http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » I'm scared that you won't be waiting on the Other side ‡флэш


I'm scared that you won't be waiting on the Other side ‡флэш

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

All my friends  ask me why I stay strong,
Tell 'em when you find true love it lives on;
That's why I stay here.

[audio]http://pleer.com/tracks/5198999Q5ac[/audio]
Your soul is haunting me and telling me
That everything is fine,
But I wish I was dead...

https://67.media.tumblr.com/0bec90cdcd48664c8553a98681f425bb/tumblr_o79k49UZFP1us77qko2_1280.png
Матиас и Эммануэль;
Январь 2016, Нью-Йорк;
Месяцы борьбы на грани между этим миром и миром Иным, сразу после событий в Африке.

[AVA]https://67.media.tumblr.com/a083fa49ea89fafd4f523c1f8346ce61/tumblr_odlnebQqOm1us77qko1_250.png[/AVA]
[SGN]https://66.media.tumblr.com/123e01931668b2246cced4ccd167b896/tumblr_odlnebQqOm1us77qko2_400.png[/SGN]

Отредактировано Emmanuelle Denaro (16.09.2016 15:43:01)

+2

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Сведущие люди поговаривают, что перед смертью, находясь на грани, душа человека покидает его тело и он, сохраняя удивительную трезвость рассудка, видит всё происходящее со стороны, но никак не может повлиять на процесс безжалостного решения его судьбы руками чужих людей. Сложно сказать, тогда, в Африке, видел ли итальянец себя со стороны. Помнит ли он хоть что-то из событий того мрачного дня, перевернувшего дальнейшую жизнь двух человек в совершенно иную, страшную плоскость? не знаю. Я не могу ответить за него. Возможно он сам расскажет Вам об этом, если успеет.

- Мужики! Сюда быстро. Забирайте её, скорее.
- Дышит?!
- Дышит!
- Давай-давай поднимай её, аккуратно!
- Ногу держи, осёл, ты видишь что там?
- Ё-маё...Эмма, Вы слышите меня, Эмма? Смотрите на меня!
- Держи, говорю!


В память навсегда врежется звук лопастей вертолёта. И не просто врежется, а превратится в глубокий рубец, который будет напоминать о себе каждый раз, когда этот треск разрываемого раскалённого воздуха будет повторяться вновь. Я поздравляю Вас с очередной, ярко выраженной фобией, избавиться от которой вряд ли поможет алкоголь, отпуск, психотерапевт. Это останется с вами навсегда. А ещё ядрёная желтая пыль, взмывающая в воздух, забивающая горло, нос и глаза. Словно радиоактивная, гонимая раскалённым воздухом, она предательски укрывает в себе трупы, брошенное оружие, машины. А это проклятый гул проглатывает последние крики о спасении.

- Э, Советник. Алло. Ребят, он не дышит!
- Не кипишуй. Переверни...переверни его!... Да на бок! Язык достань! Быстро, язык!
- В вертолёт их, ребята, аккуратно! Эй! Её погрузили?
- Уже погрузили.
- Давайте быстро. Аккуратно! Поднимаем! Мужики, быстрее давайте!


Доподлинно неизвестно, какая материя кипит в теле умирающего человека. Какая часть мозга работает на износ, чтобы запечатлеть всё, что происходит вокруг. И неизвестно, ради чего? Защитная ли это реакция организма. Или может быть таинственное химическое свойство человеческого тела? А вполне вероятно, эта та самая нечеловеческая, небесная сила, в которую веруют миллионы людей по всему миру. В этот момент стоит читать молитву Деве Марии? Когда там, в затылке что-то остервенело пишет все звуки, слова, шелест чужих движений, чтобы потом красочно передать это закатившимся под веки глазам, проиграть в больной голове, существующей только благодаря медицинским аппаратам? Для чего всё это, скажите мне?

- Так, давай, заткни тут дырку. Есть чем? Пальцем давай. Пакетом..Вон...полиэтиленовым возьми, скрути и заткни вот так. Потуже. Да переверните его!
- Она в себя приходит вроде.
- Держите её! Держите крепче! Я не могу разорваться!


А что было потом? Дорога до Абиджана превратилась в вечный путь по той самой реке Стикс, в сопровождении безмолвного Харона, рассекающего тёмным веслом недвижимые воды бесконечной дороги. Сорок минут превращались в долгие, тяжелые часы, наполненные абсолютным беспамятством и беспомощностью. Два отвратительных чувства, которые любой мужчина избегает, как огня. И если первое - всего лишь вывод, то второе - слабость. Проклятая слабость, которая превращает тебя в тряпку, бесполезную, грязную, дырявую тряпку, над которой сию секунду, в этом проклятом вертолёте вертятся двое по локоть в крови. Один рвано толкает надувшуюся грудь руками, второй дышит в рот, утирая пот плечом мокрой рубахи цвета хаки. А позади на носилках она - чья жизнь дороже всего, что происходит сейчас вокруг в тысячу, миллион проклятых раз!

- Не могу. Не заводится.
- Да брось уже...брось.
- Не, нифига. Давай еще. Раз...два...три...! О, пошло дело!


Чуть позже будет белый потолок, подпаленный старыми лампами искусственного освещения. Проносится одна - длинная, яркая, белоснежная. Потом вторая - выцветшая, третья - погасшая и снова яркая. Одна за одной, как разделительная полоса на дороге, убаюкивающая усталого водителя. Кожа запомнит ледяной стол, впитает затхлый запах скверно убранной операционной. В грязные волосы вопьётся смрад от спирта, йода, воды, которая пахнет здесь тухлыми яйцами. Ею обливают лицо, трубку, которую тут же проталкивают в горло, садня по связкам. Тело запомнит всё, а потом подарит яркие картинки, чтобы не было скучно лежать без сил и сознания долгие месяцы.
Глаза, закрытые тонким синеватым веком, запечатлеют светлые вспышки дефибриллятора, стоящего у головы, а потом, через долгие недели, и огни взлётной полосы ночью и грозу, уже в воздухе. Где-то там на задворках запомнится щелчок закрылок, отрывающих воздушное судно от африканской земли. На этом история невероятного путешествия к берегам Африки подходит к концу. И приходит новая, мрачная, бледная, бесцветная, как последняя страница скучной книги. Ты дочитал исключительно ей назло. А в конце не оказалось даже послесловия. И чёрт бы с ним.
И вновь Америка, когда-то доставившая столько хлопот и бед, столько боли и радости, одновременно. Вторая родина, наполненная всем, кроме справедливости. Не по праву эта страна носит звёзды и полосы на своём флаге. Не по праву. Она нас разделила с тобой, Америка эта. У тебя - пустой воздух, бесконечные боли, тоска. У меня - трубки, дырявые вены и пищалки. Хороши мы оба, да по отдельности, а? Кому ведь рассказать, не поверят.

[audio]http://pleer.com/tracks/2499191WBj[/audio]

Идёт уже второй месяц. Без изменений. Ни хуже. Ни лучше. Никак. Белая пелена перед глазами. Тишина в голове. Неужели всё закончится для нас именно так? Этого ли мы желали, отправляясь в объятия очередной авантюры? Солнце моё, взгляни на меня и скажи, что я ошибаюсь. Что впереди нас ждёт ещё много совместных историй. Мы не разойдёмся вот так, глупо, по чужой воле. Ведь мы не сказали друг другу самое главное. Ты меня слышишь? Знаю, слышишь. Я не хочу так уходить, родная. Еще рано. Нам еще рано. Боже! Как я не хочу уходить. Еще столько всего нужно увидеть, еще столько всего мне нужно тебе сказать. Мы недомолчали нашу тишину, недосмеяли наши комедии, не выплакали все слёзы. Я слишком долго ждал нужного момента и, кажется, я упустил последний шанс. А помнишь, как я сам когда-то говорил тебе: не упусти момент! Помнишь? Я говорил тебе это, когда ты сомневалась. Когда не была уверена в своих силах. Когда боялась. Ты боишься и сейчас, я знаю. И не спрашивай меня почему, я всё-равно тебе не отвечу. Плохой из меня собеседник сейчас, родная. Скучно со мной. Тихо. Но ведь раньше я столько говорил? На жизнь вперёд хватит. Так вот, не бойся. Ничего не бойся, пока я рядом с тобой. А эти слова ты помнишь? Пьяная моя от столбняка, и красивая в своём безумии, каково тебе тогда было... Сколько всего ты вытерпела и выплакала за меня. За нас обоих. Только сейчас не плач. Ты так красива, когда смотришь ясно и улыбаешься чисто. Делай так чаще, прошу тебя.
И никогда не сдавайся, как бы не было трудно. Руки опустить мы всегда успеем, плечи ссутулить мы всегда сможем. Держи голову прямо, смотри дерзко - ты ведь это умеешь. Ты ведь так прекрасна. Почему я так редко говорил тебе об этом?! Я так некрепко обнимал тебя, я так сухо целовал тебя. Каким же я был ослом. Я отдал бы всё, чтобы переиграть эту жизнь заново. Я бы встретил тебя раньше и не дал бы пройти мимо. Я уберег бы тебя от всего, что уже случилось. Я обязательно бы это сделал.

Послушай меня, родная, просто прими верное решение.

- Мисс Денаро.
На прикованную тумбу ложится пластиковый файл. На нём закреплены четыре белоснежных листа. Два оригинала - две копии. С печатью прямо поперек чужой жизни. Зато с красивым резным крестом и гербом! - Пожалуйста, не торопитесь. Мы дадим вам время подумать. Позвоните нам, когда будете готовы и приезжайте. Мы уладим все формальности. - Голос незнакомого мне человека тихий, спокойный, наработанный годами практики, но есть в нём что-то, что заставляет слушателя спотыкаться. Я понимаю, это уже не первый такой разговор. И раньше он наверняка заканчивался слезами, разбитыми стаканами...и совсем не исключено, что бились они о чью-то невиновную голову. Ведь это ты. Ты никогда не сдаёшься.
- Просто подумайте. Никаких изменений нет. Мы не вправе отказать Вам в обслуживании, но у нас нет положительных прогнозов. Извините. - Поверх листов ложится ручка, на случай, если решение вдруг будет принято незамедлительно. В тяжелом разговоре ставят точку расторопные шаги прочь.

Ничего не бойся, пока я с тобой.

Отредактировано Matias Rossi (23.07.2016 04:18:25)

+4

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
[mymp3]https://www.yt-download.org/download/320-57dbf4d1aac02-16240000/mp3/YgE70iZTFOM/Florence%2B%252B%2BThe%2BMachine%2B-%2BWish%2BThat%2BYou%2BWere%2BHere%2B%2528Lyrics%2529.mp3|Florence + The Machine - Wish That You Were Here[/mymp3]
Жизнь идет своим чередом, не взирая ни на чьи желания. Это законы природы – солнце всегда будет вставать на востоке и садиться на западе, в сутках всегда будет двадцать четыре часа, а за зимой последует весна, даже если вам будет отчаянно хотеться, чтобы бескрайнее торжество снега и метелей продолжалось вечно. Есть вещи, которые неподвластны никаким из уловок технократического мира, и есть в этом понимании неотвратимого и неконтролируемого что-то восхищающее, между тем – бесконечно ненавистное теми, кто отдал бы многое, лишь бы уметь обращать течение рек вспять и мановением руки изменять гравитацию, заставляя пули лететь по иной траектории или не быть выпущенными из заряженной пасти оружия вовсе. Куда бы направила эти самые пули Эммануэль, если бы у нее выдался на то шанс – назад, в тела тех, чьи руки нажали на курки без сожаления прощаясь с остатками человечного в своей душе, или же к себе, принимая на себя тяжелый свинцовый поцелуй?.. Задумавшись над тем, что однозначного ответа на такой, казалось бы, простой вопрос, дать самой себе она не смогла, женщина не заметила, как опущенная на обнаженный металл парапета ладонь примерзла к нему и обожгла руку не от холода, нет – от того, что пальцы занемели от застывшего в них напряжения. Эммануэль злилась: не то на саму себя – за внезапную потерю к жизни всякого интереса, ведь буквально пару лет назад в ее голове никогда бы не появились и зачатки мыслей, которые бы наталкивали на жертву во имя кого-то другого, не то на то самое, быстротечное и черствое к любым людским бедам и невзгодам, время. Время, которого у женщины с каждым днем становилось все меньше и меньше, несмотря на создаваемую иллюзию полной свободы воли и выбора; документы, лежащие в прозрачной папке где-то на заднем сиденье припаркованного неподалеку от набережной автомобиля, были подобно затмению в солнечный день – ничего, в сущности, не меняется, и день не становится ночью, но если знать, под каким углом и через какую призму посмотреть на небо, то открывается истинное положение вещей и отсутствие того самого, привычного до такой степени, что уже и не обращаешь внимание, когда оно есть – отсутствие бьющих в глаза ярких лучей. Оторвав руку от парапета, итальянка сморщилась, растирая алеющую ладонь, испещренную вдоль и поперек линиями – говорят, по ним некоторые умельцы могут предсказать весь ход жизни, включая количество браков, детей, внуков… И дату смерти в пересечениях кожных складок они тоже видят; Эммануэль уставилась стеклянным взглядом на собственную ладонь в поисках этих проклятых цифр, надеясь, что не увидит сегодняшней даты, но, вместе с тем, не желая знать, что ей придется жить еще лет тридцать. Она не вынесет такого длительного заключения в этом мире, если ей придется остаться одной. «Я не вынесу такого предательства от тебя, Матиас. Ты, черт возьми, не можешь оставить меня здесь, не можешь уйти первым, нет!..», - сжимая губы в тонкую полоску от обиды и полыхающей в груди холодной грусти, трясущимися руками пыталась Эммануэль выбить кремнем хоть один, тусклый огонек, который бы дал возможность прикурить, но попытки оставались безуспешными, а сигарета от падающих с неба снежных хлопьев только намокла, потеряв и вид, и вкус. Женщина выплюнула ту в сторону, утирая обветренные бледные губы тыльной стороной ладони; сейчас она не чувствовала себя ни красивой, ни даже привлекательной, ни, если говорить на чистоту, женщиной или вовсе человеком – просто некой оболочкой, бесцельно слоняющейся по улицам бурлящего жизнью города, и от этой всей «живой» атмосферы скулы сводило в приступе отвращения и зависти. Эммануэль ненавидела всеми фибрами усталой своей души этот остров и ранее, но только сейчас он открылся ей во всей своей жестокой красоте, которая насмехалась над чужестранкой, угодившей в ловушку на земле, которая не могла ни защитить, ни дать сил на то, чтобы выжить в одиночестве. Только сейчас она осознала, что несмотря на все связи и верных людей, несмотря на банковские счета, обеспечивающие безбедное существование, Эммануэль оставалась одинокой и опустошенной, живущей, будто бы вечно в проклятом затмении, начавшемся в декабре минувшего года – именно тогда она лишилась своего небесного светила, своего проводника, своего хранителя, далеко не ангела, но уж точно самого преданного из всех существ, ниспосланных блуждать среди людей. Она помнила так четко, будто бы это произошло буквально вчера, как Его глаза, впитавшие в себя ржавую пыль африканских земель, закрылись, оставляя, быть может, частицу своей души в том Богом забытом месте, затерянном на огромном материке между двух океанов. И этой самой частицы не хватает сейчас, чтобы Он вернулся к тому, что преданно ждет, вопреки прогнозам, слухам и фактам. Ждет, потому что это единственное, что ей остается делать.

I still see you in the light gor you, the shadows fight
And it's beautiful but there's that tug in the sight
I must stop time traveling, you're always on my mind.

Стук металлического наконечника трости, которую Эммануэль сжимала своей рукой, стал уже родным и привычным для слуха – женщина знала, что эта ее особенность с ней не на всю жизнь, но почему-то именно отождествление себя с калекой помогало справляться со всей гаммой серых, пустых и безжизненных эмоций, испытывать которые было сродни непрекращающейся пытки. Итальянка шла медленно, прихрамывая на раненую ногу, с которой всего неделю назад сняли гипс; прошел месяц, и на ней уже стали заживать первые раны, гораздо быстрее, чем врачи могли ожидать, но совершенно привычно для самой Эммы, потому как без всех этих вечных порезов, травм, ожогов и царапин она не была бы самой собой. Даже сейчас ее запястье пересекал свежий глубокий порез, но не было нужды его прятать, за него не было стыдно, как то обычно бывает со следами неумелого суицида; Эммануэль порезалась об осколки слетевшего под ноги баснословно дорогого хрусталя, который для женщины тогда не стоит ни гроша, а вот высказанные кем-то соболезнования разбередили ноющие раны и оказались катализатором для целого эмоционального извержения. Хорошо, что у нее под рукой не оказалось заряженного глока, иначе извержение это оказалось бы, в прямом смысле, смертоносным, но в ход пошла лишь посуда, разбивающаяся о закрывающуюся в попытке защититься от барского гнева, дверь. Эммануэль была не в себе, с безумными глазами, полными слез, выкрикивая вместе с проклятьями один единственный вопрос, который, наверное, будет сниться ее людям в кошмарах еще долго – «Соболезнования?.. Да как вы посмели похоронить его?!». Кто знал, что сочувствие может обернуться штормом. Кто знал, что этой женщине настолько тяжело, ведь внешне, внешне она оставалась неизменной! «Как вы посмели похоронить его!», - кричала Эммануэль, опускаясь на колени и рыдая на груде прозрачных осколков, так походящих на ее собственную жизнь; ни то, ни другое уже не представлялось возможности склеить назад так, чтобы былые повреждения стали незаметны для постороннего глаза.
И это повторялось изо дня в день; дома, в ложе ресторана, где она обедала в окружение верных ей и Матиасу людей; в кабинете главного врача, карман которого уже, вероятно, порвался от количество внезапно попавших в него зеленых купюр.
- Мы не вправе отказать… - оправдывается он.
- Вы не настолько глупы, чтобы лишать себя таких доходов, - цинично усмехается Эммануэль, отталкивая от себя протянутые листы, - Но Вы крайне назойливы, а я не люблю это, - цедит она сквозь зубы с несвойственным ей высокомерием и плохо скрываемым раздражением. Ее раздражает неуверенность всех в том, что медицина справится и с этим случаем; ее раздражает неуверенность в том, что ее мужчина, ее Матиас, сможет справится и с этим. Ведь после всего…
- После всего, что мы пережили, - шепчет Эмма, подходя к неподвижному уже вот сорок третий день к ряду Росси, - Умереть на больничной койке – скажи, разве это похоже на тебя?.. – на ее губах играет едва уловимая в холодном солнечном свете улыбка, и эта улыбка не несет в себе ничего, кроме невыплаканных страданий. Она наклоняется ближе, нежно проводя руками по поседевшим волосам и вспоминая, как ее пальцы путались в них в приступах бреда, тогда, в Джакарте. – С Гудзона уже повеяло весной… Я знаю, что до Атлантики здесь рукой подать, - шепчет тихо-тихо по-итальянски, а ресницы дрожат от тяжести влаги, скопившейся на них, - Но этот ветер, с которым я говорила, он совершенно точно был тихоокеанский, такой теплый, такой… - делает глубокий вдох, проглатывая первые слезы, и обрывает фразу, не находя смелости озвучить ту полностью, - Ты же знаешь, что я привыкла быть одной, я всю жизнь жила сама по себе, мне нравилось это. Но сейчас я не могу возвращаться домой, зная, что для меня в родных окнах никто не зажжет свет, - ее голова ложиться на мужскую грудь, а за закрытыми глазами Эммануэль представляет, как Матиас накрывает ее своими руками и гладит пальцами по щеке, - Как бы я хотела, чтобы ты был там со мной. Как бы я хотела…
На прощание она целует его в сухие губы украдкой, стыдливо скрывая свое лицо от стоящей позади медсестры. И выходит, в коридоре крепко-крепко зажимая рот ладонью, не позволяя себе ревом подбитого зверя залить больничные коридоры, задыхаясь от болезненных стонов, слез и слюны, скопившихся во рту вместе с желчной горечью. Трость, помогающая устоять на ногах, глухо падает на пол, когда Эмма раскрывает ладонь и скользит той по стене, к которой отворачивается, закрываясь от всех бьющих наотмашь проблем.
«Как бы я хотела, чтобы ты был со мной… Чтобы ты был здесь».

I'm reaching out with every note I sing
And I hope it gets to you on some Pacific wind,
Wraps itself around you and whispers in your ear
Tells you that I miss you and I wish that you were here...

[AVA]https://67.media.tumblr.com/a083fa49ea89fafd4f523c1f8346ce61/tumblr_odlnebQqOm1us77qko1_250.png[/AVA]
[SGN]https://66.media.tumblr.com/123e01931668b2246cced4ccd167b896/tumblr_odlnebQqOm1us77qko2_400.png[/SGN]

Отредактировано Emmanuelle Denaro (16.09.2016 15:42:34)

+5

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
[icon]http://sf.uploads.ru/Uz9jc.png[/icon]Мне кажется, что Господь придумал кому не для страданий. Это физическое состояние абсолютного вакуума, в котором предостаточно времени, чтобы подумать над своей жизнью, поступками и хорошенько вспомнить всё то, что когда-то было. Удивительная способность организма не гнить раньше времени, выкручивает тумблеры памяти и прочих ментальных ощущений на максимальную скорость и чувствительность, пороги которой сейчас, знаешь, неприлично задраны на «полную катушку». Все детали, все недосказанные слова, все скрытые жесты, которые когда-то остались за кулисами, всё всплывает в памяти и рисуется перед глазами четкой картинкой. И если бы я только мог, я бы разочарованно зажмурился, поджал бы губы и хлопнул себя по лицу ладонью с единственной мыслью «так вот оно что!». Но думать мне не запрещается, а вот действовать – едва ли. Любое моё движение встречается абсолютной тишиной в теле. У меня будто нет ни рук, ни ног. Я бестелесная субстанция, которая способна двигаться исключительно росчерком сердечного и дыхательного ритма на мониторе. То тут подпрыгнет, то там вздрогнет пуще положенного, то здесь очертится ровной линией. Но именно сейчас и именно в этом состоянии, я помню всё, словно это было вчера, словно это было сегодня, словно это происходит прямо сейчас.
Глупо люди считают, что вся жизнь проносится за считанные секунды, когда смерть подбирается слишком быстро. Это не так. У меня идёт уже сорок третий день, а я всё смотрю это кино и не могу оторвать «глаз». Делаю очередной искусственный вдох и картинка перед глазами меняется как по щелчку костлявых пальцев.

Здесь отвратительный кофе. — Ты смотришь на серую, неприметную чашку, в чашке – кофе, у него нет насыщенного цвета и вкуса, а дешевая молочная пенка стелется по белым стенкам весьма неэстетичными разводами. Я только поднимаю от бумаг глаза, смотрю исподлобья, наблюдая надменный взгляд, которым ты одариваешь меня сию же секунду.
Так пойди и застрели баристу. — Равнодушно отвечаю я, слюнявлю палец и перекладываю в сторону лист, поправляю очки на переносице. Но мне что-то мешает сидеть молча и заниматься своим делом, что-то подталкивает меня нанести ощутимый укол снова, и я снова открываю рот и тем самым чудовищно раздражаю тебя:
Это бар, а не кафетерий. — бросаю вслед твоим глазам, закатывающимся под верхнее веко в жесте наивысшего раздражения. У нас на столе пара закусок, с моей стороны стакан пива и пепельница с двумя окурками, на подходе третий. Мы на Сицилии, а на дворе тринадцатый год. Мы прилетели сюда несколько дней назад, когда обстановка в семье накалилась и вынудила меня покинуть Штаты, к которым я еще не успел привыкнуть. Зато ты во всю обжилась там и всеми силами старалась тогда сорвать поездку на родину. В Италии тебя никто не ждал с распростёртыми объятиями, это место вообще перестало ассоциироваться у тебя с родиной. А когда пришлось оказаться-таки на сицилийской земле, ты решила, что сможешь позволить себе абсолютно всё, в качестве хорошей компенсации за свою несвободу. А я – злился. Маттео решил, что мне очень идёт роль няньки и справляюсь я с ней намного лучше, чем солдатики, расставленные, как фигурки, вокруг нас и этого проклятого бара. Они скучают и бросают неравнодушные взгляды в твою сторону. Но в них больше страха, чем скрытого потайного желания. А еще Маттео считает, что Консильери сейчас совсем не нужен, и потому, он может смело болтаться по Палермо и плевать в потолок в то время, когда внутренний организм семьи кровоточит, дрожит и грозится развалиться на части – удивительно прекрасная политика.
Я вчитываюсь в смету, стараясь пропускать мимо ушей любые внешние раздражители: музыку, людей, твои фразы, брошенные в никуда, посторонние звуки; но я вынужден отрывать взгляд от бумаг всякий раз, когда в непосредственной близости от нашего столика проходят люди. У меня под пиджаком пистолет, времена – неспокойные и я вправе воспользоваться оружием при любой ситуации, угрожающей женщине, сидящей напротив. Я никак не могу понять, какую роль я занимаю сейчас в семье. Советник? Телохранитель? Всё та же нянька? Пёс, которому на шею набросили строгий ошейник?
Из моих рук бесцеремонно вырывается документ, я поднимаю глаза, встречаюсь с изумрудной зеленью глаз напротив, они смеются и отдают жестокостью, но, как бы то ни было, какой-то естественной.
[audio]http://pleer.com/tracks/85933aXuM[/audio]
Ты слышишь, советник? — Говоришь мне. Я непонимающе вскидываю брови.
Музыка. — Ты поясняешь. Я смотрю на твои губы, передернутые презрительной усмешкой.
И? — Всё также равнодушно интересуюсь я.
Повисает пауза. Недолгая. Ты меряешь меня взглядом, словно прикидываешь в уме, подойду ли я по росту, по внешнему виду, моя рубашка достаточно сочетается по тону с твоим платьем, не взмок ли я, как паршивая портовая свинья в эти +35 за бортом. Твой взгляд проходит по небритому подбородку, ты морщишься, моя седая щетина тебя сейчас не привлекает. Тебя ничего во мне не привлекает: ни взгляд, который для тебя несет больше угрозы, чем защиты, беседы у нас не складываются, тебя раздражают мои жидкие брови, морщины в глазах, тонкие и бездушные губы. Но ты принимаешь решение. Неверное, как мне тогда казалось.
Может потанцуем?
Я здесь не для того, чтобы тебя развлекать, Эммануэль. — Хлёстко отвечаю я и забираю бумаги из твоих рук и вижу, как в твоих глазах зарождается злость и обида. Как я тогда был не прав.
И, казалось бы всё, конфликт исчерпан, ты снова пьёшь остывший, безвкусный кофе, я снова занимаюсь бумагами, музыка всё также играет. Но к столику подходит третье действующее лицо: Молод, ухожен, подтянут, одет с иголочки, итальянец до мозга костей. Протягивает руку, склоняется к столику, вежливо здоровается и приглашает танцевать. Я смотрю на него, а ты смотришь на меня – в твоих глазах танцуют бесы, извиваются, ластятся к яркой радужке, лижут языками глубокий черный зрачок.
Она не танцует. — Сухо отвечаю я, не поднимаясь со стула. Зато поднимаешься ты, с удовольствием вкладываешь руку в ладонь незнакомого мне человека. Извиняешься, делаешь два шага ко мне, наклоняешься близко к уху, опираешься ладонью на скрипучую спинку моего стула. Демонстрируешь мне своё обнаженное плечо, незнакомцу позади – выразительные формы бёдер.
Кто ты такой, чтобы запрещать мне? — Я чувствую, как твои губы расползаются в презрительной улыбке, я слышу, как эта улыбка сквозит в твоем голосе. Но я не смею пошевелиться, скованный раздражением и сухой горячей злостью. — Никто. — Ты прибиваешь мой стул к полу, резким хлёстким словом. Я чувствую, как опасно от моего уха твои губы. — Тебе велено меня защищать? Делай свою работу. — Твоя ладонь капризно хлопает по спинке стула и ты отстраняешься, увлекаемая незнакомцем на полный танцпол.
Я делаю отстранённый жест рукой двум солдатам, прошу их удалиться. Откладываю документы. Наблюдаю со стороны и то и дело встречаюсь взглядом с тобой, когда проходит мимо меня очередной круг танца твоих глаз. Милая беседа, весьма сокровенная поза, улыбки, смешки, у незнакомца, танцующего с тобой сапфировые запонки – нехороший признак. Я курю четвертую, а ты танцуешь, что-то обещаешь между прочим, о чём-то договариваешься, я даже пытаюсь читать по губам, о чём именно. Знаю, что ты способна на всё.
Моя интуиция меня не подводит. [float=right]https://67.media.tumblr.com/bb5cacdc6ea709255aea2d7849ac51c1/tumblr_nkzcr4G8IS1qelcsmo1_250.gif[/float]
Куда ты собралась, я тебя никуда не отпускал. — Ты подходишь, чтобы забрать сумочку, бросить несколько бумажек за дрянной кофе и мою дрянную компанию.
Тебе и не требуется. — Ты протягиваешь руку, берешь незнакомца за запястье. Это всё игра, я знаю, зато какая. Мы оба-лопуха, верим! — Меня есть кому защитить. — Слова больно бьют по моей гордости.


Я делаю жадный вдох сквозь полиуретановую трубку, вставленную глубоко в мою глотку. Клянусь, если я проснусь из этого неприлично долгого сна, я еще долго буду ходить безголосым. Кислородный мешок сдувается, превращаясь на секунду в жалкую тряпку, а потом вновь надувается, скрипят резиновые бока, наполняясь кислым, застарелым и затхлым воздухом, выкидываемым лёгкими наружу. С новым вдохом и дежурным свистом аппарата у меня за головой, приходит новая картинка. Вместе с ней, мне на грудь ложится твоя ладонь. И попробуй только подумать, что я её не чувствую.

Вода была настолько холодной, что мне свело руки сразу, стоило только кинуться с головой в её грязную, пахнущую ржавчиной пучину. Если спросить меня о том, зачем я прыгнул тогда следом за скрипучей металлической коробкой, медленно уходящей ко дну, я не смогу дать ответ. Даже сейчас, когда, казалось бы, двадцать пять раз обо всём подумал, всё вспомнил и нисколько не пожалел. Ответ на этот вопрос утонул вместе со старым лифтом, дверь которого я беспомощно дёргал под водой чувствуя, что захлебнусь сам вот-вот. Сверху воду прошивали вспышки выстрелов. По нашим грешным головам беспощадно палили из огнестрельного, сохраняя остатки надежды похоронить нас под водой уже вдвоём. С того момента, как я оторвал стопы от берега в не самом грациозном, но отчаянном прыжке, моя непричастность закончилась. Напиталась ледяной водой и быстро ушла ко дну, захлёбываясь от ненужности. Я остался один на один с нешуточной глубиной, собственным эго и твоими бесшумными криками.
[float=left]http://sf.uploads.ru/CmTOJ.gif[/float]Не помню, как вскрывал эту проклятую дверь, но хорошо помню, что на решетке была крючковатая зазубрена, о которую я ощутимо рвал ладонь снова и снова, когда пытался дёргать старый замок на себя. Он поддался раза с двадцатого. В тот момент, когда петля двери не выдержала раньше амбарного замка (по-другому эту конструкцию у меня язык не поворачивается назвать) я уже готов был сдаться. Над головой осталось слишком много воды, чтобы выплыть на последнем вдохе. Недостаток воздуха давил на виски, в глазах пятнами плыл грядущий обморок, но я фокусировал взгляд на твоём бледном лице, подкрашенным синевой воды и редким солнечным светом с поверхности. Оно было неестественно бледным. Еще минуту назад оно хранило на себе всполохи агонии и отчаяния, ведь в твоих лёгких тоже кончался воздух. А через минуту, сквозь очередную бесполезную попытку рвануть голыми руками замок, я уже вижу абсолютное смирение и готовность сделать жадный вдох, чтобы наполнить оголодавшие лёгкие порцией воды. И ты это делаешь. У меня на глазах. Широко раскрываешь рот, я вижу, как раздувается от хлынувшей воды, грудь, как широко распахиваются глаза. Ты уже готова и отталкиваешь мои руки, пытающиеся помочь тебе. И в эту секунду дверь поддается. И я только помню, что схватил тебя за шиворот, как щенка. Никаких красивых картинок спасения, нелепая попытка зацепиться за твой ситцевый наряд, ставший скользким в воде. Я глотал воду, когда мы всплывали вместе. На поверхности нас никто уже не ждал, горячими оставались только следы чужих ног на каменной крошке.
http://s6.uploads.ru/8UJk5.gif


А дальше, словно тёплый летний сон, ко мне возвращается воспоминание о Джакарте. Всё последовательно, всё по часам, словно я опять прохожу через всю свою жизнь медленным и размеренным шагом.
Я вспоминаю липкую и беспощадную жару, безумную влажность, от которой каждая царапина превращалась в глубокую, сочащуюся рану в считанные часы. Я помню эти пыльные улицы, истосковавшиеся по дождю и прохладным ночам. Асфальт здесь разучился остывать совсем. Я вспоминаю заново тот момент, когда наша с тобой жизнь переменилась совсем.

Держите её крепче, прошу Вас.
Я решительно смыкаю руки у тебя на груди, прижимаю к своей, чтобы не рвалась избавиться от моих назойливых объятий. В этом невыносимом пекле, когда температура больного тела достигает сорока и пяти градусов, лишняя порция тепла кажется невыносимой и раздирающей изнутри. К ней прибавляется глухая, но постоянная боль, перемежающаяся со схваткообразными мышечными спазмами. Что может быть лучше, чем ощутить всё в сто крат сильнее благодаря чьим-то, читай моим, крепким, таким же неприятно горячим и сейчас особенно грубым рукам.
Если Вы не можете попасть в вену, я сделаю это за Вас. — У меня не хватает сил и желания держать. Ты неприятно стонешь под моими руками, у тебя нет сил даже плакать, потому что больно и неприятно. Ты просто морщишься, жмуришь тёмные, запавшие веки, кусаешь пересохшую губу и мне невыносимо жаль тебя. И эта жалость никак не может убраться прочь даже под мыслями о том, что я пытаюсь помочь и облегчить эти страдания. Зачем они нам вообще тогда были нужны? В нашей голове родился такой замечательный план, мы так удачно улизнули из страны, оставив позади практически все угрозы и проблемы. Я вёз её сюда не для того, чтобы бросить в объятия столбняка, но он пришёл без спроса, как чуткое напоминание о недавнем прошлом, как наказание за все наши ошибки.
И я продолжаю держать, плотно стискивая руки на её плечах. Ты пытаешься вытащить из себя иглу катетера, не с первого раза, установленного в блуждающую на локтевом сгибе вену. Все руки синие, лицо белое, как мел, ты что-то шепчешь мне. Просишь отпустить или, наоборот укрыть одеялом. Я молча выношу весь этот бред, слежу за увесистым мешком капельницы, считаю каждую каплю, падающую в дозатор и представляю в уме, сколько еще таких капель должно упасть, чтобы тебе стало легче. Проходят сутки, которые я размениваю только на короткие перекуры, такие же быстрые и рваные перекусы и снова возвращаюсь в постель, дожидаясь, когда же стрелка часов дойдёт до очередной отметки, а из сломанных часов, которые не привыкли, чтоб за их работой следили здесь, вылетит кукушка и просигнализирует об окончании мучений. Но проходят вторые сутки, и даются они легче. Ты дышишь ровнее и крепче спишь, а когда возвращаются судороги, я снова держу тебя, размыкаю стиснутую намертво челюсть, чтобы прижать ложкой язык и всё думаю, что это, наверное, испытание. И если мы пройдём его с той смелостью, которой всегда хвастались перед озлобленной общественностью, то хуже уже не будет. Но с мыслью о лучшем я засыпаю. Меня меняет врач. А когда просыпаюсь, то вижу тебя…
[float=right]http://sf.uploads.ru/APIzQ.gif[/float]Ты на ногах, встала с постели. Я думаю сразу, а сколько, собственно, я проспал? Стоишь по другую сторону комнаты, у небольшого зеркала, покрытого застарелыми разводами (кто-то скверно это зеркало помыл) не то грязи, не то пыли. В густом, сизом отражении, смотришь на себя-нагую, в зеркало, укрываешься простынёй, еще не успевшей просохнуть от пота прошедших мучений. Смотришь на лопатки и спину, испещрённые мелкими царапинами, ссадинами, сжимаешь перебинтованной рукой, которую провезла о старый гвоздь несколько дней назад, простынь у груди. Ты слаба, всё также бледна, но во взгляде теперь ясность, нежность, непреодолимая усталость и благодарность, с которой Ты впервые смотришь на меня сквозь мутное отражение старого зеркала. И я забираю этот взгляд с собой, в омут горячих воспоминаний, с твердым пониманием ненужности слов и жестов. Достаточно просто глаз.


Из тёплых, словно нега, воспоминаний, меня выдёргивает её голос. Клянусь, я отчетливо слышу каждое её слово, но сколько не силюсь связать каждое произнесенное в единое и смысловое предложение – не могу. Я слышу какие-то глухие отрезки фраз, а фразы не строятся, разбегаются от меня. Я пытаюсь их возвратить, чтобы услышать еще раз, словно мотаю плёнку назад, но мгновенно забываю только что произнесённое и слышу уже новое, и не могу сконцентрироваться, не могу услышать. Это какая-то пытка. Я силюсь проснуться, потому что мне хочется, чтобы каждое слово она повторила еще раз, хочется попросить её говорить чуть громче, чуть медленнее. Я пытаюсь. О моих бесполезных потугах говорит учащенный пульс, прыгающий кривой на аппарате. Он показывает 61, а потом вдруг почти сразу 85 и аппарат откликается коротким одиночным писком, предупреждая о возможном начале тахикардии. Пульс ползёт выше почти до 97, замирает на этой отметке, вынуждая медперсонал заглянуть в палату, но тут же покинуть её, убедившись в естественности моего поведения. Никто не замечает мои бездарные попытки разлепить глаза. Дрожит 97, а потом обессиленно падает до 92…87…81…75…, и я возвращаюсь в своё тело. Бесполезное, слабое, в дырках. От него больше нет никакой пользы, если я не в силах им управлять. Слышу что-то про свет, ассоциирую его с концом тоннеля, где-то глубоко внутри иронично ухмыляюсь. Даже не представляю, о чем она говорит сейчас, а так бы хотелось. Зато отчетливо чувствую поцелуй. Не чувствую губами, а просто вспоминаю это незабываемое ощущение её губ. Моя память быстро подкидывает мне червовый туз из колоды, кивает, мол, погляди, с издёвкой шепчет.

И я вспоминаю.

Во Франции сегодня холодно. Да и холодно вообще, потому что декабрь в Европе явно не создан для отдыха на открытом воздухе. И не важно, куда мы летим, в Африку или в другие тёплые края, пригород Парижа, где мы останавливаемся на пересадку, встречает стылым воздухом, едва добравшимся до отметки +5 по Цельсию, полным отсутствием ветра и изморозью на траве. Но почему-то именно в эту промозглую и совсем не комфортную погоду, мы с тобой выбираем отдых на открытом воздухе. Какую-то веранду, обустроенную для нас на скорую руку. Кажется, когда это это была смотровая площадка аэродрома. Аэродром закрылся, превратился в посадочное поле для частных воздушных судов, а мы тут, на деревянных шезлонгах любуемся видом далёкого Парижа ниже по холму, тянем красное вино и наслаждаемся разряженным зимним воздухом. Мы, кажется, пили тогда с тобой за удачу?
Не знаю как тебе, а мне тогда повезло. Я так хорошо запомнил ту ночь, но не рискнул сказать тебе об этом. Толи боялся вогнать в краску, толи напротив, отпугнуть воспоминаниями о случайно близости, которая стала для нас обоих неожиданной. Не могу сейчас сказать, от чего я тогда хотел тебя больше всего на свете. Не пойми превратно, ты привлекательна и желанна для меня всегда, но тогда, я не мог думать ни о чём, кроме тебя. И не важно, что у нас было много дел и так мало времени, и совсем безразлично, что нас могли бы увидеть или отвлечь, и температура воздуха вокруг нас, отсутствие должного комфорта, но наличие абсолютной романтики делали своё дело. Я хорошо помню твоё лицо прямо напротив моего. Я смотрел тогда тебе в глаза и думал, от чего я? Старый, глуповатый пёс, которому давно пора бросить воевать и растить не то что своих детей, внуков пора. В моём теле столько дырок, сколько нет в швейцарском сыре; я реагирую на погоду, у меня болит левое плечо, я глотаю аспирин и морщусь в ванной, прилипая шершавой щекой к ледяному кафелю. Мне далеко за тридцать пять, я не хорош собой, как может быть хорош чистокровный итальянец. Моя кровь не чиста, как должно, о чём еще говорить? Я не Аполлон, говорю по-итальянски с безобразным акцентом, по-английски – того хуже. У меня тьма вредных привычек. По меркам итальянских женщин я не имею ни рода, ни племени.
[float=right]http://sh.uploads.ru/PuOim.gif[/float]Но почему именно я? Именно я удостоен такого взгляда и такой улыбки. Твоей улыбки. Женщины, чья красота готова конкурировать с любой другой этого мира: американкой, итальянкой, англичанкой или русской. Почему именно ты? Молодая, свежая, сильная духом и телом, такая живая и целеустремленная. Почему именно ты сейчас греешь мои кости ладонями, теплом так глубоко проникая сквозь кожу и плоть. Почему ты так крепко целуешь, что мне невольно сводит скулы? Почему ты раздеваешь меня и шепчешь сквозь плотно сомкнутые губы о том, что хочешь, что может быть больше не будет момента, - как же ты была права, - и то, что на тесную кабинку уборной ты точно не согласишься. Мы, кажется, даже смеялись минуту-другую, а после, я ловил твои стоны губами и крепко сжимал в кулаках края твоей тонкой рубашки.


Смогу ли я забыть всё это, если мне всё же придётся уйти? Смогу ли я отпустить? И я очень надеюсь, что по ту сторону мне не дадут шанса наблюдать за тобой. Едва ли я смогу терпеть конкуренцию, ведь когда-нибудь ей всё же суждено будет случиться? И тогда я буду гулять сквозняком по твоему дому, переворачивать старые вазы, трепать платья, пропитанные такими знакомыми духами, пугать твоего кота, распахивать окна, тушить ревниво зажженный камин и рвать твои простыни, чтобы их больше никто не рвал. Я не смогу упокоиться без тебя, в мыслях о том, что жизнь твоя началась с новой страницы, а старые уже пролистаны и забыты. Меня не будет утешать даже мысль о том, что ты, возможно помнишь, возможно хранишь даже фото, где-нибудь на нижней полки шкафа в гостиной, где преимущественно трофеи с дальних поездок, хорошая классика книг, старые музыкальные пластинки и чужие фото в рамках. Я найду свой покой только тогда, когда найдёшь ты. В противном случае, мне придётся стать тем самым злым призраком, которых боится народ. Ты продашь дом, а я последую за тобой. Ты переедешь в другую страну, а я буду мчаться за проклятым самолётом, - ведь это не они оставляют следы в небе, а мы, души, оставшиеся в прошлом.
[float=left]http://s8.uploads.ru/buAsL.gif[/float]И хочешь ли ты того, или нет, я буду с тобой до конца. А пока твоё сердце беспощадно бьётся о больничные стены моей беспомощности, моё требовательно лупится об этот проклятый аппарат. Пока ты утираешь горькие слёзы на обветренных щеках, я смотрю на свежую картинку твоего любования Гудзоном. Я знаю, что ветер тёплый, я вижу, как ты устало улыбаешься, но, кажется, отпускаешь всё то плохое, с постепенным уходом зимы. Ты делаешь всё правильно, только вернись ко мне завтра и посмотри, что плачешь по мне не зря, а я не зря борюсь с таким привлекательным, но таким опрометчивым желанием выдохнуть последний раз и уйти.

So long
It was so long ago
But I've still got the blues for you

Отредактировано Matias Rossi (19.09.2016 02:37:36)

+3

5

- Может, ты еще и вернуться туда захочешь?
- Может и захочу, - пожимает плечами Эмма и кривит губы, - Тебе-то какое дело?
- Мне дела никакого нет, ты уж прости за откровенность, ни до того, что у тебя там в башке сейчас происходит, ни до того, что будет с бедными ниггерами тогда, когда твоя нога снова ступит на ту землю, но, понимаешь… - вздыхает Скотт, перекатывая по небу табачный листик и отплевывая его куда-то в сторону, недовольно цокая языком, будто бы его заставляют объяснять, почему «дважды два – четыре» трехлетнему ребенку. Эмма, кстати говоря, несмотря на грозный вид, глазами походит сейчас на сущее дитё, которого необходимо направить на путь истинный, пока он не набил себе шишек или того хуже – не свернул шею на кривой дорожке, где ноги его не должно было быть. – Мне есть дело до твоей сохранности, - итальянка хмурится и открывает рот, дабы высказать свои сомнения по поводу искренности своего собеседника, но тот опережает ее, выставляя вперед ладонь в жесте, просящем не перебивать и дать возможность закончить свою фразу, ведь больше он не скажет ни слова – во-первых, не любит повторять одно и то же дважды, а во-вторых, он смертельно устал для того, чтобы играть в воспитателя, ведь буквально два часа назад его ноги сошли «на автопилоте» по трапу самолета, приземлившегося в Нью-Йорке после трансатлантического перелета, в котором компанию ему составлял один из лучших нейрохирургов Европы, нанятый для «чрезвычайно сложного и требующего полной конфиденциальности случая». – А еще мне есть дело до того, что может произойти здесь, на Манхэттене за твое отсутствие. Ты же понимаешь, что… - но женщина перебивает его, в этот раз не обращая внимания ни на какие молчаливые просьбы об уважении говорящего.
- Без моей подписи они ничего, ни-че-го не смогут сделать. Ни одну кнопку не смогут нажать без моей чертовой закорючки, понимаешь? – передразнивает весьма остро итальянка Скотта, пока он молчаливо психует, отворачиваясь в сторону и крепко сжимая сложенные на груди руки «в замок».
- Вот именно, Эмма, что… Как ты там сказала? «Ни одной кнопки не нажмут», так? А иногда ОЧЕНЬ ВАЖНО вовремя на что-то нажать и что-то сделать!.. – впервые за, кажется, свою жизнь и дружбу с Денаро, мужчина повышает на нее голос, - Бездействие, Эмма, не есть гарант того, что вернувшись с упоительным чувство свершившегося возмездия, тебя не встретят с новостью о том, что счет в похоронном бюро уже выставлен для оплаты! – звонкая пощечина оглушила, кажется, даже ту, что подняла свою руку в резком и хлестком движении, вымещая на чужую щетинистую щеку весь накопившийся внутри гнев, всю концентрированную днями без слез, боль. Эммануэль отпрянула в сторону, зажимая ладонь между коленей, чтобы ее как можно быстрее перестало жечь; Скотт сглотнул соленую слюну, смешавшуюся с кровью – женская рука с тяжелыми кольцами на пальцах, по всей видимости, прошлась еще и по губе, разбив ту. Но это никак не помешало мужчине закончить мысль. – Что ты будешь делать в такой ситуации, скажи? Куда и кому помчишься мстить, после того, как на крышку гроба, в котором будет лежать дорогой тебе человек, накидают побыстрее земли, а?
- Заткнись, - цедит по слогам итальянка, одаривая своего друга таким взглядом, который в пору воспламенять сухой хворост без спичек и бензина, и он прекрасно знает, что значит такой ее взгляд – она просто боится признаться в том, что не права; просто не может наступить на горло своему эгоизму и тщеславию, даже осознавая, что это может повлечь за собой череду непоправимых ошибок. Скотт, читая в ее глазах просьбу «Убеди меня остаться», усмехается, но только затем, чтобы тут же тяжело вздохнуть, прижимая потные ладони к ледяному лбу в попытках привести свои мысли в порядок, ведь кто-то, в конце концов, должен начать рассуждать здраво, при том – за двоих.
- Я понимаю, как тебе…
- Не понимаешь.
- Я могу представить...
- Не можешь! – Эмма срывается с подлокотника дивана, на котором сидела и молча мирилась с тем, что правда, срывающаяся с губ Скотта, бьет по ней ничуть не мягче, чем ее ладонь ударила ранее по его щеке; Эмма срывается с места, забывая про трость и оступаясь с первого же импульсивного шага, сделанного в сторону друга с выставленным вперед указательным пальцем. Ей нужно несколько мгновений, чтобы подхватить трость и, прихрамывая, сровняться с мужчиной, утыкаясь ногтем в его затянутую в пиджак грудь. – Ты живешь для себя, Скотти. Ты живешь один. Без привязанностей, - высокомерно гнет и губы, и свою линию, и длинный палец на правой руке, итальянка, - Без обязательств. Я бы сказала, что ты и без чувств живешь, но минутами пятью ранее ты пытался доказать, что хоть волноваться умеешь, раз полюбить так никого и не смог. И, знаешь, я могу только порадоваться за тебя. За то, что ты не знаешь тех оттенков и той глубины свербящего чувства боли, которое приходит вместе с привязанностью к кому-то, - губы Эммы почти что белые, а скулы – острые настолько, что они разрезают тяжелый воздух в помещении с каждым едва уловимым движением, преисполненном первозданной ненавистью. К проклятым африканцам, к проклятой стране, к песку, к самолетам, летающим так медленно, к людям… К самой себе.
- Теперь я понимаю, почему ты не можешь подписать эти бумаги из клиники, - разочарованно отозвался Скотт, одним резким движением убирая руки женщины от себя и вставая со стола, на краю которого сидел, - Не потому, что ты любишь его. – пауза. Лицо Денаро озарено искренним непониманием. - Потому, что отпустив его, ты лишишь себя возможности упиваться этой своей «болью» и перестанешь быть в глазах окружающих великой мученицей. – мужчина подошел так близко к Эмме, как только мог, воспользовавшись тем, что она растерялась и затихла, и буквально выплюнул ей в лицо с нескрываемым отвращением, - Ты – просто трусливая эгоистка, Эммануэль.
За хлопнувшаяся за спиной дверь заставила женщину вздрогнуть всем телом, закрывая глаза не то от страха, не то от удивления, а может быть и для того, чтобы не встречаться взглядом со своим же отражением в запотевшем холодном окне – там, поверх серой испарины и мокрых следов от валяющихся второй день подряд с неба снежинок, вырисовывается силуэт женщины, которой на самом деле является Денаро. И этот силуэт сейчас противен его обладательнице настолько, насколько вообще человек может ненавидеть самого себя.

- Скажи, Матиас, что мне со всем этим делать?.. Куда ни бросься – везде ворох оставленных после тебя проблем, трудностей, неурядиц. Меня спрашивают о том, как быть с этим, а как быть с тем, а я… Я не знаю, что отвечать им. Я не умею руководить людьми. Я ничего не смыслю в ведении бизнеса, я не стратег, не тактик, не боец даже, несмотря на то, что чуть было не сорвалась на другой конец света в погоне за призрачным возмездием… Перестреляла бы черные безмозглые головы, а толку – проблем бы добавила нам… Или уже себе и только себе? – Эммануэль стояла у окна, с левой стороны от оборудованной по последнему слову медицинских технологий койке, чуть подрагивая от стука весенней капели по железным карнизам и мерному периодическому сигналу установленной аппаратуры – той, что заменила жизненно необходимые органы Матиасу, когда он решил забыться длинным-длинным сном. – Скажи, Матиас, все это -  не часть ли какого-то твоего плана, о котором ты не поставил меня в известность? – она усмехнулась, украдкой бросая взгляд на лежащую обездвиженную фигуру, будто бы боялась увидеть, что Росси открыл глаза и все это время молча слушал ее. Смог бы он простить ей предательство, пусть не совершенное, но возникшее в ее помутненном рассудке? Но глаза мужчины оставались крепко закрытыми, и вместе с этим Денаро почувствовала, как ей становится легче дышать – она была не готова к сюрпризам сегодня ни в каком из их видов. Она, что есть силы, сжимала в ладони рукоять трости, с которой уже свыклась – ей нужна была опора, не читающая лекций и том, как нужно жить и что нужно делать, ей нужна была опора, всегда доступная и не требующая ничего взамен. И раз уж с живыми людьми не складывалось в последнее время, то кусок дерева стал тем самым, идеальным кандидатом на роль того, что за можно держаться и в прямом, и в переносном смыслах. Эммануэль смотрела не мигая поверх крыш высоток, горделиво приподняв острый подбородок, скрывая тем самым то, как дрожат от напряжения ее губы; казалось, будто бы она пришла навестить не любимого человека, а старого врага, над которым одержала безоговорочную победу, иначе откуда в ее движениях столько угловатости, а в словах – ранящей остроты?..
- Я была готова замарать руки по локоть в крови тех, кто виновен во всем случившимся, а ты бы этого даже не увидел, - качает разочарованно головой Эмма, - Ты меня даже не слышишь… Зачем, зачем же я продолжаю приходить? Скажи, Матиас, почему ты не можешь отпустить меня, чтобы я отпустила тебя! – она срывается на крик, который перекрывает судорожный всхлип, а через мгновение после того, как по щеке пробегает одинокая горячая слеза, в палату заходит хрупкая девушка в белом халате, аккуратно интересуясь, «все ли в порядке, мисс?..», на что Денаро коротко кивает головой, надевает на руки перчатки, оставленные ранее на тумбе вместе со свежими цветами, а потом молча уходит из палаты, не оборачиваясь назад, смахивая лишь назойливую слезу с лица. Три темно-оранжевых георгина, неуместным ярким пятном выделяющиеся теперь на фоне стерильной белизны помещения, заставляют медсестру лишь пожать плечами и, подхватив с тумбы записку, прочитать почти нечитабельное послание на итальянском. Там было что-то про «янтарь, глаза и лето 2010 года», если девчушка, знающая чужой язык только по страницам самоучителей, не ошиблась с переводом знакомых слов.
[AVA]https://67.media.tumblr.com/a083fa49ea89fafd4f523c1f8346ce61/tumblr_odlnebQqOm1us77qko1_250.png[/AVA]
[SGN]https://66.media.tumblr.com/123e01931668b2246cced4ccd167b896/tumblr_odlnebQqOm1us77qko2_400.png[/SGN]

+3

6

Michael Bolton - Yesterday
Всем отцам, ушедшим слишком рано, посвящается.
[audio]http://pleer.com/tracks/8644546Vpj6[/audio]

---

Когда я «проснулся» в первый раз, за окном мела январская вьюга. Знаешь, эти январские снегопады, которые всегда не приносят Нью-Йорку ничего хорошего. О них начинают говорить за неделю во всех сводках новостей, демонстрировать картинки разгорающихся снежных циклонов над океаном. К ним начинают готовиться, наматывают на снегоуборочные машины цепи, потому что у нас не принято «одевать шиповку» к зиме. Дворники с лопатами выстраиваются в строй в ожидании непогоды, и она наступает. Быстро и сильно, безо всяких романтичных прелюдий. Я проснулся в один из таких дней. У меня страшно зудела спина. Этот зуд мешал мне «сладко спать» и вынуждал нервозно ворочаться на больничной койке. В конце концов, я не выдержал и открыв глаза, раздраженно почесался. И это удовлетворенное желание не вызвало во мне даже удивления, словно я просто спал и вынужден был проснуться до будильника. Такое было во мне чувство – раздражение! Мне не дали поспать лишних полтора часа проклятые обстоятельства.
Пол больничной палаты был отвратительно холодным. Я спустил босые стопы и поморщился от неприятного ощущения пронизывающего меня холода, отдёрнул ноги. Но спустя минуту вернул их на пол и не почувствовал ничего. Ни холода, ни жара, ни поверхности пола, немного ребристой от кафельных швов. И тогда я почувствовал, что проснулся, как бы тебе сказать, не совсем. Я поднял голову и понял, что обстановка вокруг меня мало напоминает больничную. За исключением самой койки и окружающей её аппаратуры, с этим немелодичным и монотонным пищанием.
Вокруг меня были совсем другие стены. Обшитые древесными панелями снизу и обклеенные желтоватыми, совершенно некрасивыми обоями сверху. К тому же, часть листов отходила от стен у самого потолка и надувалась уродливыми пузырями. Стены были заставлены шкафами, сервантами, где под стеклом пылились какие-то неполные сервизы, стаканы. На полках были фоторамки, но самих фотографий не было, а где всё же были – казались мне расплывчатыми и непонятными. Лиц на них не было. В воздухе стоял запах пыли, старого дерева и грязных ковров. А стоило мне повернуть голову к окну и убедиться, что я всё еще в клинике Нью-Йорка, из-за стекла выглянуло яркое солнце тёплого желтого оттенка. Совсем не похожее на солнце Нью-Йорка даже в летнее время. Это было южное солнце. И в его мутных лучах кружили мелкие пылинки, поблёскивая и преломляясь в своём полёте. Стоило только хлопнуть ладонью по тяжелому тюлю, как в воздух яростным плевком полетела очередная порция многолетней пыли. Зато за окном я не увидел больничного парка и двух высоток напротив. Хотя, были ли они в моей реальности или нет, я даже затрудняюсь сказать. Наверное были.
Прикрыв глаза ладонью, я увидел залитую солнцем, уютную тесную улочку Палермо. По обе стороны от неасфальтированной дороги шёл ровный ряд заборов, скрывающих частные дома. По обочине росла сухая, но зеленоватая трава с редкой порослью не то одуванчиков, не то лаванды. Я не мог разобрать их цвета и форму, выглядывая за окно. Но я почему-то хорошо знал этот пейзаж. Я знал, что, если повернуть налево в конце этого квартала, обязательно уткнёшься в скромную вывеску на стеклянной витрине. А за ней – аккуратные ровные полочки со свежей сдобной выпечкой. Бриоши, кренделя, слойки. Мак, коричная отдушка, сладкая сахарная пудра. Мне в детстве частенько перепадало оттуда сладостей…по старой памяти.
Я тогда понял, что вдруг оказался дома и потянулся вверх, чтобы распахнуть глухой стеклопакет и вдохнуть полной грудью сладковатый южный воздух с привкусом вина, сладостей и моря.
Я бы тебе не советовал этого делать.
За своей спиной я тогда вдруг услышал мужской голос. Довольно молодой, звонкий, с далёкой, но знакомой хрипотцой. Голос говорил на чистейшем итальянском, что заставило меня мгновенно рвануть голову через плечо. Я был словно застукан за какой-то шалостью. Так я себя чувствовал. Провинившимся подростком.
В другом углу комнаты, до которого прежде не добралось моё сознание и мои глаза, в лёгкой полутени пыли и шкафов, за столом сидел человек. Я никак не мог разглядеть его лицо, но мне почему-то казалось, что я очень хорошо его знаю. Я опустил руку и повернулся. Незнакомец кивнул мне и по-хозяйски закинул ноги на край стола, я прочитал на подошве его протёртых туфель итальянскую марку. Она мне тоже показалась…знакомой.
Иди сюда, Матиас. — Голос зазвучал снова. И то, с какой интонацией говорил этот человек, заставило меня вздрогнуть. Он произносил моё имя странно всегда. Делал ударение на «И» и порой цеплялся этим же странным ударением за первую гласную «А» в моём имени. Оно получалось в его исполнении несуразным, вихляющим стаккато. Мне никогда это не нравилось. Я просил его произносить моё имя правильно, уверял, что оно чисто датское, дано мне матерью не для того, чтобы он его коверкал. Он…
Отец? — Мне даже странно слышать свой собственный голос. Я настолько отвык от него, что все мысли, проговариваемые мною же в моей собственной голове, звучали чужой интонацией и даже говором. Я, наверное, говорил голосом какого-то известного актёра, а может быть ведущего новостей, который круглые сутки трещал по телевизору в палате. Выключите его уже, пожалуйста, я не хочу знать, как разваливается в войнах этот чёртов мир. Но теперь я снова слышал свой собственный голос и он казался мне совершенно чужим и не настоящим. Но важнее было то, что я произносил. — Роберто? — Я переспросил на всякий случай, за что получил сухую и нехорошую усмешку. Человек убрал ноги со стола, подвинул ближе старое скрипучее кресло, и я увидел его лицо. Молодое, улыбающееся и озорное лицо. Оказывается, мы были с ним совсем не похожи. А ведь я совсем позабыл, как он выглядит. У него густые черные брови, такая же густая, вьющаяся шевелюра, немного курносый, округлый нос с горбинкой, выдающиеся скулы, - так вот в кого я пошёл ими, - и живые, вечно подрагивающие губы. Так и норовят расплыться в широкой улыбке или затрепетать в громкой, бурной итальянской речи. Мой отец был настоящим итальянцем.
Никогда не зови меня по имени, bambino. — Строго произнёс он, хмуря брови, а через секунду расползся в широкой светлой улыбке. Мне даже не верилось, что этот человек способен был убивать. Мне казалось, ему больше подходила профессия музыканта, или учителя средних классов, литература…ему определенно пошло бы читать вслух романы, завоёвывая одним предложением сердца наивных школьниц-девчушек. Но быть убийцей?
Подойди ближе.
На совершенно деревянных ногах я крался к этому проклятому старому столу. Плитка больничной палаты подо мной превращалась в старые деревянные доски, громко скрипящие от каждого моего шага. Странно, потому что даже я не чувствовал собственного веса. Я был как…контурный рисунок, набросанный карандашом на старом клочке бумаги в клетку.
Ты вырос. — Роберто говорил это без всякой иронии. Даже с какой-то глубоко зарытой тоской. Ведь он пропустил тот момент, когда я ломался и взрослел. Он смотрел на меня так, словно никогда раньше не видел. Сначала мне было странно, ведь я его сын, он прекрасно помнил меня, таким же…
И я вдруг понял, что стою перед ним в том виде, в каком меня закатили в палату после операции. Мне почти сорок пять, мои волосы укрыла ранняя седина, а лицо – морщины. Я стал выше ростом, шире плечами, несмотря на то, что сейчас страшно сутулюсь. Я вдруг понял, что человек, которого я зову отцом, вдвое младше меня. Таким он ушёл на Тот Свет. Молодым, безумным и красивым. И у меня подкосились ноги от понимания того, насколько всё это жутко.
Когда родители переживают своих детей – это страшно, Матиас. А вот когда дети – родителей, - нормально. Естественное течение времени. — Он словно читал мои мысли. Одну за одной. Бегал глазами по моему костлявому старому лицу, как по открытой книге, читая строчку за строчкой. А я не мог вымолвить и слова. Говорил только он, а я молчал, перетаптываясь с ноги на ногу, потому что пол оставался таким же холодным и неприятным для моих стоп. И не важно, что теперь он был деревянный.
Выглядишь – плохо, bambino.
Не называй меня так. — Я раздраженно передернул плечами, сам того не подозревая идеально скопировал интонацию собственного отца, а он улыбнулся широко снова, узнав в моём изменившемся лице, ворох детских капризов. Во мне вдруг просыпается горькая подростковая обида. Она уже терзала меня раньше, но тогда я чувствовал её больнее и острее, забрасывая на крышку гроба моего собственного отца, горсть грязной и сырой земли. Несколько дней я не мог вытащить её из-под ногтей. С тех самых пор началась моя взрослая жизнь. Она началась слишком рано и утянула меня в неправильное русло, закончившееся тупиком. Мне снова стало горько, как когда-то давно, когда я хоронил собственного отца. И мне захотелось выплюнуть ему в лицо всё то, что накопилось за долгие годы существования без него. Захотелось сказать, что он лишил меня детства, что бросил со всеми проблемами один на один, оставил на мне безутешную мать. Мне казалось, безутешную. Но, не важно. Мне стало неприятно видеть его.
Что с тобой стало, Матиас? Ты выглядишь как старик. А в этой больничной робе, как беззащитный дряхлый старик. — Его слова заставили меня стеснительно подобрать раскрывшиеся на боках швы больничной рубашки. Не знаю, какой магией обладали слова моего отца, но они принудительно толкали меня в детство и заставляли чувствовать вину и смущение. Если бы я мог, я бы залился пунцом.
Сутулые плечи, ноги еле держат. Я говорил тебе больше заниматься спортом. Ты какой-то бесформенный. И сигареты…всё-таки начал курить?
Прекрати этот цирк. — Не выдержав порицания, я рванул к столу, мимо которого благополучно промахнулся, как рисунок, неуклюже наложенный на декорации для съёмки анимированного мультипликационного фильма. Ошибся кадром. Устоял на ногах…в стороне.
За что ты злишься на меня, старичок?
Меня трясло от злости, я жадно хватал ноздрями спертый пыльный воздух силясь надышаться. Но что-то мешало мне сделать это в полную силу. Я свистел дыркой в спине. Как когда-то совсем недавно. Я был похож на дырявый старый чайник. На дуршлаг, который бросили на задний двор, промывать от камней песок. Тоже мне, незаменимый инструмент шеф-повара. Только что, увидев этого человека впервые за долгие годы таким живым, улыбающимся, материальным, - я ведь мог до него дотронуться и почувствовать настоящее тепло, а вот он до меня – нет, - я испытал чувство теплоты, секундной радости, и мне было совсем немного горько. Но с каждым шагом подходя ближе к столу, неотрывно глядя на собственного отца, я менялся в лице. Мне становилось неприятно видеть его таким радостным после всего, что он вызвал во мне своим уходом. Сколько я оплакивал его уход, сколько отказывался верить в его смерть – настоящую, безвозвратную смерть; он стал для меня абсолютным злом, которое я только хотел ненавидеть и отказывался любить. Я называл его предателем, я столько, чёрт побери, пролил слёз без него. А он, старый чёрт, улыбается во все свои тридцать два безупречных зуба и корит меня за худые ноги. Меня раздирало ужасное противоречивое чувство. Мне хотелось обнять этого человека крепко, схватить его в порыве отчаяния за волосы, зажав их в кулаке и прижать к себе. Мне хотелось громко похлопать его по спине и получить взамен такой же успокаивающий жест, ведь для мужчин он столько значит! Мне хотелось крепко зажмурить веки, положить ему голову на плечо, чтобы не проронить, не дай бог, этих горьких и скупых слёз. Но в тоже самое время, мне нестерпимо сильно хотелось его ударить. За всё то, что он сделал. За то, что был так неосторожен, за то, что был так груб с матерью, за то, что предпочитал работу воспитанию собственного сына. Меня. Интересно, если бы он знал, что его жизнь так внезапно и рано прервется, изменил бы он её в пользу собственной семьи или оставил бы всё, как есть?
Я был так зол, расстроен и растерян одновременно. Я не знал, за какое чувство следует схватиться крепче и преподнести его близкому, давно ушедшему от меня, человеку. Я не знал, как преподнести себя ему, - изменившегося, старого, слабого с этой седой головой, потерявшими цвет глазами, с этими морщинами. Я был себе противен не меньше.
А отец продолжал улыбаться и в его улыбке было что-то более глубокое, чем проявление какого-нибудь простого, незамысловатого чувства. Он смотрел сквозь меня или в меня, но значительно глубже. Я не чувствовал в нём тоски, сострадания или сожаления. Он не сожалел, о том, что ушёл. Но сожалел о том, что ухожу я. А я ухожу?
Послушай, старина… не сердись на меня. — Он протянул мне широкую ладонь с длинными пальцами. Она замерла над столом. Мой отец и не подумал подняться на ноги, чтобы стать со мной хотя бы одного роста. Что бы я мог лучше рассмотреть его глаза.
Просто прости меня за всё и не повторяй моих ошибок. — Он потряс ладонью, призывая меня крепко пожать руку. Я растерялся.
Ну же, давай… — Он протянул руку ближе, но стоило мне раскрыть собственную ладонь и потянуть её навстречу руке отца, он замешкался.
Ты хорошо понимаешь, что чувствуешь ко мне сейчас?
Да.
Ты точно в этом уверен? — Я опустил ладонь, вытирая её о больничные тряпки. Так, словно причиной отказа от рукопожатия была моя грязная рука, а не что-то еще. Скупо кивнул.
Это хорошо. Тогда ты точной поймёшь, что чувствует она… — Он протянул мне ладонь снова, и я поторопился крепко пожать её, стиснуть в пальцах его теплую руку. Мне не хотелось её отпускать. Единственное, на что я был способен, так это на непонимающий взгляд, направленный выше головы моего отца, куда-то в стену. Я хотел спросить у него, о чём он говорит? Открыть рот в вопросе мне не дали.
Не робей, старик. Не подводи меня. Ты поймешь меня, когда тоже станешь отцом.
Что?!
То, как растворялась рука моего отца в моей ладони я чувствовал слишком остро и неприятно. Меня вернули далеко в моё детство, где я с обидой швырял землю в могилу и бил себя кулаками по голове, силясь выбить скверные мысли, плотно засевшие под коркой. Мой отец растворялся в спокойной улыбке, таял, как снег за окном в марте. Вместе с ним таяла глухая деревянная стена за его спиной, исчезал запах пыли и старых ковров, пропадало солнце. Оно менялось с яркого южного, на бледное весеннее солнце Нью-Йорка, забившееся в угол больничной палаты.
---
У окна, опираясь на трость, стояла она. А я лежал бесполезным куском дырявого мяса рядом, в этой неудобной больничной койке, с этими трубками, датчиками. Противно
- Ты меня даже не слышишь…
Слышу! — Капризно и по-детски, как отпечатком прошлого, засевшего в моей голове, прозвучало снаружи меня. Мне в пору было вздрогнуть от того, как громко это случилось. Кажется, это я упрямо выкрикнул. Мой каприз отозвался только резкими однократными помехами на телевизионной картинке без звука. Едва ли это кто-то заметит.

Зачем, зачем же я продолжаю приходить? Скажи, Матиас, почему ты не можешь отпустить меня, чтобы я отпустила тебя!

Когда я «проснулся» в первый раз, за окном мела январская вьюга. Теперь там теплое весеннее солнце. И, кажется, я понимаю, что хотел сказать мне отец.
[icon]http://sf.uploads.ru/Uz9jc.png[/icon]

Отредактировано Matias Rossi (24.10.2016 18:06:43)

+4


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » I'm scared that you won't be waiting on the Other side ‡флэш