http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/14718.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Марсель

На Манхэттене: октябрь 2018 года.

Температура от +5°C до +18°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Everything that rises must converge ‡флеш


Everything that rises must converge ‡флеш

Сообщений 31 страница 56 из 56

1

http://s8.uploads.ru/SfaHT.png

Он всегда был готов признать другого человека дураком или шлюхой.
Единственное, на что годен пророк, - так это признать, что кто-то другой - дурак или шлюха.

Время и дата: начинается всё 10 июля 2016 года.
Место: Джорджия, город, которого нет на карте, - Маустрэп.
Участники эпизода: Рокки Мун, Ангел Харт, Джинджер Харт (нпс) и другие.
Краткий сюжет:
Рокки сторонник мнения, что лучше не иметь лишних родственников, потому что они могут однажды ударить в спину. Когда устав от работы они с Энджи выбираются в путешествие, Рокс и не думал, что дорожка приведёт их в город с говорящим названием, где дядюшка Ангела открыл собственную церковь... Мун ворчал, что всё это секта, что надо их всех валить, но интерес всё же возобладал, поэтому Рокки предложил посмотреть на всё это изнутри.

Отредактировано Rocky Moon (24.07.2018 13:35:36)

+3

31

- Только не предлагай мне толкнуть малышку в кювет на самом деле, – пробормотал Мун, пытаясь удержать восторженного Чёрча на месте. - Придумай, по историям у нас всё равно ты…
Он передал щенка любовнику, с неохотой расставаясь с  приятным теплом, хотя ни за что бы не показал свою особенную любовь к этому животному. В конце концов, он же не девчонка, чтобы сходить с ума по собаками, это удел слабых. Но всё равно Мун поглядывал то на рыжего, то на золотого. Он растеряно повёл плечами, мол, откуда я знаю, есть там кафешка или нет, он же здесь ещё не был ни разу. Хотя, рыжий наверняка и не требовал от него ответа, привыкнув, что иногда проще поговорить со стенкой, а не с Муном.
Почему-то он ощущал себя как-то странно… словно замер в ожидании чего-то неправильного, чего-то по-настоящему жуткого, но никак не мог понять – что именно его настолько напрягает. Он ведь сам согласился приехать в Мышеловку, потому что был уверен, что он не мышь, чтобы его ловить. Что изменилось сейчас? Среди темноты в лесу Рокки ощущал себя странно, будто попал в другой мир, как в этих странных играх а-ля «Фрэнни» или как там её, божечки… Он никак не мог вспомнить игру, которая ассоциировалась у него с миром вокруг него, но потом решил не думать об этом.
Взяв ладонь Ангела в свою, Рокки привычно насупился и выпрямил плечи, будто защищая свои отношения с рыжим, хотя давно считал их нормой, но рефлекс остался, и бороться с ним было бы глупо. Оклик Энджела заставил его подпрыгнуть, а Чёрча недоумённо заворчать, мол, ты чего, хозяин меня пугаешь? Мун был согласен с псом, но не спешил высказывать недовольство, будто оглушённый этим новым местом, городом, в котором, кажется, не существовала жизнь.
- На Роанок не шибко похоже, но хуй знает, всё может быть в месте, которое зовут Мышеловкой. А ваще, было бы забавно, если бы мы оказались в такой жопе.
Появление встречной машины и мастерской значительно облегчили давление на пукан, Мун смог выдохнуть, не опасаясь, что какая-нибудь неведомая хуйня выскочит из тёмных окон домиков, чтобы сожрать их с рыжим. Впрочем, может быть, это был бы вполне адекватный конец их небольшому приключению, прямо как в фильмах ужасов, которые так любил Рокки.
Энтузиазм Ангела почему-то всё больше напрягал его, потому что Рокки понимал: не так просто будет выцепить информацию, которая будет им действительно нужна. Подспудно он надеялся, что узнав необходимые данные, они уберутся отсюда прочь, закинув свои усталые тела – и Чёрча – в Миртл. Но почему-то Мун понимал: просто так не будет, всё пойдёт прахом.
Он прислушался: из динамиков радио играло что-то такое прилипчивое: «Oh, kiss me beneath the milky twilight…», и Рокс задумчиво посмотрел на любовника. Ну, хоть они и оказались в незнакомом месте, усталые и желающие отдыха, но свет и тепло дарили надежду на то, что всё будет хорошо. Что здесь есть съедобная еда, возможность бросить усталые кости, никто не будет их гнать, даже с Чёрчем – злобная туповатая физиономия Муна до сих пор отпугивала лишних людей.
Хотя, реднек за кассой покосился на них с явным неодобрением, но высказывать что-либо не спешил. Мун закатил глаза, ощущая, как медленно в нём сплетается злость из-за усталости, раздражения и нежелания что-либо делать. Он глянул на реднека, потом слишком показательно повернул рыжего к себе и поцеловал его – сначала крепко в рыжую макушку, потом поймал поцелуем уголок губ, а по недосмотру и вовсе чмокнул Чёрча в мокрый нос, который тот сунул, заинтересованный представлением, устроенным старшим «папочкой».
- Чёрч! – возмутился Мун и заключительно чмокнул рыжего в правое ухо, не сильно, чтобы не оглушить. - Дай мне ребёнка и иди посмотри, что там есть пожрать и выпить. Заодно попробуй разговорить старика, пожалуйся на старого развратника… то бишь меня. Хотя, вряд ли тут любят пидоров, так что будем братьями секты святых гейских целовашек.
Рокки забрал щенка и привычно устроил его на руках, хотя псинка всё норовила унюхать что-нибудь вкусное. Кажется, ребёнок был голоден. Они заняли самый дальний столик из трёх свободных, Мун посадил Чёрча к себе на колени и крепко придерживал его рукой, не желая, чтобы какой-нибудь дебил пнул его. Потом придётся прятать трупы всех, кто есть здесь, а это лишние проблемы, которые им точно не нужны.

Отредактировано Rocky Moon (07.08.2018 13:17:50)

+3

32

После липкой духоты июльской ночи Энджела пробрал озноб: воздух в лавке был ледяным, наэлектризованным от работающего кондиционера. Не похоже, что температура здесь когда-нибудь поднималась выше шестидесяти двух градусов*, как в салонах междугородних автобусов, идущих на юг. Контраст поразил его, изморозью сковал кожу, забрался внутрь и выстудил в миг. Поэтому, когда Рокки потянул его к себе, он поддался без малейших колебаний, заторможенный, счастливый возможностью почувствовать чужое тепло, к которому его самого так и влекло.
Он тихо охнул, прикрывая глаза, чуть улыбнулся жгучему зною губ - он и не знал, что можно так соскучиться по жаре за считанные секунды. Но Рокки отпустил его, вытягивая у него из-за пазухи щенка, лишая и этой защиты от беспощадной стужи забегаловки. Энджел успел забыть, как это, а он ведь вырос в местечке, похожем на Маустрэп. Таком же горячем, скучном и маленьком. Немногим больше, чем эта дыра - булавочный след на карте местности.
Прежде чем шагнуть к прилавку, Энджел беспокойно покосился на трёх других посетителей, до сих изучавших новоприбывших с молчаливым изумлением, будто они только что наблюдали великое чудо - сошествие Спасителя с креста или что-то в том же духе. Компания выглядела как завсегдатаи. Они сгрудились вокруг колченогого круглого столика, брата-близнеца того, за каким расселся Рокки, баюкающий на руках беспокойного Чёрча. Задвинутый в самый дальний угол, а потому не видимый с улицы, стол был маленьким, как и остальные три, но толстозадые верзилы мастились за ним с феноменальным упорством. Энджелу вдруг подумалось, что это - единственное место, где жители Маустрэпа могут собраться за бутылкой холодного пива, не считая собственного дома. А ещё, ему пришло в голову, что делают они это нечасто.
Обуреваемый дурными предчувствиями, он двинулся к кассе, остро ощущая на себе взгляды пяти пар глаз, лишь одна из которых была дружественной. И одной из них он шагал навстречу - кассир и (вероятно) хозяин этого шикарного места, (вероятно) тот самый Фрэнк смотрел на Энджела в упор обесцвеченными старостью водянистыми глазами, его сухое, собранное пергаментными складками, лицо не выражало ровным счётом ни одной мысли, ни единого движения души - если она была у такого старого пердуна. Энджел улыбнулся, приподнимая уголки губ, вызывая в памяти далёкий теперь образ: лицо престарелого хозяина мотеля, нанизанное на держатель для бумаг будто диковинная бабочка.
- Добрый вечер, - он поздоровался, преувеличенно-звонко в стылой тишине и ему показалось, что изо рта его при этом вылетело облачко пара. - У вас можно поужинать?
Фрэнк молчал, его лицо, будто бы вытесанное из куска дерева, не дрогнуло ни единым мускулом. Если бы не едва уловимое движение глаз, Энджел мог решить, что перед ним - статуя индейца, вроде тех, какие ставят у порога лавки в захолустной резервации. Молчание, нарушаемое только шумом музыки из колонок радио, - удивительно, неуместно современной музыки, перемежаемой рекламными блоками, - обволакивало их со всех сторон. Энджел прислушался к тому, как возится и тихо тявкает Чёрч, как Рокки что-то едва слышно бормочет на ухо щенку, и медленно сжал пальцы в кулаки, не оборачиваясь, не роняя улыбки.
- Я сказал...
Начал было он, на сей раз громче, набрав побольше воздуха в лёгкие, но старик оборвал его, ухмыляясь в жёсткие, даже на вид, как пуски высушенного жнивья усы, густо тронутые сединой.
- Я тя первый раз слыхал, малой.
Он говорил так невнятно, как жвачное животное, не дающее себе труда пошире открыть пасть. Энджелу пришлось прислушаться, чтобы уловить смысл в протяжной певучей мешанине звуков. Старик - Фрэнк? - размашистым движением руки пришиб муху, возможно влетевшую в забегаловку в тот момент, когда они открыли дверь. Сине-зелёный панцирь лопнул с сочным звуком, выпуская наружу белесые внутренности, рзмазавшиеся по стойке. Старик задумчиво сковырнул бездвижный трупик насекомого скрюченным, жёлтым от табака пальцем, вытер его о брюки.
Не дождавшись продолжения, Энжел снова открыл рот:
- Так...
- Еда подаётся до четырёх часов, нежто не видать?
Старый козёл заговорил одновременно с ним, указывая костлявой кистью куда-то в сторону и за спину себе. Энджел не то, что услышал, но скорее ощутил позади, от углового столика, раскатывающийся смешок одобрения. Они все здесь заодно,
долбанные идиоты.
Коротко поджав губы, Энджел послушно прищурился в указанном направлении, с трудом различая край заваленного всяким хламом древнего выцветшего объявления на стене за стойкой, видимый край читался как: "Об... 16... И уб..."
- Хорошо, что у вас можно купить из съестного? - покорно вздохнул он, не собираясь вступать в явно бессмысленную полемику.
Старик опять замолчал, не то, обдумывая его слова, не то, попросту забыв о существовании надоедливой помехи волнительному созерцанию открытого пространства. Уже почти смирившись с отсутствием ужина, Энджел обдумывал другие, волновавшие его, вопросы, которые обязательно надо было задать, пока Фрэнк не рассыпался в прах и не покрылся корочкой льда - что вскоре грозило ему самому, если они задержатся тут ещё минут на двадцать. Живая плоть медленней разлагается на льду - Энджел знал это не по наслышке, но ему пока рано было думать о собственной заморозке.
- Глянуть надо, что в кухне осталось, - заговорил старик так внезапно, что Энджел чуть не подпрыгнул на месте, и тут же изготовился ждать опять, но Фрэнк подкатил свои рыбьи глаза к потолку и заунывно, нечётко, начал читать как будто с листа меню. - Свиные шкварки. Луковые кольца. Ранч. Картошки...
Лицо Энджела чуть просветлело.
- Две порции картофеля, пожалуйста. И соус. И... - взгляд его остановился на прилавке где, под стеклом, был выставлен на обозрение нарезанный, политый сливками лимонный пирог. - Кусок пирога со сливками, пожалуйста. И две колы.
Теперь уже безо всяких сомнений из тёмного угла раздался дружный ржач, вылетавший из трёх лужёных мужских глоток. Кто-то деланным писклявым альтом обратился, видимо, к Рокки, на которого Энджел не оглядывался, но каждым своим атомом ощущал его присутствие позади.
- Ты что, не даёшь парнишке достаточно сливок?
Пальцы Энджела сжались ещё крепче, короткие ногти ожесточенно впились в самую сердцевину ладони, пока он смотрел, как старикашка медлительно наполняет тарелки, с горкой высыпая на блюда успевший остыть в жиру картофель с нечищеной корочкой. Ещё немного, и они смогут уйти отсюда.
- А вы не подскажете, где можно заночевать? - проговорил Энджел, стараясь унять лёгкую дрожь в голосе, от холода его начинало мелко колотить. - Наша машина... в общем, мы заглохли на въезде в город.
Он не был уверен, что такие детали стоит сообщать владельцу автомастерской, пусть даже тот выглядел так, словно рассыплется просто выйдя на солнечный свет, но Фрэнк продолжил методично выполнять заказ, не обращая никакого внимания на шум своих разыгравшихся посетителей или на слова Энджела.
- Может быть, тут есть мотель?
Робко предположил он, не дождавшись реакции от рыбьих глаз. Старик молча подвинул к нему обе тарелки с картошкой и щедрой порцией ранча, потянулся к прилавку за сладостью.
- Нет тут никаких мотелей, - в горле у него что-то невнятно заклекотало, лицо сморщилось ещё больше, превращаясь в уродливый увядший цветок, и Энджлу почудилось, что Фрэнк сейчас сплюнет прямо на красивую пенную горку ароматно пахнущего пирога. - Ничего нет.
Заунывно довершил старик, доставая из холодильника две стеклянные запотевшие бутылки с газированным напитком, от одного взгляда на которые Энджела забил озноб.
- Но Тэмми ойсун может пустить вас к себе, ежели у ней места есть.
- Тэмми кто?.. - переспросил Энджел, наклоняясь ближе, ощущая на щеке гнилое старческое дыхание.
- Тэмми Святая Шлюха Фергюссон, - рявкнул зычный бас от стола с местными жителями.
Энджел медленно обернулся, наткнулся на пристальный взгляд высокого дородного мужчины в расстёгнутой у ворота клетчатой рубашке. Отёчное красное лицо человека, стоящего на пороге сердечного приступа, было злым, сосредоточенным и, пожалуй, самым осмысленным из всех троих. По возрасту говоривший находился где-то между своими двумя спутниками. Младшему, сгорбленному чернявому коротышке с щербатым лицом, искривлённым непрекращающимся тиком, было около двадцати пяти. Старшему - худому и длинному с уныло вытянутым носом и глуповато морщащимися в вечной ухмылке плоскими широкими губами - около пятидесяти. Все белые, разогретые пивом и не слишком радушно настроенные по отношению к незнакомцам из открытого мира, это Энджел ощущал печёнкой.
- Что за святая? - поинтересовался он, опуская второй эпитет, которым краснолицый наградил неизвестную ему женщину. - У неё можно снять комнату.
- Так точно, сэр. Ежели вы из энтих... богомольцев. Только на то не шибко похоже.
Краснолицый расхохотался, явно придя в восторг от собственного остроумия, остальные двое подхихикивали следом, как прикормленные гиены.
____
* около 17,5 С

+3

33

Рокки кожей ощущал чужое презрение, тяжёлое и липкое. Так всегда было в маленьких консервативных городках, пустых и выжженных религией, наполненных лживыми исповедями и устаревшими правилами. Крепко придерживая притихшего Чёрча на коленях, он внимательно смотрит на людей вокруг. Не на рыжего, потому что предпочитает видеть, что может угрожать любовнику, а на самого Энджела сможет полюбоваться позже, в более интимной атмосфере. Он с самого начала знал, что это не самая лучшая идея, - ехать в мышеловку, но только теперь начал осознавать масштабы ошибки, которую они совершили. Общинный строй, характерный для маленьких городков, не принимает ничего нового, их с Ангелом могут и линчевать, если они сильно светиться будут.
Мун вздохнул, хотел было прикурить, но грозные взгляды, которые бросали на него местные, заставили его отказаться от этого желания. Как они вообще живут, если у них всё запрещено? Как можно существовать, лишая себя всего, что вообще составляет радость жизни?
Он, конечно, слышал тон, каким говорил с рыжим этот поддонок, и желание продолжить убивать кипело в крови, но сейчас Мун очень чётко понимал, что удача будет не на их стороне, - слишком много врагов. У них иная цель, нельзя поддаваться злости, нельзя демонстрировать собственное безумие – оно не сойдётся с местным сумасшествием. Он перевёл взгляд на троих завсегдатаев, которые смотрели на них с Ангелом так, будто они вышли из преисподней, забыв стереть пепел с кожи.  Здесь нужно другую стратегию. Потом, может быть, он отомстит этому мудаку, который стебанулся про сливки, поймает и перережет горло, измажется в его крови и устроит ритуальные танцы на пепелище этого самого кафе. Выблядки получат своё, но потом, не сейчас.
Но не посмотреть он не мог, встретив взгляд мутных глаз неопределённого цвета. Рокки обещал: «Ты сдохнешь», но заставил себя не нарываться, не портить картину.
Мун тяжело поднялся, выпрямляясь во весь своей немалый рост, как-то показушно  расправляя широкие плечи, угрюмое лицо его стало ещё более нелюдимым и некрасивым, как было всегда, когда он находился на грани. Однако нападать он не собирался, а подошёл к компании, продолжая удерживать под живот несопротивляющегося Чёрча, чуть подволакивая правую ногу. Не стоило устраивать целовальный дэнс перед этими дебилами, но слова, которые Мун сказал любовнику ранее, он говорил негромко и на ухо, поэтому он сомневался, что их слышали. Он надеялся, что не слышали.
- Меня зовут Рей, – буркнул он неприветливо, передавая рыжему щенка, освобождая себе руки на всякий случай. - Это Энди, мой провожатый. Мы из Квикстока, к югу отсюда, далеко. Слышали, что здесь человек есть, который… который помогает, – он кивнул на свою ногу. - У меня инсульт был несколько годин назад, да нога так и осталась бессильной, а бате помогать кто будет? Этот, Энди, жених сеструхи моей, слабый совсем. Вызвался довезти меня, а машина сдохла. Говорил отцу, что нужно было менять радиатор, но… в общем, Тэмми Фергюссон?
Рокки сомневался, что им поверили, но это его мало волновало. Его слово против их – в принципе, равноценно, ведь никто никому не доверял.
- Рэй из Квинстока, не слишком-то правдоподобно, – краснолицый ухмыльнулся. - Меня зовут Дон, и мы с ребятами вам не помощники. Лучше бы вам взять вашу жратву быстрее и валить отсюда.
- Это дельный совет, и мы обязательно им воспользуемся, – Рокки говорил монотонно, усилием воли блокируя в себе ярость, которая буквально готовилась вылиться изо рта, забрызгав всех вокруг кровью.
- Берите это и валите, – повторил Фрэнк, ставя на стойку два бумажных пакета, уже сейчас мокрых от масла. Рокки задумался над тем, не плюнул ли ублюдок туда. Его передёрнуло.
Деньги мужик сорвал нехилые за какое-то говно, но Рокки не собирался торговаться. Им нужно было уйти отсюда, пока его терпения хватало изображать добродушного святошу.
Подгоняя Энджела вперёд, он ещё раз встретился с Доном взглядами, и кажется, они ещё пересекутся, причём не раз, пока они будут в Маустрэпе.
Блядство.
- Чё-то подсказывает мне, что нам тут нихуярики не рады, – буркнул он, когда они наконец оказались на улице. - Но советом про Фергюссон надо воспользоваться. Правда, как узнать… я думаю, что вариант один – поймать какую-нить бабульку, которая в неурочный час окажется на улице, или синий чулок. Такие бабёхи падки на религиозную хрень, потому что ничего больше в их жизни нет. Вот нихуяшечки. А жрать это… у меня луженый желудок, но аккуратность надо соблюдать. И нехуёво он так содрал с нас за картошку, колу и какой-то пирог. А чем мы будем кормить Чёпрча?
Рокки сунул сигарету в зубы, пощёлкал зажигалкой, та не сразу сработала. Вот блять, газ кончается. Этого только не хватало. Они планировали отпуск на двоих, отпуск как раньше, а не эту историю в мутном городе ради какой-то маленькой сучки, будь она трижды сестрой Ангела.
- Мы ещё можем вернуться и переночевать в Миртл, – неуверенно предложил он, останавливаясь и топчась на месте, потому что… - Или ты можешь погуглить. Может, в инете есть что-нить об этой Тэмми-хуеми.

+2

34

Рокки не мог остаться в стороне от всего этого, не после слов разудалой компании, вызывающих наглых взглядов. Рокки Мун не привык терпеть оскорбления от всякой швали, но два года рядом с Энджелом сделали его... умнее? Вряд ли, даже только в мыслях, Энджел сказал бы так. Его бесконечная, всепоглощающая любовь к человеку, ставшему центром и смыслом его жизни, не мешала ему трезво оценивать достоинства и недостатки своего партнёра, однако он никогда - ни прежде, ни теперь - не считал Рокки туповатым и недалёким, каким тот любил прикидываться иногда. Но в ту, ныне такую далёкую, зиму их встречи, Рокс был более порывистым, менее склонным прислушиваться к голосу рассудка. Всегда готовый нарваться на драку, презирающий отступление. Сейчас он вёл себя совсем иначе, и Энджел понимал, что, в первую очередь, Рокки поступает так ради него, ради его безопасности.
Несмотря на холод вокруг внутри разлилось тепло. Его озябшие губы растеклись улыбкой по закоченевшему лицу. Рокки боролся за них, не пуская в ход кулаки, хотя не очень это умел. Прикидываться, чтобы заманить, обмануть - это было совсем другое. Прикидываться, зная, что хищники перед тобой чуют слабость и желание скрыться, сражаться с этим пониманием вопреки всему, что диктует тебе твоя природа - вот что заслуживало восхищения.
Энджел вздохнул, нехотя отвёл глаза и порылся в кармане, вытаскивая оттуда пару мятых купюр, которые бросил на стойку, сгребая с неё пакеты со жратвой, предварительно распихав колу по карманам. Пирог он взял в руки, отвернул краешек бумажного пакета и медленно слизнул верхушку сбитых сливок, глядя прямо в побагровевшее сморщенное лицо старикашки Фрэнка.
- Спасибо, - проникновенно шепнул он. - Премного благодарны.
Резко развернувшись к выходу, Энджел дёрнул плечом, покосившись на троицу в углу оценивающе и резко. Своими благими намерениями Рокс только раззадорил это стадо быков, уже согретое пивом и ненавистью к миру, так хорошо подтершему ими задницу, что они навсегда застряли в ней. Рокки Мун был белым мусором не хуже всех, здесь присутствующих, но он был городским белым мусором. Годы в дороге, месяцы в дурных отелях на окраине Вселенной в таких глухоманских дырах, что о них не слыхал ни один картограф, не могли этого исправить. Город просачивался из него неоновым блеском вывесок, жестами калифорнийского хулигана, карикатурным деревенским выговором. На короткий миг - на долю доли секунды - Энджел ощутил отчуждение от того, кто был ему ближе матери, роднее собственного сердца, и слился мысленно с осуждающей, враждебной массой этой южной голытьбы. Он был одним из них, верно? Куда бы он ни направился, что бы ни делал дальше. Ни кровь, ни деньги, ни весь дорогой парфюм мира не отмоют этот душок. Он застревает под кожей, в костях, заразой просачивается в лёгкие, вырывается из них спорами кашля, нервического посапывания, слов и междометий, смысл которых не понятен постороннему, даже со словарём.
- Эй, Рэй, - без тени улыбки он поднял руку с пакетами, как бы демонстрируя свою добычу, взглядом указал в сторону плотно прикрытой двери. - Спасибо за помощь, мужики. Я ценю это.
Он кивнул, медленно и лениво наклоняя голову, как жвачная корова на поле, пока её глаза, пустые и лишённые выражения, следят за проходящим мимо пешеходом с неуловимой угрозой, которую всегда таит в себе отсутствие явной мысли. Во взгляде главного из троицы, который представился как Дон, Энджел уловил лёгкую тень удивления, и все трое замялись с ответом на те считанные мгновения, что потребовались им, чтобы покинуть лавку.
Услышав приглушённое дверью треньканье колокольчика за спиной, Энджел ощутил укол досады и сжал зубы, чтобы не высказать её вслух. После холода внутри помещения душная южная ночь обдала его липкой росой. Влажный знойный воздух оседал на ледяной коже каплями, покрывая всё открытое тело плёнкой. Он промешкал, вполуха слушая рассуждения своего спутника, с трудом удерживаясь от резкого словца. Рокки хотел как лучше. Он стоял там за них двоих. За их право быть теми, кто они есть. За Чёрча, за всё, что им было дорого, напомнил Энджел себе, но лёгкое раздражение осталось внутри свербящей зубной болью.
- Я думаю, Чёрч вполне может пожрать эту хренову картошку, - предположил Энджел, доставая из пакета холодный жирный ломтик, протягивая его щенку, который вытянулся на руках Рокки, стараясь достать угощение, ноздри его при этом одобрительно раздувались, а короткий хвост так и ходил в радостном предвкушении. Вытащив из пальцев Энджела ломтик, щенок начал с упоением его жевать, уронил недоеденный кусок на пол и тихо заскулил.
- О, да спусти его на землю, бога ради, - чуть резче, чем собирался, выпалил Энджел, и добавил немного смирнее: - Ему всё равно надо поссать перед сном. Пусть пробежится немного.
Всучив любовнику свёртки со жратвой, Энджел забрал у него пса, спуская того на землю. Чёрч радостно заскулил, уносясь вперёд по тёмному шоссе, снова мелькавшему у них под ногами, оглашая окрестности радостным тонким лаем, который слился с оглушительным стрекотом цикад, наполнявшим южную ночь до краёв. Воздух был мертвенно-стоячий, как озёрная вода, потому, хотя вокруг Маустрэпа густым кольцом смыкался лиственный лес, ни раздавалось ни шороха, ни плещущего вздоха ветра. Только щёлканье и писк насекомых, невидимые полчища которых окружали их.
Энджел с размаху ударил себя по плечу, стараясь прищучить москита. В это время Чёрч, развернувшись, бросился обратно и, счастливо скуля, стал путаться между ног. Сдерживая улыбку, Энджел потянулся за картошкой, достал несколько ломтиков и скормил пару щенку, один сунул в рот себе, задумчиво прожевав.
- Знаешь, не так плохо. С соусом будет в самый раз.
Он вдохнул и выдохнул, прикрыл глаза, потом искоса посмотрел на Рокки, как бы проверяя, не издевается ли он.
- Что, предлагаешь мне погуглить "Странноприимный дом святой шлюхи Тэмми"? Отличная идея! Как только найду место, где в этом долбанном гадюшнике ловит связь, так и сделаю...
Он осёкся, развернулся, замедляя шаг и тормозя Рокки, мешая тому идти, уткнулся лицом ему в плечо, тихонько засопев.
- Прости, - шепнул он, обхватывая любимого руками, как единственную опору в этом обезумевшем фантасмагоричном мире, плывущим вокруг чернильным пятном. - Я знаю, что ты вообще не хотел сюда идти... Прости,
что втягиваю тебя в это, да ещё веду себя как полный засранец. Но мне нужно узнать, что они в порядке... Правда нужно.
Это всё-таки родня.

Задушено Энджел издал звук, похожий на всхлип или свист, он медленно, короткими глотками, вдыхал в себя родной запах тела, понемногу успокаиваясь. Двигаться совсем не хотелось, как вдруг их короткий момент нарушил дикий кошачий вскрик, полный злобной угрозы, а затем лай Чёрча, понесшийся в сторону источника опасности.
- Бля... нет, Чёрч! Стой!
Эннджел развернулся, дёрнулся бежать следом за щенком, одна из бутылок колы вылетела из узкого кармана, со звоном и шипением разбиваясь о дорожку, вторую он успел поймать, обжигаясь о несогретый холод, инстинктивно прижал к груди и завертел головой, озираясь в поисках пса.
Прореживая темноту луч одинокого проектора подсвечивал невдалеке деревянную широкую вывеску над хилой наспех сколоченной изгородью. Надпись, выведенная чёрной краской, гласила: "Из посторонних же никто не смел пристать к ним..." Дальше, простираясь в ночь, колыхалась несжатая трава того, что могло быть выгоном, полем, местом встреч.
- А ну, поди прочь, дьявол. Моя Молли! Ну тихо, девочка. Вот так.
Звук звериной потасовки чуть поодаль сменился надрывным скулежом Чёрча. Голос незнакомой женщины звучал молодо, но так звучат все голоса от двадцати до шестидесяти. Судя по всему, злобная когтистая тварь, шипевшая на их щенка, была чьей-то крохой Молли, теперь мило мурлыкавшей на хозяйкиных руках. Энджел повернул голову в сторону едва видного раньше в темноте дома. Сейчас над крыльцом загорелся свет, освещая двухэтажный фасад в колониальном стиле, невысокую фигуру женщины в платье или длинном халате с бигуди в подобранных волосах.
- Пшёл прочь, ну.
Женщина наклонилась, шикая и топая ногой. Внизу, невидимый, скульнул и тихо завыл Чёрч.
- Ставлю свою левую почку, что это и есть та самая Фергюссон, - шепнул он Рокки, ускоряя шаг. - Замолвишь за нас словечко, братец Рэй?..

+2

35

Жизнь в Маустрэпе была размеренной, лишённый острых углов, консервативной и тихой. Всё было… привычным: праздники урожая, на которых все напивались до полного нестояния, тяжёлые рабочие будни, церковные выходные, походы в кино, где крутили старые ленты. Мужчины, которые решали вопросы, и женщины, которые руководили мужчинами – это те, что постарше, а младшие учились этому мастерству. Иногда Тэмлин Картер казалось, что они застряли в начале двадцатого века и никак не могут сдвинуться в будущее. Даже кухня в их старом доме навевала на неё тоску своими занавесками в цветочек, древним холодильником и плитой, которая создана, чтобы на ней готовили на большую семью.
Тэмлин принадлежала как раз к такой огромной семье: родители, дедушка, младший пятеро сестёр и брат, которому едва исполнился год. Итон Картер был гордостью её отца, вымученной радостью мамы. Дедушка, Абрахам Картер, более всего благоволил именно ей, Тэмми.
Он хотел, чтобы его любимица отправилась в город и получила образование, но денег в их семье было не так много, и Тэмлин боялась, что ей придётся остаться здесь навсегда. Однако дедушка был полон сюрпризов: на окончание школы он подарил ей баснословную сумму – сто тысяч долларов, которые могли покрыть два года обучения в Гарварде, а потом она найдёт работу или возьмёт кредит сможет оплатить остальные курсы. Тэмми хотела только в Гарвард, в Гарвардскую школу богословия. Тэмлин хотела получить степень доктора теологии, надеясь обеспечить себе будущее, в котором не будет желтых занавесок в цветочек и очереди в туалет по утрам.
Мать долго кричала – и на  свёкра, и на саму Тэмми, - утверждая, что такие деньги девчонки из Маустрэпа не нужна, что она развратит девочку. Никакие доводы на неё не действовали, даже выбор факультета миссис Джейн Картер считала неправильным – богословием должны заниматься мужчины, а Тэмми давно пора выйти замуж.
Тэмлин уехала, несмотря на то, что родные её выбор не приняли. Пожалуй, город, который встретил её недружелюбно, с каждым прожитым месяцем знакомил Тэмлин с новыми правилами, заставляя даже скучать по Маустрэпу, где никогда ничего не происходило.
А на Рождество она познакомилась с Фредом Фергюссоном, который приехал получать медицинское образование в Гарварде, приехал из соседнего с Маустрэпом города. Чудо, что они не были знакомы раньше. Фред был весельчаком, рыжим и огромным, с добрыми глазами и тёплыми руками, которые созданы, чтобы лечить чужие раны. Тэмлин стала миссис Фергюссон через полгода после знакомства, и на каникулы по случаю свадьбы они поехали в Кинсток, город её супруга.
Родители самой Тэмми так и не простили ей своеволие, свернув всё общение, а дедушка умер через несколько месяцев после того, как Тэмлин покинула мышеловку.
Семья Фергюссонов разительно отличалась от того, к чему привыкла Тэмми. У Фреда был только отец и младших брата, ещё холостых, и к ней относились с благоговением и уважением, словно она была не просто женщиной, а богиней. Подобное неуважение к Всевышнему Тэмми оправдала тем, что она была счастлива.
Гарвард она не закончила – после этой поездки, она поняла, что понесла. Она воздвигла новую мечту на месте старой, потому что поняла, что сияющие глаза Фреда, когда тот узнал о ребёнке, для неё намного важнее. Они вернулись в Кинсток – Фред в качестве местного врача, а она – его жены и будущей матери.
Всё было хорошо до того самого пожара в 1947 году, когда выгорело половина Маустрэпа, а дом семьи Картер превратился в пепелище с облезлыми остовами, похожими в ночи на горелые кости. Тэмми едва не потеряла ребёнка, рыдая на остатках своего дома, даже объятия Фреда, тёплые и родные, не смогли её утешить. Все Картеры, исключая Итона, который был в больнице из-за расстройства желудка, сгорели заживо.
Фред тогда принял волевое решение: он забрал младшего брата жены, написал отцу и братьям, что они остаются в Маустрэпе, и принялся помогать отстраивать город заново. В том числе и дом, который в будущем станет семейным хостелом.
Джонатан Фредерик Фергюссон родился недоношенным, но здоровым, скрасив немного тоску молодой матери. Тэмми, не привыкшая бездействовать, смогла справиться со своим горем и взяла на себя воспитание Итона и Джона. Работы на ближайшие годы было полно, но Тэмми считала себя счастливой. Дом отстроили, Фред работал врачом в Маустрэпе и имел свою практику, Итон вырос и работал на лесопилке, а Джон проходил практику в полицейском участке.
В 1971-м году на Джона Фергюссона и Итона Картера пришла похоронки, доставленные двумя офицерами в форме. Тэмлин, потерявшая к тому году и Фреда, схватилась за дверной косяк и смертельно побледнела, но выдержала этот удар.
Семья мужа – его совсем дряхлый отец и братья с жёнами навестили Тэмлин, у них всегда были хорошие отношения, но всё время поддерживать её они не могли.
Тэмлин осталась одна и поняла, что ей нужно уметь себя защищать. За последующие годы она убедилась, что жизнь ей досталась нелёгкая.
Дом ветшал, ухаживать за ним было непросто, а когда тебе почти девяносто лет, то и вовсе это становится проблемой. Однако всякой, кто видел Тэмлин «Святую шлюху» Фергюссон ни за что не дал бы ей столько, максимум лет семьдесят пять, хе-хе.
Тем вечером, когда всё это началось, Тэмлин думала о том, что пора застрелить Дона Маршалла и его прихвостней, которые так отчаянно жаждали отжать хостел и превратить его в бар. Ещё чего, позволит она разрушать свой дом!
Шум на улице и громкий обиженный мявк застал Тэмми подскочить и схватить ружье, которое она повесила за спину, когда подхватил Молли на руки.
- А ну, поди прочь, дьявол. Моя Молли! Ну тихо, девочка. Вот так, – Тэмми легко пнула щенка, но без цели причинить ему вред.
Серая кошечка свернулась на её руках и ехидно посматривала на нежданного гостя, который скулил и тявкал. Если щенок тут, значит, здесь и его хозяева.
- Пшёл прочь, ну, – Тэмлин запахнула халат и склонился, ударяя щенка по заднице, что вызвало скулёж у животного и обиженный взгляд. Молли заскочила в дом в приоткрытую дверь и была такова.
Возникшая перед Тэмлин фигура крупного мужчины, заставила её вскинуть в его сторону ружьё. Перехватив дымящуюся сигарету, недавно закуренную, женщина хрипло выдала:
- Кто ты и какого чёрта делаешь на моей земле?
Рокки, а это был именно он, очаровательно улыбнулся и начал было говорить про Квинсток, когда Тэмлин приспустила ружье и удивлённо вскинула брови.
- Не ври мне, пиздюк, я прекрасно знаю, что таких выродков в Квинстоке нет. Я дам тебе второй шанс: кто ты и твой спутник и зачем вы пришли?
Мун подхватил Чёрча на руки, и щенок уткнулся мокрым носом ему в шею, плача от обиды и размахивая хвостом. Погладив малыша по спине, он вздохнул.
- Нам просто нужен ночлег. Мы заплатим. И не причиним вреда – ни вам, ни вашим постояльцам, мэм.
Тэмлин хрипло засмеялась, но ружья не опустила.
- Кто твой спутник? Эй, покажись! Меня зовут миссис Фергюссон, и вы оба сдохнете, если посмеете назвать меня шлюхой.
- Упаси боже, мэм, – возмущение Рокса было почти правдоподобным. Почти.
- Ночлег стоит 50 долларов за ночь, завтрак включён, как и чистое бельё, зубные щётки и паста. В моё время мы старались сделать дом уютным, не то что сейчас – сплошное блядство и разврат. Ну, господа, прошу вас внутрь. Негоже среди ночи беседовать.
И Тэмлин посторонилась, пропуская гостей в дом, но не повернулась к ним спиной – дурой она не была. Впрочем, аккуратистикой тоже. Хотя она и старалась, дом всё равно выглядел старым и уставшим. Прихожая освещалась двумя светильниками со скудным желтоватым светом, который делал подставку для зонтов похожей на гриву Медузы Горгоны. Сразу от двери шла лестница на второй этаж, где располагались шесть комнат с собственными ванными – часть хостела. За лестницей, по правую сторону, была комната самой Тэмми. Слева от двери – вход в гостиную, уютную и тёплую, но достаточно безликую, обставленную, как и весь дом, по моде середины шестидесятых. Справа от двери находилось две двери – в кухню-столовую с большим крепким столом и шестью стульями, и в небольшую ванную, где можно было справить нужду или помыть руки.
Дом был небольшим, но приятным. На заднем дворе располагалась небольшая теплица с полезными травами, и огород – маленький, но свой. На Хэллоуин у Тэмми всегда была собственная тыква, из которой она потом делала цукаты и варенье.
- Для ужина поздно, так что поднимайтесь наверх. Оплата – вперёд. Залог я не беру, так что радуйтесь. Первая дверь направо, не перепутайте. Слева живёт мистер Гласс, он кузнец в городе, и вряд ли будет рад гостям.
Тэмми знала, что ничего страшнее с ней произойти не может, поэтому и пустила этих парней, которые явно несли с собой тайну. Она знала, что утром у них будет к ней много вопросов, но то будет утром. Сейчас пора спать. У неё мягкая постель, согретая грелкой, а Молли уже спит на креслокачалке у окна.
Рокки чуть недоумённо смотрел вслед женщине, которая скрылась в спальне, так и не сняв ружье, а потом перевёл взгляд на любимого и прижал щенка ближе к себе.
- Ужин, сон, потом – всё остальное?

+2

36

За переговорами с владелицей пансиона Энджел наблюдал со стороны, как и обещал. Древняя старуха с сигаретой в зубах и ружьём в весьма умелых руках, одетая будто бы по моде середины прошедшего столетия, показалась ему ожившей иллюстрацией из книги, статистом в театральной постановке - чем-то нереальным, чего не бывает просто в привычной повседневности. Из-за того, что на дворе стояла глухая ночь, а фонарь давал не так уж много света, из-за не проходящей духоты, усталости и странности всего этого места, ощущение только усиливалось. Было похоже, что они бродят во сне. Или что Миртл, с пару часов назад, вылетела с дороги, и всё, что творится сейчас - мытарства их несчастных душ, заслуживших такой расплаты за всё содеянное ими зло.
Энджел не был ни набожным, ни склонным к искреннему сожалению о том, что приносило ему столько удовольствия, но он был утомлённым подростком, потерянным посреди жутковатого места, и по спине у него невольно побежали мурашки, сжимая кожу так, что тонкие светлые волоски ощетинились на ногах и руках, даже на костяшках пальцев.
- Добрый вечер, мэм.
Поздоровался он с разгневанной престарелой фурией, подходя ближе и становясь в луче света, чтобы слабые усталые глаза могли рассмотреть его хорошенько. Энджел испытывал странную непреодолимую потребность снять с головы шляпу, и прижать её к груди, но головного убора на нём не было, так что он просто взмахнул пакетом с недоеденной картошкой и бутылкой колы, в знак признательности.
- Нам это подходит. Спасибо за ваше гостеприимство.
Улыбка получилась натянутой, как будто он не благодарил, а извинялся за вынужденную неискренность слов. Следом за Рокки с Чёрчем на руках Энджел вошёл под крышу ощущая на себе колючий жёсткий взгляд миссис Фергюссон, всё ещё не спускавшей с плеча своего оружия, будто бы её, хрупкую тщедушную старушенцию, эта металлическая палка могла защитить от двух здоровых крепких мужчин, пожелай они ей зла. Но ни один из них не хотел ничего дурного. Не в этот вечер.
- Нам ещё повезло, что здесь есть эта чёртова ночлежка. И нас пустили с Чёрчем.
Пробурчал Энджел себе под нос, поднимаясь в потёмках по лестнице, рассхощейся от времени и скрипевшей под каждым шагом так, будто порожки были частью необычного музыкального инструмента с весьма пронзительным и противным голосом, хотя и не лишённым некоторой мелодичности. В доме было грязно, сыро, пахло затхлостью и плесенью, но это было лучше, чем ночевать в лесу под открытым небом. Тем более, рядом с таким городом, как Маустрэп, по улице которого бродили такие ребята, как Дон и его дружки.
- Здесь хотя бы москиты не будут виться над нами тучей... хотя не исключено, что мы окажемся в компании других насекомых.
Скептически хмыкнув, Энджел пристально и безо всякого энтузиазма обозрел коридор второго этажа: четыре бра, равноудалённые друг от друга, должны были освещать его, но работало только два - один в ближнем конце, другой в удалённом от лестницы. Света здесь было ещё меньше, чем в низу, но, может быть, и к лучшему. Энджел сомневался, что его порадовал бы вид стен и пола, если бы он мох разглядеть их лучше. Обои были тёмные в тонкую чёрную полоску, и от них разило древностью, нищетой, въевшимся запахом табака. Ковровая дорожка была изрядно вытоптана и махрилась по краям, разодранная подошвами множества ног, прошедших по ней за последние пол века.
- Жрать, спать, а мозговой штурм отложим на завтра.
Запоздало согласился Энджел, со вздохом открывая дверь в их "номер". К его огромному облегчению, свет вспыхнул по щелчку выключателя, озарив комнатку, совсем не хуже тех, в которых им приходилось останавливаться по дороге от Нью-Йорка до Денвера и обратно. По крайней мере, бельё на кровати выглядело чистым, а мебель, хотя и выглядела такой же древней, как всё кругом, но не разваливалась на части.
Обстановку составляла всё та же кровать - широкая, двуспальная, с высоким резным изголовьем, занимавшая почти всё пространство. Она стояла спинкой к стене, противоположной от двери, между двух узких маленьких окошек, как бы раздвинув их своей мощью. Ещё имелся крепкий дубовый шкаф с вделанным в дверцу овальным зеркалом. Стол, небольшое кресло, стул. И это всё, не считая ещё одной двери ведшей, вероятно, в ванную комнату.
- Ну что ж... - протянул Энджел с сомнением поглядывая на допотопный кондиционер, угрожающе нависший над дверью. - Здесь прохладней, чем снаружи. Почти можно дышать.
На столе стоял ещё вентилятор, и Энджел, сгрузив их будущий ужин, включил его, подставляя лицо ветерку, не слишком свежему, но делавшему своё дело. Окна были наглухо закрыты, что позволяло сохранять внутри помещения сносную температуру, но из-за этого воздух застаивался как в болоте. Запах сырости и плесени буквально пропитывал всё вокруг, им разило и от постели, когда Энджел скинул одеяло. Простыни были недавно выстираны, но с тех пор будто бы так и не просохли - от нажатия ладони на ткани проступали невидимые глазу капельки.
- Как на дне озера. Слушай, а здесь ещё круче.
Присвистнув, Энджел заглянул в ванный закуток: душ, толчок, раковина, над ней зеркало, а на нём прикрепленный скотчем клочок бумаги с выведенной старательным крупным почерком объявлением: вода в кране с десяти утра до четырёх дня, с шести до девяти вечера. После недолгих поисков обнаружилось жестяное ведро, полное по края свежей ледяной водой.
- Таааак. Это уже весело.
Вернувшись в спальню, Энджел, поднатужившись, распахнул оба окна, затянутые прочной москитной сеткой, впуская в комнату влажное и всё ещё тёплое дыхание субтропиков, стрекот цикад и волнующие ароматы трав. Дышать стало легче. Он быстро разделся, оставаясь в одном белье, распустил волосы, встряхивая уставшей за день головой.
- Польёшь мне? Хотя бы немного освежиться, а то я пропотел как сволочь.

+2

37

Чёрч сидел на руках послушно, хотя носик, чёрный и влажный, то и дело норовил принюхаться к странным запахам старого дома. Щенку было интересно, что они делают в этом месте, но ещё он хотел кушать и спать, и спать – больше. Хозяева явно были чем-то обеспокоены, но он был слишком мал, чтобы думать о том, почему его люди выглядят такими встревоженными. Когда Рокки опустил Чёрча нечто похожее на пуф у окна, тот зевнул, поёрзал и устроился поудобнее, чтобы проспать до утра. Мун даже позавидовал тому, с какой лёгкостью вырубился Чёрч. Вряд ли он сам сможет уснуть также просто, как сделал это щен. Он не чувствовал себя спокойно, наоборот, весь он был напряжён: ему не нравилась эта бабка, не нравились житель Маустрэпа, не нравился сам город.
Он огляделся. Комната была куда уютнее той конуры, в которой он вырос, и только поэтому настроение Рокки чуть приподнялось, пусть недостаточно для того, чтобы оптимистично смотреть в будущее. Кожанка начала уже надоедать, поэтому он облегчённо выдохнул, снимая её и равнодушно сбрасывая около кровати, не приученный к тому, чтобы наводить порядок.
Пока Эндж исследовал кровать, Рокс заглянул в шкаф и разочарованно выдохнул – пустые полки, несколько вешалок с деревянными плечиками, но больше ничего. А он-то раскатал губу, что тут осталось что-то интересное. Может, старуха хранила тут нечто необычное… хотя, конечно, хорошо, что там не было её панталон или нижних юбок. Захлопнув дверцу шкафа, Мун почесал живот и понял, что он весь пропитан едким потом, пылью и табачной вонью. Нестерпимо захотелось помыться, но вряд ли там есть вода, а голос рыжего подтвердил его опасения. Да что это за дыра, где вода включается по расписанию?! И это – их отпуск, устроенный вдали от Карреры и Большого яблока. Вместо того, чтобы трахаться, вкусно жрать и, может, убивать ради удовольствия, они в какой-то сраной дыре ради какого-то выблядка и мамаши, которая не могла держать ноги сдвинутыми.
Ладно, не нужно злиться, рыжий в этом не виноват. Только частично. То, что он волнуется о своей семье, характеризует его как хорошего человека.
- Круче может  быть где угодно, рыж, но только не в этой хреновой дыре,  - ворчливо пробормотал Рокс, стягивая с себя футболку и отправляя её в полёт к куртке.
Они оба оказались полураздетыми, но Рокки был так устал и зол, что трахаться ему совершенно не хотелось. Конечно, ночная прохлада немного овеяла разгоряченное тело, но легче всё равно не стало. Мун прикурил и подошёл к окну, выглядывая в ночь.
- Не нравится мне всё это. Вот что хочешь делай – хуйня этот город, эти пидоры в забегаловке, даже эта говноеда – и та хуйня.
Он старался не показывать своё недовольство, но это было не так уж просто. Потому что Рокки знал: вмешиваться в дела других людей чревато неприятностями. И вот сейчас у них ещё есть шанс свалить отсюда и поехать отдыхать, как и задумывали.
Но Энджел не сможет этого сделать. В дело замешаны его мать и сестра, и какой-то подозрительный чувак, который может причинить им вред.
- Давай я лучше оботру тебя. Это эффективнее, хватит нам обоим, и ты не простудишь себе кишки, вода-то ледяная. Там вроде полотенце было?
Решив, что лучше выкинуть эти мысли из головы, Мун принялся заниматься делами насущными. Он притащил ведро из ванной, потому что кучковаться там вдвоём – то ещё удовольствие.
- Садись на кровать.
Когда рыжий послушался, Мун намочил полотенце и выжал его, потом убрал волосы Энджела, чтобы они не мешались, и начал осторожно протирать бледную кожу плеч и спины любовника.
Прохладная вода стекала по коже вниз, и Рокс не ловил её полотенцем, прослеживая мурашки, бегущие по бокам рыжего. И чего он так злится? В конце концов, в их жизни было не так много проблем, когда-то они должны были начаться.
- Нам нельзя рассыпаться завтра, надо будет завести будильник. Хотя, я уверен, что Чёрч разбудит нас с утра пораньше, чтобы поссать…
Щенок забил лапками во сне, всхрапнул и перевернулся на спинку, демонстрируя мохнатое пузико. Рокки покачал головой.
- Может, пришьём старуху? - негромко спросил он, скользя полотенцем ниже, до границы с бельём. - Тогда и платить ей не придётся.

+2

38

Крохотные струйки ледяной воды текли по коже, выжатые из плотной махровой тряпицы в руке Рокки, осторожно и бережно скользящей по телу Энджела. Он прикрыл глаза, откидывая голову назад под тяжестью копны волос, липнущих к влажной, но теперь уже чистой спине. Мышцы непроизвольно сокращались, стянутые сладкой дрожью лёгкого озноба - капли стремительно высыхали в полуночной духоте, оставляя ощущение схожее с тем, что возникает от тающего эфира.
Чувство чистоты было освежающе-приятным, и хотя Энджел предпочёл бы полноценный душ, это было лучше, чем ничего. С тихим вздохом он развёл колени, позволив ладони любовника скользнуть между липких бёдер, к усталости теперь примешивалось едва ощутимое на грани сонного сознания возбуждение, странно-будоражащее пощипывание нервов. Прикусив губу, Энджел коснулся кончиками пальцев щеки Рокки, провёл вниз до подбородка, ухватывая за него цепко, притягивая любовника к себе для поцелуя, вынуждая прервать своё занятие.
- Спасибо. Давай теперь я тебя помою.
Предложил он, пропуская мимо ушей вопрос в духе русской классической литературы (Энджел не был уверен, что Рокки знаком с творчеством Достоевского, и потому вряд ли это была изысканная шутка). Поднявшись с постели, он толкнул на покрывало Рокки, помогая ему избавиться от остатков одежды, взял свежий полотенец, первый, намокший и посеревший от собранной с его собственной кожи пыли, отбросив просушиваться.
Он начал с плеч и спины, стирая пот и грязь, освежая, сложенный в четверо клочок ткани был больше ладони Энджела и постепенно нагревался от его тепла, хотя в первые секунды после погружения в воду был почти ледяным (костяшки пальцев Энджела покраснели от холода). Наклоняясь вперёд, чтобы провести рукой по лопаткам вниз, до самой поясницы, Энджел ощущал на своей голой груди дыхание Рокки, что отзывалось покалывание в напрягшихся сосках. Некоторое время в комнате раздавался лишь стрекот насекомых, тихое ворчание и сопение спящего щенка, да звук их смешавшегося дыхания и мерный стук крутящегося пропеллера. В этом, едва ли не языческом, ритуале мытья было нечто медитативное, убаюкивающее. Энджелу казалось, что всё отодвигается прочь, становится незначительным, исчезает.
- Я думаю, старуха тут занимается готовкой, поэтому я бы не стал трогать её, пока мы находимся в городке. Кто знает, возможно она - наш единственный шанс нормально пожрать, - Энджел усмехнулся, опускаясь перед Рокки на колени, чтобы закончить банные процедуры, протерев ему живот и ноги. - И вообще, давай пока не будем никого трогать, ладно? Сначала разберёмся, что к чему.
После умывания Энджел, морщась от отвращения, запихал в себя часть остывшей, превратившейся в слежавшийся вонючий камень картошки, просто чтобы заглушить требовательное чувство пустоты в кишках, сверху щедро залил скудный ужин сладкой до одури газировкой. Кола успела согреться за это время, и на языке оставляла противный маслянистый привкус, но сахар притупил голод, и это было главное.
Он забрался в постель рядом с Рокки, придвигаясь ближе, но не прижимаясь, чтобы позволить густому воздуху циркулировать между ними мутным потоком, подталкиваемым движением древних лопастей вентилятора, ветерок от которого легонько касался их тел. И так, под гудение, жужжание и сопение, он вскоре уснул, провалившись в сон как в тёмное сырое болото.
Сновидение было липким, затягивающим. Энджел проснулся тяжело дыша, грудную клетку сдавило, будто кто-то сел на него, пока он беспомощно лежал в забытьи, не контролируя окружающий его враждебный мир. Он снова был мокрым от пота, который лился с него ручьями, несмотря на то, что Энджел спал обнажённым, тонкая простыня, служившая ему покрывалом, свалилась с кровати, скомканная и ненужная.
Был ложный рассвет - небо за окошками просветлело, окрасившись в пастельные тона: золотисты, бирюзовый, нежно-розовый, но солнце ещё не показалось над горизонтом. В воздухе стоял плотный жирный запах готовящейся пищи, почти физически осязаемый, бьющий по обонянию словно кувалдой. С глухим стоном Энджел потёр ладонями лицо, понимая, что уснуть больше не удастся. Где-то, за деревьями, раздавались звуки, напоминающие отдалённый гул голосов. Он вспомнил, что по пути к пансиону они видели огороженное поле и прикинул, что время как раз для начала проповеди. Это был хороший шанс узнать больше из первых рук.
- Рокс.
Он повернулся к любовнику, склоняясь над ним, чтобы проверить, спит ли тот ещё, коснулся губами его плеча едва ощутимым поцелуем.
- Вставай, время пойти помолиться с братьями нашими.

+2

39

В их жизни было много интимных моментов, память о которых Рокки хранил даже слишком бережно, но некоторые из них выбивали из-под его ног почву. Он старался не расплываться, не изнежиться как тупая девица, чтобы не пускать слюни на своего пацана – как тупо звучит-то! – но порой это было сильнее него. Впрочем, настроение его всё равно было не слишком радостным, тем более внутри, под кожей, пылало и причиняло неудобство, усталое желание. Вряд ли Мун смог бы сейчас перейти к постельным утехам, слишком заёбанным он был, но вкус Ангела на губах сводил его с ума. Ожила боль в имени, вырезанном на коже, но она была, скорее, фантомной, и Рокки вздрогнул, когда подумал – что бы ни случилось, но Энджел будет с ним всегда. И пером на коже, и кривоватыми шрамами, которые выбелит время.
И что должно его волновать ещё, когда он счастлив? Влажным полотенцем Ангел смывает с него пот и усталость, оставляя только желание заснуть крепким сном, чтобы утром начать долбить эту сраную жизнь снова. Он пожимает плечами, соглашаясь не трогать никого – пока – и откидывается на спину на кровать, пока рыжий поглощает их не самый сытный и приятный ужин. Усталость постепенно возвращается, хотя кости больше не ломит, просто хочется спать.
- Твоё миролюбие не доведёт нас до добра, Эндж, – ворчит он с закрытыми глазами, но по тону понятно, что Рокс согласен потерпеть.
Рокки устроился на кровати удобнее, закрыл глаза и провалился в сон почти сразу, словно его организм только этого и ждал.
И снится ему сон. Мун даже понимает, что он где-то далеко, потому что всё вокруг – хренова сепия. Выжженное поле, которого на изгибе горизонта касается горячим боком раскалённое солнце. Пустота и жар, жар и пустота. Рокки не видит, куда идти, но идёт по наитию прямо, надеясь, что где-то там  обязательно будет место, не опалённое жарой. И путь его продолжается, пока прикосновение извне не пробуждает, заставляя выдохнуть и распахнуть глаза.
Простыня прилипла к коже, ему жарко, Рокс снова чувствует себя грязным. Ему кажется, что порезы воспалились на коже, но проверять нет никаких сил.
- Блять, – резюмировал он, делая слабые попытки подняться, но слишком выжатый, чтобы сделать это. - Слушай, я могу не помолиться, а помочиться. Сойдёт?
Он поймал рыжего в захват, перекатился с ним и прижал к постели, намереваясь хотя бы немного компенсировать неприятный сон, как его прервал заливистый собачий лай. Голодный и желающий помочиться Чёрч пытался вскарабкаться на постель к «родителям», и Мун был вынужден подобрать щенка.
- Мы пойдём поссым на улицу, а ты разговори старушку-процентщицу, авось чего знает, старая сука, – буркнул он, ненадолго оставляя Чёрча крутиться юлой у своих ног и принимаясь одеваться. Щеголять чуть покрасневшими шрамами и татуировками по всему телу он не собирался.
Он снова взял малявку на руки, и Чёрч принялся облизывать всё, до чего мог добраться, виляя хвостом. Решив, что лучше всего будет справить нужду на заднем дворе, Рокс отправился его искать.

Тэмми всегда вставала рано – едва солнце брезжило на горизонте, как она была на ногах, покряхтывая и неторопливо одеваясь. Несмотря на жару, она натягивает брюки и потом юбку, потому что старая кровь ни черта не греет больше. Потом она читает немного и слушает первые городские новости по радио, которые идут в шесть пятнадцать утра.
Она прекрасно помнит, что у неё новые жильцы, два странных парня, которые наверняка загрузят её вопросами, поэтому шаркает на кухню с особым удовольствием, встречаясь в коридоре с одним из новых жильцов, который держит под брюхо шумного щенка. Хмурый крупный мужик с мешками под глазами и какими-то злыми губами кивает ей и топает на задний двор, и Тэмми смотрит ему вслед.
У неё есть ружьё и она умеет им пользоваться. Прострелить ему башку, если всё пойдёт плохо, ей не составит труда. А пока она сварит кофе и сделает яичницу с беконом, потому что мужикам нужно есть нормально. Она гремит кофейником и чугунной сковородой, зажав в зубах толстую сигарету без фильтра. Рака она уже не боится, потому что он и так сжирает её тело на протяжении последнего полугода.
Тэмми готова уйти, но сначала должна сделать что-то, о чём зудит между лопатками. Она оборачивается и встречает деланно дружелюбный взгляд рыжеволосого беса.
- Не тяни кота за причиндалы. Спрашивай.

Отредактировано Rocky Moon (18.12.2017 20:41:41)

+1

40

Дыхание, обдавшее лицо Энджела, было тяжёлым, по-звериному плотным, густым, напоминая о том, что в этом гадюшнике удобств было немного. Он и сам ощущал во рту кисловатый привкус разложившейся за ночь пищи, слюна вязко прилипала к языку, но он потянулся за поцелуем, приподнимаясь с постели, уложенный на обе лопатки, прижатый знакомым весом тела Рокки, нависшего над ним. Они оба пахли сном и дурно обмытым телом, хотя в обманчивой прохладе едва зачатого утра это не ощущалось так сильно, не смущало Энджела в любом случае.
- Чёрч...
Вздохнул он, услышав заливистый настойчивый лай пса, тихо рассмеялся, чувствуя себя до крайности странно - за несколько дней в компании щенка Энджел не успел ещё привыкнуть к тому, что постороннее создание врывается в их, до того строго замкнутый друг на друге, мирок, требуя внимания к себе. Это не раздражало, скорее удивляло его необычайной новизной. В конце концов, мечта о собственном питомце была осуществлена, стоило порадоваться этому.
- Да, надо вывести его отсюда, пока не разбудил того кузнеца, про которого говорила старуха. Сомневаюсь, что он будет рад, - запечатлев на сухих горячих губах отрывистый поцелуй, Энджел разжал руки, неохотно отпуская любовника от себя. - Только в чужие тапки не нассыте.
Напутствовал он удалявшихся Рокки и Чёрча, которым явно не терпелось облегчиться. Как только дверь за ними закрылась, Энджел длинно выдохнул и поднялся с кровати. Первым делом опустошив мочевой пузырь в допотопный, начисто выскобленный унитаз, успевший пожелтеть от времени, он сполоснул руки в остатках нагревшейся за ночь воды, протёр лицо, и только после этого занялся волосами, усевшись на край постели.
Длинная грива, так нравившаяся Рокки, требовала особого ухода. Действуя пальцами Энджел осторожно распутал колтуны и узелки, перевившие мягкие свалявшиеся пряди, потом, аккуратно действуя расчёской, разгладил их полностью. Из-за пыли и жары они пачкались сильнее, чем всегда, под ладонью ощущалась лоснящаяся тяжесть сального жира и грязи, от которой волосы чуть потемнели. Сплетая всю шевелюру в две толстые косы, Энджел ровно дышал, выполняя упражнения, о которых начал читать недавно в увлекшей его книге. Дыхательная гимнастика помогала расслабиться, окончательно проснуться и прояснить мысли. К тому моменту, как он закрепил венок из кос на голове, он был совершенно готов к тому, чтобы встретить новый день в Маустрэп.
Свежей одежды у них с собой, конечно, не было тоже. Об этом надо было подумать, но Энджел, увлечённый открытием и всё ещё слегка пьяный от пива, совершенно забыл обо всём, когда они вечером вошли в город. Сморщив нос, он обнюхал старую футболку и натянул на себя с брезгливой миной, застегнул джинсы и сунул ноги в сандалии, выглядывая в пустой коридор. Искусственный свет уже был выключен, а естественный едва пробивался сквозь грязное крохотное оконце в дальнем конце, словно смущаясь смотреть на убожество и ветхость дома.
Мягко ступая, Энджел спустился вниз, ощупывая ногой ступени, стараясь сделать так, чтобы они не скрипели жалобно, но тихо постанывали, как уставшие от жизни старухи. Следуя за запахом еды, становившимся всё более насыщенным по мере приближения к источнику, он нашёл кухню в задней части дома. Комната была довольно просторной, залитой светом поднимающегося солнца. Широкие окна располагались так, что дневное светило должно было глядеться в них в течение всего дня - от зари и до заката. В отличие от остальных помещений, стёкла тут были тщательно вымыты, равно как и кафель, устилавший пол и часть стен.
Обозрев всё это в течение нескольких секунд, Энджел уставился на старуху, сейчас она казалась ещё более древней, сморщенной и высохшей, чем накануне. Крохотная злобная мумия, укутанная тёмными тряпками, слишком большими для её костлявого тела, будто разлагавшимися вместе с ней, прямо на ней. Глаза Тэмми Фергюссон были колючими и злыми, а её улыбка не могла обмануть и крокодила. У Энджела было куда больше опыта в том, что бы притворяться приятным, поэтому он улыбнулся в ответ, легко и приветливо, устраиваясь за стоявшим посреди комнаты столом, раскладывая локти на старой, выщербленной многими сотнями, тысячами трапез столешнице, - широко.
- Вы всё здесь ненавидите, верно? - поинтересовался он вдруг, вместо того, чтобы ухватиться за щедрое предложение и начать расспросы. - Этот город... он как помойная дыра на вашем заднем дворе.
Энджел ухмыльнулся, в повисшей на мгновение тишине отчётливо донёсся из-за стены лай Чёрча, скакавшего по палисаднику и голос Рокки, кажется звавшего пса вернуться обратно. Над их головами доски заскрипели под тяжестью чье-го грузного тела, послышался надсадный мужской кашель, обрывки далёкой радиомузыки.
- Расскажите мне, миссис Фергюссон, что здесь забыл проповедник? Он и правда приехал благословить заблудших овец? Или он пришёл остричь их, пока никто другой не успел этого сделать? Что вы думаете о преподобном?

+1

41

Рокки едва не обоссался, встретив старуху в коридоре, потому что она напомнила ему ожившую мумию, но при этом с утра негатива вызывала меньше, чем вечером. Чёрч беспокойно заёрзал, и Мун поспешил на улицу, чтобы опустить щенка на землю. Тот заливисто залаял и, чуть косолапя, понёсся изучать и метить новую территорию. Рокс решил заняться примерно тем же, опасливо оглядевшись, - мало ли, вдруг тут за каждым углом извращенцы? Странно, что внутри не было чувства беспокойства, которое обычно преследовало Муна до тех пор, пока не случиться какая-нибудь херня. Сейчас он был голоден и хотел кофе, а ещё покурить и просто тупо отдохнуть, но волнения как такового не было.
Закончив свои дела, Рокс решил посмотреть, что вообще есть во владениях этой злобной старухи. Дом был старым, настолько застрявшим в прошлом, что Мун почувствовал себя ещё не родившимся щенком, а не взрослым злобным мужиком.
Двор был небольшим, обнесёнными покосившимся забором, в самом дальнем углу – древний сарай, в котором, наверное, хранится различный хлам. Надо бы заглянуть туда, вдруг что-то полезное найдётся. С другой стороны, старуха наверняка спит с ружьём в обнимку, нужно быть осторожнее, но с этим они справятся. Лай Чёрча раздался из противоположного угла двора, и Рокс закатил глаза:
- Чёрч, иди сюда немедленно!
Но проказливый щенок, кажется, хотел поиграть и поэтому радостно залаял, убегая от погнавшегося за ним хозяина.

Тэмлин варила крепкий кофе, чёрный и сладкий, насыщенный, без всех этих кориц и кардамонов, но с щепоткой чили, чтобы пробирало до самых кишок. А им всем иногда нужно, чтобы пощекотали внутренности, без этого жизнь не выглядит такой интересной.
Рыжий оказывается именно таким умным парнем, каким Тэмми его почувствовала, и теперь ей не терпится вплести его в свою сеть хитроумной интриги. Поставив на стол тарелку с жареными яйцами и полосками жирного хрустящего бекона, Тэмми налила себе кофе из турки и, подумав, во вторую кружку, покрытую трещинками, щедро плеснула порцию бодрящего напитка и мальчишке.
- Ты не прав, мальчик. Когда-то Маустрэп стал мне домом, и я люблю его. Другое дело – люди, – поставив кружку перед рыжим, она с кряхтением уселась на скрипящий стул с блёклой накидкой на сидении. - Раньше здесь всё было по-другому… вы ведь были в кафе? Раньше там собирались шумные компании, было весело, а теперь две-три калеки и пара алкоголиков. Город умирает.
Тэмми подняла голову, прислушиваясь, но кузнец вряд ли спустится в ближайший час, это она знала наверняка, поэтому торопиться было не нужно.
- Преподобный? О-о, будь я чуть помоложе, я бы наверняка спятила, как и половина женщин нашего городка, но я не выжила из ума. Мне не нравится этот самовлюблённый индюк. Если он и может с кем-то говорить, так это явно не с Богом, это я тебе скажу. Ему удалось собрать послушное стадо и завладеть большей частью города, даже мэр ест у него с рук, но это не всем нравится. Брок говорит, что у святоши грязные мыслишки, и скоро он всем нам покажет, чего стоят его слова.
Тэмлин осталось жить не больше полугода, а может быть, даже меньше, и она планирует уйти не так просто, она хочет оставить след в этой жизни.
Она хочет спасти город от тьмы, в которой он утопает. Здесь родился её сын, здесь он похоронен – тело вернули на родину, как и тело её брата. Даже если придётся всё сжечь, Тэмми не остановится, она достигнет своей цели, а потом… а какая разница, что будет потом?
- Он очень силён, мальчик, и умён. Так просто избавиться от него не получится… только если уничтожить его. Мертвецы говорить не умеют.

Рокки подхватил Чёрча на руки наконец и шлёпнул его легонько по заднице, чтобы усилить свои слова. Маленький наглец никак не слушался, Муну еле удалось его поймать. Они топают обратно в дом, но что-то привлекает внимание Рокса. Он останавливается и оглядывается. За забором, возвышаясь над ним на добрые две головы, стоит черномазый, смотрящий на Муна в ответ.
Выяснять, что ему нужно, совсем не хочется. Вместо этого он показывается средний палец незваному гостю и возвращается в дом, захлопывая за собой дверь и поворачивая замок.
Теперь нужно пожрать -  и ему, и мелкому. Так и неся щенка под брюхо, он возвращается на кухню, заставляя Тэмми подняться и заняться ещё одной порцией кофе.

+1

42

Он принял кофе с благодарностью, обхватывая кружку обеими ладонями, ощущая, какими горячими были жестяные бока, прожигая до кончиков пальцев, так что духота жарко нагретой кухни в этом адском месте отступила на второй план перед неугасимым пламенем, плескавшимся между старых стенок. Тёмная горечь пахла сладостью и остротой, приятно обжигала язык щепоткой кайенского, когда Энджел решился попробовать его на вкус, давая старухе шанс высказаться в свою очередь, бросить на стол карты из старой краплёной колоды. Завзятой мошенницей её никто не назвал бы, и Энджел смотрел на неё сквозь завитки прозрачного пара, оседавшие на кончиках светлых, загнутых кверху ресниц его прищуренных глаз, казавшихся сонными, как у любого мальчишки, поднятого чуть свет.
- Моя мать говорила, что город - это и есть люди. То есть то, что по-настоящему делает какое-то место... его душа, типа. Все те,
кто живёт вместе, год за годом. Какие они, ну, сами по себе. Что они делают и думают... всякое такое.

Эмили никогда не говорила подобного дерьма, даже если находила время, чтобы уделить его своим детям. Благостная мудрость прожитых лет, избитая истина, текущая потоком сахарного сиропа на твёрдый заплесневевший хлеб - это был не её стиль. Энджел подслушал всё сам, в сериалах и по радио, никогда не умолкавшему спутнику их долгих путешествий с Рокки, прочитал на рекламных прокатах, подглядел в тех роликах, которые должны вдохновлять, однако вызывают только неосознанный гнев, желание уничтожить что-то хрупкое и бессмысленное, прибавив хаоса в этот бесконечный котёл энтропии, куда стремиться всё сущее.
- Понимаю, - Энджел кашлянул, поёрзал на стуле, устраиваясь навытяжку в позе примерного и смиренного ученика, заглядывая на старуху искательно. - Да, мэм. Так и есть, полная дыра этот ваш Маустрэп, тут и не поспоришь, а я сам родился в той ещё дыре в Техасе, я знаю, что говорю, - он улыбнулся, мягко и чуточку лукаво, как заговорщик, склонил голову на бок, изображая задумчивость. - Люди уезжают прочь, наверное нельзя их за это винить. Здесь и заняться-то нечем, разве пить да буянить по пьяной лавочке... Странно, что преподобный вам не по сердцу. Он ведь должен был вселить надежду в сердца, заставить обратиться к Господу и всякое такое.
Медленно моргнув, будто бы в изумлении, какого он не мог передать обычными словами, потрясённый откровением и той ненавистью, что плескалась разлитой желчью в каждом слове Тэмлин, Энджел поглядел на неё, рассеянно ковыряя кончиком ногтя сколотый край чашки. Острое и горячее касалось его, проникая под кожу. Он увлажнил губы кончиком языка, прежде чем ответить, и они заалели ярче, разделённые белой полосой острых зубов.
- ЧуднЫе дела... Чего же ему надо? Он у народа деньги выманивает? Местных мутит? - будто бы тень недоверия мелькнула в зелёных глазах, и когда Энджел продолжил, звучал он осторожно и вкрадчиво, как человек, говорящий с бешеной собакой, которую знал смирным и покорным животным всю её жизнь. - Мэм... вы уверены в том, что говорите? - я правильно тебя расслышал? это не было шуткой или игрой воображения? - Вы так странно выражаетесь, - нервный смешок и выражение открытого лица, припудренного золотистой россыпью веснушек как брызгами апельсинового сока, выражали явственно и однозначно: мальчишка был шокирован намёками старой хозяйки, такой безобидной на первый взгляд,этим почти открытым приглашением к преступлению, покоившимся сейчас перед ними как невидимая тухлая рыба, отравляющая воздух, и без того спёртый и душный, своим резким мерзким душком. - Я вас не очень понял... Вы думаете, что в город пришло зло вместе с этим пастором, так что ли? Ну это как в киношке прямо. И типа, если его мочкануть, то всё сразу станет заебись?
Нарочитое веселье в тоне, затаённая тревога в глазах - Энджел умел сочетать это так, как подлинной невинности и не снилось. В плотном, как кусок сливочного масла, обволакивающем воздухе дома он потел, и испарина, блестевшая на коже, была свидетельством его чистоты. Его страха. Защитная и успокоительная, он бисером проступала на висках, где выбившиеся из тугого плетения огненные волоски мокли, превращаясь в алые размывы на бледном мраморе.
- Рокс!
Подпрыгнув на месте, а потом облегчённо выдохнув при виде знакомого родного лица, Энджел резко обернулся к вошедшему под арку комнаты любовнику, погладил щенка у него на руках и жестом указал на сидение рядом, кидая за спиной отвернувшейся к плите старух выразительный взгляд-морзянку: ни слова! Ничему не удивляйся, просто подыграй мне.
- Миссис Фергюссон рассказывала сейчас, что преподобный тут всех перебаламутил... Для Маустрэпа он что-то вроде казней египетских, так, миссис Фергюссон? - ожидая поддержки и подтверждения обратился Энджел к Тэмлин, вернувшейся с тарелками, полными тяжёлой обильной жратвы.  - Он настоящая язва моровая, Рокс. Этому городу нужен врач... что-то в таком духе, ага? Только вот такой хитрый мужик навряд куда-нибудь ходит без телохранителей. Ну я точно знаю, что если бы стал всем как кость в горле, если бы решил кого-то ограбить, сначала подсуетился бы, чтобы меня кто-то крышевал... Так у преподобного есть личные душегубы, миссис Фергюссон?

+1

43

Тэмлин двигается очень медленно, пальцы, поражённые артритом, уже не так проворны, как сорок лет назад, но это её не смущает. Старость оказалась пусть и не приятной, но неизбежной, от неё нельзя спрятаться, нельзя скрыться. Она варит кофе, ещё более крепкий и забористый, чем делала для мальчишки, и ей кажется, что за спиной сидят её сын и её брат, но мертвецы уже давно лежат под толщей земли, этого не может быть.
- Город – это город, молодой человек. Даже оставаясь пустым и мёртвым, он остаётся собой. Твой пастырь уведёт за собой овец, запомни мои слова, уведёт их прямо в ад, – скрипит Тэмлин, качая головой. В её зубах дрожит новая сигарета, хотя она давно не чувствует запаха табака.  - Ничто уже не станет, как ты выразился, «заебись». Такие вещи оставляют за собой несмываемые следы, как оставил их Вьетнам. Но мы сможем жить дальше, просто не оглядываясь назад.
Тэмми ждёт, пока кофе сварится, и смотрит исподлобья. Может показаться, что недобро, что она чёртова ведьма, но старуха точно решила воспользоваться услугами этих мальчишек (а то, что они их предоставляют, она была уверена на все сто процентов).
Рокки некоторое время держал мелкого в руках, а потом сунул его Ангелу, чтобы иметь возможность совместить все прелести равнодушия к своему здоровью – сунуть в зубы сигарету и принять жестяную кружку с ароматным крепким кофе, от которого ещё шёл пар.
Приняв правила игры, он молча уселся на стул, который заскрипел под его весом, и угрюмо уткнулся взглядом в пространство.
Это место начало давить на него. Лет семь назад, когда они путешествовали ещё с Сарой, они заехали в небольшой город, где планировали пожить некоторое время. Несмотря на то, что тогдашняя миссис Мун любила общество и шумные места, она согласилась с мужем, посчитав, что пара недель тишины им не повредят. В тот же вечер, когда Рокс перестал ворчать, она вытащила его в местное кафе, единственное, которое было. Мун ругался страшно, потому что туда пришлось переть прилично – «У Сюзи» находился около въезда в город, прямо у дороги. Это место словно застыло в глубоких 80-х: этот черно-белый шахматный пол, тёмно-вишневые, как густая кровь, диванчики, а между ними причудливой формы столики, официантки в причудливых костюмах. Там то ли стояла заглушка на связь, то ли просто она отваливалась рядом с такой древностью, но выйти в интернет Сара не смогла. Что, кстати, разозлило её тогда порядочно.
Официантка, на бейджике которой было написано  «Мэри», снова и снова облизывала свои ярко-алые губы, когда принимала у них заказ.
- Ты бы хотел, чтобы твой член обвивали эти блядские красные губы, дорогой? – буднично поинтересовалась Сара, разрезая пухлый оладушек, политый кленовым сиропом.
Рокки чуть не подавился беконом, хрустящим и жирным, который прилагался к яичнице-глазунье, и растеряно похлопал глазами. По телевизору, чёрно-белому, с пухлой линзой и двумя палочками антенны, как раз показывали президента Рейгана, который что-то говорил о СССР (Рокки ненавидел разговоры о политике, СССР, войне и новости вообще), но Мун старался не обращать на это внимания. Херовые декорации, что поделать.
- Когда мне сосёшь ты, разницы нет никакой. Такая же блядь, только с узаконенными со мной отношениями, – недовольно буркнул он, вставая. - Пойду отлить.
Даже туалеты были в духе 80-х – причудливое крепление для салфеток (вместо бумажных полотенец!), странные кадки с цветами.
Мун слышал, как в сортир заходит кто-то ещё, и когда закончил и вышел помыть руки, то даже не удивился, увидев ту самую Мэри, что недавно кривила губки, записываю их с Сарой заказ.
Он утопил её в унитазе, дрожа от отвращения и ярости, стоило ей коснуться его ширинки. Захлопнув кабинку, где оставил труп, Рокки хватило мозгов протереть фартуком бабёнки все возможные следы.
Хорошо, что они ещё не регистрировались в отеле и пришли сюда на своих двоих, оставив Миртл за несколько кварталов.
И вдвойне им повезло, что «У Сюзи» не пользовалось бешеной популярностью, это дало им время улизнуть оттуда, будучи незамеченными.
Сейчас, много лет спустя, Рокки понимал, как давит на него вся эта атмосфера древности, этот убогий экскурс в прошлое. Он ненавидел историю, пока учился в школе, он ненавидел её и сейчас, потому что история – это сплошная ложь, от которой его мутит.
Глядя выжидательно на старуху, Мун послушно изображал тупого и немого, который не может совмещать слишком много действий за раз.
Плечи Тэмми затряслись, будто она плакала, но когда старуха повернулась, Рокс с удивлением понял, что она смеётся. Всё её тело, дряхлое и старое, тряслось от хохота. Она облокотилась о столешницу, с трудом сжимая скорчившиеся в судороге пальцы, и беззубо улыбнулась.
- Мальчик, иногда для стада не нужен устрашающий фактор. Преподобный въелся под кожу так, что от него не уйти. У него есть прихлебатели, которые разносят благую весть, их называют Святая Пятёрка. Но я бы не сказала, что они душегубы. Это пятеро приближенных из его секты, пятеро, которым он благоволит, позволяя больше, чем другим, – она склонилась слегка и понизила голос. - Дочь нашего кузнеца, Эвелин, одна из этой пятёрки. Они как цепные псы следят за вами, они не позволят причинить вред своему божеству, даже если придётся перейти границу дозволенного. Я видела, что случилось с Эвелин после приезда преподобного, после того, как она, прости господи, уверовала в это. Я не удивлюсь, если остальные, даже не входящие в Пятерку, не позволят вам и близко подойти к этому ублюдку.
Рокки нахмурился, понимая, что ничего не понимает. Он беспокойно глянул на рыжего, а потом всё же решился открыть рот, понимая, что иначе сдохнет от любопытства:
- Вы говорите так, словно бывали там. Вы ведь входите в эту секту, не так ли?
Старуха склонила голову к плечу, на её лице появилась новая усмешка, от которой даже у Рокса поползли мурашки по спине. Мерзость.
- Может, и так.

Отредактировано Rocky Moon (10.01.2018 10:15:09)

+1

44

[nick]Parker Jones[/nick][status]вечно виноватый[/status][icon]https://78.media.tumblr.com/cdef43400d9c3fdefe776439f05d5c98/tumblr_p3izr47IG71s6xly4o1_250.jpg[/icon][sign]https://78.media.tumblr.com/7c421118d308b6115cff45035f517f32/tumblr_inline_p3izr2QR7O1rgtuxe_540.gif[/sign]

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Жизнь Паркера Джонса начала рушиться в тот момент, когда его в сорок семь лет отлучили от церкви. Убийство. Превышение мер самообороны, состояние аффекта, условный срок. И отлучение. Он плохо помнил, почему это произошло, всё было действительно как в тумане, в голове – ни единой мысли. Вот Паркер идёт домой по своему не самому благополучному кварталу, составляя в уме список дел, которые нужно сделать. Новая программа по работе с детьми из неполных семей и семей, у которых есть «проблемы»; протезирование правой ноги для мальчика из его прихода, которому ампутировали правую ногу – быстро развившийся рак едва не отнял у него жизнь; серия лекций в местном университете, где он расскажет об интересных местах в книге премудрости Соломона. Например: «Итак, хранитесь от бесполезного ропота и берегитесь от злоречия языка, ибо и тайное слово не пройдет даром, а клевещущие уста убивают душу». Да и в целом жизнь Паркера тогда была полна, била через край, ему некогда было отдыхать или печалиться. Он считал, что он абсолютно счастлив. По вечерам, когда он оставался один в своей крохотной квартирке, он вставал на колени около узкой жёсткой койки, и молился, прося успокоить его дух, чтобы он смог выспаться и приступить к своим обязанностям с привычным энтузиазмом. Отец Паркер мог бы назвать себя счастливым, хотя в его жизни была только церковь и Бог, но этого ему вполне хватало, чтобы чувствовать себя полностью удовлетворённым.
Но, видимо, Бог в этот раз был у кого-то другого, потому что следующее, что помнит Паркер, - он стоит, тяжело дыша, над молодым парнем со сломанной шеей. А подле бака с мусором жмётся тринадцатилетняя Лесли, у которой разорваны колготки и блузка, а под левым глазом наливается синяк. Она дрожит, в огромных голубых глазах застыл страх, но кого она больше боялась в тот момент? Тяжело дышащего Паркера, который сорвал с шеи воротничок, когда понял, что мальчишку он убил? Застывшего сломанной куклой насильника?
Лесли отпрянула от Паркера сначала, а потом прильнула к его груди и расплакалась, маленькая девочка, едва не ставшая жертвой насилия.
Убитому мальчику было пятнадцать, и этого Джонсу не простили. Мать мальчишки не переставала голосить и проклинать его: «Что же ты за священник, если ты убиваешь детей?!» - кричала она, обдавая его лицо несвежим дыханием. Но Паркер был с ней согласен: как он мог служить Богу, если он убивает детей его? Даже то, что парень пытался изнасиловать Лесли, не оправдывало действий уже не святого отца.
На его удачу, закон встал на сторону Джонса, и его оправдали, присудив лишь условный срок. Только вот церковь с таким приговором была не согласна, и буквально через неделю он получил письмо с отлучением и лишением права на проведение месс, исповедование, причащение… И Паркер потерял свой приход, который обожал. Правда, паства его, как послушное стадо овец, следовало за СМИ и мерзкой мамашей мальчишки, которая стремилась разрушить жизнь убийцы своего сына. Вместе с приходом Джонс лишился заодно и квартиры, потому что она перешла к следующему священнику, унаследовавшему приход Святого Антония.
Так всего за месяц Паркер Джонс лишился всего, чего любил: работы, дома, друзей. Он мог бы обозлиться на Бога, который ничего не предпринял в его защиту, но он понимал, что это только его величайшая вина.
- Исповедую перед Богом Всемогущим и перед вами, братья и сестры, что я много согрешил мыслью, словом, делом и неисполнением долга: моя вина, моя вина, моя великая вина. Поэтому прошу Блаженную Приснодеву Марию, всех ангелов и святых и вас, братья и сестры, молиться обо мне Господу Богу нашему.
Это не помогало, совсем нет. Паркер глотал воздух, а выталкивал из своего рта толчёное стекло. Он помнил остекленевшие глаза мальчишки, которого, оказывается, звали Патрик – не святой Патрик, ха-ха! – и то, как быстро он умер, как хрустнула его сломанная шея. Врачи считали, что у Джонса была травматическая амнезия, которую повлекло за собой состояние аффекта, но это было вовсе не так.
Ему пришлось найти работу в доках, разгружать суда с рыбой и другим грузом, жить в мелком вагончике, где негде было встать на колени для молитвы. Впрочем, он больше не мог молиться, будто кто-то наложит вето на это, и Паркер мог только судорожно открывать рот, как рыба, вытащенная на берег. К сорока девяти годам он пришёл ни с чем, нищий и брошенный даже Господом Богом, чьё знамение до сих пор носил на потёртой цепочке.
- Зачем нам Бог, который в нас не верит? – глухо говорил он, накачиваясь в одном из пабов недалеко от дома, заливая в себя стопку за стопкой. Дешёвое кукурузное пойло вызывало изжогу и головную боль, но на другое у Паркера денег не было.
Именно тогда Джонс впервые встретил его – сладкоголосого, правильного, лживого. Он покачивал бутылкой безалкогольного пива перед самым носом Паркера и улыбался.

Наверное, так улыбался бы Господь, будь его лик более земным и настоящим. Боль в груди Паркера ненадолго утихла, когда он прислушался к тому, что говорит этот посланец небес.
- Может быть, ты просто веришь  не в того Бога, Паркер?
- Вы знаете, как меня зовут? А, что это я. Все знают Паркера Джонса, да? – он пьяно ухмыльнулся, морщины на его лице обозначились чётче, демонстрируя свой уродливый рисунок.
Он высох за эти два года, сжался до размеров молекулы, лишённый солнца и вера, погружённый во мрак. Паркер не видел света уже очень давно, и не знал, что ему делать со своей жизнью. Самоубийством было грехом, но разве теперь не всё равно? Он был убийцей.
- Я пришёл для того, чтобы тебе помочь. Ты нужен мне, Паркер, - незнакомец ласково улыбнулся и положил перед ним визитку. – Позвони мне, когда поймёшь, что тебе нужен друг.
- Пошёл ты, - выдохнул он, но мужчина уже растворился, словно его и не было.
На прямоугольной сероватой бумажке Джонс прочёл имя своего нового Бога: «Джозеф Лоутон, пастор церкви «Возрождение».
***
Паркер до сих пор не мог понять: неужели он был в таком слепом отчаянии, что не ценил ни себя, ни остатки своей жизни? Но что, в сущности, составляло его жизнь тогда? Вагон с ржавыми стенами, пустой ворчащий холодильник, потрёпанная Библия, пухлая от вложенных туда дополнительных листочков, скромный набор одежды, губная гармошка, старый альбом для рисования и угольные карандаши. Документы и прочую ерунду он не считал. Вот и всё, что он накопил к своим годам.
В день своего пятидесятилетия Джонс позвонил по телефону, который выдал ему Лоутон, и был абсолютно трезв. У него не осталось ни сутаны, ни воротничка, но разве это делало его верующим человеком? Джозеф, который взял трубку, говорил с ним тем же ласковым голосом, который, кажется, щекотал внутреннюю сторону его черепной коробки. Он сказал, что ждёт Паркера в приюте Милосердие, где сейчас живут их братья и сёстра во Христе, и Джонс выдохнул, понимая, что он нашёл свой путь.
Тогда это казалось именно так.
Церковь «Возрождение» была местом, где каждый, потерявший себя в мире, находил приют. Лоутон любил свою паству, как когда-то любил Джонс, и обещал им всем будущее, в котором их вера засияет новым светом, идущим из их горящих глаз.
Они проводили мессы, отец Джозеф говорил много и так живо, что Паркер терялся в его энтузиазме, боготворил его как создателя новой жизни. Конечно, они собирали пожертвования, ведь как без этого? Многие в их церковь приходили, отдавая в общую казну всё то, что тяготило их в мирской жизни. Многие отдавали наследство, а одна из сестёр Литтл передала права на трастовый фонд, из которого Лоутон и церковь стали получать отчисления.
Паркеру казалось это странным, но он был так уверен в непогрешимости Лоутона, что старался принять всё, что связано с ним. Через несколько месяцев в церкви появилась девушка, которая звала себя Мышкой, хотя Джозеф назвал её сестра Береника, и Паркер запомнил. Она была тихой, смотрела волком, носила платья в пол и закрывала любой участок кожи, который мог бы случайно или нет доказать, что она принадлежит к роду человеческому.
Со временем они возглавили Святую Пятёрку, наравне с Прискиллой, Давидом и Бен-Ами, которых, конечно, в мирской жизни звали иначе. Паркер получил имя Боаз, и вместе с ним словно родился заново. Береника не любила говорить о прошлом, но часто каялась на общих собраниях, опускаясь лицом до самого пола, покрывая его слезами снова и снова.
Много позже Паркер узнал, что она не так давно вышла из психиатрической больницы – в состоянии аффекта, как и он, Береника убила двоих своих малолетних детей, чтобы они не видели лик сатаны в её алкоголике-муже. После она пыталась повеситься, но её вытащили из петли.
Она была оставлена гнить на земле, чтобы замаливать свои грехи снова и снова. Лоутон говорил, что она прощена, потому что искупила свою вину.
Однако, с каждым днём всё становилось как-то… как-то хуже? Более зыбко, словно они оставляли надежду по утрам, как старую кожу, а в мир выходили обнажённые и ранимые. Лоутону нужно было всё больше, к людям из паствы он относился с всё большим негодованием, пока гнойник, так упорно вызревающий, не прорвался. Семья одной из девушек, прихожанок, которые жили на постоянной основе в приюте, узнала, что Лоутон обобрал её до нитки, а кроме того… кроме того, он поспособствовал тому, что девчонка была на четвёртом месяцев беременности. Как и десять других девушек прихода.
Он говорил, что их задача – наполнить мир светом и новым видом людей, более совершенным, более правильным. Паркер сомневался в этом, но он уже слишком сильно запутался, чтобы выбраться из лап секты. Он понял, что это, понял, как это опасно, но идти ему было некуда.
В любом случае, они потеряли слишком много, как Джонс потерял когда-то. Дом, часть людей, влияние. Лоутуну и церкви «Возрождение» пришлось подняться с места и уехать в никому неизвестный городок, Маустрэп. К тому времени на попечении Джозефа была сестра и племянница, маленькая рыжеволосая девочка по имени Джинджер. Паркер прикипел к девчонке.
Может, потому что своих детей у него не было и быть не могло, а сердце его не из камня? Может, потому что Джиндж была смышленой и очень разговорчивой, улыбчивой, тёплой, как солнышко. У девочки не было отца или кого-то, к кому она могла бы прийти, а Лоутон девочку не особенно любил, поэтому всё своё время она проводила либо с матерью, хрупкой и больной женщиной, или с Паркером, которого звала «Бозе» вместо «Боаз».
Маустрэп был… он был действительно похож на мышеловку: маленький город, где все цвета приглушены, окружённый лесом, таким непроходимым и жутким. А место, которое Лоутон выбрал для церкви, и вовсе вызывало неприятную дрожь. Это было бывшее фермерское хозяйство, состоящие из жилого дома и нескольких рабочих построек, в том числе и хлева, куда и поселили паству вместе с детьми. Паркер и остальные четверо жили в доме, потому что положение у них привилегированное.
С водопроводом были проблемы, поэтому приходилось пользоваться колодцем, благо он достаточно глубокий, хотя вода там мутная и с неприятным металлическим привкусом. В первую неделю двое детей заболели дифтерией, их пришлось отселить и спрятать, чтобы не было лишних вопросов. А ещё через неделю Паркер проводил заупокойную службу, ощущая, как внутренности затянуло льдом.
В пятьдесят один год Паркер решил, что пора что-то менять. Он был один в своём стремлении, как он думал поначалу, но однажды, когда он молился в их импровизированной церкви, его окликнула одна из местных прихожанок, которая особенно сдружилась с Лоутоном. Морщинистая, старая – старше Джонса лет на двадцати пять или все тридцать – Тэмлин Фергюссон смотрела не по годам остро и внимательно.
- Ты мне поможешь, Джонс, - резюмировала она.
Паркер не знал, что подтолкнуло старуху к такому выводу. Его униженная, просящая поза у алтаря? Блестящие чётки в его руках, которые он то и дело теребил? Крест-розарий, который Тэмлин видела в прошлый раз у него? Что именно?
- Это наша величайшая вина, что двое детей погибли. Сколько ещё должно умереть, чтобы ты взял себя в руки, Джонс? Лоутон – зло, а не пророк, ты этого ещё не понял?
- Никто больше не погибнет. Из детей – точно, - выдохнул Паркер, беря себя в руки. – Я этого не допущу.
- Другой разговор.
С этого момента начался ещё один виток его жизни, когда Джонс пытался сделать хоть что-то, что исправит совершенные им ранее ошибки.
Он не догадывался, что всё изменится очень скоро.

Отредактировано Rocky Moon (02.02.2018 21:59:46)

+3

45

За старой покосившейся изгородью поле было жёлто-серым, словно поздней осенью, неухоженным и диким. То и дело из сбившегося гнезда полегшей пшеницы взмывала ввысь сойка-добытчица, выглядывая с высоты сонную мошкару, редкого в засуху земляного червя, чьё жирное кольчатое тело маслянисто поблескивает среди сгоревшей травы на несколько десятков метров ввысь, в прозрачную голубизну августовского полудня. Солнце горело над головами медным скифским подносом, до блеска начищенным ватой редких облаков, тающих среди невыносимо-яркой, чистой лазури, капающей им на головы душным, медвяным, дурманящим потоком сиропа, в котором они увязали как блохи, становясь ленивыми, тупыми, податливыми.
На Энджеле всей одежды были только короткие протёртые шорты из легчайшей джинсы, хлопковая майка, да собственная кожа, начавшая уже трескаться от непомерно частых солнечных ванн. Тело, загоревшее в румяную рождественскую корочку, карамельно-масляную, с коричными брызгами веснушек, чесалось от выступившей с потом соли, губы сохли и шелушились, чесался под густой волосяной шапкой затылок, нещадно натирали лёгкие сандалии на худых загорелых ногах, на выпуклых холмах коленей почти чёрных от солнца и пыли, летевшей с дороги, от красной глинистой земли, не видевшей и капли дождя за последние пару недель.
Нарезавший широкие круги вокруг них Чёрч тоже наконец сдался всепоглощающей лени, и теперь безуспешно пытался найти местечко в тени, отбрасываемой худощавыми фигурами своих двоих хозяев и третей - невысокой, неряшливой, согбенной от возраста. Медленно помахивая коротким ещё хвостом, вывалив длинный розовый язык, щенок, чья шерсть тоже успела потемнеть от въедливой вездесущей пыли, устало валялся на обочине, изнемогая от зноя, который к одиннадцати часам утра сделался непереносимым. Будто молот по наковальни ударял он по головам безумцев, выбравших именно это время для прогулки в сторону старой фермы, превращённой нынче в святой храм. Кругом - ни единого укрытия, ни раскидистого дерева, ни каменного козырька, только дорога, по которой раз в полгода протащится лениво фура, взметая облака сухого песка, и скроется из виду, оставляя позади притаившийся тихий Маустрэп.
- У меня такое чувство, будто мы идём в загон к взбесившемуся быку закутавшись в красные тряпки.
Коротко ухмыльнувшись, Энджел почесал облупившееся плечо, короткими ногтями потёр зудящую подмышечную впадину, зарываясь в мокрые свалявшиеся волоски, переступил на месте, словно разминаясь перед долгой пробежкой и ухватился за шаткую калитку, скорее обозначавшую границу владений, нежели действительно преграждавшую путь тем, кто пожелает войти. В церкви Возрождение ждали всех - заблудших, изголодавшихся по утешению, несчастных овечек, опасных пройдох. Каждому здесь уготовано было своё место, но только не тем, кто пришёл с дурными мыслями. Энджел чувствовал скрытую враждебность в кажущемся спокойствии солнечного дня, покосившихся домишек впереди, этого старого, изголодавшегося по хозяйской руке поля. Он многое дал бы за надёжную уверенную тяжесть оружия, прижатого к бедру, за этот свинцовый груз уверенности, согревающий его одним фактом своего присутствия.
Через плечо Энджел оглянулся на Рокки, коротко, понимая недовольство, надёжно спрятанное в каменных складках застывшего лица. Рокки никогда не показывал, если он был чем-то озадачен или не разделял энтузиазма своего юного, более любознательного и отчаянного, любовника, но Энджел всегда чувствовал это. Он знал, что переступает некую запретную черту, и был готов возместить это, но позднее. Они ещё вернутся к вопросу цены потом, не сейчас.
- Где же этот ваш апостол? - теперь Энджел смотрел в сухое сморщенное личико Тэмлин, которое на ярком свете казалось почти неживым, пергаментной мумией, вынесенной из гробницы, чтобы развеяться в прах. - Священник, которого вы нам обещали, - нетерпеливо хмурясь продолжал он, ощущая себя слишком уж уязвимым в виду пустых слепых окон приземистого здания фермы, подозрительно взиравшего на них с невысокого пригорка. - Он придёт? Он вообще существует, а, миссис Фергюссон? Может быть,
нам нужно самим войти и осмотреться? Сколько можно торчать тут...

Скинув лёгкий проволочный хомут с шершавого столбца, Энджел толкнул лёгкую калитку, и та с тихим скрипом качнулась вперёд, открывая проход к давно невозделанным полям, за которыми находился сарай и в нём - маленький ребёнок, ради которого они проделали весь этот путь. Его сестра, ждавшая их в месте, где ни один ребёнок не должен оставаться слишком долго.

+1

46

Старуха Фергюссон оказалась не простой бабкой, но ведь они с Ангелом это почувствовали сразу. Рокки, который не любил людей в принципе, проникся было к ней лёгким интересом. И сейчас, топая за не и рыжим, он испытывал двойственные чувства. Он накинул футболку и джинсовую безрукавку с нашивкой «Wolf! Woof! Woof!», что как нельзя лучше демонстрировало его настроение. Скептицизм и анархия – вот как он мог бы назвать то, что его переполняло. Они шли прямо на закланье к этому падре, и Рокки не был уверен, что им удастся обойтись малой кровью. Ему хватило рассказа этой старухи, чтобы пожалеть, что они вообще влезли во всё это, но если там всё так хреново, то у девчонки, сестры Ангела, могут быть проблемы.
Откровенно хотелось залезть в душ на пару часов, чтобы смыть с себя все эти дни – этот нелепый отпуск – и выйти свежим, чистым и готовым к новым приключениям. Просто забыть эту жару, этот мерзкий пансион, эту еду и этот отвратительный город, в котором бродили сраные психи, ебанутые сектанты и мерзкие кошки, которые ссут в обувь. На ногах у Рокки были старые серые кеды, дырявые на носу.
Чёрч коротко и тихо тявкнул, и Мун подумал, что они дебилы, раз взяли с собой щенка. Но вернутся ли они в дом этой старой козы? Не факт. Но куда денешь собаку? Вот, первая проблема новоявленных хозяев щенка – его некуда закинуть, когда он временно не нужен. Привязать бы его где-то, но ведь подохнет от жары. И если опять же они не смогут за ним вернуться?
- У меня такое чувство, будто мы идём в загон к взбесившемуся быку закутавшись в красные тряпки, – ухмыльнулся Энджел, а Рокс согласно кивнул, прикуривая сигарету, хотя от жары он и без табака дымился.
- Вы не так уж далеки от истины, молодой человек,  - хрипло хохотнула Тэмлин, оглядываясь, глаза её странно блестели. – Есть кое-что, чего вы не знаете. Пастору, как и другим, нужно внимание, безумное внимание. А что может привлечь лучше, чем массовое самоубийство во славу Господа нашего Иисуса Христа?
Рокки нахмурился, кажется, догоняя, про что бабка говорит. Кажется, у них действительно проблемы. Но Джинджер. И мамаша. Джинджер и мамаша. Теперь Ангел точно захочет их вытащить, хотя никогда бы Мун не заподозрил в нём подобного человеколюбия. Впрочем, до чужой души далеко. И хотя они любили друг друга, но были отдельными личностями, воспитанными в разных условиях.
Солнце палило нещадно, пот стекал ручейками по коже – по позвоночнику, по бокам, скапливался на висках. Мерзкое ощущение. Ему срочно нужно в ванную, иначе он будет распугивать всех вокруг вонью – пот, табак, псина. Он криво улыбнулся в пространство и встретил взгляд рыжего так, словно внутри него не бушевала буря, грозя порвать на кусочки.
Рокки не был в восторге, но они обсудят это позже. Энджел был в своём праве, как и Мун. Он кивнул любовнику и перевёл взгляд на щенка, который явно хотел на ручки. Как ребёнок, ей-богу.
- Замолчи, сопляк, – тихо, но властно приказала Тэмлин, удивительно споро и легко догоняя Джелла и заходя на территорию секты. - Ты думаешь, что он появится рядом с тобой из воздуха?
- Язык придержи, старая, пока я его тебе с корнем не вырвал, – уже порядком разозлённый Рокки оказался рядом, придерживая Чёрча под живот. Щенок висел на его руке и тяжело дышал, свесив язык.
Тэмлин хотела было что-то ответить, как им послышался знакомый звук – затвор ружья. Рокки застонал беззвучно, когда за первым последовало ещё несколько, а к ним вышло двое, одетых одинаково, мужчин. Одному было лет сорок, на нём были брюки из тёмной ткани и светлая рубаха, его волосы и борода скрывали лицо, будто он был, по меньшей мере, йети. Второй был, наоборот, лысый, с пустыми серыми глазами.
- Сестра Тэмлин, вы привели новых адептов или это что-то другое? – змеиная улыбка на лице бородатого была неприятной, его взгляд стал острым.
- Тут как посмотреть…
Рокки не мог драться, держа щенка на руках, поэтому он отпустил Чёрча, постаравшись смягчить ему падение, и поднырнул как-то резко под руку одного из вооружённых (он почему-то верил, что они не выстрелят), а за ним последовала острая боль и темнота.
Стрелять они действительно не стали, но вот прикладом приложили хорошо.
- Очень советую вам не повторять ошибок этого парня. Джей, Зар, отнести господина в камеру. И проводите туда же юношу и миссис Фергюссон, думаю, что им будет уютнее вдвоём.
- Брат Давид, вы ошибаетесь, - Тэмлин покачала головой. - Вы с братом Бен-Ами должны знать, что судить не вам. Я хотела бы поговорить с Отцом.
Кажется, никто не собирался с ней говорить больше. Бессознательного Рокки подхватили за руки и за ноги, а Чёрча схватили за шкирку и понесли к сараю, который кривым памятником прошлому стоял неподалёку.

+1

47

Всё это было предсказуемо и до банальности нелепо. Если бы у Энджела было время - и возможность - он обязательно сказал бы Рокки что-то вроде: "нет, не делай этого", или "не стоит выделываться перед парнем с заряженным ружьём, когда у тебя в руках только пухлый жизнерадостный щенок ретривера, знаешь, мало кто боится быть зализанным до смерти". Хотя, всё без толку. Рокки Мун никогда не слушал голоса разума, и если дожил до своих лет, то едва ли благодаря хорошо развитому чувству самосохранения.
С момента появления парней с оружием прошло не больше двух минут, в кино такие сцены растягивают на добрых полчаса, чтобы вместить все детали, человеческий мозг обычно работает быстрее, вбирая информацию со скоростью сверх-мощного процессора, дорогого и совершенно бесполезного, если в комплекте к нему не идёт пара крепких стволов или, на худой конец, нож. Ни того, ни другого, у Энджела не было.
Он инстинктивно напрягся, крупные вены на лбу и шее рельефно набухли, обозначаясь зеленовато-лиловыми каналами под тонкой светлой кожей, над челюстными дугами отчётливо проступили желваки, а глаза сузились и потемнели. Но он удержался от бесполезного нервического рывка, от безотчётного крика, оставаясь на месте и в тот миг, когда лысый хуй вздёрнул ружьё, обрушивая тяжёлый приклад на беззащитно подставленный затылок Рокки, и когда цепкие неласковые пальцы другого хрена с горы подтащили к себе за шкирку жалобно визжавшего Чёрча. Энджел запомнил это - о, да - он абсолютно чётко записал их поганые рожи в свою книгу памяти. Короткую, потому что страницы в ней регулярно обновлялись.
Пара глубоких вздохов, он до боли сжал и снова раздвинул пальцы на руках, принуждая себя старательным усилием воли расслабиться, обмякнуть, опустить плечи. По хрупким и светлым от беспощадного солнца бескровным губам Энджела скользнула мягкая рассеянная улыбочка, бородатый йети успел поймать боковым зрением, мохнатые брови его сдвинулись над переносицей махровыми розовыми кустами.
- Вас что-то насмешило, молодой человек?
"Да, отче, я вижу мёртвых людей", тёмным ядом просилось на язык, но Энджел только передёрнул плечами, рассеянно хмыкнул, продолжая пристально следить за Чёрчем и за Рокки, которых забирали от него эти люди, явно спешившие расстаться с жизнью ("что она говорила там, эта чокнутая старуха"?). Но не надолго, конечно же нет. Его уже столько раз пытались запугать, взять на понт, поставить на место - Энджел знал, что природа одарила его внешностью, так и кричавшей любой горе мышц: "пни меня". Но он легко приспосабливался. В конце концов, это он всё ещё коптил небо, пока тонны и тонны самоуверенных мускулов насыщали собой полезный перегной почвы вдоль дорог по всем направлениям основных транспортных путей страны.
- Ничего, сэр.
Склоняя голову так, что выбившиеся из тугого хвоста пряди закрыли глаза, Энджел последовал за провожатыми туда, куда уже несли на руках безвольно обмякшее тело Рокки. Он видел, как Чёрча поволок в противоположном направлении кто-то из приспешников (ему нравилось это слово, было в нём что-то до ужаса мультяшное, но, вместе с тем, прекрасно подходившее абсурдной истории, в эпицентр которой они с горяча запрыгнули). За щенка Энджел пока не беспокоился, если бы они собирались пристрелить его или задушить, о сделали бы это сразу, не похоже, что эти ребята привыкли церемониться и считаться с нежными чувствами других.
В ту минуту, когда их запихивали в старый покосившийся сарай, пропахший навозом и сопревшим сеном, душным ароматом скотины, годами теснившейся в утлых клетушках, ныне пустых и развороченных до основания, Энджел вспомнил Дона из кафе, где они покупали картошку, и его двоих приятелей. Те парни не были большими фанатами преподобного и его паствы. Интересно, где-то в Маустрэпе, прямо сейчас, точат вилы и скручивают факелы, или они одни, абсолютно одни, против кучки поехавших фанатиков? Да кой чёрт, если они станут рассиживать на месте и ждать итога, то всё равно сгорят заживо в этой нарочно придуманной клетушке дров.
Прошитая прорехами крупных щелей дверь захлопнулась за спинами угрюмых стражей Священного Слова, на голову Энджелу посыпалась деревянная труха, источенное термитами крошево досок. Он дунул, стряхивая деревянный пепел с кожи, присел на корточки рядом с неласково брошенным на куцый пук сопревшей травы Рокки, коснулся его щеки, осторожно похлопывая, чтобы привести в чувство, покосился на Тэмми.
- Так что, это и был гениальный план? Привести нас прямо к ним в руки? Браво, - он фыркнул, отвесил оплеуху чуть сильнее, пальцы со звоном хлопнули по мышцам лица, и Рокки, кажется, чуть поморщился. - С таки же успехом мы могли пойти сами, - откровение о готовящемся злодеянии ещё звенело у него в ушах, и Энджел злился, потому что теперь они обречены на вынужденную осторожность, о них знают - и наверняка следят за их щербатым укрытием. - Когда это произойдёт? Что они хотят сделать с детьми?
В сарае стояло невыразимое пекло, и с каждой секундой становилось всё хуже. Они изжарятся естественным путём, если просидят тут до заката, подумал Энджел, оттягивая лямку майки. Трикотаж лип к телу, по которому крупными градинами катился пот, собираясь в тонкие складочки кожи на согнутом вдвое животе, тяжёлая прозрачная капля повисла на кончике облупившегося носа, набухла и упала вниз, в пыль и грязь под ногами. Энджел вздохнул, отёр лоб тыльной стороной руки, мир перед глазами плавился в мутном мареве.

+2

48

Рокки блуждал во тьме – снова. Это становится дурной традицией, и ему это не нравилось. Боль преследовала даже в этом состоянии, когда мрак смыкался тёмной водой над головой. Она была знакомой, но холодной и колкой, и не приносила покоя. Мун знал, что бывала другая боль, от которой теплели кончики пальцев и сохло во рту. То была боль сладкая, редкая, порочная,  заставляющая сердце выламывать рёбра.
А это… всё это было другим. Он шёл во тьме, по щиколотку утопая в липком и алом, и сознание билось пойманной бабочкой, щекоча крыльями изнутри. Ветви высоких деревьев касались его лица костлявыми пальцами, оставляя следы. Рокки не мог думать о чём-либо, потому что его сознание всё ещё было в болотной тине, поэтому он просто чувствовал.
Затылок раскалывался, словно черепная коробка шла трещинами, а через них вытекала кровь и мозговая жидкость. Рокки никак не мог выцепить нужную нить, чтобы выбраться из темноты. Он словно был в лесу, сумрачном и стылом, где между хмурых чёрных стволов деревьев мелькало медным огоньком нечто медно-рыжее. Рокки пытался поймать этот огонь, но он ускользал – и с каждым разом всё быстрее.
С самого начала этой поездки в мышиную ловушку, он знал, что ничем хорошим это не закончится. Эта поездка была провалом, и теперь Мун убедился в этом, когда потянулся к приблизившемуся огоньку, а тот, опалив кончики пальцев, дёрнулся вперёд и исчез в склонившихся ветвях. Одна из веток с силой ударила Муна по лицу, заставляя его отшатнуться, поскользнуться на влажной земле и полететь вниз, врезаясь затылком в так некстати оказавшийся под ним сгнивший пень.
Когда он открыл глаза, Роксу показалось, что они в аду. Пахло дерьмом, потом и чем-то невыносимым, было дьявольски жарко. Голова раскалывалась, заставляя хрипло застонать. Хотелось схватить бутылку с ледяной водой и опрокинуть в себя сразу пол-литра, потому что от ощущения жара можно было сойти с ума. Он застонал и перевернулся на бок, ощущая, как волосы слиплись от влаги. Голова пробита не была, но кожа стёсана от удара, и это тоже мерзко. Стараясь проморгаться, Рокки наконец слышит спокойный голос старухи, которая невозмутимо курит. Когда она увидела, что Рокс очнулся, то протянула ему зажигалку и сигарету. Рассеянно кивнув, Мун охнул от резкой боли. Он сунул сигарету в зубы и прикурил, беспокойно оглядывая рыжего, который выглядел… сердитым. И Рокс его понимал.
- Нам нужно было проникнуть сюда, – невозмутимо говорит Тэмлин, выпуская густую струю дыма в воздух. - Нам надо встретиться с Паркером, он будет ждать… я знаю, что недовольство зреет, как зреет фурункул, скоро гной выйдет наружу, зальёт собой всё. Убивать нас не станут, это мне доподлинно известно. А случится всё завтра, после вечерней проповеди.
Рокки осторожно коснулся рукой ушибленного места и тихо охнул, когда боль прострелила от места ушиба до локтя. Это было глупой затеей.
- Где Чёрч? – сипло спросил он.
- Он был живым, когда мы последний раз его видели.
Это совсем не нравится Муну, но голова у него немного кружится, поэтому он возвращается на землю, докуривая сигарету. Можно было бы бросить её прямо в сено, сжечь всё к чёртовой матери, но тогда они и сами погибнут, ведь никто не будет их вытаскивать отсюда.
Идиоты.
Рокки снова ощутил себя в том лесу, а его маячок, его рыжее и очень злое видение, смотрело то на старуху, то на него, сверкая зелеными глазищами. И Мун как-то разом смирился со всей этой ситуацией. Пока он с Энджелом, они вечно будут попадать в приключения, иначе жить было бы скучно. Мучительно скучно.
- И чо, мы тут жопы отсиживать будем, что ли? Я не понял, нахуя мы тогда сюда пришли-то?
Фергюссон хохотнула, дала ему ещё одну сигарету и покачала головой, мол, голубчик ты полный идиот. Рокки и чувствовал себя идиотом.
- Терпение - добродетель, разве ты не слышал этого, сопляк? Мы подождём нужного момента, а когда он наступит, ударим в полную силу. Я же сказала: фурункул созревает, он прыснет гноем вот-вот. Просто, блять, не ной и возьми себя в руки, парень.

+2

49

I know of sin by the things momma prayed
I know of heaven by the line at its gate
I know of truth and America's way
So come drink the water if you want to be saved

Всю свою жизнь он был Джо, просто Джо, - бессмысленный, никому не нужный кусок дерьма, напрасно рвавший в кровь лёгкие надсадным криком, пока его мамаша, сложившись вдове на куцем матрасе жевала собственный кулак редкими гнилыми зубами, глуша болезненные вопли, а накачанный по самые шоры дешёвым кукурузным пойлом мужик, считавшийся родным отцом вопящего в обоссанных простынях младенца, пыхтел над нею, роняя капли вонючего пота с кончика распухшего носа. Жалобные крики, захлёбывающийся от бессилия тонкий вой, перемежаемый молитвами и глухой утробный рык - звуки, сопровождавшие его с рождения, накрепко въевшиеся в память, словно неистребимая ржа, чтобы однажды, когда он меньше всего будет думать об этом, прорасти и распуститься сочным манящим цветком наживы.
Пятилетнему Джо Лоутону, резво топтавшему босыми пятками по-южному пышную лужайку за трейлерным парком казалось, что весь мир состоит из обломков - автомобильных ли, человеческих или каких других. Просто груда бесполезного хлама: изуродованных запчастей, битого стекла, смятой арматуры, искалеченных душ и тел. Джо не знал, было ли это частью плана какого-то великого неведомого существа, устроившего на Земле огромную помойку или вся планета была просто бессмысленным черновиком, затеянным ради того, чтобы где-то, в другом месте, далеко отсюда, всё сложилось правильно и хорошо. Чтобы мальчишки, рождённые в любви, росли, учились и становились мужчинам, умеющими созидать и отдавать любовь другим. Голова Джо была слишком маленькой, чтобы вместить такие сложные мысли, и её постоянно ударяли тяжёлой рукой так, что перед глазами начинали вспыхивать яркие соцветия звёзд. Они кружились у его носа водоворотом сияющих искр, и мальчишка снова, уже в который раз, узнавал, что он - ублюдок, вшивая блоха, противная козявка, появившаяся на свет лишь затем, чтобы доставать и изводить сутулого мрачного мужчину с обвисшим пивным брюхом и навсегда потухшими глазами, в которых не отражалось ни одной живой искорки.
Бей, ломай, круши! Энтропия окружающей реальности, пусть и не осознанная, проникала в него с каждым глотком воздуха, отравленного горечью и едким запахом дешёвого табака с привкусом ментола. На этом складе поломанных вещей не могло быть ничего, что стоило заботы и ласки, Джо быстро выучил это - немного позже, чем непреложный закон: беги и прячься, пока тебя не заметили, но всё же. Несмотря на регулярные сотрясения, мысли укладывались в его голове складно, и скоро он научился выбивать глаза окрестным котам, отпиливать крылья птицам, чтобы посмотреть, как забавно они ковыляют, пока не упадут, расплёскивая кровь, в придорожную пыль, извиваясь в последних корчах. Научился разбивать стёкла, когда никто не видит и уносить ноги, отобрав нисколько ему не нужную мелочь просто потому, что мог. Научился лгать не краснея, и сделал язык своим самым ловким, самым грозным орудием разрушения.
"Я люблю тебя детка, ты лучше всех в этой школе. Хэй! Лучше всех в этом округе"!
"Да, эта похотливая шалава Сью Купер отсасывала мне будь здоров! Я думал, она мне член отхватит, так ей нетерпелось".
"Нет, миссис Уинтертон, я не знаю, почему Сьюзан Купер бросилась с моста".

Ублюдок Джо, Эй-пойди-сюда-ты-тварь Джо. Времена семейной идиллии быстро подходили к концу. Малютка Эмили, его расторопная старшая сестрица (в тайне Джо всегда знал цену её блядским ухмылочкам, её голубым глазам наивной бедняжки Ширли Темпл), свалила первой с заезжим ковбоем, бросившим её с приплодом на руках спустя меньше, чем два года супружеской жизни - Джо не был уверен, что Эмили стоила так дорого. Джулию он помнил хуже, хотя она и прожила в семье дольше: аномальное пятно моральной чистоты на стенках, подёрнутых патиной греха, само понятие "скверны" он осознал только в сравнении с нею, с её странными идеями, её наглухо застёгнутыми пуговицами, её брезгливо поджатыми губами. Старшая Лоутон - единственная отличница своего выпуска, Джо жалел, что был слишком мал, чтобы устроить сестрице весёлую жизнь до того, как она уехала из Италии, чтобы никогда не вернуться.
Ему самому было тринадцать, когда его забрали в первый раз. В тот год, когда залетела Эмили. Джо провёл в колонии меньше трёх месяцев, а когда вышел оттуда, отец, впервые на его памяти, пригласил выпить с ним пива на крыльце, в синюшном испитом лице его сквозила тень странного уважения и лёгкой неуверенности, как будто Лоутон не мог решить, что делать теперь с этим озлобленным юным незнакомцем, появившимся под его крышей так неожиданно. Джо ненавидел эту вонючую обезьяну. Он презирал в старике всё: его обрюзгшее дряблое тело, его безвольный рот и эту дурацкую манеру потирать двумя пальцами полоску над верхней губой, как будто поправляя несуществующие усики. Но он согласился, он принял этот жаркий дар мнимого примирения и долго доил давно согревшуюся от жара его руки мутную стеклянную бутылку, в которой плескалось мерзкое горьковатое пойло.
Спустя три недели его замели опять, теперь на пол года. Школу Джо так и не окончил.

Don't drink the water if it's not from my stream
It's all still water if it's not flowing free
Don't drink the water at the watering hole
Cause if you ain't got money, it can't save your soul

Своё среднее образование он окончил в колонии для несовершеннолетних, его институтом стала тюрьма. Это было интересное время: он никогда не засиживался за решёткой подолгу, сроки были небольшие, самый крупный - три года за нанесение тяжких телесных и попытку ограбления, он откинулся через шестнадцать месяцев по УДО. Но и на воле Джо не оставался достаточно, чтобы обрасти всем этим социальным сором: найти работу, подружку, пустить корни в какой-нибудь гнилой дыре вроде родного городка.
По чести сказать, ему вроде как нравилось носить тюремную робу. Это избавляло от необходимости думать о том, где провести ночь, как раздобыть бабла на еду и бухло, чем занять себя, чтобы не слоняться без дела. Это избавляло от множества повседневных проблем, а, в довершение всего, ты получал возможность встретиться с кучей интересных людей. Освоить профессию, если тебе так хотелось, подзаработать немного зелени на будущее или заняться самообразованием в библиотеке, которые были хороши и, что главное, маловостребованы, почти во всех пенитенциарных учреждениях от Нью-Йорка до Оклахомы.
Джо Лоутон любил говорить, а ещё больше - любил слушать. И у него были мозги, что бы там ни думал его отец, который успел свести в могилу забитую старуху, а потом и сам последовал за ней, не сумев, однажды вечером, затушить сигарету до того, как погрузиться в тяжёлый сон конченного алкоголика, из которого ему уже не суждено было выбраться. Поэтому, чем старше становился Джо Лоутон, чем больше он узнавал от тех, кто очутился за одной с ним решёткой всё по тем же причинам, тем крепче он задумывался о том, как славно и сладко их отымели.
И что теперь пришёл его черёд.
Джо знал, что у него всё получится, но долгое время он не знал: как. Это пришло к нему как озарение, как вдохновение, ниспосланное выше, потому в его первых словах, начертанных на страницах новой Библии, Джо Лоутон - преподобный Лоутон! - выразил то, что умиротворило и согрело светом его душу: да воздастся каждому по надеждам его.
На том и стояла церковь "Возрождение", на фундаменте столь же зыбком и ненадёжном, как вера в бога-избавителя, в бога - преследующего врагов моих в этом мире, где нет ничего, кроме сломанных вещей и босоногих мальчиков, которых их собственные отцы называют ублюдками. На надежде.

Nobody prays unless they lose a son
Don't believe in God till a war's to be won
I know of truth by the lies I've been told
The biggest one is that I'm not growing old

Ему нужны были апостолы. Его личные всадники грядущего конца, его верные столпы, на которых Джо Лоутон и его идеи могли упокоиться без колебаний. Роль святого человека далась Джо удивительно просто: его ловкий язык, его манеры, подцепленные, как дурная болезнь, у последнего сокамерника, сломленного маленького человечка, считавшего себя кем-то значительным до тех пор, пока чужой хер не протаранил впервые его надменную белую задницу. Преподобный Лоутон говорил тихо, но значительно, источая ровное сияние непоруганной добродетели - он всегда умел находить подход к людям из разных классов, с разным образованием, вероисповеданием, с различной судьбой и принципами. Джо чуял слабых, как волк чует самую хворую овцу и шёл по их следу, пока они сами не падали ему в пасть, покорные и благодарные своему истребителю.
Так он нашёл Беренику, Прискиллу, Давида, Бен-Ами и, конечно, Боаза. Все они пришли к нему потому, что им больше некуда было идти, и Лоутон повёл их туда, куда они отчаянно хотели попасть: к надежде, что этот мир может быть лучше, чем он есть. Никто из них не понимал, как обстоят дела на самом деле. У всех у них на глазах лежали плотные шоры, вроде тех, которые надевают лошадям, чтобы провести их, не напуганных, мимо пожара или пропасти. Это собирался проделать Джо - перевести свою паству в безопасное место, оставив у себя в кармане денежки, которые никогда больше не понадобятся им там, куда они так уверенно направлялись. Ибо какой мир и порядок может быть здесь? И какие средства нужны человеку в мире, лучшем, в этой идеальной, несуществующей, версии Земли, которую, насколько мог судить Лоутон, бедные придурки никогда не узрят?
Он не предвидел только появления сестрицы Эмили с её последним хахелем и рыжеволосым отродьем. Но Эмили уже одной ногой стояла в могиле, а её девчонка могла только последовать за ней после того, как лишится этой, последней, соломинки, связывавшей её с бессмысленным жестоким бытием. Джо думал и о том, что бы оставить девчонку себе, - в конце концов, он не был чудовищем, а ребёнок мог пригодиться ему в дальнейшем, - но он не был уверен, что сможет также ловко скрыться с кассой церкви после выполнения задуманного, если на руках у него будет висеть такой узнаваемый и яркий младенец.
- Что там за шум, брат Давид?
Плотная духота полудня обволакивала тело растопленным маслом, Джо, уже в который раз, освежал лицо согревшейся от жары водой, спрыскивая кожу из глубокой чаши для омовений, когда один из его верных головорезов вошёл в главное помещение захваченной ими старой фермы с оружием наперевес. Давид, в миру известный как Энди Коллинз, отчаянный пьяница, ушедший в завязку пол года назад, бивший свою жену, пока та не бросила его, добившись запрета приближаться к двум их совместным дочерям ("тупая сука", цитата самого Энди), широко осклабился, демонстрируя два ряда не очень крепких и не совсем своих зубов.
- Просто чокнутая старуха, да двое проезжих, босс.
Джо едва заметно поморщился: он так и не отучил Давида от этой корпоративной привычки называть его "боссом". Неважно. Теперь ни это, ни что другое не имело значения. Оставалось всего несколько часов, чуть больше суток, прежде чем он оставит позади своих всадников, вместе с тупым отморозком Давидом, и всю свою паству. Оставит их с их покоем, с их исполнившимися мечтами, а сам... Сменит имя, сменит религию и, возможно, пол - собранных за последние полтора года средств на это хватит - чтобы до конца жизни наслаждаться возможностью быть тем, кем он сам захочет и диктовать условия другим, пока ему это не надоест или его ненасытная утроба не переварит пожертвования верующих до последнего цента.
- Вы разобрались с ними? Нам не нужны неприятности до завтрашней вечерней службы. Это понятно?
- Как ясный день, босс, - закивала лысая лоснящаяся черепушка. - Проблем не будет.
Давид верил истово. Давид надеялся, что его будет Царствие Небесное - здесь, на земле.
Джо Лоутон тонко и почти мечтательно улыбнулся, прикрывая глаза фамильными светлыми ресницами.
- Великолепно.

And its not a sin if it don't make me cry
He's not the devil less there’s fire in his eye
It ain’t a ghost if it don’t speak in tongue
It ain’t a victory till the battles been won

Энджел снова вытер с лица пот, заливавший лицо. От едкого дыма вонючей сигареты дышать было ещё тяжелее, бубнёж полоумной старухи выводил его из себя, он бросил в сторону Тэмлин едкий колючий взгляд, поджал губы и вполголоса выругался, оборачиваясь к Рокки, начавшему подавать признаки жизни. Нахмурился, когда тот тоже задымил и вяло махнул рукой, отгоняя от лица навязчивые прозрачные завитки густого въедливого аромата, забивавшего лёгкие. Коротко кашлянул и отшатнулся, падая задницей на слежавшуюся грязную солому.
- Старая карга только и знает, что каркает попусту, - пожаловался он желчно, отчасти из-за недовольства тем, что драгоценный кислород бессовестно съедался по вине Тэмлин. - Чёрча утащили эти гоп-стопщики, что встретили нас у ворот. Ты в порядке,- он протянул руку, чтобы коснуться взмокшего лба Рокки ещё разок, теперь мягко, проверяя. -
Я думаю, мы должны попробовать выбраться из этого сарая, а не дожидаться, пока за нами соизволят придти. Это очень плохая идея, просто сидеть тут и ждать, пока мы поджаримся или случится ещё чего похуже. Не стоило вообще слушать эту каргу и идти к главным воротам, чтобы дать себя замести, как школьники.

Мстительно прибавил он, поднимаясь, отряхивая прилипшую к голой коже бедер труху. Энджел медленно двинулся вдоль щербатой стены сарая, разглядывая старые высохшие доски так, как будто изучал сложный паззл, отыскивая зацепку, ключ, знак - что угодно, чтобы выйти победителем, как делал это всегда. Наконец он замер перед высокой кучей компоста, высохшего от времени, задумчиво коснулся пальцами острого подбородка.
- Здесь, - пробормотал он. - Смотрите, - продолжил Энджел, невольно обращаясь к обоим, находившимся рядом людям, хотя вовсе не собирался включать Тэмлин в их компанию. - Эта куча старого дерьма плотно привалена к дереву. В органических останках наверняка водились черви и насекомые, да и говно, как известно, сырое, пока оно свежее... Я это к чему, оно ведь вплотную привалено к стенке, так? Доски могли подгнить, их могли подточить короеды. Если мы раскидаем этот торф и немного попинаем ботинками, то...- Энджел победно улыбнулся, оборачиваясь к старухе и Рокки. - Это задняя стенка. Она смотрит на выгон, рядом с ней не будет часовых.

+2

50

https://78.media.tumblr.com/7c421118d308b6115cff45035f517f32/tumblr_inline_p3izr2QR7O1rgtuxe_540.gif

Эмили задыхается. Её лоб покрыт испариной, губы застыли в трагическом изломе, потяжелевшие и потемневшие от пота волосы разметались по подушке.
Эмили мечется. Она в бреду уже несколько дней, не приходя в сознание – то жалобно стонет, протягивая скрюченные птичьей лапкой пальцы в поисках кого-то призрачного, то хрипло выдыхает, выталкивает из себя воздух.
Паркер касается горячего лба, вытирает с него влагу, смачивает ваткой сухие губы. Эмили не ест и не пьёт, и Джонс делает всё, что может.
Он молится. Встаёт на земляной пол у кровати, складывает руки на груди, цепляя в ладонь свой крести из гвоздей, закрывает глаза.
Он просит, чтобы она ушла тихо, чтобы прекратились её мучения. Смерть ходит рядом, но всё никак не сделает своё дело, словно шутит над ними всеми.
- Господи, Господи! Праведен еси Ты, и суд Твой праведен: Ты, в предвечной Своей Премудрости, положил еси предел жизни нашея, егоже никтоже прейдет. Премудры Твои законы, неизследимы путие Твои! Ты повелеваеши ангелу смерти изъяти от тела душу у младенца и старца, у мужа и юноши, у здраваго и больнаго по несказанным и недоведомым нам судьбам Твоим…
Эмили хрипит, и Паркер тянется к ней, кладёт ладонь на впалую грудь. Футболка влажная от пота, сердце под рукой бьётся всё медленнее.
- Яко безутешная горлица, носится душа над юдолию земною, созерцая с высоты Божественнаго разумения греси и соблазны минувшаго пути, горько скорбя о каждом невозвратном дни, ушедшем без пользы, но помилуй раба Твоего, Владыко, да внидет он в покой Твой, взывая: Аллилуйя!
Эмили отошла тихо, она просто замерла, будто узрев наконец  выход, и сердце остановилось. Паркер забрал этот последний стук в себя, продолжая шептать молитвы уже совсем неразборчиво, накрепко зажмурив глаза. Он садится прямо на пол, закуривает и долго смотрит на успокоившуюся женщину, которая только в посмертье обрела гладкость черт лица.
Но другое волновало Паркера – маленькая Джинджер осталась одна. Не считать же Лоутона достойным отцом для ребёнка? Джонс понимал, что малышка отправится к праотцам следом за матерью, когда Джо посчитает необходимым закончить со своей паствой.
Единственное, что он мог сделать, - помочь девочке выбраться отсюда. Если повезёт – захватить с собой остальных детей, но Паркер был реалистом, он понимал, что вытащить всех будет невозможно. Ему придётся сделать выбор и жить с этим.
К Джинджер он прикипел, прирос, когда только увидел рыжеволосую малышку, которая не жалась по углам и, кажется, ничего не боялась. Может быть, она ничего не боялась, а может быть, просто ещё ничего не понимала. Оказавшись в аду, она чувствовала себя в нём свободно.
Джонс поднялся, прикрыл лицо Эмили простыней и прочёл краткую молитву, осеняя умершую крёстным знамением. По крайней мере, это прекратилось достаточно быстро.


- Джонс, отнеси это нашим гостям, – Мона ставит на поднос три миски с варевом, которое едва ли напоминает густую похлёбку. - Приказа морить их голодом не поступало.
- Гостям? – Джонс недоумённо нахмурился, доедая краюху серого хлеба. - Мне не говорили, что у нас гости. Кто-то из местных?
Мона пожимает покатыми плечами, всё её крупное тело колышется под простым чёрным платьем, которое больше похоже на чехол для машины. До встречи с церковью «Возрождение» она работала в тюремной столовой, подавая на все три приёма пищи склизкую баланду с крупно порезанными овощами. Можно было не есть, конечно, но ничего другого заключенным не предлагали.
- Хорошо, я отнесу.
Эмили до сих пор не похоронили, но Джозеф сказал, что сейчас этим заниматься некогда, но он предаст её земле обязательно, просто немного позже.
Паркер вздохнул, он считал, что медлить нельзя. На улице стояла жара, у них не было ледника, тело женщины недолго продержится, но спорить с Лоутоном смысла не было.
Придерживая под мышкой большую флягу с колодезной водой, той самой, которую пили погибшие дети, он направился к амбару, где держали «гостей».


- Я в порядке, – согласился Рокки, хотя в порядке он был очень относительном. - Эти твари забрали Чёрча! Блять, я знал, что нехуй нам сюда соваться.
Он мог ворчать, но толку в этом всё равно никакого не было. Нужно было выбираться, он обязательно отыграется на рыжем потом.
- А хуй разница какая? Ну пошли бы мы через сраку, но смысл-то какой? Всё равно бы нас замели, – проворчал он, пожимая плечами. Мун вскинул брови и подполз поближе, поднялся и цепанул любовника за плечо, слишком вдавливая пальцы. - Можем попробовать, не сидеть же нам тут…
Он дёрнулся, когда щёлкнул замок и распахнулась дверь, а в душное накуренное пространство скользнул высокий сухопарый мужчина лет пятидесяти. В одной руке он держал поднос с небольшими мисками, а другая легла на пояс, где висели ножны.
Тэмлин встала между ними, будто опасалась, что Рокки кинется на мужика, и растянула губы в беззубой улыбке.
- Джонс, долго ты. Пожрать принёс? – она кивнула на миски. - Я привела с собой друзей…
Паркер тяжёлым взглядом обвёл собравшуюся компанию, облизал губы и поставил поднос прямо на пол, сомневаясь, что кто-либо притронется к этой мерзости.
- Прости, тяжёлое утро, – коротко сказал он, складывая руки на груди и демонстративно оставляя себя беззащитным.
- Тяжелее обычного, дорогуша?
- Вы, конечно, простите, что я прерываю ваш, блять, обмен любезностями, но ты, блять, кто? - ноздри Муна раздувались от гнева, но ему удавалось держать себя в руках. Пока что.
- Паркер Джонс, - представился мужчина, будто бы только спохватившись. - Тэмлин, планы немного поменялись. Эмили... она умерла сегодня утром.

Отредактировано Rocky Moon (12.05.2018 12:01:31)

+2

51

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

За годы странствий в компании Муна Энджел усвоил накрепко, как хорошие деточки Молитвослов, усвоил одно, неизменное, правило: спорить с любовником себе дороже. Бессмысленно, бесполезно, и даже не весело, если только совсем уж заняться нечем в дождливый день, когда вы всё равно застряли где-нибудь в заднице мира, откуда открывается прекрасный вид на долину Ничто в горах Ни Хера Хорошего. Если уж вздумалось Рокки по какой-то, совершенно необъяснимой причине проникнуться симпатией к мерзкой старушенции, о которой им совершенно ничего не было известно, то только стадо диких ишаков могло остановить его на этом пути, да и то - не точно.
В общем-то, Рокки старушек не так, чтобы очень любил. Даже совсем не жаловал, равно как и остальное население земли, не считая, разве что, его Энджела, и малыша Чёрча, однако досада на внезапно вспомнившего о семье спутника, должно быть, оказалась сильнее даже врождённой социофобии. Сейчас Рокс был готов дружить с кем угодно - только бы против Энджела. И соглашаться с любыми доводами, лишь бы они оказались в пику рыжему. Оставалось только глотать это покорно, как Энджел успел отвыкнуть, потому что иных вариантов попросту не наблюдалось.
Ну объяснит он, как именно можно было бы пробраться в стан врага несколькими способами с минимальным шумом и привлечением внимания, если бы не обещание старухи, что всё пройдёт как по маслу, что это изменит? Ни фига. В такой духоте тратить дыхание на бессмысленное доказывание своей правоты не хотелось, на фиг надо, а обида на Рокса, решившего союзничать с кем-то другим против него, плавилась и таяла, как грязь на кончиках пальцев. Глубоко вздохнув, стараясь вобрать в себя как можно больше чистого кислорода, Энджел сосредоточился на задней стенке, которую уже начал аккуратно попинывать, дабы не терять времени даром.
слабый порыв относительно свежего воздуха, коснувшийся его плеча, заставил его обернуться к двери, открытие которой создало лёгкое движение в воздушных массах, некое подобие ветерка, быстро, впрочем, затихшего, потому что южный летний полдень был стоячим, словно глубокое болото и таким же затхлым. В дверном проёме начертилась тёмная сухопарая фигура, один вид которой вызывал смутное беспокойство. Священников Энджел не любил: в нём не было слепой ненависти к религии, он не страдал от неё, как это бывало с другими, но никакой симпатии к служителям культа не испытывал, а этот тип, вовсе, был связан с мутной бандой, окучивавшей сонный маленький городок, - Энджел, в общем-то, не имел ничего против, каждый зарабатывает как умеет, но здесь была его семья, что делало всё чрезвычайно личным.
Пока Тэмлин и новопришедший "отец" радушно беседовали, Энджел встал лицом к гостю, сложив на груди руки и успел обменяться короткими телеграфическими взглядами с набычившимся Роксом: это ещё кто? Спустя несколько секунд Рокки вопрос озвучил, но легче не стало. Что им с этого имени, да и с той жратвы, над которой уже роем вились назойливые чернобрюхие мухи? Кто в такую погоду вообще захочет жрать?
- Ты бы сюда прикатил бочку с водой, Джонс, и то бы было дело.
Хмыкнул Энджел, выступая вперёд и оглядывая поднос с гримасой отвращения на лице: от жары желудок ссохся с стручок чили, и один запах пищи, мешавшийся с вонью навоза и крепкого табака, плотного человечьего пота, вызывал тошноту. Ответ Джонса зарегистрировался в мозгу не сразу, Энджел вернулся к нему с запозданием, не удивительным, впрочем, в такой жаркий день, когда мозги отказывались честно трудиться под гнётом распухшей черепной коробки. Знакомое имя задело чувства вскользь, словно пощекотало страусиным пером.
- Эмили? - переспросил Энджел, провёл кончиком сухого языка по сухим губам и с трудом сглотнул. - Что за Эмили, Джонс? - несмотря на раскалённый воздух, обжигавший не хуже, чем огонь в пустыне, Энджел ощутил лёгкий холодок внутри, но в этом чувстве было мало приятности. - Что за Эмили? - повторил он вопрос, повышая голос, сам не замечая почти истерических ноток, отметивших его где-то по краю. - С ней.... была маленькая девочка? Рыжая такая, лет четырёх-пяти? Что с ней?
Слово "смерть", давно потерявшее своё торжественное траурное значение для человека, видевшего её столь близко слишком много раз, снова засветилось зловещим сумрачным огнём впереди, как маячок неведомого острова, как огонёк безумцев, пляшущий над опасными топями. Протянув руку, Энджел сжал пальцы Рокки в своих с такой силой, будто собирался сломать их, но взгляд его не отрывался от лица Джонса.

+2

52

Паркер не раз и не два становился свидетелем того, как люди получали горестные вести. Это всегда непросто, это всегда жутковато, и он никак не мог к этому привыкнуть. Впрочем, к этому и нельзя привыкнуть, только если ты совсем бездушен, а Джонс привык считать себя человеком чувствующим и глубоким. Мальчишка, который переспросил его, выглядел совсем юным – не старше восемнадцати, а может быть, даже меньше. Тем страшнее была обязанность становиться гонцом, несущим дурные вести. Паркер отвёл глаза, опасаясь взгляда странных зелёных глаз. В Средневековье таких, как этот мальчишка, сжигали на кострах. Было легко представить, как огонь пожирает бледную кожу, уничтожает яркие пряди, жрёт гладкое гибкое тело до тех пор, пока от него не остаётся лишь пепел. А ещё… этот огонь уже был ему знаком, даже слишком. Он вернулся воспоминаниями к малышке Джинджер, которая сейчас была в компании дядюшки, и Паркера передёрнуло от отвращения.  Коснувшись пальцами лба и груди, он виновато улыбнулся:
- Эмили Лоутон, сестра преподобного Лоутона, мальчик. И да, девочка… Джинджер здесь, в общине, – и в голосе Джонса было столько тепла и сожаления, что ими можно было очищать окна в пикапе Томпсона. Впрочем, пикапу, наверное, уже ничего не поможет. - Я забочусь о ней как могу.
Ему отчего-то стало нехорошо, даже несмотря на скалящую зубы Тэмлин, которая далека от всей этой сентиментальной херни, и Паркер поджимает губы.

Рокки кажется, что после бездны ярости, в которой он был, он слишком легко проваливается в отчаяние. Ебанный Маустрэп, ебанные дети! Рыжий побледнел как полотно, даже слабые веснушки, кажется, стали светлее, черты лица как-то заострились, а глаза стали неестественно яркими, колдовскими. Мурашки прошлись по коже Муна, и больше всего ему захотелось оказаться вместе с Ангелом где-нибудь в другом месте, подальше отсюда. Пальцы Джелла с силой стиснули его, Рокс негромко зашипел, но, скорее, от неожиданности, чем от боли. Он никогда не видел такого выражения на лице любовника, и ему стало не по себе. Это… Стоп, Эмили. Точно. Это имя было знакомо Роксу, он слышал его совсем недавно, и, кажется, эта смерть впервые не радует, а приводит в ужас. Чёрт бы побрал эту глупую женщину! Не могла она умереть немного позже?
- Слышь, ты уверена, что она откинулась? – грубовато спросил он, дёргая рыжего на себя, обнимая, будто опасаясь, что тот бросится на мужика. Или что упадёт.
Его Ангел был сильным, но он всё ещё человек и ему ничего человеческое не чуждо. Джонс посмотрел прямо в глаза Муна, и тот всё понял.
- Блять…

Тэмлин громко прочистила горло, сплюнула на землю сгусток соплей и крови, и хрипло хохотнула. Кажется, она была на самой грани и не могла больше ждать.
- У нас нет времени на эту хрень, Джонс, парни, – ворчливо буркнула она и вышла вперёд.
Совершенно неожиданно она задрала юбку, демонстрируя ноги, покрытые сине-зелёными выступающими венами, варикозными «звёздочками» и синяками. Но, к счастью, не это привлекло внимание Рокки. На бедре у бабки была потёртая кобура, из которой она достала дамский револьвер. Брови Муна взлетели к линии роста волос, он покрепче прижал любовника к себе, ощущая жар его тела… слишком жаркое лето в этом году.
- Я привела сюда вас не просто так. Я хочу сделать так, чтобы отец Лоутон не провёл больше ни одной проповеди, не совратил с пути истинного ни одной души… я хочу вышибить ему мозги.
- Чё-чё ты планируешь делать? Ты ебанулась, дура старая? Как ты себе это представляешь? – Рокс сам не заметил, как рванулся вперёд, но рыжий в его объятиях заставил Муна остаться на месте.
Джонс замер, глядя то на револьвер в руке Тэмлин, то на неё саму. Некогда разумная женщина сейчас казалась немного безумной, и Паркер вспомнил, что где-то внутри её дома до сих пор хранились черепа её мужа и сына. «Мои мужчины должны быть со мной».
Но, говорят, что это только слухи. Или всё-таки нет?
- А зачем, думаешь, я потащила сюда вас? Вы – отвлекающий манёвр. Вы и Джонс. Думаешь, мне дохуя приятна ваша компания? – она медленно наступала на Рокса, направив на него оружие. – Но у меня нет времени искать кого-то другого.
- Тэмлин, дорогая, это не лучшая идея… – Паркер побледнел, однако лицо его выражало едва сдерживаемую ярость. - Ты понимаешь, что ты делаешь?
- Заткнись, Джонс! Ты ни черта не понимаешь! – Тэмлин даже завизжала, поворачиваясь к собрату. - Лоутон – сатана, его нужно уничтожить! И вы поможете мне в этом, хотите вы этого или нет…
Рокки негромко зарычал, не в силах выслушивать этот бред, и одним мощным ударом отправил старуху в нокаут. Она прервалась на полуслове и упала, словно подкошенная, прямо в сено и дерьмо.
И если Джонс и  был возмущён этим, то оставил свои мысли при себе. Не стоит злить незнакомцев, которые могут свернуть тебе шею без особых усилий.

Отредактировано Rocky Moon (28.06.2018 12:54:58)

+1

53

Ответ Джонса не был неожиданностью, внутренне Энджел уже приготовился принять его, услышать правду, сорвавшуюся с потрескавшихся скорбных губ, как самое правдивое слово, что было произнесено ими за всю жизнь - самое проклятое. Он тихо вскрикнул, не понял даже, издал звук вслух или только в голове его раздалось сдавленное, как цыплячий писк: "ох".
Энджел и был сейчас цыплёнком - маленькой беспомощной птичкой, потерянной в большом враждебном мире, внезапно приобретшим холодную отталкивающую глубину озера, чьи воды остаются ледяными даже в разгар такого удушливого знойного лета. Ощущение потери было засасывающим, поглощающим его без остатка и неожиданным. Слишком давно Энджел разучился рассчитывать на свою мать, искать её поддержки или помощи. Эмили не была наседкой, готовой порвать в клочки любого незнакомца с карманами, полными конфет, ради своих мальчиков. Но она была не худшим из возможных вариантов. И она была его матерью.
Там, в самых потаённых недрах памяти, хранились, как осколки старого ёлочного шара, некогда любимого и нежно пестуемого, воспоминания, разбитые на небольшие сегменты, похожие на давнишний сон, на грёзу наяву. Они были потрёпанными, слегка уродливыми из-за бесчисленных заплат, какие приходилось накладывать на них из года в год, чтобы сохранить, в конце концов, хоть что-нибудь: от них оставался только костяк, первоначальный остов, сухая выжимка, пеплом оседавшая на пальцах при легчайшем прикосновении. Стыдливо прячась даже от самого себя, Энджел порой доставал их из сундука прошлого - очень бережно, ненадолго - чтобы рассмотреть и снова закопать в песок наступающего дня, полного злого веселья и проблем, решать которые приходилось ему самому, а теперь ещё и Рокки, взявшему на себя часть бремени забот Энджела.
Некогда, очень давно, так давно, что он едва мог заставить себя поверить в реальность того, что это вообще когда-то происходило, опекать Энджела приходилось Эмили, и она справлялась с этим так, как умела. Как была научена девчонка, знавшая в жизни только злобу, похоть и нищету. Воспитанная подзатыльниками и зуботычинами, она щедрой рукой отмеряла их собственному сыну, но Энджел помнил, - не мог забыть этого сейчас, когда плотный комок тошноты подступал к горлу, разбухая в зобу как прокисший хлеб, - что эти же руки умели обнимать его с такой нежностью, отгоняя прочь тревоги дня. Рано огрубевшие, распухшие от постоянной работы пальцы касались его волос так, как никогда больше не коснётся ничья ладонь - даже Рокки. Глаза Эмили, обычно полные мелочных обид, как рыболовный садок мелкой плотвой, иногда смотрели на него с тем, особенным, выражением, какого он не видел больше ни в одном взгляде, обращённом в свою сторону.
И никогда не увидит. Глаза Эмили закрылись навсегда, к худу или к добру. Последние два года Энджел не так уж часто вспоминал о неё, и даже в этот миг не устыдился собственного безразличия - это была та жизнь, которую они не выбирали, она выбрала их сама. Эмили произвела его на свет, потому что пришло её время сделать это, и Энджел оставил её, потому что пришло его время: без сожалений, без слёз. Только теперь они начали набухать на кончиках ресниц, склеивая их и придавая цвета блеклым желтоватым волоска, - Энджел чувствовал щемящую, бесконечную пустоту там, где был полон, не осознавая этого никогда. Эмили не была нужна ему в жизни, но сам факт её существования был чем-то необходимым для Энджела, чтобы ощущать свою целостность.
Резко порывисто выдохнув, словно утопающий, рванувший на поверхность реки за глотком спасительного воздуха, Энджел напрягся, будто хотел рвануть в сторону Джонса, схватить его за грудки и... что? Он и сам не знал. Голова его гудела, полная диких пчёл, нещадно жаливших нежную кожу: терпкими горячими каплями вниз по щекам, по скулам, по губам, нервно закушенным почти до крови. Позволив Рокки обхватить себя за плечи, он прижался к любовнику, отдаваясь чужой силе, в которой нуждался в этот миг как никогда раньше или после.
- Лоутон... это не её фамилия, - вымолвил он, спустя несколько секунд, голосом неузнаваемым от горя, простого и внезапного, как удар обухом по затылку. - Нет, нет... с ней должен был быть это мужик, как его там... ирландец. Он заботится о Джиндж?
Дыхание было сухим, хриплым, будто ему засыпали мешок песка прямо в глотку, язык едва ворочался, как и мысли - неповоротливые, усталые от жары и потрясения, которого Энджел не мог ещё в полной мере осознать. Не теперь. Знал он твёрдо одно: присматривать за малышкой должен был кто-то, кому она доверяла, и скорее уж её новый отчим, чем это посторонний мужик с постным лицом святоши, хотя его Энджел видел, видит вот сейчас перед собой, а последнего ёбаря Эмили, - не видел никогда.
Задавленный глупый смешок шевельнулся в глотке перчинкой, Энджел отрыгнул его, как горькое зерно, вскинул удивлённый взгляд на старух - о её существовании он почти успел забыть. Тем неожиданней оказался стриптиз, устроенный Тэмлин, мелькание старой тяжёлой юбки над высохшими варикозными ногами (бело-синими, как грибы плесени, как труп, пролежавший неделю в мёрзлой земле). Энджел тихо зашипел, удерживая Рокки на месте, а потом руки его разжались от одного лёгкого усилия любовника, и Тэмлин оказалась на земле, без сознания, но со всё ещё задранным до пояса подолом, открывавшим неаппетитное зрелище.
- У вас... не особенно хорошая охрана, да, Джонс? - спросил Энджел, глядя пусто и тупо на пищалку-пистолет, откатившийся несколько в сторону, после удара о землю. - Никто даже не подумал о том, чтобы проверить эту полоумную. Какая удача для нас.
Лицо его сделалось непроницаемым, закрылось плотным забралом безразличия и отрешённости: обо всём остальном Энджел подумает после, не за тем они явились сюда, в это логово святош и юродивых. Поддев рукоять оружия двумя пальцами, он взвесил игрушку на ладони и сунул её за пояс шорт, прикрыв краем майки - ткань скрыла припрятанный сюрприз полностью.
- Джинджер в безопасности?
Потребовал Энджел внезапно, оборачиваясь к Джонсу всем корпусом, глядя на него в упор, пока пальцы его, просительно вытянули, искали руку Рокки, его защиты и поддержки, пока другая ладонь, машинальным обыденным жестом вытирала покрасневшие зудящие от соли глаза.
- Расскажи нам всё, Джонс. Всё, что знаешь о том, какая ебанина тут твориться. Сможешь уложиться в пару предложений, пока твои дружки не явились проверить, не подавился ли ты собственным угощением.

+1

54

С каждой минутой их отпуск приобретал удивительно абсурдные черты: сначала эти чудаки в мотеле, потом неприветливые местные жители, после – эта очаровательная леди, которую пришлось вырубить. Смерть Эмили, матери рыжего. Осталось узнать, что и девчонку зарубил топором какой-нибудь американский психопат – и всё, миссия будет выполнена. Впрочем, вряд ли Ангелу будет от этого легче – он волнуется за сестру, это можно увидеть и невооружённым взглядом. И если бы не это, если бы не беспокойство рыжего, Мун тотчас бы свалил отсюда.
Хотя, Чёрч. Они не могут бросить здесь Чёрча, он же доверился им, пошёл с ними, виляя хвостом, будет преступлением, если они оставят малыша среди этих дебилов. Можно было бросить человека, потому что люди сами по себе не стоят ни гроша; можно было бросить вещи – в них нет никакой особенной ценности; но животное этого не заслужило.
И Рокки стоит стеной, заложив руки за спину, хотя хочется свернуть шею и этому святому, который пырит глаза, не в силах поверить, что Тэмлин получила по башке. Господи, какого хрена вообще здесь происходит? Рокки думает, что они танцуют на углях ради собственного удовлетворения, чтобы не ощущать себя пустыми, чтобы не быть, как все.
Во всяком случае, это касается его самого. Он не знал, что руководит любовником в этом грандиозном походе, хотел ли Харт уйти от окружающей их реальности, стараясь отличаться от тех, кто их окружает. Но глядя в его побледневшее лицо с неожиданно заострившимися чертами, Мун ощущает тянущее чувство где-то в глубине желудка. Рыжий уже всё решил, и даже если бы Рокс мог ему противостоять, он бы ни за что не стал этого делать.

Паркеру не нравились эти двое – но разве Господь послал бы к нему тех, кто бесполезен? Всё давно уже перестало быть богоугодным делом, они устилали дорогу в ад кровавыми коврами, а Лоутон уже давно не ратовал за общее благо.
Да и было ли оно, это благо? Он пришёл к отцу Джозефу в отчаянии, опустошённый и начинающий гнить изнутри, и тогда ему казалось, что всё равно как умирать – от длани карающей или от собственной глупости, когда пил одну за другой.
Тогда откровения Отца казались настоящими, и Паркеру отчаянно хотелось, чтобы эта возможность начать жизнь сначала была успешной.
Он всё понял достаточно быстро, но ему уже некуда было идти. Его паства до сих пор презирает его, а Бог… слышит ли он на самом деле Бога?
Хотелось хотя бы ещё один раз впитать в себя Его глас, хотя бы на последнем пороге, готовясь сойти во тьму. Но теперь Паркер, кажется, понял, почему он оказался здесь: чтобы помочь малышке Джинджер и вот этому парню, который выпытывал у него правду об Эмили.
- У отца Лоутона есть куда более важные дела, – не без иронии сказал Паркер, и голос его был сиплым. - Джинджер… нет, здесь она не в безопасности. Девочку нужно спасать, иначе она погибнет. Как и все мы.
Паркер заметил, как переплелись пальцы пареплелись, но не встретил внутри себя волны раздражения, какая бывала обычно при виде столь вопиющего нарушения заповедей. Кажется, прошло миллионы лет с тех пор, как такие вещи волновали Джонса.
Он вспомнил светлые глаза Джинджер, и понял, что, в сущности, ничто не имеет значения, кроме её жизни. Поэтому он расслабляется и складывает руки на груди, взгляд его меняется, становится цепким и внимательным.
- Джозеф Лоутон – мошенник и мудак, он втюхал народу веру в спасение и очищение от грехов, тогда как сам тянет из них деньги. Закончить всё это он хочет массовым суицидом, который освободит его от притязаний десятков адептов. Будут убиты все, включая детей.
Лицо мальчишки почти не изменилось, только слегка дрогнуло, отражая неясное чувство, затаившееся в уголках рта, приподнятых циничной жёсткой улыбкой.
- Джозеф Лоутон был братом той женщины, которая умерла сегодня, Паркер. На всё остальное мне плевать. Эти люди хотят быть обманутыми, и если не один волк сострижёт с них шкуры, то другой. Какое мне до них дело? Хотите их спасти, воля ваша. Я вам мешать не намерен, но и помогать не стану.
- Разве тебя не волновала судьба этой девочки, Джинджер? – Паркер хмыкнул, казалось, его эскапада рыжего совсем не задела. - Ты видел где-то, чтобы я просил у тебя или твоего спутника помощи? Однако ты должен понимать, что так просто вы отсюда не уйдете – у Лоутона хорошая охрана, даже если вам сейчас так не кажется. Нам придётся сотрудничать, если вы хотите уйти.
Рокки дёрнулся было, но был остановлен Энджелом, однако его лицо приняло совершенно зверское выражение – желание убивать становилось почти болезненным.
- Эта девочка, как ты выражаешься Паркер, моя сестра. И племянница преподобного, как и я. Думаю, её судьбу и наше дальнейшее положение здесь я с большей охотой обговорю с самим преподобным. Ему нет корысти держать нас тут, я ему не враг, да и мой спутник тоже. Он вообще попал сюда только из любви ко мне, понимаешь?.. Мы с Рокки без проблем закроем глаза и забудем всё, если нам дадут забрать Джинджер и уйти.
Паркер медленно кивнул. В конце концов, выбор – тоже часть Пути, который каждый должен пройти самостоятельно.
- Без проблем. Следуйте за мной, я провожу вас к отцу Лоутону, – лицо его приняло равнодушное выражение, голос стал скучным и спокойным.

Рокки беспокойно посмотрел сначала на Паркера, потом на Ангела. Он всё ещё был зол, но встреча с тем самым мудилой, который всё это начал, немного остудила его пыл. Сжав пальцы любимого посильнее, он последовал за ним. И Паркером, который провёл их через двор в сторону «господского дома», где должен был отдыхать Джозеф. Старушку Тэмлин они оставили лежать там, куда она упала после удара.
Они прошли по залитой солнцем импровизированной площадке, где отец иногда наказывал провинившихся,  зашли в богато обставленный холл хозяйского дома, не останавливаясь, Паркер проводил их до кабинета, где падре готовил вечернюю мессу, и распахнул двери.
- Прошу.

+1

55

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
"Кто это сказал, что у вас существует совесть?.. Ваша совесть - выдумка, но если вы полагаете, что она есть, лучше вам выследить её и убить, потому что она не больше, чем ваше отражение в зеркале или ваша тень."
- Фланнери О'Коннор

Как большинство южан, выросших в самых нищих, самых отпетых штатах большой и щедрой страны, Джо Лоутон мечтал о благословенном Севере - крае высоких домов и больших денег, земле молока и жирных, как густое масло, сливок, так и текущих тебе прямо в рот, стоит открыть его, ведь этого добра там в избытке, фантастической утопии, где все ходят козырями, разодетые в модные шмотки и деньги у них в карманах никогда не переводятся; где солнце - и то приручено: скромная вежливая звезда, восходящая на небосклон ради удобства обитателей тех чудесных широт, где каждое Рождество исправно выпадает снег, лето же никогда не бывает чрезмерно душным, как раскалённая до красная печка, в которой ты поджариваешься заживо как нашпигованная дерьмом и безнадёгой куропатка.
Утирая лоб большим хлопковым платком, из тех, что легко заменят собой простыню для не слишком упитанного младенца, Джо мял в сильных грубых пальцах вымокшую за каких-нибудь полчаса ткань и судорожно обмахивался тонким журнальчиком, отпечатанным на дешёвой бумаге аляповато-кричащими красками (тираж был выпущен на деньги его собственной паствы в захудалой типографии Луизианы, всего сотни три экземпляров, чтобы привлечь внимание отчаявшихся голодранцев, в конец утративших рассудок от жары и несчастий). Кондиционера на старой брошенной ферме, конечно, отродясь не водилось, а пара вентиляторов, притащенных кем-то из его почитателей, бесполезным хламом громоздились на своих скрипучих штативах, чутко вздрагивая решётками, когда хлопала входная дверь или скрипучий пол проминался под тяжёлой настойчивой ногой. Генератор, который им удалось раздобыть, тоже был древним, как всё в этом захолустье, не обозначенном ни на одной карте страны, и только в местечковых атласах, охватывавших область радиус в несколько десятков километров, красовалась красная отметка, как крохотное пятнышко крови, упавшее в переплетение вен-дорог: Маустрэп.
Где-то, за сотни миль оттуда, вверх по мощной артерии государственной трассы, в благопристойно прикрытых прохладными стёклами витрин с узорчатыми виньетками названий, воздух был потрескивающим от свежести, наэлектризованным, пахнущим дорогим кофе и не менее дорогим бурбоном. Джо облизнул пересохшие губы, но в этом пекле одна мысль о спиртном вызывала дрожь. Он грезил высокими запотевшими от холода стаканами с содовой, - когда-то он вытирал их, стоя в тесной и тёмной вонючей кухне дешёвой забегаловки в Маленькой Италии, и проклинал Нью-Йорк, этот чёртов город и чёртовых янки, не имеющих никакого представления о достоинстве и безмятежной медлительной грации, о том, как произносить слова так, чтобы они лились в уши как патока, а не резали слух дроблёным стеклом.
На Севере ему казалось, что нет ничего лучше дома: просторных хлопковых и кукурузных полей, сомлевших от неги полудня, шумящих густой благородной кроной платанов, и даже собственный трейлер и собственный ублюдок-папаша виделись ему сквозь обманчивую призму времени и расстояния словно бы осыпанными золотой пыльцой - лучше, достойней, желанней. Но стоило вернуться, - былая ненависть ожила, вспыхнула ослепительно-белым пламенем раскалённого полуденного светила, будто змея, дремавшая мирно под камнем, подняла голову, чтобы встретить потревожившего её покой гостя яростным шипением, доброй порцией яда, впрыснутой в вену.
Да, там, среди толстосумов и надменных жлобов, он, Джо Лоутон, был никем. Безымянным отребьем, место которому - за решёткой (и он отправлялся туда, каждый раз всё скорее и решительней, почти желая оказаться в месте, где он не должен был ни за что отвечать, не должен был сносить недоумевающие брезгливые взгляды добропорядочных граждан). Здесь же целая толпа людей взирала на него с благоговением и трепетом, с экстатическим восторгом блаженных, узревших истинного пророка. Они повиновались каждому его слову, каждой, даже не высказанной до конца, мысли, тем самым раздражая и подогревая тёмную сторону его натуры (а ей не нужны были такие настойчивые поощрения, чтобы проявить себя).
Все комнаты покосившего без хозяйской руки дома были завалены подношениями, привезёнными верующими, искателями истины, отчаявшимися от бессилия и страха перед болезнью, смертью или беспросветностью собственного бытия. Сваленные кучами на полу, на столах, на полках, на подоконниках и стульях они занимали любую доступную поверхность: оторванные от сердца реликвии, передаваемые из поколения в поколение обломки крушения, купленные за последние гроши в комиссионных магазинах - украшения, посуда, часы, ковры; настоящие шедевры, броские и бесполезные подделки под роскошные образцы истинного вкуса. Джо Лоутону не было дела до всего этого мусора, здесь он мог только обладать им, а в этом было мало проку, коль не перед кем похвалиться тем, что ты имеешь, ведь всё приобретает подлинную ценность лишь тогда, когда рядом есть тот, кто сможет оценить это.
Подручные Джо смотрели на собранные "пожертвования" кто равнодушно, вроде Паркера Джонса, этого блаженного, явно решившего попасть на небеса прямо за стол к самому Господу (и Джо с радостью устроил это для него персонально), кто с вожделением, но в этой алчности был явный оттенок собственничества, ибо алкали они того, что уже считали своим, хотя бы отчасти, по праву апостолов. Паства благоговела перед преподобным Лоутоном, в их глазах, сокровища мирские были для него прахом, ведь он обладал силой куда большей, заключённой в самых кончиках его собранных щепоткой пальцев, способных метать громы в разгорячённый воздух взбитых сиреневых сумерек.
- Джонс тащит сюда этих приблуд.
Сквозь зубы процедил брат Давид, входя в комнату и ставя на стол ведро со льдом, позаимствованным у кого-то из наиболее доброжелательных соседей: мутные крупные кубики исходили сухим паром, но за холодными жестяными боками ведра уже отчётливо плескалась вода, в которой твёрдые куски плавали, сталкиваясь и позванивая негромко, будто стекло. Лицо Давида было красным как полузрелый томат и дышало жаром также явственно, как его ноша - холодом.
- Боаз, - машинально поправил Лоутон и бросил в стакан с тёплой кипячёной водой щедрую горсть льда, набирая его прямо так, горстью, отчего пальцы приятно закололо. - Брат Боаз ведёт к нам гостей.
Пробормотал Джо, делая долгий глоток прежде, чем питьё успело остыть, он поймал холодный тающий кубик зубами и раскусил, скорее почувствовав, чем услышав тихое шипение испаряющейся влаги, выпущенные наружу пузырьки воздуха растаяли у него на языке. Он смотрел в окно, на залитый оглушительным светом двор, по которому шли трое мужчин, - молодой, постарше и совсем зрелый, согнутый, покалеченный минувшими годами забот и разочарований.
У младшего были светлые волосы, гораздо длиннее его собственных и, пожалуй, темнее. Но у них был тот же яркий, вызывающе-дерзкий оттенок, что у бедняжки Эмили, уже начавшей попахивать в своём наспех сколоченном гробу за плотными шторками в задней части дома, у маленькой чумазой Джинджер, ещё не знавшей о свалившемся на неё несчастье и у всех дочерей и сыновей, у внуков и внучек старика Лоутона, только это и оставившего им в наследство.
- Так я их...
Выразительно приподняв плечо с висевшим на нём карабином, Давид бросил на пастыря быстрый взгляд, но преподобный Лоутон только едва заметно качнул головой.
- Наша миссия здесь принимать и выслушивать каждого страждущего. Пусть войдут.
Здоровяк фыркнул, как добродушный старый кобель, привыкший к причудам своего хозяина и двинулся к входной двери, чтобы оказаться там одновременно с гостями.

***

- Ты что, разучился стучать, Боаз?
Грозно и глухо пророкотал бородач, которого Энджел уже видел сегодня во время столь памятной стычки у ворот фермы, кустистые брови двухметрового верзилы, даже в доме не снявшего своего оружия, сошлись у переносицы, но в глубоко посаженных глазах не чувствовалось настоящей угрозы. Тогда, принимая их во дворе, йети приветливо улыбался, но взгляд был жёстким, как удар свинцовым кастетом в зубы, сейчас он рычал и скалил зубы, не собираясь бросаться в атаку: так поступают волки, обозначая границы своей территории.
- Мы пришли повидать преподобного, - как-то слишком, по-мальчишески, звонко проговорил Энджел, внезапно выступая вперёд. - У нас для него благая весть - Господь послал ему ещё родственников. Уверен, он обязательно захочет обнять блудного племянника.
Верзила открыл было рот - заросшую щель в густом грубом мочале волос, но из-за спины его, невидимый, но осязаемо-властный, раздался другой голос: прохладный, уверенный, внушительный. Ему не требовалось повышаться до крика, в нём не слышалось гнева или угрозы, но он остановил бородача как натянутая на горло удавка, дёрнувшая его обратно.
- Пропусти их, Давид, - приказал Лоутон, и йети отступил, открывая взглядом вошедших самого заурядного мужчину в добротном тёмном костюме: среднего возраста, среднего роста, без особо запоминающихся черт, кроме морковно-рыжих волос, уже начинающих редеть надо лбом и на висках. - Поистине пути Его неисповедимы, а мудрость безгранична, - картинно устремив к поседевшему от долгих дождей потолку водянисто-светлые глаза вздохнул проповедник, Энджел смотрел его, вспоминая и не узнавая - за всю жизнь он видел Джозефа Лоутона от силы раз пять, и три из них - во младенчестве. - Не знаю, к худу ли к добру призвал Он в этот час скорби сюда тебя, дитя Эмили... - лёгкая заминка в плавной складной речи подсказала, что и Джо затрудняется сразу извлечь из надёжной копилки своей памяти нужное имя, прикидывая, быть может, кого именно из племянников видит перед собой, подсчитывая пропущенные годы, но, наконец, закругляя с едва уловимой ноткой вопроса в конце: - Энджел.
Потрескавшиеся от жары губы Энджела тронула едва уловимая улыбка, напоминание о потере снова кольнуло длинной цыганской иглой прямо в сердце. Изнанкой ладони он отёр струившийся по щекам пот и судорожно вздохнул: воздух в доме был затхлый, стоялый, но, всё же, тут было несколько прохладней, чем снаружи.
- Воистину, это чудо, - равнодушно отозвался он, не стараясь однако нарочито дразнить присутствовавших тут комедиантов, включая Джонса, относившегося ко всему даже слишком серьёзно. - Я бы хотел увидеть её, если можно.
На несколько секунд Джо Лоутон застыл, улыбка, проявившаяся на его недобром умном лице профессионального убийцы чуть потускнела, а руки, отеческим, немного картинным жестом простёртые вперёд, медленно сжались и опустились обратно. Он явно рассчитывал на более тёплый приём, хотя с чего бы? У Энджела в голове мелькнула ленивая мысль, что, возможно, ему следовало сейчас подыграть в этом спектакле своему нежданно обретённому родственнику, но от недостатка кислорода и непривычно большого количества переживаний, свалившихся на него за последние пару часов, он совсем одурел.
- Да, конечно, - если преподобный был уязвлён, это никак не сказалось на его речи, остававшейся всё такой же приветливой и участливой. - Ты должен проститься с ней сейчас, погребение будет сегодня вечером. По такой погоде... - как будто извиняясь за само солнце и жару, взявшую в осаду обе Каролины, Джо застенчиво дёрнул уголками рта, поднёс ко лбу платок, свободной рукой взмахивая в направлении тёмного арочного коридора, ведущего вглубь помещения. - Боаз, проведи мальчика. А ты, Давид, ступай проверь, как идёт подготовка к вечерней церемонии. Сначала мы будем скорбеть о нашей общей сестре, а потом - проповедь.
Недобрый взгляд бородача задержался на лице Рокки, который справедливо внушал этому громиле наибольшие опасения, но, послушный воле своего мастера, йети вышел прочь, Энджел видел, как мелькнула в окне его мохнатая голова, спрятавшаяся под широкими соломенными полями шляпы. Быстро сжав пальцы Рокки в своих он протелеграфировал ему взглядом: "я должен сделать это", и тут же решительно шагнул следом за своим новым знакомцем.

***

Это и вправду был сюрприз, и Джо ещё сам не понял, что делать с этим подарком. Никакого вреда в неожиданном явлении мальчишки и его приятеля он не видел, они не представляли угрозы его планам, о том Джо Лоутон мог судить уверенно и наверняка по выражениям их лиц, но станут они обузой или краплёным тузом в рукаве его идеально сыгранной партии? Судить было рано.
Как только шаги Джонса и Энджела стихли, сменившись негромким отдалённым шорохом присутствия, Джо, меряя оставшегося в комнате парня внимательным взглядом, потянулся за чистым стаканом, разгоняя уснувших на полке мух, сполоснул сосуд и наполнил его на две трети чистой водой, остальное досыпав льдом.
- Вот, бери. Угощайся.
Предложил он, впиваясь в крепко сбитого молодого мужчину как саранча в свежий побег. Типов вроде этого Джо Лоутон встречал раньше достаточно часто, как правило - с другой стороны решётки. Хмурые, агрессивные, обозлённые на жизнь, имевшую их с рождения, и не достаточно сообразительные, чтобы поиметь её в ответ, способные только на бессмысленное грубое насилие, они попадались слишком часто и, как правило, там и оставались, оказываясь именно в том социуме, который подходил им более всего. При умелом руководстве, из таких вот злобных крепышей вырастали самые преданные псы, самые ярые фанатики, не чета умалишённому святоше Джонсу или этом двуличному златолюбу Давиду.
- Так как вы двое очутились тут? - заговорил он, пользуясь минутой, чтобы прощупать парнишку с глазу на глаз, оценить его на фунт живого мяса и стальных мышц, прорисовывавшихся чётко под промокшей от пота футболкой. - Эмили говорила, что старший её сгинул года два назад. Там что-то было, какая-то неприятная история... - Джо почесал лоб длинным тонким пальцем, украшенным перстнем червлёного серебра с ярким красным камнем, бросавшим длинные кровавые блики по сторонам - безвкусная вещица очаровала его, как жестяная пуговица очаровывает сороку. - Убийство, кажется? - голос преподобного оставался тёплым, конфиденциальным и внимательным. - Точно, теперь я припоминаю. Её предпоследний муж был застрелен прямо в доме. Эмили нашла его, когда вернулась с работы. Она, конечно, сразу бросилась звонить в полицию, а потом осмотрела дом. Там ведь были её дети, кроме среднего, тот где-то гостил... Джинджер она нашла в кроватке, а вот старшего сына и след простыл. Поговаривали разное, но Эмили, бедняжка, долго верила, что Энджела похитил тот, кто пристрелил её благоверного. Проделал ему дыру прямо в роже, - Джо рассмеялся, нехорошо и неуместно, весь его вид как бы говорил: я свой, я понимаю. - Забрал её мальчика, чтобы сотворить с ним что-то совсем непотребное, - неумолимо продолжал преподобный, настойчиво ловя взгляд собеседника. - Видно, ошибалась старушка. Этот шалопай жив, здоров и обзавёлся компанией... Чего ради вы тут? Только не выделывайся со мной, приятель. Поверь, в твоих же интересах - в интересах Энджела и его милой малютки-сестры - иметь Джо Лоутона на своей стороне забора.

+1

56

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Долгие годы жизнь Рокки была окружена металлическими решётками и высокими стенами, за которыми не видно неба. И никакая религия не могла открыть ему путь, потому что он был атеистом, он не верил ни во что, руководствуясь политикой «как Он может допускать такое?!»
Было бы глупо идти по стеклу и верить, что боли нет, потому что кто-то сказал так. Его длань не прижимала Муна к земле, Его сила не была для Рокки авторитетом. Он знал Библию наизусть, но не видел в этих словах ничего, кроме красоты. Слова порой приобретают значение, именно они могут спасти. Или уничтожить. И такие, как Лоутон, пользовались этим, потому что умели, и никакой Бог не был им нужен, чтобы использовать людей. И если Он есть, то почему позволяет использовать Слово своё и Имя своё?
Рокки считает, что всё это – херня. Когда ему была нужна помощь, рядом никого не оказывалось, а тётку не поразило божественное знамение. На самом деле, ничего не случилось. Все надежды закончились ничем, оставив на языке кисловатый привкус рвоты.
Рокки кружил в свой тюрьме  - от стены к стене, от истины к истине, от нового к старому. Он думал, что находит выход, но тот оказывался очередной замурованной дверью в никуда. И всё время хотелось домой. Что вы на это скажете, мистер Бог?
Он сам придумал себе Бога и наделил его разумом, воспитал его из зачуханного провинциального мальчишки. У его Бога зелёные глаза и огненные волосы, его Бог – убийца, идущий по дорожке из кровавых следов. Ему не нужно писать книги, чтобы миллионы людей читали их и шли за ним, потому что тогда он будет принадлежать всем. А Бог един – и он занят, заклеймён, он принадлежит только Рокки Муну.
И Рокки Мун идёт за своим Богом, внимательно изучая место, куда они невольно попали. Провидение? Маловероятно. Злой рок – не иначе. Каждый раз когда они хотят стать незаметными и перевести дух, судьба как бы говорит: «Хуй вам, ребята! Развлекайтесь!»
Но это уже не смешно, честное слово. Они в реальной опасности, и вряд ли Энджел знает, как найти из неё выход, хотя и является головой их маленькой семьи. Семья… Лоутон – родственник рыжего, но Рокки верил в родственные связи ещё меньше, чем в Бога.
Лоутон оказался именно таким, каким Рокс его представлял – скользким, благоухающим, омерзительным. От него ничего хорошего ждать не приходилось, но бежать было поздно. Ангел говорил бесцветным голосом, говорил вежливо, но как-то отчуждённо непривычно, и Мун глянул на любовника.
Смерть матери явно ранила его, но предаваться горестным размышлениям было не место. Возможно, позже рыжий захочет об этом поговорить, но, скорее всего, нет. Громила, которого называли Давидом, вышел, послушный приказу, и Мун едва сдержал глумливую ухмылочку. Нет, потом. Всё потом.
Сейчас он не в том положении, чтобы выёбываться. Мун сжал пальцы любовника в ответ, безмолвно передавая ему поддержку, и остался с Лоутоном один на один.
Лёд с водой? Угощайся? Он что, издевается? Жарко конечно, но это выглядит жалко. Хуев святоша. Хотелось вырезать на коже этого ублюдка строки из Библии.
«Мерзость пред Господом — уста лживые, а говорящие истину благоугодны Ему». Как пример. Рокки мог бы вспомнить ещё с десяток, и каждой он бы нашёл место на теле Лоутона. Это заняло бы много времени, но это было бы красиво.
- Ага, спасибо, – усмехнулся он, едва сдерживая мерзкое, крутящееся на языке. - Жуткая погодка, лёд будет как раз кстати.
«Я не вежливый ни-ху-я», - с сожалением понимает он, а потом злорадно – мысленно! – хихикает. Усталость снова давит на плечи. Эта ночь не была хорошей, не хватало кондея, ледяного доктора пеппера и телика во всю стену. Этот мудила угрожал ему, но даже Рокс понимал, что не время показывать характер.
Самая неожиданная ложь, как правило, самая интересная.
- Эндж помог мне оправиться после смерит жены, сэр, – неожиданно вежливо и даже добродушно проговорил Мун. - Старушка Сара долго болела, потеряла двоих наших детей – выкидыши на ранних сроках. Я решил вывезти её, чтобы немного отвлечь. Энджа мы встретили во время путешествия. Он мало рассказывал о себе, а я и не допытывал, не моё это дело. Он стал нам чем-то вроде младшего брата. А когда Сара умерла… он очень поддержал меня. Я сирота, знаете. Друзей немного, всё в жене было, трудно пришлось. А потом он сказал, что хочет навестить дядю, а мне всё равно некуда идти. И не к кому. Вот я и напросился с ним. Надеюсь, мы не будем вам особо мешать, мистер Лоутон?

Рокки действительно верил в то, что говорил, потому и выглядел честным и расстроенным. С Энджелом он стал нелюдимым, но раньше, когда они были с Сарой, именно Рокс отвечал за их социализацию.

Паркер проводил рыжего в комнату, где в постели проводила свои последние земные часы Эмили. Высохшая, но спокойная, она лежала на кровати. Её лицо было прикрыто одеялом, а на глазах лежали монеты. Кто-то боялся, что глаза распахнутся, а Эмили выпьет душу через них. Какая чушь. Обвив пальцами крест, он прикрыл глаза. Видеть Эмили было больно.
Он сделал пару шагов назад, освобождая место для мальчишки, давая ему шанс проститься с матерью, которая всё же любила его. Пусть и на свой странный манер.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Everything that rises must converge ‡флеш