальческим видом разминая поясницу.
Рокки посмотрел на рыжего в ответ, склонил голову к плечу и мягко улыбнулся, слишком мягко для самого себя. Он ощущал себя цельным и счастливым, вполне себе довольным жизнью. Вся его консерваторская душонка разом затихла, оставив после себя только негу в удовлетворённом теле, а значит, и спроса с них обоих никакого не было. Все были счастливы.
- Задница болит,  - честно ответил Рокс. - Но жить буду, даже смогу вести Миртл достаточно долго. Хм.
Он нахмурился и осторожно прошёл к шкафу, открыл дверцу и заглянул внутрь. Малыш Чёрч спал, свернувшись клубком, а когда Мун побеспокоил его, лишь приподнял морду и сонно глянул на хозяина. - Спи-спи, мелочь, – негромко пробормотал Мун, закрывая дверцу также тихо и спокойно. – Псина на удивление спокойна. Думаю, что он не чихнёт даже тогда, когда мы будем мочить кого-нибудь у него под носом.
Ещё Мун проверил закрыта ли дверь в номер, поправил занавески и только тогда подошёл к Энджелу, обхватывая его плечи ладонями и направляя в ванную.
- Будешь вымывать из меня всё лишнее сам, – важно сообщил он, чуть морщась от непривычного ощущения. На самом деле, он больше поддразнивал рыжего, чем злился на него по-настоящему.
Рокки прекрасно сознавал, что Энджел мужчина, взрослый мужчина, которому скоро будет девятнадцать лет (не так уж скоро, на самом-то деле, но...). Если в шестнадцать лет он имел право быть наивным мальчиком, который заглядывал ему в рот, то сейчас всё порядком изменилось. И Рокки может либо принять эти изменения, подстроившись под них, либо... Что за второе "либо" он предпочёл не думать, запечатывая рот Ангела мягким поцелуем, обнимая его теперь уже за талию, вжимаясь обнаженным телом. Впрочем, долго лизаться Рокки не собирался, сейчас у них действительно были дела поважнее, чем трахаться как кролики. Нужно было избавиться от тел, замыть кровь и придумать, как сделать всё так, чтобы их не замели.
Ванная в мотеле была, конечно, не лучшей, но если вспоминать условия, в которых он жил в Сан-Франциско, где у них была лишь рукоять душа и дырка в полу, куда уходила вечно холодная вода. И Рокки считал удачным тот вечер, когда удавалось помыться, не слушая истерики тётки и матери, которые ценили каждый миллилитр воды.
- Я всё ещё хочу, чтобы ты вымыл меня, Эндж, - несколько ворчливо проговорил Рокс, включая горячую воду, блаженно касаясь тугих струй кончиками пальцев.
Он сделает всё, чтобы они с Ангелом больше не жили в нищете. Несмотря на равнодушие ко всему мирскому, Мун понимал, что с каждым годом он начинает смотреть на вещи иначе, начинает видеть, что если тебе хочется уюта, это не значит, что ты унылый жопник, это просто значит, что ты человек, который, мать его, хочет сраного уюта. Вот и всё. Мун тряхнул головой как собака, когда на неё попали первые капли воды.

Отредактировано Rocky Moon (19.10.2016 21:34:29)

+1

22

В убогой маленькой комнатушке, плотно закрытой и тающей от июльского южного жара, теперь стояла невыносимая вонь, словно в хлеву: пахло навозом и потом, немытым телом, но не гнилью, ещё нет. А над всем этим поднимался насыщенный и яркий запах секса и крови, давно ставший привычным настолько, что Энджел перестал обращать на него внимание, но эта резкая смесь телесных ароматов была далека от приятной гармонии, и если он не боялся по-настоящему, что кто-то из возможных соседей учует её (в большинстве своём тем, кто был вынужден останавливаться в этих захолустных дырах, пахли ещё хуже), то им самим находиться здесь скоро станет невыносимо, надо это признать.
Пока Рокки проверял Чёрча, Энджел краем глаза следил за движениями любовника, отмечая про себя некоторую непривычную скованность, и понимая, что хотя Рокс не травмирован, в полном смысле слова, чувствует он себя далеко не так отлично, как хочет показать. Это ничего. С тем, что следовало сделать, чтобы замести следы их небрежности, он разберётся без посторонней помощи. Выпихнув из-под кровати сумку со своей драгоценной техникой, Энджел достал ноутбук и включил его: меньше, чем через две минуты номер мотеля наполнился рёвом музыки. Для этого было, пожалуй, поздновато, но в некоторых случая лучше слегка задержаться, чем не сделать совсем.
- Они не так давно пришли, - пробормотал Энджел, разворачиваясь к Рокки, чтобы обнять его, запечатлеть короткий поцелуй на плече, совсем рядом со свежей отметиной укуса, уже наливавшейся спелой краснотой. - В такое время их кто-нибудь мог видеть... Если, конечно, было кому смотреть, но перестраховаться стоит. Представим всё так, будто они - наши деревенские кузены, а? - он усмехнулся уголком рта и снова провёл ладонью по свеже изувеченной груди. - Здесь на мили вокруг ни одного дома, Рокс. Скорее всего, они пришли не пешком. Ставлю что хочешь, в кармане мелкого мы найдём ключ от их тачки, это верняк, - он нежно улыбнулся, заглядывая любовнику в лицо, для чего пришлось прижаться щекой к плечу к Рокки и приподнять голову, совсем не много - за последние месяцы они, как-то незаметно, почти сровнялись в рост, хотя Энджел уже догадывался, что это - его предел, и к следующему лету он может добавить, самое большое, пару сантиметров. - Я говорил про твой шрамы. Их нужно будет хорошенько смазать антисептиком и закрыть пластырем, пока не подживут, - разумеется, всё необходимое имелось у них с собой, не в первый раз им приходилось латать последствия своих безумных авантюр, но впервые Энджел будет лечить раны, которые нанёс сам, и от этого его слегка познабывало. - Только сначала нам надо смыть с себя всю грязь.
Он согласно закивал, позволяя утащить себя в сторону крохотного тёмного закутка, который здесь гордо звался "ванной комнатой". По крайней мере, здесь воняло чуть меньше, и так необходимая им вода текла из кранов. Не слишком толстой струей, мутноватая от близости болот, окружавших водохранилище, откуда она поступала, и скорее мерзко-тепловатая, чем ледяная или горячая, но она была - и это было всё, в чём они нуждались в тот миг, не считая друг друга. Рокки снова целовал его, упоённо вылизывая языком рот Энджела, и слегка утомлённое после недавнего соития тело начало откликаться на ласку, едва не против воли. Им следовало сосредоточиться на деле, разобраться с мусором, обеспечить себе хорошее алиби, выскользнуть из тесной ловушки обстоятельств до того, как кто-то успеет пришпилить их к ним словно зазевавшуюся муху. Это было основным, самым непременным, однако в руках Рокки была таинственная сила лишать его совершенно всех связных мыслей и мудрых намерений.
- Ты хочешь, чтобы в следующий раз задницу тебе раздвигал парень в форме и с резиновой дубинкой? - Энджел усмехнулся, непроизвольно облизываясь, как после вкусного угощения и долгим помутневшим взглядом окинул любовника, отрываясь от него с явной неохотой. - Дай это мне, и нагнись, дорогуша, - скомандовал он, отбирая у Рокки лейку душа, без особой надежды покрутил краны, стараясь выровнять напор и температуру воды. - Если хочешь, можешь упереться руками в стенку.
Предложил он, наклоняясь к спине Рокса, чтобы в тусклом свете единственной не перегоревшей лампочки взглянуть на сверкающие, обновлённые водой татуировки. Его опущенная правая рука сейчас направляла поток воды на зад и бёдра любовника, смывая вниз, на разбитый поддон душа, остатки недавнего безумия, пока Энджел оглаживал левой ладонью мерцающую цветную кожу: лик Спасителя, смотревший на него там, в спальне, пока он давал волю своей страсти, всё с тем же не читаемым выражением взирал на Энджела и сейчас - непоколебимый, строгий, безучастный. Порывистым движением подавшись вперёд Энджел впился в нарисованный рот зубами, прихватывая кожу чуть в стороне от хребта в странной пародии на поцелуй, сжимая не настолько сильно, чтобы поранить, и отпустил почти что немедленно, проводя языком по скорбно сжатым губам татуировки, по смуглой щеке, изменившей цвет под беспощадно палящим солнцем.
- Чудны дела твои, - он тихо рассмеялся, ненадолго закрепил лейку в специальном гнезде на стене, так что вода теперь брызгала на них обоих рассеянным душем, и потянулся за мылом, которое тщательно сбил в пену, прежде чем коснуться опять тела Рокки. - Странно, что эти двое пришли с разговорами о Христе с утра пораньше, да? Из них такие же проповедники, как из моих носок мясное рагу. Интересно, чего им вообще было надо...
Гораздо сильнее его интересовало упомянутое горе-свидетелями имя дяди, но об этом, а так же о тех планах, которые, пока ещё очень неясно, начинали копошиться у него в мозгу будто просыпающееся гнездо насекомых, Энджел не собирался говорить сейчас. Он завороженно провёл ладонями по сильному ладному телу, умащая его мылом и разглядывая, только теперь подмечая всё новые следы своей несдержанности, проявлявшиеся тут и там небольшими синяками или царапинами. Дойдя до поджарых ягодиц, к которым уже стекала пена, он провёл пальцами по ложбинке меж них, внезапно проталкиваясь внутрь, в приоткрытое отверстие, и ощущая, насколько более влажным было оно теперь. Не сдерживая стона, Энджел огладил стеночки прохода, стараясь делать именно то, о чём его просили: широкими движениями двух согнутых пальцев он выгребал из тела любовника своё собственное семя, всё ещё тёплое от внутреннего жара самого Рокки.
- Где ещё тебя помыть?
Пробормотал он хриплым дрогнувшим голосом, прижимаясь к Рокки сзади, чтобы отереться о него. Незанятая рука, не теряя времени скользнула вперёд, через бедро и к паху, чтобы проредить слипшиеся завитки светлых волос, огладить слегка отвердевший член мыльными скользкими пальцами, старательно омыть мошонку. Энджел, задыхаясь, потянулся губами к шее Рокки под намокшими прядями, сощурился, чтобы защитить глаза от частой водяной капели, разбивавшейся о их головы. Время удовольствий уже прошло, но ведь лишние минут пять ничего не решат, верно?..

- Я проедусь до ближайшей заправки, возьму там упаковки три пива, ну, чтобы хватило на всю нашу компанию. Потом забросим остатки в багажник.
Спустя почти полчаса говорил Энджел, прикрывая порезы на груди Рокки полоской сложенного в несколько раз мягкого бинта, который затем закрепил медицинским пластырем. Сам он уже был полностью одет для выход, влажные волосы закручены в тугую косу и переброшены через плечо, светлые брови сосредоточенно сдвинуты, пока он решал, как они поступят дальше, как выберутся из этой передряги с наименьшими потерями.
- Дождёмся темноты, потом вытащим наших подгулявших гостей и усадим в их тарантас... Некоторые люди просто не умеют пить, верно? - Энджел коротко хмыкнул, поднимая на Рокки глаза, сверкавшие почти безумным весельем. - А с пьяными за рулём могут случится всякие неприятности. Например, машина съедет в кювет и утонет в озере. Или загорится после столкновения с деревом... Старые тачки такие ненадёжные! Я вернусь через сорок минут, самое большое, - он быстро поцеловал чуть припухшие губы Рокки и ласково улыбнулся ему. - Займёшься пока этими вонючками? Посмотри, что у них ещё есть при себе любопытного. Я видел на стоянке всего четыре машины, не считая Миртл. Почку прозакладываю, что тот драндулет на четырёх колёсах, облезлый пикап у самого края пустыря, и есть их карета.

+1

23

Мысли разбегались, словно мошкара от вентилятора, и Рокки никак не мог собрать их все воедино, чтобы понять, что им делать дальше. Ему важно было самому решить, как выбраться из этой ситуации, потому что по большей части в их паре решения принимал Ангел, хотя и давал ему иллюзию того, что руководитель – он. Рёв музыки из комнаты заставлял и без того рассеянное внимание распыляться ещё больше, бил по мозгам с настойчивостью отбойного молотка. Мун ощущал, как мозг скручивается в тонкие жгуты, готовый выползти через уши, и это чувство ему совсем не понравилось. Следы от шрамирования ныли, но больше беспокоила задница, растянутая дырка неприятно ныла, и Роксу хотелось смазать её чем-нибудь, лишь бы проклятый дискомфорт прошёл. Впрочем, всё это того стоило, но в этом он ни за что не признается (даже самому себе). Покачав головой, Рокки равнодушно улыбнулся:
- Знаешь, они вполне могли бы быть нашими кузенами, почему бы и нет? – он был слишком расслаблен, то ли перевозбуждён снова, то ли вытрахан, пока понять Мун не мог. Склонив голову он забормотал: - Не волнуйся, успокойся. Сохраняй ум и сердце холодными, не торопись. У тебя всё получится, у тебя всё под контролем, всё в твоих руках.
Он не мог точно сказать нравилось ли ему то, что происходило с Ангелом и с их отношениями в частности. Сначала всегда был он – господин и начальник, ведущий в их паре, но, как он сейчас понимал, это было только из-за того, что рыжий был неопытен и юн. Этот порядок, установленный ими, был достаточно долог, Рокки привык к нему, чувствовал комфортно, но последнее время Энджел напоминает ему, что он – тоже мужчина, и он хочет равных прав. И Мун не мог сказать – хочет ли он того же самого или ведётся на поводу у рыжего, опасаясь конфликтов. Но некоторые его повадки заставляли Рокса скрипеть зубами – он не привык к такому, и каждый раз это не очень приятно царапало его гордость.
- Как мило с твоей стороны, – огрызнулся он, - сладенький, блять.
Если бы Рокки не был настолько аморфен, устал и выебан, скорее всего, он бы реагировал на всё более остро, но сейчас он только слабо дёргается от укуса и ведёт плечами, как бы отмахиваясь от прикосновений к слишком чувствительной коже. Он был весь напряжён и наколён, больше всего ему хотелось ощутить, как проходит эта острая реакция на всё, потому что мозги планомерно стекали вниз, к своему привычному месту обитания. Мун слабо застонал, недовольно рыкнул, дёргая задом – дырка и без того неприятно ныла припухшими краями, а грубоватые прикосновения пальцев, изображающих роль ковша, драконили его снова.
Состояние внутреннего раздрая и гнева постепенно притуплялось, собираясь тугим комом внутри живота, и Рокки сдавлено охнул, вжимаясь задницей в пах рыжего, будто желая ощутить его ещё раз.
- Мой везде – не ошибёшься, – пробормотал он, с силой разворачиваясь и толкая любовника к стене, нависая над ним и накрывая губы грубым поцелуем.
Всё растворяется под влажным теплом рта Энджела, его руках, скользящих по спине к заднице – снова! – и соприкосновении, от которого искры летят по комнате.

★ ★ ★

Рокки снова курил, натянув на влажное тело только джинсы, поглядывая на тщательно обработанное шрамирование, ощущая смущающую гордость. Принадлежность – это именно то, что всегда еще больше подкупало его в их отношениях с Ангелом. Он принадлежал рыжему со всеми своими потрохами, до последнего волоска, и это заставляло его чувствовать себя настоящим. Рокки поиграл бровями, положил большие ладони на талию любовника и чуть сжал, вскидывая на него зачарованный взгляд.
- Окей, посмотрю, вытру… придётся оттереть дерьмо, которое эти двое напустили. Малыш, возьми с собой Чёрча, чтобы он мне не мешал, пока я буду убираться и разбираться с этими гандонами. Пусть прокатится и составит тебе компанию.
Когда Ангел ушёл, Рокки задумчиво обошёл безвольно валяющиеся трупы, присел на корточки и внимательно осмотрел, склоняя голову к правому плечу. Сначала он обыскал тощего, выуживая из его кармана те самые ключи, о которых говорил Ангел.
- Всё-то ты знаешь… вот уж кому в логике не откажешь, – коротко хохотнул Мун, отправляя к ключам старенький мобильный телефон, смятую визитку и пачку диролла сладкая мята. - Вот пидор я, а сладенькое любишь ты. Непорядок.
Здоровяк ничем не порадовал – его карманы были пусты, у него не было даже телефона, а уж о деньгах и говорить не стоило.
- Хренов нищеброд…
Следующую часть работ он провёл, стараясь отрешиться от реальности, сначала перетащив трупы в ванную, чтобы освободить комнату, а потом занялся уборкой пола. Им повезло, что тут был паркет, дерьмовый и с трещинами, но не ковёр. Если бы они спёрли ещё и ковёр, это было бы, пожалуй, слишком странным.
- Вот всем я в жизни занимался, а дерьмо чужое даже за Чёрчем не убирал...
Когда дело сделано, Рокс бухнулся на кровать, закуривая, потому что сил на что-то иное у него не было. Зад, кстати, всё ещё болел, но относиться к этому у него получалось проще. Минут десять спустя в замке завозился ключ, Рокс приоткрыл один глаз и приподнялся на локтях, выжидающе глядя в сторону двери.

+1

24

После сумрачного, плотно зашторенного номера, улица показалась Энджелу слишком яркой, испепелённой солнцем. Он зло сощурился, будто дневное светило нанесло ему кровную обиду, подглядывая вниз единственным раскалённым глазом, белым, как слепое бельмо - Энджел приложил к лицу ладонь "козырьком", первым делом оглядываясь, высматривая возможных свидетелей, вероятных стукачей в захолустном офисе местного шерифа, единственного законника на многие мили кругом, одинокого рейнджера на пончиках и сладком, как патока, кофе. Чёрч, почуяв свободу, уже нёсся к знакомой машине, переваливаясь круглыми боками, и свесив язык из разинутой пасти - для одетого в мех зверя жара была почти убийственной.
- Легче, легче мальчик. Сейчас открою.
Он не шёл, а плыл сквозь знойное марево, разрезая его, как вошедший в густые сливки нож, спустя всего минуту Энджел чувствовал себя так, словно не мылся, по крайней мере, неделю. Он подобрал просохшие горячие волосы, закрепляя всю копну узлом над белой полоской шеи, тут же превратившейся в отличную мишень для кусачих лучей. От Миртл, простоявшей на открытой площадке с самого восхода, пахло раскалённым металлом и разило белым жаром как от доменной печи. Чёрч замер в паре шагов от машины, тихонько поскуливая, облизывая нос и кидая на хозяина жалобные взгляды.
- Ах ты дрянь!
Тихо зашипев, Энджел отдёрнул руку от дверцы, как только распахнул её, потянув за повёрнутый ключ, но всё равно коснувшись пальцами поверхности, нагретой градусов до ста, как минимум. Он облизал обожжённое место, устраиваясь в салоне, где стояла невыносимая духота. Кондиционер в Миртл не работал, сколько Энджел себя помнил, и он потратил время, чтобы спустить крышу, прежде чем тронуть с места мимо разбитого пикапа, припаркованного всего в паре метров от кадиллака. Солнце ударило ему по макушке как молот по наковальне, но на трассе ветер станет обдувать со всех сторон, немного охлаждая, а день уже начинал клониться к вечеру. Часов через пять можно будет дышать свободней, но из окрестных кустов, из болотных луж вдоль обочины выползут тучи мошкары в поисках пищи и развлечений.
Выезжая со стоянки при мотеле Энджел поднял взгляд на занавешенное окно, пробежался глазами по всему второму этажу, ища малейший признак движения, но здание казалось мёртвым, незрячим и покинутым. В такую погоду люди вряд ли станут высовывать свой любопытный нос без крайней на то нужды. Он прибавил газу, съезжая на трассу, подставил лицо ветру, горячему и пряному, как дыхание льва, выбившиеся волосы липли к коже, царапая щёки будто жёсткая проволока. В паре километров от мотеля, на дорожной развилке, Энджел остановился рядом с просторным зданием заправки и заглянул в магазинчик.
В зале с полками, плотно набитыми самым разнообразным товаром, было почти по зимнем прохладно, кожа Энджела покрылась рябью мурашек, пока он собирал нехитрую продуктовую корзину: пара упаковок "Бад"а, прямо из холодильника, несколько литровых бутылок дешёвого кукурузного пойла цвета детской мочи, большие пакеты с чипсами и луковыми кольцами, каких-то местных марок, который Энджел собирался обязательно попробовать, упаковку говяжьих джерки для Чёрча и большой леденец для себя. Из-за прилавка на него с интересом уставилась молоденькая девочка в форменной футболке и кепочке, и это не могло не радовать, когда они заправлялись здесь накануне бензин отпускал хмурый небритый мужик с лицом типичного рэднека. Девчонка искательно улыбнулась ему, и Энджел улыбнулся в ответ, стараясь запомниться ей как можно лучше.
- Это и три мешка со льдом, - сказал он, потянувшись за бумажником.
Девчонка не удивилась, только пропищала своим тоненьким полу детским голоском:
- Могу я увидеть ваше айди, сэр?
Энджел чуть помедлил, как будто замявшись и смущённый её вопросом, но раскрыл кожаную книжицу, демонстрируя карточку с водительскими правами, один из десятка поддельных документов, которые они с Роксом всё время таскали при себе. Эта, пожалуй, была одна из лучших. Продавщица чуть прищурилась, её тёмные лучистые глаза уставились на квадратик бумаги с вниманием, явно чуть большим, чем профессиональное. Она обязательно запомнит его, Энджел знал наверняка, и это всё, что было ему нужно.
- Спасибо, всё в порядке, - она чуть покраснела, опуская взгляд и принялась проворно пробивать покупки с таким видом, словно хотела спросить ещё что-нибудь, но никак не могла подобрать подходящую тему для разговора, и это мучило её.
- Жарко сегодня, просто жуть что такое, - Энджел пришёл ей на помощь, укладывая спиртное в плотные непрозрачные пакеты. - Самое оно выпить что-нибудь холодненькое, правда?
- Ага, страсть какая жара, - девчонка усердно закивала, поправляя прядь тёмно-русых волос кокетливым жестом, едва понимая, что делает. - Говорят, буря идёт. Завтра или послезавтра тут светопреставление начнётся... Осторожней на дороге, сэр.
- Обязательно запомню! Спасибо ещё раз.
За спиной у Энджела уже собралась небольшая очередь из трёх человек, успевших войти в магазин, пока он рассчитывался. Подмигнув напоследок продавщице, он вышел обратно в духоту дня и поглядел на небо, чистое до самого горизонта. Если откуда-то шли грозовые тучи, пока они были достаточно далеко, чтобы думать о них. Сейчас мысли Энджела занимала совсем другая проблема. Он кинул мешки в салон, достал пятилитровые пакеты со льдом из холодильной камеры у витрины снаружи - от плотно набитого полиэтилена поднимался приятный парок холода, и Энджел устроил лёд поближе к себе, под боком у благодарно залаявшего Чёрча. Раздев чупа-чупс он сунул конфету в рот, и двинулся в обратный путь.
Вся поездка отняла у него около сорока минут. Припарковавшись на прежнем месте в виду окон мотеля, Энджел задержался на улице, чтобы сунуть голову в окошко ржавого пикапа. Стекло не было опущено, понял он, оно попросту отсутствовало. Протянув руку он отворил дверцу и заскочил внутрь, наскоро пошарил по салону и заглянул в бардачок, отыскивая любые улики, которые могли бы выдать личность их утренних гостей. Если машину когда-нибудь найдут, всё время, которое потребуется, чтобы установить, кто именно нашёл в ней вечный покой, будет выигранным для них временем. Ничего интересного в пикапе не обнаружилось, кроме увесистого разводного ключа за сидением водителя, который Энджел подобрал, и тоненькой брошюрки религиозного содержания, рассказывающий о "Церкви нового пути", которая отправилась в задний карман его джинс.
- Мы вернулись.
Чёрч влетел в номер первым и прыгнул на постель к Рокки, чтобы от души обслюнявить его лицо, Энджел, быстро окинув взглядом прибранную комнату прошёл сразу в ванную, где выложил мешки со льдом на покоящиеся в объятиях друг друга тела, уже начавшие источать сладковатый душок. Бутылки и банки с пивом он выложил сверху, чтобы холод не пропадал зря, взял две банки "Бада", пакет с чипсами и тоже взгромоздился на постель, присаживаясь по-турецки. Открыв пиво, он протянул одно Рокки, и сам сделал долгий прохладный глоток, смачивая глотку, прежде чем неторопливо заговорить.
- Я знаю этого преподобного Лоутона, Рокс, - начал он, дотрагиваясь до бедра любовника, рассеянно поглаживая его пальцами, как бы в такт своим мыслям наигрывая на невидимом музыкальном инструменте. - Это мой дядя, и он такой же святой, как мои нестираные трусы, - он ухмыльнулся, вытаскивая из кармана брошюрку, чтобы показать Рокки несколько глянцевых, довольно убогих и смазанных фотографий, на которых лицо стриженого рыжеволосого мужчины в мятом тёмном костюме было едва различимо, но Энджел узнал его так же верно, как и со слов Сьюта. - Я списывался с братом. Мэтт говорит, что наша мамаша уехала на юг с малышкой ещё в начале лета. Я понял, что она совсем плоха... Я бы хотел повидать её, - добавил он чуть тише, а потом, ещё более раздумчиво: - И, без дураков, хотелось бы мне узнать, что за аферу затеял дядя Джо. Когда я видел его последний раз, его забирали копы за мелкое мошенничество, но здесь явно что-то полюбопытней... Импровизация — это несложный фокус, его любой сделает, и я всегда считал, что всякие простые забавы это по его части. Но сделаться пророком? На это я просто обязан посмотреть.

+1

25

Рокки чуть позорно не заверещал, когда Чёрч прыгнул на него своей тушкой – слава яйцам ещё небольшой – и стал старательно  вылизывать лицо, проходясь языком по наметившейся щетине. Стоически перетерпев пару минут издевательств, Мун подхватил щенка и отодвинул от себя, но Чёрч с упёртостью носорога прыгнул на него снова, но Роксу удалось увернуться, и щен упал на подушку, где тут же свернулся клубочком и сладко засопел, иногда шевеля коричневым носом во сне. Хоть в чём-то эта животина была полезна – он точно знал, когда нужно отвалиться от человека и заняться своими делами. Мун вытер лицо от собачьей слюны и хмуро потряс головой, потом сел на кровати удобнее и растянул губы в улыбке:
- Ну наконец-то! Как всё прошло? Успешно?
Хотя он и без того понял, что Ангел вернулся с «победой» - сумками с бухлом и хавкой, как обычно вредной и невероятно вкусной. Рокки любил есть всякую дрянь, этого у него отнять никто не мог. И когда Эндж сунул ему банку с пивом в руку, Рокс присосался к ней, как к нектару ангелов, сделав несколько крупных глотков разом, довольно щуря глаза. Хороший секс и хорошая выпивка – что может быть лучше? Разве что задница всё ещё неприятно ныла, но это пройдёт, стоит только привыкнуть, а потом всё пойдёт как по маслу, это он на примере рыжего усвоил. Горячие пальцы Ангела приятно дразнили Муна даже сквозь джинсы, но он был порядком удовлетворён, поэтому откликнулся весьма вяло, только улыбаясь уголками губ. Давно он не был так вымотан, как сегодня, и давно не видел Ангела… таким. Только во время их безумств, которые поглощали без остатка, не оставляли внутри ничего святого. В постели рыжий обычно был в пассивной роли, хотя Рокки не сказал бы, что он – излишне ведомый, совсем нет. Скорее, страстный и сводящий с ума, вот как это можно назвать.
Приоткрыв один глаз, Мун тихонько фыркнул. Он и не сомневался, что окажется именно так – этот мужик, о котором говорили убитые, будет кем-то, кого знает Энджел. Судьба любит такие фортели, ей нравится измываться над людьми, чтобы потом посмотреть, как они будут выпутываться. И Мун давно прекратил искать объяснение всему тому, что с ними происходило, иначе бы он рехнулся ещё больше, чем сделал это уже.
- Почему-то я знал, что будет именно так, – буркнул он, парой глотков допил пиво, смял банку и кинул её на пол, начиная изображать алкогольное пати, которое должно быть здесь по легенде. - Хорошо, почему бы и нет? Это всего лишь наш отпуск, правда? Было бы скучно провести его за ёблей и бухаловом, да? Правда, я не думаю, что нам стоит соваться туда слишком явно, можем побыть просто туристами… и, чем чёрт не шутит, прихожанами?
Рокки подполз к рыжему и обнял его за талию, кладя голову ему на сложенные ноги, глубоко и мягко дыша в живот, прикрытой футболкой. Ангел пахнет потом, кровью и сексом, и Рокки балдеет от этого запаха. Ему немного не по себе от того, что им снова придётся тратить время на левые дела, но, может быть, в этом будет что-то интересное?
- Хочешь вывести его на чистую воду, хм? - негромко поинтересовался он, переворачиваясь и устраиваясь на спине, но не снимая головы с коленей рыжика. - Или просто хочешь увидеть его противную физиономию и напомнить о себе? А твоя мама? Расскажи мне о ней. Ты обычно мало говоришь о семье. Понятное дело, что я не говорю, у меня и говорить-то не о ком, а ты?
Они не особенно интересовались прошлым друг друга, хотя были вместе уже так долго, но Рокки не считал, что прошлое имеет значение для них обоих. Но оно всё равно их нагонит, хорошенько долбанёт по заднице, а потом ещё и будет ржать в спину. Рокс бы не удивился, если бы из мёртвых восстала Сара, чтобы напомнить им обоим о том, как они бывают беспечны.
- Зря мы мочканули этих пидоров, от тел избавляться - это то, что я так не люблю делать. Помнишь, как под Денвером нам пришлось манаться с этим? Или где бы там были? Блять, память стала ни к черту...
Мун поймал ладонь рыжего, легко сжал его пальцы и поднёс к губам, легко целуя подушечки, проявляя излишнюю для него нежность, но будущее казалось размытым, и он понимал, что нужно хвататься за момент, пока он ещё есть. Рокки мягко потёрся носом о центр ладони, уже совсем не по-мальчишески грубоватой, хотя далеко не такой мозолистой, как муновская.
- Хотя, чёрт бы с ними... люди слишком тупые слепые мрази, чтобы обращать внимание на кого-то, кроме себя самих, правда?
Настроение Муна снова пропало, когда он подумал о том, сколько ещё раз придётся подстраиваться под мир, в котором они живут, и впервые пожалел, что зомби апокалипсис - это просто бред долбанутых сценаристов и писак, которым просто больше не о чем думать, кроме как о сотне-другой мёртвых разлагающихся блядей.

Отредактировано Rocky Moon (07.11.2016 16:54:47)

+1

26

Рокки не спорил с ним, но Энджел слишком хорошо знал своего партнёра, слишком чувствовал его, чтобы не уловить мгновенную перемену настроения. Не показывая этого явно, Рокс всё-таки достаточно отчётливо продемонстрировал своё недовольство предстоящей перспективой. Да, они вовсе не так планировали провести свои каникулы, заслуженные потом и кровью (второе, нередко, в буквальном смысле). Они хотели развлечься, выпустить на свободу ту, дикую и необузданную, часть себя, которая несколько месяцев томилась, скованная строгими воротничками рубашек, условностями и запретами города. Они нашли для себя место в его иерархии, свили собственное гнездо, и это было здорово, по-своему, но за всё в этом мире приходится платить. Иногда цена - это кусочек твоей собственной души.
Энджел вздохнул, намотал на указательный палец длинную рыжую прядь, выбившуюся из высокого пучка и поднёс волосы ко рту, рассеянно покусывая их. Между светлых бровей пролегла едва заметная складочка. Он тоже изголодался по вседозволенности и отчаянности их старых дней, по большой дороге, которая могла унести их куда угодно, и где, за каждым поворотом, было столько всего нового и интересного. Громадный пиршественный стол под открытым небом, сервированный на двоих - вот что это было. Он скучал по солнцу, которое всегда было жарче здесь, за серыми стенами, и по тёплому океану. По отчаянным поцелуям, голодным и жадным, как всегда, после исступления совместного убийства. Но он так же твёрдо знал, что никогда не простит себе, если не последует за путеводной ниточкой, небрежно брошенной ему прямо на порог. Всё в нём буквально вопило, что это нельзя оставлять просто так.
Энджел не был сентиментален. Наверное, его связь с оставленной семьёй была чуть крепче, чем у Рокки, но давно уже привык считать своей единственной настоящей родней вот этого мужчину, сейчас сидевшего перед ним с видом настороженного волка. А теперь ещё в их небольшую "стаю" влился золотистый щенок, мерно сопевший у бедра Рокса, сомлевший от невыносимой жары. Энджел протянул руку, чтобы почесать зверёныша за ухом и опустил взгляд, задумавшись, используя для размышлений время, пока Рокки продолжал говорить, неся всякую чушь явно, по большей части для того, чтобы забить пространство между ними звуком собственного голоса. И, может быть, стараясь вот так вытряхнуть своё раздражение, как пыль из старой подушки.
- Я рассказывал тебе, что мой папаша смылся раньше, чем я успел его запомнить, - чуть улыбнулся Энджел, оставляя в покое спящего Чёрча, чтобы запустить обе ладони в волосы Рокки, принимаясь слегка массировать кожу под ними мягкими осторожными движениями, что всегда так нравилось Роксу, - Оставил мне на добрую память дурацкое имя, - он фыркнул, провёл кончиками пальцев по скулам запрокинутого лица любовника, рисуя на нём невидимые боевые узоры, сходящиеся к центру. - Мама... Она всегда была слишком занята ища ему замену, - скупая улыбка скользнула по плотно сжатым губам, даже теперь слегка болезненная, хотя Энджелу казалось, что он давно оставил это позади. - Она неплохо заботилась обо мне и Мэтти, когда он появился. Ну, насколько могла это делать неопытная девчонка без образования и мозгов в нашем задрипанном городишке, - он отрывисто дёрнул плечом, понимая, что пытается оправдать Эмили, и это слегка удивило самого Энджела. - С Мэтом мы дружили, пока ему не исполнилось семь, и мой последний отчим... Сэм, ты наверняка его помнишь, - нехорошо ухмыльнувшись, Энджи наклонился и неторопливо поцеловал перевёрнутую верхнюю губу Рокки, как бы благодаря ещё раз за всё, что Мун сделал для него, за новую жизнь, которую он так щедро принёс ему в дар на бортах своей прекрасной малютки Миртл, гордо рассекавшей застоявшийся воздух Италии в тот памятный январь. - Да, Сэм... он подробно разъяснил Мэтти, что я - не тот старший брат, о каком может мечтать любой мальчишка.
Он взял небольшую паузу, откинулся назад, потянувшись за пакетом, на дне которого оставались ещё банки две пива, не выложенные в мрачный ледник на дне ванной, достал обе и, открыв, поставил одну на грудь Рокки, аккуратно подле его руки. Сам он сделал долгие глоток из своей тары, в голове уже начинало шуметь, обычно Энджел не употреблял спиртного. Не пиво, по крайней мере, и не в таких количествах за раз, но лёгкое опьянение было даже приятным. Жара ещё не начала спадать, хотя часы показывали начало пятого, падавшие сквозь жалюзи тени удлинились, они расчерчивали грязный пол как клетки шахматной доски, но в номере, несмотря на работавший с перебоями кондиционер и искусственное затемнение, хотя и было прохладней, чем снаружи, пекло так, что пенный напиток, провалявшись не больше получаса без дополнительного охлаждения, уже успел стать тёплым как моча.
- Уф, - Энджел выпустил наружу беззвучную отрыжку, утирая рот изнанкой ладони, поставил банку с напитком рядом со своей ногой, придерживая её пальцами, а потом продолжил. - С год назад или около того я нашёл Мэта в социальной сети, и мы... Ну, вроде как поладили опять.
Признался он с почти смущённой улыбкой, это событие - то, что он нашёл в младшем брате приятного и разумного собеседника, продолжало удивлять Энджела. Нет, между ним и Мэтти никогда не будет того понимания и близости, какие были между ним и Рокки. Это невозможно. Сейчас его родня по крови казалась Энжделу куда более далёкой и чужой, чем тот, чьё сердце всегда стучало вровень с его собственным. И всё-таки...
- Кажется, после того, как ты пришил Сэма, Мэт здорово изменился. Он переехал жить к нашей тётке, она женщина простая, но дельная, и живёт теперь там, с двумя нашими кузинами. Готовится к поступлению в ВУЗ, - прибавил Энджи почти гордо, но тут же его голос снова потускнел и как бы выцвел заученным усталым безразличием. - Ма... она опять выскочила замуж. У неё с этим скоро бывает. Но... - он задумчиво провёл пальцами по носу Рокки, коснулся его кончика, тёплых от дыхания губ любовника. - Со слов Мэтти, она очень больна. Я думаю, она умирает, иначе не рванула бы сюда за чудом. Между ней и её братцем особой любви никогда не было, я уже сказал, что в нашей семье это ломоть оторванный... Видать всё совсем плохо, Рокс. Но меня не она беспокоит... хотя и она тоже, - признание далось нелегко, оно горчило на губах и Энджел помедлил, взвешивая дальнейшие слова. - Джинджер, это моя маленькая сестрёнка. Она сейчас с ма и её новым ёбарем в этой комунне грёбанных христанутых ублюдков. Девчонка, конечно, сэмово семя, но она всегда мне нравилась... Ей всего пять лет, понимаешь. Как бы там ни было, ни один ребёнок не заслужил такого. Там ведь и умом тронуться недолго. И вряд ли кто-то следит за ней. Я не доверяю этим сектантам, Рокс... дети для них всё равно что овечки для волков. Нужно вытащить её оттуда и... я не знаю даже, отправить к нашей тётке, может быть. Что-то такое придумать...
От выпитого пива веки наливались свинцовой тяжестью. Энджел вздохнул снова, сонно и устало, сложил руки за спиной и потянулся до хруста в косточках всем своим стройным лёгким телом, потом встряхнулся, как вылезший из воды пёс.
- Дааа... с этими деревенскими уродцами мы сглупили, - покивал он с важным видом уже набравшегося человека. - Но... сделанного не воротишь. придётся подчищать. А покаааа... у нас есть ещё больше пива!
Радостно объявил он, соскальзывая с кровати, чтобы добраться до добавки.

+1

27

Самая дурная привычка, которую Рокки приобрёл от мирного общения с рыжим, - это привычка говорить тогда, когда этого делать не нужно, когда на это просто нет времени. Может быть, он становился старше, ему просто требовалось подтверждение его мыслей, а может, его мозг расплавлялся от количества чувств, которые бурлили в равнодушном ранее ко всему Муне. Его телу была знакома ярость, знакома боль, а вот счастье… это чувство было новым, несмотря на то, что они с Энджелом уже приличное время вместе. Вот сейчас он зачем-то полез в дебри его семейных отношений, хотя нужно было заняться разборкой с трупами, сборами и тем, чтобы свалить из этого мотеля как можно быстрее и дальше. Но Рокки рассудил, что время у них всё равно есть, прежде чем всё зайдёт слишком далеко, они ведь всегда выбирались из своих приключений с лёгкостью, слишком удивительной для реального мира. Им придётся серьёзно постараться, чтобы разобраться с их нежданными гостями, чёрт бы их побрал. На хрена они вообще припёрлись? Чтобы напомнить Ангелу о его родственниках?
В любом случае, ему нравилось слушать голос рыжего, который рассказывал о своих родственниках так, словно они были чужими людьми. Может быть, так и не было.
- Нормальное у тебя имя. Не хуже, чем Рокфеллер, а, – беззлобно буркнул Рокс, вспоминая тот момент, когда узнал, какое у него полное имя.
Много лет он был просто Рокки, Рокс, Рок – да кто угодно, но не Рокфеллер! Какой надо быть дурой, чтобы сына назвать так? Она бы ещё Рузвельтом бы его обозвала, тогда бы у Муна были бы причины драться каждый хренов день, когда его будут звать «Рузик». Какой-то сплошной бред, а.
- А о каком, интересно, мечтают старшем брате? У меня есть старший брат, я его не видел, но почему-то уверен, что он такое же говно, как и мой папочка, и моя тётушка-шлюхляндия. Это, знаешь, особый вид такой – пиздос обыкновенный, люди-говно, портящие воздух просто своим существованием.
Хорошо, что Сэм был уже мёртв, иначе бы Мун вдавил бы большие пальцы ему в глаза, давил бы до тех пор, пока они не лопнули, пока пальцы Рокки не залило бы кровью. А ещё он бы оторвал бы ему хрен и затолкал бы ему в глотку, чтобы показать, каким не нужно быть папашей. Сука, блять. Мун знал, что Ангел общается с братом, но ревность легко резанула изнутри. Сначала эта девка ебанутая, с которой он пиздел по мобильнику, теперь ещё братишка… с кем ещё он общается, интересно? И ведь хрень проверишь – рыжий сразу поймёт, что Рокки полез ему в технику, начнутся недоверия, скандалы… лучше сделать вид, что его это не волнует, чем потом промывать мозг от чужого негодования. Но на заметку взять нужно, ага. Он сейчас чувствовал себя истеричной ревнивой бабой, а не безмозглым убийцей. И Рокки это совершенно точно не нравилось.
- Эндж, хватит бухать. Тебе ещё вести Миртл, а я тебе шею сверну, если ты разобьёшь крошку, – ворчливо буркнул Мун, хотя было понятно, что говорит он несерьёзно. - И с каких пор мы заделались командой по спасению детей, м? Не, я допускаю, что нужно глянуть, как там сопля, но вмешиваться, если всё заебись, я не буду. Может, она там счастлива, а? Помня своё детство, мне не хватало спокойного дома и жрачки. И чтобы тётка не приставала.
Он даже несколько разозлился. Рокки понимал, что это важно для Ангела, но тот говорил с ним так, будто всё уже было решено, что раз он отъебал Муна, то может теперь руководить им как вздумается. Правда, вплетаться в ссору Рокки не стал – рыжий был не слишком трезв, да и ситуация была неприятная, и вонь была мерзкая… тратить время на очередные разборки в стиле ню не хотелось. Не сейчас, пока жопа болела, а в поясницу стреляло. На самом деле, Роксу было плевать на детей, их родителей и прочих. Когда они убивали детей Хэвен, ни у кого не возникало мыслей, что ни один ребёнок не заслужил такой участи, так почему нужно выделять личинку, которую ты толком не видел уже почти три года? Впрочем, что ему-то знать о родственных чувствах, если у него никого не было? Наверное, будто у него маленькая сестра, он бы тоже переживал.
- Я избавлюсь от машины и наших гостей, а ты с Миртл и Чёрчем подождёшь меня. Лучше, если ты будешь на расстоянии пары-тройки миль, пришлёшь мне координаты. Я не хочу, чтобы нашу машину видели рядом, она слишком приметная.
- Хорошо. Пришли мне сообщение, когда закончишь тут, и я подберу тебя у обочины, чтобы тебе не пришлось топать до следующего городка пешком.
- Будь осторожен, – непривычно серьёзно проговорил Рокс, подбирая щенка и засовывая его в руки рыжего, остальные вещи были в Миртл, поэтому тащить Ангелу было не так много. - Я постараюсь, чтобы наши гости больше не причиняли никому неудобства… ну ты понимаешь, о чём я.
Только когда Эндж утопал в машину, Рокки понял, что ему придётся сопровождать мёртвых ребят до их тачки в одиночестве. А ещё приводить ванную в порядок, когда он усадит парней в салон.
- Блять.
Он справился со своей задачей за сорок хреновых минут. Каждая минута тянулась, как патока, но быстрее Рокс просто не мог. Сначала он дотащил тощего, потом жирного – и чуть не сдох… дважды, пока не кинул тело на заднее сидение (хрен упал аккурат между ног своего спутника, заставив Муна гаденько захихикать). Потом ему пришлось вернуться, помыть ванную, снова вытереть пол и все поверхности, к которым они могли прикасаться.
Оглядев комнату ещё раз, он сунул телефон в карман и потопал в сторону неприметного кара, на котором прикатились эти придурки.
- Вот сдохли вы, а работать - мне. Какого хрена, чуваки?
Повернувшись, Мун сделал фотку картину "мёртвый отсос" и отправил её в чат Ангелу, а потом убрал мобильник и повёл машину в сторону, куда можно будет скинуть машину с выпившими ребятами. Всю дорогу он насвистывал и думал о том, как всё повернулось. Раньше бы он свалил, не думая о спутнике, а сейчас готов потратить время и силы на то, чтобы спасти ребёнка, хотя детей он ненавидит.
Пожалуй, секс в зад расщепляет мозг, иначе он всё это объяснить просто не мог. Хотя, нужно сказать, секс был реально крутой, жаловаться можно было только на то, что хочется ещё.
- Если бы не вы, полуёбки, я бы сейчас снова трахался, - сердито прогрохотал он, расправляясь с машиной получасом позже, закуривая сигарету на фоне полыхающей тачки. - Не нужно мешать Рокки Муну ебаться.
Отправив Энджелу смайлик, обозначающий, что он закончил, Рокки торопливо направился к месту встречи, опасаясь, что смерть этих двух ублюдков привлечёт слишком много внимания.
Пока Ангел подъезжал к нему, Мун успел сам с собой поругаться на тему того, что нужно перестать быть ёбанной бабой. Указав рыжему на пассажирское сидение, Рокки дождался, пока его место за рулём Миртл освободиться.
- Валим на хуй, рыжуля, я уже заебался от этого приключения. Я едва дотащил тушу этого жирного ублюдка! А уж дерьма наотмывался на год вперёд. Очень надеюсь, что у твоей сестры всё заебок, памперсы менять я не умею. Сопляки же в этом возрасте ещё носят памперсы, а? - он трепался, не затыкаясь, прикуривая новую сигарету и уруливая машину дальше, в сторону нового приключения.

+2

28

Голова у Энджела хрустальная, как череп в том самом фильме про Индиану Джонса, который он пожалел, что смотрел. Устраиваясь за рулём малютки Миртл он сонно потёр глаза, со злости щурясь, досадуя на себя, что увлёкся пивом, хотя не любил ни вкуса его, ни этого тошнотворного ощущения утраты контроля, дезориентированности в пространстве, которые, почему-то так нравятся многим людям - Энджел всё не мог взять в толк, почему. Знать, кто ты и где, осознавать свои действия и их последствия, было для него необходимостью. Иначе ему начинало казаться, что всё валится из рук, и что спасения нет - и не будет. Заботиться о себе самостоятельно вошло у него в привычку лет с пяти, когда он понял, что рассчитывать в этом на активную поддержку со стороны матери не стоит. Эмили не была такой уж плохой - он думал об этом часто, возможно, стараясь самого себя убедить в правде этих слов? - она была гораздо лучше многих женщин в таком же положении, которых Энджел видел тогда, в Италии, или позднее.
По крайней мере, она не забывала о своих детях.
Иногда.
Большую часть времени.
Он не стал бы утверждать, что всё, что делала Эмили, она делала ради своих чад, но им кое-что перепадало в процессе, надо это признать. Обо всём остальном приходилось хлопотать своими силами. Когда родителей вызывали в школу, или когда одноклассники уговаривались сжить его со свету. Когда ему надо было есть, стирать одежду, покупать новую или отмазывать набравшуюся в хлам родительницу от месяца принудительных работ, что оставило бы двух несовершеннолетних мальчишек на попечении дряхлого и окончательно отъехавшего деда. В лучше случае, на руках у тётки, но беспокоить её, упаханную и занятую собственными чадами, Энджел никогда не решился бы.
Нет, он не любил ни пиво, никакие другие спиртные напитки, крепче и дороже, в больших или малых количествах, но сейчас от него за версту разило перегаром, так что лобовое стекло Миртл запотевало при почти сорокаградусной жаре (с наступлением сумерек воздух почти не остыл, так и клубился вокруг густым тягучим сбитнем). И ему было хреново, конкретно хреново, иначе он подумал бы о том, чтобы помочь Рокки с уборкой тел. Догадался бы, что один Рокс не справится с этим так, как было задумано. А ещё пересадил бы Чёрча на заднее сидение, чтобы пёс не крутился под ногами, отчаянно скуля и скребя лапами по дверце машины так, словно пытался что-то передать своим особым собачьим языком, которого Энджел не понимал.
- Извини, приятель, - пробормотал он, срыгивая - чёртовы пузырьки выходили откуда попало, им просто нужно было уступить дорогу. - Не переживай, мы подберём Рокса через час, самое большое.
Пообещал он щенку, почёсывая малыша за ушками левой рукой, правая крепко сжималась на баранке, а сам он таращился вперёд, в выцветающий лён заката как лупоглазый сыч, высматривающий мышку в высоких тростниках. Чёрч тихонько заворчал, и сполз по сидению толстой собачьей попой, всем своим видом выражая, какого невысокого мнения он о привычках, повадках, - да и что там! - интеллекте двуногих. Возможно, он был прав. Энджел подозревал, что мелкая псинка понимает во всём этом бедламе куда больше его самого. Это даже не задевало - это имело смыслю
- Вот сейчас мы с тобой заправимся и купим тебе что-то сладкое пожевать, что скажешь?
Он продолжал умильно болтать, пока ночь пикировала всё ниже на синих крыльях. Часы показывали только без десяти девять вечера, стоял конец июля, самый разгар лета, и солнце, казалось бы, только что правило бал на небосводе, но тут, на Юге, оно скрывалось из поля зрения стремительно, как шпион в плаще и шляпе, а стоило только светлому диску провалиться за горизонт, как тьма затапливала мир, разливаясь из-под корней старых деревьев, поросших мхом и лианами, утонувших в вязкой болотистой почве, пропитанной испарениями гниющих водорослей, протухшего мяса и забродившей грязи. Сквозь спущенные окна салон Миртл наполнялся зловещим ночным стрекотом, уханьем пернатых хищников и странным ехидным смехом четвероногих охотников, при звуках которого пушистая метёлка хвоста Чёрча начинала дрожать, робко и неуверенно, от радости к злости, а то и к полному ужасу потерянного и давно забытого родственник клыкастой стаи.
- Будь здесь, - скомандовал Энджел, когда они притормозили у заправки, не той, где он закупался несколько часов назад, а миль десять в другую сторону и под вывеской, куда более ветхой и разбитой. - Я скоро вернусь.
Он потёр укушенное москитом плечо, сплюнул под ноги, хмурясь, чувствуя, как на смену недавней короткой эйфории неумолимо подкрадывается тошнотворное разочарование. Энджел стремительно трезвел, и, вместе с этим, возвращалось чувство недовольства собой, ощущение и вес своих ошибок. Ему не нравилось, что он тут один, и вид заправки тоже не нравился, но у него было время до того, как Рокки даст сигнал возвращаться, и это была хорошая возможность пополнить запасы горючего.
Толкнув стеклянную дверь, он шагнул в арктический холод магазинчика, где, кроме него, из посетителей была лишь пожилая пара, с неоправданной тщательностью выбиравшая набор для ухода за зубами и одного из стэндов. Из колонок радиоприёмника, закреплённых где-то высоко под потолком, сочилась елейная христианская музычка, удачно маскировавшаяся под рок. Голос, хриплый и довольно харизматичный, под сопровождение ударного рифа, с благочестивым порывом орал что-то вроде: "И ведёт меня, сквозь ночь окаянную, длань Господа".
- Бензина на двадцатку.
Угрюмый сухой старикашка за кассовым аппаратом поднял на Энджела свой колючий взгляд, обдиравший кожу не хуже шипов терновника. На лице вонючего ублюдка, сложенном в морщины как мокрое бельё, отчётливо читалось агрессивное недоверие. Он был наполовину ногой в могилу, а на всю другую - помешан безоговорочно, решил Энджел, и ему сделалось ещё неуютней. Старики и психи пугали его, они были непредсказуемы и горьки, как настойка полыни.
Кассир рассчитал его молча, тонкая паучья лапка мелькнула над кучкой купюр и меди, сгребла деньги в ящичек, отскочивший с мелодичным звоном, выдала чек, который Энджел с благодарностью принял. И только когда он уже поворачивался уйти, старикан по-птичьи заклекотал, закаркал, склоняя к костлявому плечу угловатую мелкую голову на тощей шеи.
- Пришло время покаяться, сын блудницы Вавилонской. Пора, пора отринуть нечистого и обратить взор свой к Пророку Его.
- Ага, спасибо.
По спине у Энджела невольно пробежали мурашки - может быть, отходняк? Он оглянулся на пару старпёров, и те ответили ему одинаковыми долгими взглядами, слепыми и немигающими, как у четы сов. Отворачиваясь к выходу, он увидел на окне витрины чёрно-белую распечатку с каким-то неразличимым узором-фотографией сверху и цитатой из Писания, которую он не стал читать, заранее зная, что строчки завязнут в мозгу попсовой мелодией надолго, слишком надолго. Но взгляд Энджела задержался на короткой приписке мелким шрифтом в левом углу плаката: проповедь в час дня у озера Мелоди в Маустрэп. Он посмотрел на дату - завтрашнее число.
Уже в машине Энджел достал из кармана сотовый, вспомнив, что ощутил вибрацию в магазине, но был слишком занят, чтобы проверить. Слишком обосрался, если говорить точнее, да? Он щёлкнул по конвертику мльтимедийного сообщения и невольно расплылся в широкой ухмылке - мрак отступил, ненадолго, изгнанный светом экрана на котором красовалась совершенно дурацкая и абсолютно непристойная в своей чудовищности картинка. Если они с Муном до сих пор не сидели за решёткой, то не потому, что не старались туда попасть. С минуту полюбовавшись сувениром, Энджел удалил компромат с мобилы и нажал на газ.
- Маустрэп, это где-то по дороге?
Он раскурил сигарету, протягивая её усевшемуся обратно на водительское кресло Рокки. Чёрч, восторженно повизгивая, суетился вокруг любимого хозяина, не скрывая сердечного порыва облобызать его в сотый, наверное, за этот день раз. Сырой и затхлый ночной ветер бил в лицо, налетая со стороны бесконечного леса, будто выписанного декорацией к киношке о временах освоения Америки. Или о тёмных жрецах вуду, промышляющих в сердце континента.
- Нет, в шесть лет дети гадят вполне самостоятельно, если только у них нет серьёзных отклонений, а Джиндж, как мне хочется верить, вполне здорова, - чего нельзя было сказать о их матери, о безумном проповеднике - дяде, и о всей этой земле вокруг, нашёптывавшей странно и страшно ему в уши. - Мы можем переночевать там... Покрутиться поблизости денёк, а потом рвануть дальше, - предложил Энджел, складывая и убирая обратно в бардачок помятую карту. - Всего один день. Погоды не сделает.

Отредактировано Angel Heart (29.11.2016 23:10:19)

+1


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » Everything that rises must converge ‡эпизод