http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/97668.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель
Маргарет · Амелия

На Манхэттене: декабрь 2018 года.

Температура от 0°C до +7°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Я ненавижу, когда меня кто-то лечит. ‡эпизод


Я ненавижу, когда меня кто-то лечит. ‡эпизод

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

http://sg.uploads.ru/97mv0.png

Время и дата: 1 августа
Место: квартира Элис
Участники эпизода: Элиас, Элис
Краткий сюжет:
Элиас редко находится в состоянии, когда "безысходность" - самое лёгкое слово. Он привык расточать улыбки, идти по жизни весело и легко, преодолевая любые препятствия. Но первый день последнего летнего месяца отдаёт табачной горечью.
Маленькая Кэтти - пациентка онкологической больницы для детей - не смогла справиться с химеотерапией, перестала бороться. Она умерла у Лиса на глазах, и это послужило катализатором.
Он пришёл к Элис не за утешением, а за поддержкой, за чем-то, что поможет забыть истошный крик матери, потерявшей ребёнка.


Гадай на картах таро и что осталось от кофе.
Не продырявь мне башку взглядом внимательных глаз.
Твои соленые слезы, кислые мины, душные речи,
Весь этот бред!

+2

2

Элиас никогда не думал, что у него не найдётся слов, чтобы помочь человеку, чтобы поддержать. Он всегда считал, что он-то настоящий специалист, что он человек слова, что он – тот, кто схватит вас за руку, когда вы будете падать. Он закончил колледж, он уже два года работал с людьми, он вытаскивал тех, кто был в чёрной депрессии. Он, он, он. Стоя сейчас в дверях палаты, где только что умерла двенадцатилетняя Кэтрин Мёрфи, он думал, что ни черта не знает, что ему сказать посеревшей от горя Энни Мёрфи, молодой матери Кэт. Девочка, лысая, с забавной розовой повязочкой с бантиком, лежала спокойно, даже спокойнее, чем в те моменты, когда она спала. Когда Кэт спала, глазные яблоки под тонкими веками судорожно дёргались, словно ей беспрестанно снились кошмары. Тогда она тяжело дышала, мучимая постоянной агонией. А сейчас Кэтти была спокойна, напряжение оставило её худенькое маленькое тело, кажется, она могла бы улыбаться, если бы не была мертва.
Они все знали, что Кэтти умирает. Это не было неожиданностью, ведь рак истерзал её, измучил, высосал все силы, оставив бледную тень когда-то подвижного ребёнка. Но одно дело – знать, а другое – прийти и понять, что малышка не дышит. Что её уже отключают от аппаратов. Что около неё недвижимо сидит разом постаревшая женщина, которая уже не в силах биться в истерике, а только молча плачет, крепко сжимая холодеющую руку дочери. Лис и сам плакал, не скрываясь, кусая губы. И когда Энни подняла на него взгляд, он подошёл к ней, склоняясь и крепко обнимая, позволяя женщине приникнуть к себе. Она мелко затряслась, давясь слезами и дыханием, кажется, умирая вместе с Кэтти. Что сказать? «Всё будет хорошо»? Ничего не будет хорошо, когда единственный ребёнок исчезает, будто его и не было. «Я с тобой»? Но он не останется с ней, их связывала только любовь к малышке. Поэтому Элиас просто молча оплакивает свою маленькую подружку вместе с её матерью, крепко прижимая женщину к себе.
Он познакомился с Кэтти полгода назад, когда она только поступила в онкодиспансер – рабдомиосаркома развивалась удивительно быстро, до этого девочка была здорова. А Лис оказался рядом, когда растерянная, но бойкая девочка оказалась одна (маме пришлось выйти на работу), и они быстро нашли общий язык. Элиас дал ей номер своего телефона и адрес фэйсбука, а потом она нашла и его канал на ютубе. За эти полгода они стали близкими друзьями, и когда Энни написала ему, что Кэт хуже, Элиас сорвался из дома, оставив свою смену работать, понимая, что нарушает правила.
Он не знал, что делать, когда Энни посмотрела ему в глаза. Они даже не говорили, потому что не знали есть ли в этом смысл. Всё было ясно и без лишних слов.
- Я помогу тебе со всем, - негромко сказал Лис, когда молчать стало невыносимо. - Ты можем рассчитывать на меня, Энни.
Женщина благодарно улыбнулась. Ей всего тридцать, она всё ещё очень красива, но вряд ли сейчас может думать об этом. Она из детского дома, и близких родных у неё нет.
- Спасибо, Элиас.
- Знаешь что... Вот телефон моей мамы, позвони ей, она поможет тебе. Я говорил с ней о тебе. Моя тётя сейчас подъедет, её зовут Сара. Просто позволь нам помочь тебе.
Сара Кэрролл, сестра его матери и жена его дяди - долгая история, - ждала их в вестибюле, нервно теребя в руках огромную сумку, заполненную непонятно чем. Оставив Энни на попечении тётки, он благодарно кивнул ей и скрылся в сторону парковки, но понял, что сегодня добирался своим ходом. Надо было бы ехать домой, но он понимал, что не готов сейчас остаться один.
Дома был Скай, ещё одна головная боль, с которой приходилось мириться. Потоптавшись на месте, он прикурил, наплевав на собственный запрет на курение, и сунул руки в карманы. Лис чувствовал себя опустошённым и злым. Он сто раз на дню сталкивался со всякими уродами, которые рассказывали ему о том, как же им грустно живётся, потому что нет нормальной работы. Почему бы им не подкинуть рак? Почему должна была умереть девочка, которая занималась танцами, писала стихи и была настолько обаятельна, что её любили все?
Сплюнув горькую слюну себе под ноги - и чуть не попав на носок кеда, - Элиас понял, что ему лучше всего отправиться к Элис. С ней было не легче, но по крайней мере она не станет его жалеть, как сделала бы это мать Лиса. И хотя он был отчаянно влюблён в неё, сейчас это не имеет никакого значения. Ему просто нужно, чтобы рядом был кто-то, с кем можно просто побыть собой.
Может, именно поэтому спустя некоторое время он брёл по Бруклину в сторону дома, где обитала Элис. Лис не знал, что ещё он может сделать, поэтому молча ждал её под дверью. Она могла сорваться в Сомали или переехать жить к какому-нибудь безработному художнику на Мальдивы. Могла просто валяться, слушая музыку, и не слыша звонка в дверь. Элиас глубоко вздохнул, когда дверь наконец распахнулась, и неловко улыбнулся, сам на себя непохожий:
- Хаю-хай. Пустишь в гости белого кролика в отчаянии?

+2

3

- Папуля, я знаю, что ей неприятно, – Элис стояла голышом в крохотной ванной комнате, прижимая ухом к плечу мобильник и одновременно вытирая мокрые волосы полотенцем. Вот уже неделю отец названивал ей раз в день, чтобы снова провести длительную и не дающую никаких плодов беседу о правилах приличия и необходимости присутствия единственной дочери на юбилее матери. Сперва шли уговоры, потом их сменили утвердительные интонации, теперь же следовали угрозы. Отцу это было несвойственно, а потому угрозы звучали неубедительно. Элис не хотела присутствовать на мероприятии, в очередной раз вдрызг разругавшись с матерью два месяца назад. Впрочем, почти каждый их разговор превращался в битву характеров, и только отец мог сгладить ситуацию, если урон был нанесён не слишком большой. В этот раз он был достаточным, чтобы дочь упрямилась и отказывалась до последнего.
- И знаю, что она переживает, просто этого не показывает. Я тоже переживаю, и есть вещи, которые даже родной матери не стоит произносить вслух. Даже если она об этом думает. Потому что я стараюсь не думать, – сообщила в трубку женщина. Поняв, что её действия не приносят успеха, и отросшие до плеч волосы не желают, как следует вытираться, плюнула на это занятие и протёрла полотенцем запотевшее зеркало, посмотрев на собственное отражение. Вскочивший на носу прыщик раздражал. Конечно, если верить приметам, он означал, что в неё кто-то по уши влюбился не далее, как вчера, но раздражение от этого никуда не пропадало, а потому Элис занялась искоренением негативных эмоций вместе с белой точкой, бросив полотенце на край ванны.
- Папа, я не хочу замуж. Я там уже была, и ничего хорошего не увидела. Да, у вас с мамой всё прекрасно, и я надеюсь, что когда-нибудь мне удастся встретить человека, который мог бы подойти мне настолько, насколько вы подходите друг другу. Но это не будет ни Фитцджеральд, ни Бойсон, ни даже мамин любимчик, Эндрю Уолмарш. Эти наглухо застёгнутые костюмы видала я в гробу, вместе с их ужимками и желанием иметь при себе аналог Степфордской жены, – расправа над прыщиком прошла успешно, и женщина, вытянув из держателя ватный диск и смочив его средством для склонной к проблемностям кожи, приложила его к носу, поморщившись, когда ацетилсалициловая кислота, входящая в состав, защипала на свежей ранке.
- Я знаю. А ещё я знаю маму, которая обязательно будет заставлять меня подходить к каждому, словно я племенная кобыла не первой свежести, и сама себе ищу наездника. И не просто наездника, а такого, который ого-го, и это не размер его члена, а размер состояния, которым он владеет, – отбросив на край раковины ватный диск, Элис пальцами расчесала влажные волосы и состроила своему отражению гримаску, - сперва надула щёки, потом сдула. Стянула с полотенцесушителя трусы и начала их натягивать.
- Нет, спортом я по-прежнему не занимаюсь. Одеваюсь. Да, у меня планы. У меня всегда планы, разве ты не знаешь? И в них не входит посещение светских раутов, раскланивание со всеми известными денежными мешками и строение глазок каждому мало-мальски свободному мужику, – раздавшийся звонок в дверь оказался спасением, пусть даже там в коридоре стоят Свидетели Иеговы в количестве пяти человек, готовые прямо сейчас завербовать себе нового члена в лице Элис, плевать, главное, чтобы там не стояли отец или мать. Она даже готова была послушать песнопения во славу Господа, лишь бы прервать этот затянувшийся донельзя разговор, сводившийся к переливанию из пустого в порожнее. Знала, что её ждёт, если не придёт на празднование пятидесятипятилетия матери, но всё равно продолжала упираться, словно кот, которого тянут за хвост туда, куда ему идти совсем не хочется.
- Папуля, люблю тебя. Я подумаю, как это можно решить. Мне кто-то в дверь звонит. Целую, маме привет, – не оставив отцу и шанса ответить, Элис нажала красный кружок на дисплее телефона, давая отбой и ничуть не сомневаясь, что этот разговор придётся повторить ещё раз десять. Впору записать на диктофон все реплики, чтобы просто включать запись и не утруждать себя лишними препирательствами.
- Иду-иду, – прокричала женщина в направлении двери, стянула с крючка белую футболку с логотипом Гринпис на груди, и пошлёпала открывать, натягивая одёжку на ходу.
- Приветики, пушистик, – не потрудившись посмотреть в глазок, поприветствовала Элис друга, открыв дверь. Что с Лисом что-то не так, было заметно сразу. По крайней мере, она не помнила, чтобы когда-то видела у него такой взгляд. Отошла в сторону, пропуская парня в квартиру, и хлопнула дверью, снова внимательно посмотрев на гостя:
- Разувайся, сейчас будет чай. Чая у меня немного, поэтому придётся разбавить коньяком. Мне как раз вчера привезли бутылочку настоящего армянского, заодно и отдегустируем. Сосед снизу домой ездил, а мы с ним вечно спорим, какой коньяк круче, – в её небольшой однушке по обыкновению царил самый настоящий бардак, но Элис никогда не была чистюлей, как никогда и не стеснялась этой своей особенности. Гора посуды в раковине на кухне свидетельствовала о том же, и только отсутствие чистых чашек заставило женщину начать мыть скопившееся богатство. Попутно она успела нажать кнопку на чайнике, не желая терять драгоценное время. Что бы там ни случилось у малыша Лиса, оно если и не лечится чаем с коньяком, то точно купируется.

+2

4

Не ведьма, не колдунья ко мне явилась в дом,
Не в пору полнолунья, а летним ясным днем.
"Обычно на рассвете я прихожу во сне,
Но все не так на этот раз", - она сказала мне.

Большую часть своей жизни Элиас ощущал себя китайским болванчиком, который не может заткнуться, кивая и  лопоча что-то под нос, щуря тёмные глаза, словно фокусируя какой-то иной взгляд. Элиас не был счастливым, он не был несчастным, он просто был классическим неудачником, хорошим парнем, который на деле никому никогда не бывает нужен. Он носил заячьи уши, выбил себе кролика на рёбрах, но чувствовал себя, скорее, самой Алисой, нежели проводником. И когда в его жизни появилась Элис Фишер, Лис растерялся, смутился. Он влюбился в неё с первого взгляда, стоило ему только пересечься с ней взглядом, и после он не мог смотреть на других женщин. Хотя в его жизни была Лиз, Элиас не мог больше врать себе. Всё стало хуже, когда он так же осознал свою влюблённость в Ская, но об этом думать не хотелось, когда дверь ему открыла хренова Афродита. Она явно вышла из душа, и у Лиса перехватило дыхание то ли от испуга, то ли от восторга. То ли сразу от всего. С Элис всегда было проще, чем с кем-либо ещё, она не требовала прыгать вокруг неё на задних лапах да высунув язык по самое не балуйся. И главное – она относилась к Лису с какой-то странной заботой, вне межполового подтекста (хотя не могла не знать, что испытывает к ней «пушистик» на самом деле), что подкупало Кэрролла даже больше, чем то, как она выглядела.
Лис сглотнула, его лягушачьи губы растянулись в робкой улыбке, хотя на душе всё ещё было муторно и больно, он не мог даже вздохнуть полноценно, не испытывая ломоты между лопаток.
- Хай, - пробормотал он снова, несколько сконфуженный тем, что мысли - мои скакуны, чёрт возьми, - приняли совершенно неправильный оттенок.
Он всё ещё думал о Кэти, которая никогда не станет похожей на свою мать, никогда не наденет свадебное платье, никогда не увидит улыбки своего ребёнка. Он думал о том, что Энни осталась одна, что она либо сломается и исчезнет в водовороте своей боли, либо выстоит и сможет построить свою жизнь заново. А ещё он думал о том, что от взгляда Элис его пробирает до самых костей, что слаще этого не может быть ничего. (Кроме, пожалуй, поцелуев с этой самой Элис, но этого знать наверняка он не мог).
Он проскользнул в квартиру, стараясь не касаться девушки, что было трудно в достаточно узком коридоре, и против воли втянул носом запах свежести и здорового женского тела. Господи, не введи во грех, избави от лукавого! Хотелось вылезти из собственной кожи, пробежаться по улице, демонстрируя всем то, что происходит глубоко внутри.
- А можно мне коньяк без лишних добавок? - поинтересовался он, скидывая кеды и куртку, привычно отправляя их куда-то в сторону - или на вешалку, или на пол, не так уж важно. - Не думаю, что чай поможет мне сейчас. Мне бы и кола не помогла, о чём тут говорить...
Лис завалился в единственную комнату в квартире, которая служила для Фишер и будуаром, и спальней, и чем-то ещё, но углубляться в дебри её жилищных условия Кэрролл не хотел. Он не садился, тупо шатаясь туда-сюда, прикурил сигарету, хотя совсем недавно обещал, что больше ни-ни, но уже который раз нарушал обещание под гнётом жизненных обстоятельств. Был ли он виноват в смерти Кэти? Конечно не был. Но почему тогда вина свинцовой тяжестью ложится на плечи?
- Мне кажется, я сегодня убил ребёнка. То есть не совсем убил, но факт остаётся фактом - девочка умерла, а мы ничего не смогли сделать, - ещё более бесцветным голосом сообщил он, выпуская сигаретный дым через нос. - Ей было всего ничего лет, маленькая совсем... ты бы видела глаза её матери! Кэти умерла на её руках, я пришёл, когда она уже не... не дышала. Я знал, на что иду, когда пошёл волонтёрить в онкодиспансер, притом ещё и детский. Знал, что больные раком не всегда выживают, но я... я не сталкивался с таким ещё, понимаешь? Трупы видел, даже расследовал со Скаем, но ведь это совсем другое. И больше всего я сейчас хочу напиться, забыть этот взгляд. Она ведь давно выплакалась, а отпустить не смогла, - Лис продолжал ходить по комнате, стараясь не смотреть на разбросанные вещи и сомнительную чистоту пола. - И вот что бы ты стала делать, Элис?
Лис не смог стать циничным, крепким и тугим, как баскетбольный мяч. Он остался мальчишкой - глубоко внутри! - который смотрит на мир искрящимися от восторга глазами. Он всё ещё верил в то, что чудо возможно, а если нет, то нужно чудить самому. Когда-нибудь именно эта черта погубит его.

+2

5

Не нужно было быть гением, чтобы почувствовать – Лис далёк от кондиции, и перекрыл доступ светлой радости. Элис его не торопила, - он расскажет сам, если дать ему время. Вместо этого гремела посудой на кухне, пытаясь найти хоть одну чистую ёмкость в царстве загрязненного имущества, громоздящегося в раковине и на столешнице возле неё. До мытья руки доходили редко, обычно в тот самый момент, когда уже давно закончились чистые чашки и тарелки, а следы некогда употреблённой с них пищи присохли намертво. А когда доходили, чертыхаясь и отдраивая керамические предметы, Элис частенько задумывалась о том, чтобы завести себя мужика для этих целей, ну или, в качестве альтернативы, просто купить одноразовый эквивалент, распрощавшись с необходимостью проявлять свои качества хозяйки, которых у неё отродясь было ровно столько, чтобы предложить гостю выжрать чего-нибудь алкогольного, заливая печали или множа уже разгоревшееся веселье.
Чистые ёмкости отсутствовали. Выбор оказывался невелик и поровну поделён на варианты с излишними телодвижениями и без них. В конце концов женщина выбрала тот, в котором ни она, ни Кролик не брезгуют глотать дезинфицирующую ароматную жидкость из одной бутылки, и чёрт с ним с чаем, его вполне можно будет заварить потом или купить за доллар в кофейне напротив.
- На твоё счастье мне лень мыть посуду, а потому наслаждайся моим гостеприимством истинного походника и любителя уличной романтики, – оповестила Элис, возвращаясь в комнату, - под мышкой зажата пресловутая бутылка, в руках лимон. Скинув на пол две небольшие подушки, призванные создавать уют и придавать дивану некоторую, приятную глазу, эстетичность, конечно, если помимо них там не присутствует целый склад бесполезных и очень нужных предметов, устроилась сверху на одной из них, поставив коньяк на стопку журналов  о природе, моде и погоде самых разных годов выпуска. Сберегала Элис их без всякой цели. Точнее, цель-то, конечно, присутствовала, только вот никогда не достигалась. Проще было сдать это всё в макулатуру, глядишь обзавелась бы лишней парой центов. Но пока женщина продолжала верить в великую силу волшебного «когда-нибудь», журналы продолжали жить в её квартире, отвоёвывая себе часть пространства на полу.
Бутылка откупорилась с гулким «чпок», приятным уху, но под аккомпанемент рассказа Лиса даже этот звук показался унылым, дребезжащим. Потеря ребёнка – всегда трагедия. Потеря ребёнка – личная трагедия Элис, оправиться от которой до конца, наверное, она так и не смогла. Говорить об этом ещё сложнее, чем вынашивать в себе все те чувства, вцепляющиеся мёртвой хваткой в глотку. Женщина подняла бутылку и протянула её Лису. Добавить к этому жесту можно было многое, но добавлять ничего не стоило. Утешить друга, когда ему это необходимо – базовые функции Элис отказывались воспринимать это задание, как полнейшее погребение. Да, смерть – это всегда безысходность. Смерть близкого человека – безысходность вдвойне. Но те, кто остаются живы, должны продолжать жить. Те, кто остаются живы, должны жить и за тех, кто ушёл.
Элис шарит рукой по валяющимся на кресле джинсам, пока не выуживает из заднего кармана пачку сигарет и зажигалку, везёт по полу пепельницу, задвинутую к стене, несмотря на частичную заполненность окурками, ставит между собой и Лисом. И начинает говорить только после того, как делает глубокий глоток из бутылки, а следом – втягивает дым от прикуренной сигареты и выпускает его в потолок.
- Тебе больно смотреть на это. А ей с этим жить. Не пускай её близко, Кролик, а то ваша жизнь замкнётся в круг, из которого не выбраться. Жизнь штука такая – ты или выплыл, или потонул, – философские разговоры не её конёк, она давно не копается в себе, потому что это никогда не заканчивается хорошо. Победы и поражения – подтверждение того, что живёшь, что ещё не подох.
- Ты здесь ничего не сделаешь. От безысходности смерти только одно лекарство – жизнь. Пей больше, смотри на закаты, встречай рассветы, сходи с ума, но не останавливайся. Помни эту жизнь, и живи вдвойне, - за себя и за неё. И за всех тех, кого ещё отпустишь. Мёртвым не бывает плохо. Плохо бывает живым. А одиночество лечится желанием его лишится, – всё просто и сложно одновременно. Уйти в глухую несознанку, взобраться на Эверест, уехать в Африку и потеряться в пустыне – можно делать всё, что только пожелаешь, но от себя не убежать. Себя ты всегда возьмешь с собой.
- Сегодня ты можешь грустить. Можешь даже плакать. Но завтра ты встанешь и пойдёшь дальше. Не потому, что ты забыл её. А потому что она бы не хотела, чтобы ты грустил больше.

+3

6

Элис – не героиня романа, какого-либо вообще, если смотреть предвзято. Она откровенная, без комплексов, лишённая какого-либо кокетства вообще. С ней легко говорить, если ты не боишься получить тычок в плечо или откровенный комментарий, который может тебя смутить. Лис обожал Элис, потому что она была не такой, как все знакомые ему девушки, и, может, поэтому приписывал себе чуть больше чувств, чем следовало. На самом деле, он не так хорошо знал Фишер, не знал, чем она живёт, какая тайна скрыта в её прошлом, в ней самой. Элиасу просто нравится видеть её, разговаривать с ней, хоть он  и понимал, что его чувства к ней безответны. Но иногда нам и не нужен ответ, хватает того, что есть, и со временем Кэрролл поймёт и примет это, как понимал и принимал весь остальной мир. Но пока он просто смотрит на девушку огромными глазами, не в силах сдержать в себе страх первой смерти, которая действительно тронула и испугала его.
Лис поёрзал по подушке, усаживаясь удобнее, смотрит на Элис глазами не просто побитой собаки, а человека, глубоко несчастного и испуганного. Когда ты в первый раз сталкиваешься с тем, что не можешь принять, понять, тот ты, разумеется, ищешь ответа у человека, который кажется тебе мудрее, чем ты сам. И не факт, что Фишер была именно тем человеком, который мог дать ответы на все вопросы Лиса, но она была единственной, кто не станет осуждать его за пролитые слёзы и собственный страх.
Вместо того, чтобы начать говорить, Элиас слушает, сжимая горлышко бутылки, которую взял у Элис. Она говорит правильные вещи, но от этого всё равно ни хрена не легче. Раньше он думал, что смерть – это то, что происходит с другими, как на экране телевизора, где показывают очередную драму. Делая первый глоток спиртного, Лис искренне надеется, что ему правда станет легче, что боль в груди утихнет, и он сможет сделать спокойный вздох.
- Это есть я, и это есть то, кем я являюсь. И что бы ни случилось! Если я отрекусь от этого, я отрекусь от всего, что сотворил, от всего, за что боролся, – говорит он, хотя и не свои слова, но выдать что-то разумное сейчас кажется делом почти неосуществимым.
Философия – для людей, живущих праздно, спокойно и размеренно. У них есть время размышлять и взвешивать, а у Элиаса этого времени нет.  Но он благодарен Элли за то, что она говорит именно то, что он ожидает от неё услышать. Она не жалеет его, рыдая ему в грудь, не говорит, как этот хренов мир несправедлив, что в нём умирают маленькие дети.
- Я бы уехал куда-нибудь. Взял бы да и сорвался куда-нибудь в Африку или в горы, или Непал. Взял бы отпуск и просто исчез из этого города, из этой странный, чтобы не слышать больше звонка по ночам, не вздрагивать от ощущения неминуемой потери, – бормочет Элиас. – Поехали куда-нибудь, где никогда до этого не были?
Впрочем, он знает, что Фишер ответит ему: «Нет», потому что у неё и без него куча всяких интересных проектов и людей, с которыми она удивительно легко сходится. У Элиаса тоже много приятелей и даже друзей, с которыми и в огонь, и в воду, и через медные, мать их, трубы.
Но всё это не то, всего этого как-то мало. Именно поэтому он делает ещё один глоток из горла, думая о том, что это всё равно что поцеловать Элис в губы, и заливается румянцем, волнуясь, что она может каким-то образом услышать эти по-детски глупые мысли. Рядом с подругой он чувствует себя жалким, потому что она всё равно сильнее и круче, опытнее и старше, и от этого Лису хочется нырнуть к Марианскую впадину, чтобы больше никогда не всплывать.
- Знаешь, мне кажется, что мы все давно уже не живы, Элис. В прошлый четверг мне звонила девушка, которая умирает от рака. Говорила, что из-за химио её волосы выпали, она стала совсем лысая. Но что хуже всего - она из тех, кого в школе никогда не замечали, и теперь, когда она осталась один на один с болезнью, у неё есть только телефонная трубка и номер поддержки, чтобы не быть одной. Как думаешь, как лечится это одиночество? Есть ли от него панацея, идеальный рецепт спасения? - Лис пытливо глянул в красивое лицо подруги, а после сунул в зубы новую крепкую сигарету и щёлкнул зажигалкой.
Счастливые люди не звонят в поддержку, не просят совета, не плачут в трубку. Счастливые люди не знают, что такая поддержка существует. И Элиас всегда сочувствует своим собеседникам, но где-то в глубине он говорит спасибо, что его жизнь не такая, что у него всё ещё есть светлые дни.

Отредактировано Elias Carroll (28.09.2016 14:50:01)

+3

7

Нам нет места в мире, где все по правилам,
Где все обещают нам, что прогноз погоды мы сможем узнать заранее,
Нам нет места в мире, где линии, черты лица
Изучены до конца, и поток новостей уже никогда не кончается.
Мой голос звучит, как бред сумасшедшего
Через металл человеческой двери;
Пока твой взгляд цвета неба еще живой -
Верь мне.

Элиас появился в её жизни, как многие до него – случайно. Но стал едва ли ни единственным исключением из правил, человеком, которого женщина впустила глубже в свою жизнь, не оставив топтаться на пороге перед едва приоткрытой дверью в страну хлама и бардака, в королевство Элис Фишер. Уже тогда, в ту их самую первую встречу она могла сказать, что в этом мальчишке больше ценности, чем в половине людей, населяющих Манхэттен, если не мир. Добрый, искренний, умеющий сопереживать, а значит, умеющий любить. Сентиментальный, чувствующий, спешащий на помощь, внимательный и ласковый, - Лис виделся ей воплощением солнечного зайчика, который скачет по миру, даря, не забирая. Его открытый и ищущий взгляд, любознательность и откровенное желание помочь всем и каждому, пленяли, заставляя поражаться, как он смог дожить до двадцати пяти, не растеряв всё это по пути. Было в этом что-то наивное, такое трепетное и нежное, что встречается на страницах подростковых любовных романов о самых первых поцелуях и прогулках под луной. Что встречается в жизни каждого, у кого уже была та самая первая любовь, когда не шло речи о сексе, а хватало тёплого прикосновения руки к руке. Элис даже не слукавила бы, соврала, если бы сказала, что не замечает отношения Кэрролла к своей персоне. Она заметила это сразу, но предпочла отодвинуть в сторону. Предложила ему гораздо большее, чем всем тем, кого пускала в свою постель, - дружбу и поддержку, любовь, пусть и не такую, какой хотелось бы Лису. Переспать с ним, означало бы, перечеркнуть всё то, что они бережно скопили за время общения, оборвать тонкую нить этого странного душевного родства, которого в жизни Элис не было до его появления.
Женщина упирается локтём в сиденье дивана, глядя на парня, выдающего слишком серьёзную, а оттого слишком запутанную мысль. Кажется, где-то она это уже слышала или читала, только вот где? Да и не так уж это и важно, когда тени переживаний смыкаются вокруг, оседают грузом на сердце, требуя принести им в жертву счастливые и беззаботные часы. Ладонь опускается на макушку Лиса, Элис не гладит, треплет волосы, по цвету похожие на её. И улыбается тому, что парень говорит дальше.
Береги сердце - в толпе метро кольцевой так просто сойти с ума.
Закрывать глаза внутрь, чтобы сберечь тепло: ведь скоро опять зима...
Давно научившиеся здесь выживать, забывающие, как жить,
Люди, не умеющие между строк читать и разучившиеся любить.

- Так бери отпуск, – это всегда проще простого – уехать куда-нибудь, оборвать почерневшие от потери нити эмоций, оставив концы болтаться. Элис убирает руку, стягивает со стола раскрытый ноутбук, стучит пару раз по кнопке «пробел», выводя самый необходимый для жизни агрегат из спящего режима и рисует круги на тач-паде, находя в браузере вкладку – сайт, где она всегда заказывает билеты. – Называй любую точку мира. Я закажу билеты, и, максимум, завтра мы уже будем в самолёте. Это не так сложно, как кажется, а, Лис? – ей-то уж точно не сложно. Сколько раз она срывалась в никуда – одна, с друзьями или с совершенно незнакомыми людьми. Было ли ей страшно? Безумно. Но куда страшнее было остаться в этих, чётко выведенных границах Манхэттена, среди этих людей, которых слишком много на каждый квадратный метр. Куда страшнее было потерять себя, раз и навсегда превратившись в одного из этих клонов, давно разучившихся мечтать и любить.
- Катманду? Нью-Дели? Токио? Веллингтон? В каких трущобах ты хочешь заблудиться? – предлагает Элис, отбирая у Лиса бутылку. Делает большой глоток, задерживая обжигающую жидкость на языке, глотает и выдыхает. Улыбается.
Нам нет смысла больше бороться с проблемами -
Все жертва плена их могут проснуться в доме с обитыми стенами.
Зачем ждать дней и не верить даже им?
Искусственны фразы, и первый выпавший пепел, в белый покрашенный..
Из всех очерченных кругом углов
Строить лестницу ниже верха квартир;
Меньше не будет слов,
Больше не хватит сил.

- Гореть. Никто не знает, когда мы догорим. Но надо использовать каждое мгновение на полную катушку. Не для того, чтобы о нас вспомнили. Нет. Нахрен это надо. Для себя. Одиночество – это брэнд, придуманный людьми. Мы никогда не бываем достаточно одиноки. Можно наслаждаться уединением. А можно взять эту хренову жизнь за яйца, и получить максимум, – ещё один глоток, который Элис переваривает быстрее предыдущего. – Куда страшнее иметь впереди долгие годы жизни, наполненные ничем. Бояться до дрожи собственной тени. Не рисковать, когда и страшно, и хочется. Пустота – вот проблема. А одиночество – это брэнд, – пальцы прыгают по клавиатуре, выстукивая ритм. На кнопках давно стёрлись буквы. Элис уже и не помнит, когда купила ноутбук. Он пыхтит и тужится, разогревшийся до предела. Цифра градусов в правом нижнем углу перевалила за восемьдесят. Давно пора отправить старичка на пенсию, но когда она вспоминает об этом, всегда находится что-то другое, более существенное, чем покупка нового компьютера.
Знаешь, все, о чем нам говорили,
В мире существовать не может.
Круг, горизонта зажав прямые,
Твое выраженье лица поверх кожи,
Пока ты ждешь - все равно он крутится,
Лишь пацифист знает, что значит выстрел,
Желание жить в самом центре - а, значит, сбудется.
Хоть раз в этой жизни.

- Давай, называй страну. Пакуй шмотки в одну спортивную сумку, только то, без чего реально не сможешь прожить. Бери отпуск, больничный или отгулы. Завтра нас ждёт чудо перерождения. Хотя, честно тебе скажу, роды – это то ещё дерьмо.

Отредактировано Alice Fischer (08.10.2016 15:34:44)

+2

8

Ночь плюет на стекло черным.
Лето прошло. Чёрт с ним.
Сны из сукна.
Под суровой шинелью спит северная страна.
Но где ты, весна?
Чем ты сейчас больна?

Элис – королева Небывалого двора, тайна за семью печатями, боль, от которой никуда не деться. Она откровенна на грани фантастики, она открыта и вместе с тем - клубок загадок и тайн, которые Элиас не в силах был разгадать. Может быть, он и не хотел знать, что там за стеной, которую Элис выстроила вокруг себя, потому что это будет слишком личным, позволит узнать девушку ближе, а нужно ли ему это? И хотя он обожал её, видел верхний слой из откровенности и честности, Кэрролл оставлял себе шанс на то, чтобы отступить и спрятаться, словно страус – головой в песок.
После увиденной им смерти маленькой девочки, Лис не мог даже подумать о том, что проблема его чувств может быть серьёзной, это отошло на второй план просто потому, что горе было сильнее, чем печаль. Но когда Элис совершенно точно идёт против того алгоритма, который выстроил себе Элиас, и это ставит его в тупик, смущает больше, чем он хотел бы показать. Он никогда не проводил слишком много времени с Элис, обычно это были несколько часов, пока кому-то из них не нужно было уходить по делам. Но ведь отпуск подразумевает под собой несколько дней, а то и пара недель – они ведь ещё не обсудили сроки.
Боже, боже, боже, Кролик, не сходи с ума. Будь у Элиаса заячьи уши, он бы давно нервно теребил их, завязав в узел под подбородком, он бы дёргал лапкой и бил ей о пол, чтобы показать, насколько сильно он озадачен. Он никогда ещё не срывался вот так, не зная, куда хочет поехать, но теперь понимает, что это – единственно верный выход, иначе он свихнётся от этой непрекрающейся боли, от мира, которому тесно снаружи и он хочет обосноваться и внутри, разорвав к чертям внутренние органы.
- Отпуск? Ты права! Мне срочно нужен отпуск, – торопливо кивнул Лис, когда наконец понял, что это именно то, чего он так давно хотел. - Я позвоню сегодня же. В конце концов, я уже почти восемь месяцев не отдыхал, а моя работа сведёт с ума любого.
Элиас растеряно провёл пятернёй по волосам, размышляя, насколько далеко он хочет оказаться от этого мира, и глянул на подругу изучающе. С ней – хоть на край света, но последние полгода он смотрел документалки про Азию и горел желанием побывать где-нибудь там, в совершенно другом мире.
- Как насчёт Лаоса? Можем начать с Вьентьяна. Или Вьетнам? Мне всегда хотелось посмотреть на Ханой, – Элиас пожевал губу. – В любом случае, они рядом, и всегда можно перебраться в другое место, если нам покажется скучным одно из них? – в его робком вопросе звучала надежда на то, что Элис поймёт, как много для него значит эта поездка.
Элиас напуган этой жизнью, хотя и старается не показывать этого, но он не так беззаботен и весел, как ему хочется быть, и это тоже угнетает.

Моё полнолуние бьёт темноту,
моё полносолнцие бьёт на лету,
мне слишком горячо,
я не могу уснуть.
В венах кипит ртуть,
жжёт плечо,
и кожу изнутри напекло.

- Если ты согласна, то пусть это будет всё-таки Лаос, Элис. Мне кажется, что все только говорят о Лаосе, а никто там никогда не бывал. А я хочу и говорить, и побывать. Я хочу знать, о чём я буду рассказывать тем, кто звонит мне в отчаянной попытке найти покой.
Элиас поднимается, его руки больше не дрожат, когда он благодарно прикасается кончиками пальцев к плечу Фишер, дружески и как-то смущённо.
- Тогда я пойду и подготовлюсь, а завтра мы встретимся в аэропорту?
Сейчас Кэрролл не думает о том, что должен бы предложить оплатить билеты своей карточкой, что ей может быть не очень удобно организовывать всё самостоятельно, когда он играет роль рояля в кустах - вроде бы заметен, но так бесполезен, что предпочитаешь не обращать внимания.
Может быть, Лис предложит ей помощь чуть позже, когда мысли встанут на место, а в груди не будет тесниться этот комок, и понять невозможно, что это - счастье или, наоборот, разочарование.
В самом себе, разумеется.
- У тебя не будет проблем с тем, что ты уедешь с места в карьер? - запоздало опомнился Лис, нахмурившись и посмотрев на Элис каким-то новым взглядом.

+3

9

Нет в стране чудес.
И бежит Алиса через лес,
Прячется от выдуманных лиц,
Обгоняя стаи черно-белых птиц.

Элис не нравится его торопливость, но вместе с тем, она понимает Элиаса, чувствует эту, охватившую его лихорадку, как часть себя. Она свою уже переболела, перенесла, как умела, перевела, держа за руку, с одной стороны реки сумасшествия на другую. И теперь его черёд, - паковать в чемодан чёрную, недовыстраданную, густую боль, рассовывать по карманам звенящие и воющие горсти тоски, заматывать в плёнку хрупкое стекло несбывшихся надежд, срок годности которых давно уже весь вышел. Теперь его очередь подставлять плечи под тугие плети дождя-горя, проходя через удары, чтобы достичь успокоение. И его черёд бежать без оглядки от этого мира, в котором он желал счастья кому-то, кого уже больше никогда не будет. Элис не верит в рай или в ад. Она не верил в Бога, как воплощение в едином трёх ипостасей – Отца, Сына и Святого духа, - но верит в высшую силу, в неподвластную, стихийную, не подвластному человеческой логике, а ещё, самую малость, в судьбу. Раньше с ней не было даже этого, но с тех пор, как она потеряла самого дорогого для неё человека, того, кому не было суждено сделать даже малейшего, первого вдоха, но было позволено захлебнуться околоплодными водами, познать только вечную темноту утробы, поверила. Позволила себе поверить, чтобы окончательно не сойти с ума в той яростной битве за жизнь и за сохранение собственного разума, в которой у неё не было помощников. Для Элиаса это первая смерть невинного и слабого, лёгкого, как пёрышко, существа, для неё – уже нет. Но Элис не расскажет ему. Она никогда не поднимает этой темы, в своё время до крови стерев язык у психолога, пока окончательно не осознала, насколько бесполезны такие приёмы, где её заставляют говорить. Фишер не хочет говорить об этом. Она хочет об этом молчать. В молчании рождается истина. В молчании же она и живёт. Для Элис её малышка всё ещё живёт где-то, пусть и не в этом мире, не рядом с ней. Этот путь женщина выбрала сама, как и эту фантастическую веру. Элиас должен сделать свой выбор сам.
Он будет долго спать
И придумывать себе в тетрадь
Скоро будет новая глава
Чтоб Алиса знала, где найти слова.

Лаос, так Лаос. Он ничем не хуже и не лучше любого другого места, зато настолько далеко отсюда, насколько это только возможно. Элис не имеет ничего против, давая другу возможность решать, или просто отдавая ему эта бремя. Для неё, любящей быстро и самостоятельно принимать решение, это почти подвиг. Но она терпеливо ждёт вердикта, пока Элиас скачет между одним желанием и другим, перебирая варианты, как стеклянные шарики в прозрачной вазе. Такая стояла, да и до сих пор стоит, в гостиной дома её родителей. В детстве, когда мать распекала её за очередную проделку, Элис запускала в неё руки, набирала полные горсти этих камушков-стекляшек и выпускала, а потом снова набирала, чтобы снова выпустить. Ей не знакомо такое состояние в принятии решений, она давно не сомневается, когда делает выбор, всецело полагаясь на сиюминутные желания, не цепляясь за условности, за страхи, за предрассудки, за сто и одно дело, которое нужно сделать, за распорядок дня, за причины, которые всегда останавливают, если начинаешь их вытаскивать из рукава, как платки фокусника. Но сейчас Элиас должен решить сам, потому что этот выбор станет точкой в истории со смертью девочки. И станет началом новой главы жизни мальчишки. По крайней мере, Элис в это верит.
Он лишь придумал имя ей, чтобы позвать
Она увидит все в конце, если придет
Писатель пишет по ночам, и ловко врет.

Элис подмигивает ему, улыбаясь, как всегда ярко и беззаботно:
- Пакуй чемоданы, мой маленький Кролик, мы едем в Лаос. Я куплю себе длинную фиолетовую юбку, такую большую и распашную, чтобы прикрывала щиколотки и разлеталась солнцем, если кружиться. А тебе подберём в тон шарфы. Выучим слова, чтобы, вернувшись, понимать друг друга среди чужих. И сделаем тысячу снимков, чтобы запомнить этот выбор, – Элис действительно всё равно, куда ехать. Она никогда не была в Лаосе, да и Азия оставалась для неё закрытым ореолом на карте, то ли дело Европа. Промозглая Англия с её чопорными порядками, которые никогда не была ей близка. Легкомысленная Франция, сладкая, как эклеры, но оставляющая после себя то же ощущение отсутствия сытости. И другие, разные, но похожие между собой. Этот выбор Элиаса она принимает, как свой. Так даже лучше, побывать там, где ей не знакомы камни на мостовой и птицы в небе. Прежде чем закрыть за другом дверь, гладит на прощание его щёку, и идёт бронировать билеты до Бангкока, а оттуда уже на Лаос.
Даже если завтра Кролик передумает, Элис не будет его винить, ведь это только его выбор. А её, он весь тут, в этой маленькой квартире в Бруклине, заваленной хламом, который всё никак не доходят руки разобрать, в неотмытых чашках, сгрудившихся на столе у ноутбука, в переполненной пепельнице и недопитой бутылке коньяка. Фишер закуривает и выпускает в потолок кольцо дыма. Она редко курит, но всегда держит сигареты, чтобы иногда вот так смотреть на трещины в штукатурке, притягивать их друг к другу, выгибать под разными углами, формируя из них образы и силуэты и катать по языку горечь табака, с каждой затяжкой снова и снова наполняющую рот.
Нет красок и чернил
На столе его, и чай остыл.
Пусто у писателя внутри,
Заливает твой писатель дни.

В семь сорок, за три часа до отлёта, Элис ждёт Элиаса в аэропорту, - сидит на полу, прислонившись боком к электронному терминалу для регистрации на рейс. У её ног пристроился рюкзак, в котором только самое необходимое. Она знает секрет путешествий. Он словно всегда был частью её самой: меньше вещей – больше впечатлений. Абсолютно неважно, что на тебе надето и как ты выглядишь, если в кармане лежит билет в другую страну, где ложкой можно загребать эмоции, узнавая что-то новое. Даже сейчас она не обидится, если друг не придёт. Далеко не все способны на такое – просто сорваться в никуда, с мясом отрывая нити, привязывающие к действительности. Это не плохо и не хорошо, это просто так, как есть. Но Фишер всё равно полетит, раз собралась, в очередной раз доказывая самой себе, - её к этому месту ничто не привязывает, как не привязывает ни к одному другому.
Все выпито до дна.
Замерли страницы навсегда.
Бедная Алиса, как мне жаль,
Ты одна в лесу ищи свою печаль.

+3

10

Взялись за руки и пошли,
И перед нами упала стена.
Золото листьев горит в дали,
С мутных глаз сошла пелена.

На экране планшета застыли светло-голубые воды водопада Куанг-Си, в которые погрузить ладони, пропуская капли воды между пальцев, словно песок. Без следа, без возможности посмотреть и вспомнить – как это было. Лис почти ощущал вкус воды во рту, который мешается с острыми и пряными нотками лаосской кухни, от которой наверняка его желудок заплачет. Лис уже решил, что привезёт много браслетов с непонятной вязью слов, купит пару ярких юбок фаа син в подарок Элис, даже если она будет против этого дара, а для матери и сестры великолепные платки, отцу шарф. Он привезёт полные чемоданы – и плевать абсолютно на то, что их могут не пропустить, он придумает, как протащить с собой дары.
Но сейчас он смотрит на себя в зеркало и то, что видит, ему категорически не нравится. Острые скулы, лягушачьи губы, карие глаза, опушённые слишком густыми для парня ресницами. Он никогда ещё не ненавидел себя так, как сейчас. Просто потому, что он был никем. Один бы он не сорвался бы, наверное. Если бы не Элис… Ох, от этой глупой влюблённости были только проблемы.
Он думал об этом, когда собирал рюкзак. Брать слишком много Элиас не стал – если ему что-нибудь понадобиться, то можно будет купить там, а тащить груз… у него и без того было достаточно дерьма за плечами, чтобы брать ещё что-то лишнее.
Было больно вспоминать о том, чего он не сделал, но Лис думал о том, что ему предстоит сделать. Впереди была целая жизнь, всё то, чего не было у той девочки, которая умерла, не успев начать толком жить. Когда рано утром Лис надел потёртые джинсы, кеды, футболку и рубашку сверху, зацепил дужкой за ворот чёрные очки, он точно знал, что эта поездка его либо уничтожит, либо возродит в его душе что-то новое.

И тогда увидел я,
Как в цветном и радостном сне
Диво-облака в небес глубине,
Чудо-деревья на холме.
Справа море, слева лес,
Наверху солнце, внизу - ты и я.

Забравшись в такси, Лис откинулся на спинку сидения и прикрыл глаза, ощущая себя немного странно. В животе крутило от ужаса, даже немного подташнивало, очень хотелось, чтобы все страхи ушли прочь. Но Элиасу всё равно было жутко. Его привычный уклад жизни крошился, руки немного тряслись, потому что он никогда ещё не был с Элис так долго вдвоём.
Тоска сжирала изнутри, давила на стенки желудка, но тошноты, слава яйцам, не было. Таксист поглядывал на него, пытался завести разговор, но когда Кэрролл переспросил в очередной раз, оставил эти попытки. И Лис был ему за это благодарен, потому что разговаривать с кем-то чужим было тяжело. Ему было стыдно, что он думает не о мёртвом ребёнке, а о своей подруге, которая никогда не будет принадлежать ему.
Элиас не строил иллюзий на свой счёт, он знал, что Элис никогда не воспримет его иначе чем друга. И это было ещё одной причиной, чтобы переломить внутри себя мир, сотворить из осколков что-то новое, в чём он не будет захлёбываться.
- 10 долларов, сэр.
Элиас моргнул, слабо улыбнулся и расплатился с водителем, заплатив почти в половину больше – за молчание и скорость.
В здание аэропорта он зашёл с совершенно иным настроением. Всё будет хорошо – так или иначе. Перед тем, как искать Элис, Лис зашёл за кофе – стоившее нереальных бабок! – и за парой сандвичей, решив, что Элис вряд ли озаботилась завтраком.
Иначе бы она была не Элис Фишер. Милая Элис…
Девушку он нашёл сидящей у стены и уселся рядом, протянув ей упаковку с бутербродом и большой стакан кофе, рюкзак пристроил между ног.
- Привет, – улыбнулся он. До отлёта ещё было время, можно было не торопиться. - Я тут начитался кучу всего о Лаосе, думаю, что поездка будет удивительной. Как ты себя чувствуешь? Я вот думал – что взять с собой… решил, что тащить чемодан в такое место – это как-то глупо. Взял только смену одежды, деньги, документы и самого себя.

Сзади уперся в землю свод небес,
Впереди в небо уходит земля.
Ветер гуляет в моих волосах,
Я отражаюсь в твоих глазах.

+2

11

Мы видели огромный мост,
Он спрашивал меня,что делать.
Когда боль становится острой такой,
Что душа вылетает из тела.
Это только кажется,
Что далеко и холодно.
Смотри, Вот же она.
Вот она.

В животе урчит, когда Элис принимает из рук, появившегося ниоткуда, Элиаса стакан кофе и сэндвич. Конечно, она забыла поесть, как и не вспоминала о еде ровно до этого момента, когда аромат съестного вызывает желание проглотить бутерброд вместе с упаковкой. Женщина улыбается другу и, зажав между ног ёмкость с напитком, торопливо сдирает защитный слой пластика, освобождая из заточения куски хлеба, ветчины, сыра и чего-то ещё, с чём нет времени разбираться. 
- Мммм…. Ты лучший, – набив рот едой и окончательно убедившись, что никто не лишит её лакомства, проталкивает слова, не успев прожевать. Изо рта вываливается кусочек салатного листа, который Элис замечает уже тогда, когда тот приземляется на её грудь. Стряхивает его вместе с крошками на пол, прежде чем поднести к губам стаканчик с кофе и сделать несколько глотков, помогающих протолкнуть еду дальше по пищеводу. – И правильно, незачем тащить на себе лишний вес. Люди слишком много значения придают обычным вещам. Таскают с собой слишком много ненужного. На деле же, обойтись можно гораздо меньшим, – прикончив сэндвич, Элис пихнула Элиаса плечом: - Ко мне это знание тоже пришло не сразу. Однажды мой багаж потеряли при перелёте, и я три дня обходилась только тем, что было в моей дамской сумке. И, стоит заметить, неплохо обходилась, – так же быстро справиться с кофе не удалось, но Фишер и не спешила, растягивая удовольствие от бодрящего напитка. – Ты сказал родителям, куда едешь? – любопытство – не порок. Её предки обычно узнавали о том, где сейчас находится их нерадивое дитя либо в процессе, либо уже после возвращения, но она знала, что у Элиаса совершенно другие отношения в семье. И ей действительно было интересно, сказали парень им что-нибудь или же вырвавшийся из гнезда птенец решил действовать самостоятельно, не оставив никаких путей отхода.
В наушниках трек на двоих
"Can i take you home, we can go".
Давай вернемся в "More"
Пока не замерзли,
Я расскажу тебе по пути о ней,
О том, как
Всё просто...

Четырнадцать с половиной часов до Сеула, а оттуда – пять до Вьентьяна. Времени, чтобы посетить южнокорейскую столицу у них будет совсем немного, по крайней мере на этом пути. На обратный Элис не загадывает, даже билеты не бронирует сразу – никогда не знаешь, когда чаша окажется переполненной, и захочется домой. Корейцы единственные, кто даёт возможность осуществить перелёт с одной пересадкой, на всех остальных приходится от двух до трёх. Организовывая путешествие для Элиаса, Фишер не хотела оттягивать момент прибытия, сейчас ему это не нужно.
- Ты подготовил большую ложку? – грызя арахис, только что врученный услужливой стюардессой, поинтересовалась, растягиваясь в кресле, насколько позволяли не самые узкие ряды Боинга, - летать первым классом Элис считала бесполезной тратой денег. Без сожалений уступив другу место у окна, она устроилась в кресле у прохода, - международные рейсы всегда радовали отсутствием третьего соседа на боковых рядах. – Чтобы загребать впечатления, – уточнила, глядя на облачный ковёр, расстилающийся под днищем самолёта, набравшего высоту. Летать женщина не боялась. Даже не растеряв этот страх, а никогда с ним не сталкиваясь. Даже катастрофы прошедших лет не смогли взрастить его в ней, так и оставив Фишер с наслаждением ощущать невесомость.
- Посмотрим, что тут у нас есть интересного, – нажав кнопку на мониторе, вмонтированном в спинку впереди стоящего кресла, Элис начала листать список фильмов, предлагаемых к просмотру. Половина из них были на корейском. – К сожалению, с азиатскими наречиями у меня всегда были проблемы. Но в какой бы ты точки мира ни находился, люди едино понимают всемирный язык. И вовсе это не математика и не английский. Язык жестов, – рассмеялась, протягивая Лису арахис в чашечке ладони. – Замори червячка, скоро будут кормить.
Он говорил вокруг столько девушек хороших
Я очарован их красотой,
Но в них нету какой-то важной части
Моя лучезарная дельта
Знаешь тоже порой выдает Хастл
Правда в том,что никто не знает,
Где найдет своё счастье...

Багажа, который нужно было бы сдать, у них нет. Зато есть время, целых шесть с половиной часов до рейса. Как минимум три из них они могут потратить на экскурсию по ночному Сеулу. Элис хватает друга за руку и тянет прочь из аэропорта, проталкиваясь сквозь ряды таксистов, которые, как и в любой точке мира, с радостью предлагают свои услуги по завышенным ценам. А выйдя на улицу, вдыхает тёплый, густой воздух полуночного города.
- Отличное место, чтобы влюбиться, – решает ни с того, ни с сего, растягивая губы в улыбке. – Если не в девушку, то, хотя бы, в ночное небо, – тянет Лиса дальше, уводя прочь от аэропорта по темнеющей дорожке, идущей мимо проезжей части. А, спустя полчаса, они уже едут в пойманной попутке в сторону центра города. В приоткрытое окно врывается свежий ветерок, треплет волосы Элис, занявшей пассажирское сиденье рядом с водителем. Она не чувствует страха. Только адреналин, который, странным образом, умиротворяет. Смотрит в зеркало заднего вида, довил взгляд друга и улыбается ему. Вот такой он, мир Элис Фишер, и ей совсем не жалко поделиться им с тем, кто близок ей по духу.

+2

12

Она бредовая,
Она неверная,
И от бессонницы
Когда-нибудь
Наверное, с ума сойдёт,
Но я люблю её.
Вместо слов
Про мою любовь
Я кричу от боли.

«Ты лучший».
Ложь. Самая красивая ложь обычно звучит из уст наших самых любимых в мире людей. И, конечно, она со зла, но разве есть до этого кому-нибудь какое-то дело?
«Ты лучший».
Нет, и ты это знаешь лучше других. Но улыбка всё равно расплывается по лису, лягушачьи губы смотрятся некрасиво, но Лис в этот момент об этом не думает. Он слишком счастлив, чтобы думать. Даже истинная причина их путешествия на несколько мгновений отодвигается на задний план, оставляя только одного очень счастливого Элиаса и одной самой любимой в мире Элис. Она бы не стала причинять ему вред намеренно, но от этого было ещё хуже, и он не знал, как ему справиться со всем этим, как не упасть в пропасть глубже, чем он уже был. Вопрос про родителей заставил Лиса покраснеть, он отвёл глаза. Хорошо бы Элис не полезла в его телефон, не стала свидетельницей десятка: «Я еду с Элис в путешествие», «Я уже писал, что еду с Элис в путешествие?», «Планета Кэрролл отправляется дрейфовать в космос совместно с галактическим кораблём Фишер». Отец позвонил в скайпе и долго ржал ему в лицо, даже несмотря на подзатыльники от мамы.
Элиас был влюблён так сильно, что было больно дышать. Больше всего он хотел, чтобы Элис любила его точно также в ответ.
Даже если это невозможно, даже если после этого он умрёт, это не так уж и важно, если она рядом. Элиас беззаветно любил эту девушку, которая сейчас смотрела на него тёплыми карими глазами, которые снились ему ночами.
- Да. Иначе па созвал бы клуб и отправился искать меня в компании полутора десятков одетых в кожанки мужиков, которые потом надрали бы мне зад. И мне бы это точно не понравилось, – хмыкнул Лис. Ну, он даже не солгал. Папа наверняка бы снарядил спасательный отряд даже в ад, если бы его старший туда попал. И за это он должен был благодарить Создателя. И маму.
- О, наш рейс. Наверное, сейчас не самое время, но я говорил, что до жути боюсь летать? – и он побледнел.

И никто не остановит, некому нас мирить.
И мой путь от меня к тебе непроходимый лабиринт.
Я несу тебе свое больное сердце, слышишь, на, бери.

Элис вольготно устраивается в кресле, грызёт арахис, говорит что-то, а Лиса затапливает дурацкая нежность. Его любовь не страстная и не безумная, она нежная и верная, жертвенная, потому что он знает – тысячи «нет» на его «может?» ему обеспечены. И хотя лететь ему всё ещё жутко страшно, Лис мужественно старается быть сильным, и потом оказывается, что его страх – просто глупость. Самый большой страх – это чувство беспомощности, но разве он не живёт с этим чувством всё это время? Похоже, рядом с Элис он всё время летает, с крыла на крыло, с носа на хвост. И, господи, разве это не страшно?
- Я могу загребать их руками, посмотри, какие большие у меня ладони, – Лис растопырил пальцы и поболтал руками перед лицом Фишер, продолжая как-то полубезумно улыбаться.
Опустив пальцы в мисочку с солёными орешками, он вытащил несколько, закинул в рот и блаженно сощурился. Элиас обожал арахис.
- А мне нравится корейский, я в школе ещё пытался учить, но… разве возможно выучить хангыль и не сойти с ума?! Пять согласных и три гласных, на которых основан хангыл, что даёт безграничное сочетание букв. Пока ты выучишь хотя бы минимум для того, чтобы говорить, ты обзаведёшься сединой и уже не сможешь даже работать. Я решил, что оно того не стоит. Может быть, зря? – Элиас пожал плечами, облизывая соль с кончиков пальцев.

Мой корабль в огне, мой корабль терпит бедствие.
И принес в письме плохие вести буревестник
О том, что нам с тобой не свидеться, с тобой не встретиться.
Ни берега, ни дна - только на небо лестница.

Такси везёт их в Чхонгечхон, хотя Лису всё равно куда ехать – лишь бы с Элис…
Она  с поразительной точностью бьёт по всем болевым Лиса, сама того не зная. Он замирает, втягивая густой сладкий воздух, сквозь ресницы поглядывая не на город, а на Элис. Он хотел бы запомнить её такой: солнечной, яркой, говорливой и весёлой.
- Знаешь, я слышал легенду… однажды, в эпоху Корё, жил генерал Кин Шин, и был он самым сильным воином в стране. И служил он Императору, совсем юному ещё, которому стало страшно, что слава, идущая за Кин Шином, ставит его власть под сомнение. Всё свелось к тому, что он убил своего генерала и его сестру, которая была его, императора, женой. Много лет спустя Кин Шин, сердце которого был чёрствым и давным-давно погребённым подо льдом, переродился демоном. В наказание за все свои грехи. И был в его грудь воткнут меч, который могла бы вытащить только невеста демона, подарив ему свободу. И могла она это сделать только в том случае, если их любовь будет искренней, а её желание помочь демону сильнее всего в мире. Грустно, правда? Любовь убивает. Много лет спустя он встретил её – Ин Так, душу, живущую всего второй раз в этом мире. И она стала его невестой. Взбалмошной, наивной, смешной, самой лучшей. Ин Так вытащила меч, и Кин Шин умер. Потому что любовь их была искренней и самой живой.
Элиас неловко улыбнулся, когда понял, что вложил в свои слова слишком много лишнего. Он взял Элис за руку снова, вытащил из машины и повёл к ярко освещённому ручью.

+3

13

Кому нужны мои сто песен?
Кому весь этот мой багаж?
Он никому не интересен
В наш век реклам и распродаж.
Надо бы знать, как продавать,
Как попроще рифмовать!

За окнами такси на тёмном фоне ночи сливаются в линии разноцветные огни, - рекламные щиты, витрины, фонари, подсвечивающие деревья, редкие фары других машин. Элис всегда хотела поймать это мгновение, когда осознаёшь, что ты перелетел через океан и находишься в другой стране, на незнакомой, неизведанной земле. Но каждый раз промахивалась, не дотягивала или слишком спешно переваливалась через край. Ей до сих пор сложно поверить, что они уже не в Штатах, и вместе с тем, слишком легко, потому что именно в этих мгновениях и заключена вся сила жизни.
- Я знаю пару фраз, но вряд ли их будет достаточно, – смеётся, ощущая некоторую заторможенность и вялость после нескольких часов сна. Это пройдёт, стоит оказаться на воздухе, вдохнуть поглубже. Элис нажимает на кнопку, стекло опускается, и женщина прикрывает глаза, ощущая прохладные пальцы ветра в волосах. – Но где бы ты ни оказался, тебя всегда спасёт язык жестов. Не тот, которому учатся специально, чтобы разговаривать, а международный общечеловеческий. Ещё можно тыкать пальцем в карту, но это менее продуктивно, – ей не хочется закрывать окно, поэтому Элис перекрикивает шум ветра, глядя на Лиса. Водитель косится на неё, но ничего не говорит, только крутит ручку приёмника, делая музыку громче. Женщина совсем не разбирается в корейских исполнителях, но тонкая мелодия, дополняемая нежным девичьим голоском, как нельзя кстати подходит под эту поездку. Всегда нужно какое-то время, чтобы до конца поверить, что привычная реальность осталась позади. А пока есть возможность нахвататься как можно большего количества впечатления, новых и сочных, не похожих на те, которые может принести ещё один день на Манхэттене.
Дай же мне сил найти
И не растерять в пути
Дай же мне сил понять
Тех кто старше десяти
Дай же мне сил простить
Тех кому хочу разбить
Мне одной мир не изменить!

- Разве смысл в этом? – удивляется Элис, выслушав легенду, рассказанную другом. Она с ним не согласна. Ей любовь видится чем-то гораздо большим, чем желанием обладать, не важно, телом или душой, временем или вниманием. Иначе она превращается в зависимость, и вот ты уже в смирительной рубашке, пляшешь под её дудку, корчась от боли. Элис ненавидела зависимости и бежала от любви, как можно дальше, позволяя себе только ту её форму, в которой не было и намёка на кандалы.
- Любовь дарит свободу. Девушка смогла переступить через зависимость и прекратить муки любимого. Это грустно, но куда печальнее рассказы о том, как любовь угасает, растворяется в быте, превращаясь в привычку, от которой со временем хочется бежать. Нет, любовь не убивает. Она сохраняет наши души, поддерживает их своим теплом и даёт свободу выбора. А убивает только та любовь, которую придумали люди, когда сила желания обладать становится выше и сильнее безмятежной радости настоящего чувства, – она никогда не любила мужчину так, как говорит. Наверное, никогда и не любила мужчину по-настоящему. В её жизни был бывший муж, чувства к которому Элис когда-то считала любовью. И были другие мужчины, с которыми она проводила время за разговорами или за сексом, или за тем и за другим. Но полюбить кого-то из них ей так и не удалось. Не то, чтобы она сильно старалась. Лиса Элис любила. По-своему, иначе, чем стоило бы любить мальчишку, смотрящего на неё вот так. Но для него нашлось место в её сердце, и вырывать его оттуда она и не думала.
- Любовь – это абсолютное чувство без примесей эгоизма. И если ты сможешь побороть в себе эгоизм, воспылав к кому-то любовью, ты обретёшь свободу, – слишком сложно для разговоров в предрассветной темноте чужого города. Слишком просто для этого волнительного чувства, зарождающегося внизу живота, - предвкушение, смешанное со страхом.
Дай же мне сил найти
И не растерять в пути
Дай же мне сил понять
Тех кто старше десяти
Дай же мне сил простить
Тех кому хочу разбить
Мне одной мир не изменить

И Элис пошла за ним, по тёмной улице, глядя на подвечивающиеся деревья, слушая шум ручья в углубление между двух берегов. Сжала пальцы Лиса, скрепляя их дружбу этим рукопожатием. Она никогда не просила у судьбы или у незримого ничто такого друга, в какой-то мере признавая, что и вовсе не достойна его. Этот мальчишка, сам того не осознавая, был чист настолько, насколько в современном мире практически невозможно. Инфантильный и мечтательный, очень нежный и ранимый, он поднимался и шёл туда, где нуждались в помощи, чтобы эту помощь оказать. У него была огромная, не закованная в рамки реальности душа большого человека, и Элис радовалась, что он есть у неё. Здесь и сейчас, да и вообще. Ей вовсе не обязательно было привязывать его к себе, чтобы любить. Потому что их связь была куда прочнее любых осязаемых пут. В этом и была сила любви. По крайней мере, её к нему.
Элис выпускает ладонь Лиса и опускается на ступеньку. Тянет руку к воде, касаясь её пальцами. Прохладная и стремительная.
- Сфотографируешь меня? – она смотрит на Кэрролла снизу вверх и протягивает ему свой телефон, уже успевший найти местную сеть и подключиться к ней.

+2

14

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

Я тяну,тяну ладони к солнцу
Солнце остаётся не подвижным...

«Что ты знаешь о любви, моя бедовая?» - думает Лис, прокручивая слова Элис в голове, медленно-медленно и топко, погружаясь в море ошибок по самую макову. Впрочем, знает ли он сам об этом хоть что-нибудь? Ходя вокруг да около, касаясь друг друга только кончиками пальцев, они так далеки, что не докричаться, не дозваться. Она бы не вытащил меч из его груди, потому что искренность тут только в улыбке и умном взгляде, который выдаёт в Элис натуру куда более глубокую, чем она хочет показать. Элиас пожимает плечами, потому что любовь, о которой она говорит, любовь к божеству. Земное, гнусное, терпкое, порой обидное, порой нечестное – вот, что бывает чаще всего. Если бы люди были идеальны и пусты, бесполы и сосредоточены на внутреннем, то они бы и любили друг друга так сладко, так по-настоящему.
Лис любил Элис не так. Он любил её так, как мужчина любит женщину, не обожествляя, но желая больше, чем что-либо другое в мире. И вряд ли бы Элис это оценила, потому что он был человеком, существом из плоти и крови, и совершал больше ошибок, чем готов был признать.
- Может быть, – уклончиво отвечает он, немногословный и выгоревший, хотя должен бы быть полон счастьем и теплом.
Но он помнит, что привело их сюда, во влажный рассвет в непонятном городе, чьи легенды таят в себе боль и страх, и одиночество…
И всё, что разрушает до основания, не успев наполнить солнечным светом. Лис кажется себе полым внутри, только искорки гаснут, не успевая добраться до глаз.

Ночь уже далёко, утро клином
Врезалось, ушло водоворотом.
Мы с тобой курили трубку мира,
В голосе дрожала пара ноток .

В его ладони теплеют пальцы любимой женщины, город возрождается, но почему-то этого кажется мало. Этот день кончится, начнётся другой, в котором Элис будет далеко, бросив его, как бросает свою жизнь, если впереди – приключение. С ней ему не до любви, и он думает, что, наверное, так и должно быть. Потому что если бы она любила его, они бы разрушили друг друга. Он – потому что слепо бы шёл за ней, готовый целовать следы, а она – потому что слепое подчинение не идёт вровень с её желаниями.
Но это не мешает ему мечтать, смотреть по сторонам, нелепо растягивая лягушачьи губы в улыбке, в которой не то что бы счастье, но не отчаяние, от которого хочется выть.
- Конечно сфотографирую, но только вот так - чтобы ты была такой же, как сейчас, как можно дольше, – говорит он сипло, не сводя восторженных блестящих глаз, словно пытаясь запечатлеть навсегда её такой: его лично, улыбающейся только ему.
Утро расколет этот момент, не оставив Лису самого главного – иллюзии того, что его любовь может быть взаимна.


Расскажи мне, как срывалась с отвесной скалы,
Как в объятиях сжимала нелепая боль,
Как сегодня ты сходишь с ума,
Как отчаянно пусто внутри,
Как во всём виновата сама и фонари…

Профессиональная камера, его подружка и маленькая слабость, идёт в руки легко. Он сделает столько снимков, что ими можно будет увесить все этажи его дома, и ещё останется. Конечно об этом он не скажет Элис, потому что она посчитает его больным ублюдком, но у каждого должны быть свои тайны, не правда ли? Лис сохранит от неё так много, как может, чтобы потом было что жечь, уничтожая в себе память и чувства.
- Улыбнись?..
Кто найдет границу твоего вдохновения? Это Элис. Тайна за семью печатями, мир, окруженный лесным массивом, в котором должен был потеряться глупый Элиас, следуя за белым кроликом.
Он будет помнить этот момент долго – даже если всё выйдет как-то иначе.


Мало правды во мне, мало Божьей любви,
Сострадательной силы и силы смиренья,
Если я не успею, то ты отмоли,
Попроси за меня у Него ты прощенья.

Но фотографию на её мобильный Лис делает тоже, чтобы их было много, чтобы они были везде. Ветер на вкус солёный, но это пройдёт, как проходит в этой жизни всё.

+2

15

В размеренном шаге твоих сумасшедших часов,
Нам может быть сказано больше, чем спето и снято,
Стирая запреты,
Как будто затянутые маревом снов,
Считая минуты.

И Элис улыбается. По-настоящему, широко. Улыбается не только другу, спрятавшемуся по ту сторону фотокамеры, улыбается всему спящему Сеулу, незнакомому и в полумраке ночи кажущемуся ненастоящим. Всё происходящее кажется ей ненастоящим, как будто они с Лисом оказались в одном и том же сне, окутанные дымкой той свободы, которую даёт иллюзия. Возможно, когда-нибудь она увидит этот ручей при свете дня, при других обстоятельствах и в другом времени. А, возможно, его увидит кто-то другой, похожий на неё, когда-то даже бывший ею, но превратившийся в кого-то нового. И пока это время не наступило, Фишер хочет вобрать в себя как можно больше от этой ночи, зная, что она никогда не повторится, как ничто другое не повторяется в этой жизни.
Поднимает вверх два пальца, подмигивает, вытягивает губы трубочкой или надувает уточкой, меняет позы, - пока Лис не опустил камеру, у неё есть возможность безостановочно кривляться, ещё больше стирая границы реальности, а заодно эффект от слишком серьёзных разговоров, которым не место в этой ночи, как и в любой другой, которую Элис разделит с этим мальчишкой. Разделит как с братом, племянником и близким другом, но никогда – как с любовником. Он слишком дорог ей, чтобы так поступить. И она будет оберегать его до последнего, особенно от самой себя. Им не быть вместе, потому что они разрушат друг друга, так и не сумев получить то, чего жаждут. Это сейчас Лису кажется, что достаточно просто того, чтобы Элис его полюбила, но она-то знает, что этого не бывает достаточно, и что её любовь она совсем не такая, как ему представляется.
Корабль разбился о скалы, разрезав волну,
Нам проще спокойно смотреть, чем понять и услышать,
Сегодняшней ночью
Мы точно уходим ко дну,
Никто не услышит, никто не услышит.

Милый мой мальчик, я знаю, что ты не отрёкся бы от меня, даже если бы увидел всё то, что наполняет меня изнутри, то, через что мне пришлось продираться с боем, чтобы хоть немного приблизиться к себе прежней. Меня от неё отделяют сотни тысяч километров не пространства, а времени. И с каждым моим шагом вперёд, она становится всё дальше. Ты не знал ту Элис, но тебе она бы понравилась ещё сильнее, потому что с ней у вас было куда больше общего, чем со мной. Та девчонка верила в Абсолют, в максимализм, делила мир на белое и чёрное. Но самое главное, она верила в любовь, и совершенно её не боялась. Именно это её и убило. Любовь распяла, выпотрошила, оставив опустошённое тело, которое отчего-то продолжало жить, дышать, двигаться, хотя хотелось лишь одного – лечь и умереть. Ты никогда этого не услышишь от меня, но я сделаю всё, чтобы это тебя не коснулось. Чтобы ты продолжал верить, что любовь существует. Не мучительная, выворачивающая наизнанку болезнь. А сладкая, трепетная и всепоглощающая, от которой перехватывает дыхание, которая даёт, а не забирает.
Знаешь, как всё бы было, если бы я ответила на твои чувства? Если не делала вид, что их нет, что я слепа и не замечаю? Какое-то время ты был бы счастлив просто от мысли, что я рядом. Но это прошло бы слишком быстро, чтобы запомниться. А потом ты бы захотел большего. Тебе понадобились слова и выражения, которых я бы не смогла произнести вслух. Потребовалось бы моё время, которое отдать тебе полностью я бы не смогла, только если бы ты сам превратился в моего верного пса, везде следующего за мной. Я начала бы тебя раздражать, слишком несерьёзная, неглубокая. Но ты бы закрывал на это глаза. А потом, может, сделал бы мне предложение, наговорил бы кучу приятных слов, рассказал бы, как хочешь детей, похожих на тебя и меня, и двухэтажный дом, как у твоих родителей, и собаку, какой-нибудь незамысловатой породы, и что там ещё нужно, чтобы обрести уверенность в любви? Но я не способна была бы дать тебе ничего из этого. Моя душа – перекати-поле, ей тесно и неуютно на одном месте. Я не выражаю чувства словами, укладывая их в миллиарды мимолётных касаний, в поступки, ценность которых сомнительна. Я не могу принадлежать тому, кто живёт в сотнях завтрашних дней, а не в этом одном сегодняшнем. Даже если он будет принадлежать мне.
И поэтому я бегу от тебя, милый мой мальчик. Бегу, даже если кажется, что стою на месте.

Считая минуты, сегодняшней ночью,
Считая минуты.
Считая минуты, мы точно уходим ко дну.

Пешком от Чхонгечхон до других достопримечательностей отмеченных звёздочками на Гугл-карте, не доберёшься. Разве только до рынка Тондэмун, но в это время там смотреть не на что. Элис расставляет руки в стороны, вышагивая по неширокому бордюру, отгораживающему тротуар от проезжей части, по которой за последний час не проехало ни одной машины. Скоро им пора возвращаться в аэропорт, если они не хотят остаться на корейской земле подольше, забыв о конечной точке маршрута.
- Ещё не передумал насчёт Лаоса? – как будто в шутку интересуется у Лиса, подмигивая ему.
Простое неясно, а сложное нам вопреки,
Мы дети окраин, мы дети пустых подворотен
То рвёмся наружу,
То прячемся где-то внутри,
Считая минуты, считая минуты.

Сеул так и остался в их памяти спящим. Когда такси везёт их в обратном направлении к аэропорту, Элис снова открывает окно, высовывая ладонь и пытаясь поймать ветер. Водитель что-то бормочет, но она его совсем не понимает. Только другой рукой нащупывает ладонь Лиса и улыбается ему. Даже если она не может дать ему того, что он хочет, она может дать ему ничуть не меньше, просто другого. Не как стевия вместо сахара или соя вместо мяса, а как мороженое вместо торта или курица вместо говядины. Что-то похожее, пусть и не то самое.
Пока ожидают объявление о посадке, сидя на металлических креслах в зале ожидания, Элис притягивает голову Лиса к себе, гладит по волосам. Он очень хороший мальчик, но в нём недостаточно света, чтобы согреть её целиком. А в ней недостаточно нежности, чтобы убаюкать ту боль, что живёт в нём, недостаточно ответственности, чтобы скрепить разболтанность и много чего другого недостаточно, чтобы Лис был по-настоящему счастлив. Но в ней достаточно свободы и непринуждённости, чтобы поставить его на ноги после потери.
Элис снова сажает его у окна в самолёте. Она хочет, чтобы он увидел звёзды и очертания Лаоса с высоты. Чтобы ощутил, насколько велика эта планета, сколько в ней людей, лиц, мнений, рас и языков. Пропустил это сквозь себя. И принял, что теперь ему придётся жить не только за себя, но и за ту маленькую девочку, которой больше нет. Её призрак никогда его не оставит. Но это не приговор.

Отредактировано Alice Fischer (19.01.2018 20:25:43)

+3

16

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Когда мне плохо, мой мир так тесен
Ищу спасения среди печальных песен.
Когда мне плохо, я и художник и поэт –
Для каждой боли есть своя строчка, свой портрет.

Слушай, всё началось на самом деле не так, всё то, что было, – лишь сон; самый беспокойный, приходящий в те короткие пятнадцать минут «до будильника», когда ещё вроде бы так сладко, но боль уже томится в лопатках и спине.

Слушай, всё начиналось в другом месте и в другое время, когда ты, открывая глаза, видела потолок в моей спальне, слышала моё дыхание рядом, когда курила мои сигареты на нашей кухне.

(Этого не было, но я мечтаю, чтобы однажды так могло бы быть).

Слушай, ты вытекаешь из меня, как полноводная река, оставляя лишь маленький ручеек; ты течёшь дальше, чтобы стать целым с другим морем, оставляя меня позади.

Слушай…

Я был не прав, когда влюблялся в твои глаза, волосы, губы.
Когда, услышав твой голос в телефонной трубке, ощутил, что схожу с ума.

Слушай, останься со мной навсегда в этом дне, где твоя улыбка принадлежит только мне, никому другому. Дыши для меня, говори со мной, беги ко мне навстречу, пой мне, когда дышать становится трудно.

Слушай…

Элис, оставайся со мной, я прошу.

Пожалуйста.

Корея прекрасна, Сеул полнокровен и прекрасен, но Элиас держится на кончиках пальцах моменты, о которых потом будет вспоминать, оставшись в одиночестве. Он будет дышать, потому что, ради бога, любовь – не повод уходить за черту.
Он идёт следом за Элис, след в след, и смотрит-смотрит-смотрит. В его жизни всё будет хорошо, но всегда будет чего-то не хватать. Но он жив, он может однажды прийти к пониманию, что у него есть всё, ему не за что больше бороться.
- Ну уж нет! У меня на Лаос определённые планы, знаешь ли, – возмущается он, а щёки алеют от смущения, будто застигли на месте преступления. – Это было бы глупо, если бы скатались в Сеул, погуляли по ночному городу, а потом вернулись домой. А я – не дурак, Элис Фишер!
В доказательство своих слов он споткнулся и чуть не пропахал носом асфальт. Чёрт возьми!
- Я просто неловкий, – бурчит он позже, цепляясь за руку Элис, которую поймал в полёте.

Это случилось по приходу весны:
Я не хотел спать, а теперь уже ты.
Ночью меня разбудила сова,
Ну а под ноги упала звезда.

Эх, руку в ту взяв, и у любимой окна
Я ей всё рассказал - вот такие дела.
Ну а когда причалил рассвет,
Я ладони раскрыл, а тебя больше нет.

Он чувствует тепло её пальцев снова в машине, и улыбка прячется в уголках губ, делая его абсолютно счастливым – и таким глупо влюблённым, что надо бы сжечь, чтобы не мучился.
Раз и навсегда.
Ночь кажется бесконечной, и Элиас почти засыпает, ощущая, как пальцы Элис перебирают его волосы, и сердце его бьётся спокойно и мягко, согретое её руками. От иной любви бывает так больно, что не хочется жить, а от другой – только жить и только идти вперёд.
Элис упорхнёт, как исчезают по утру сны – и дурные, и не очень, - но она останется в этих моментах, в этих минутах ожидания, в этих взглядах и тепле, от которого свербит в груди.
Он смотрит в иллюминатор, а видит – ночь, постепенно утопающую в рассвете. Это – Элис как таковая. Тьма, смываемая светом, любовь на кончиках ресниц, которые смыкаются, стоит только пригреться.
Элиас видит сны, полные нежности, и думает, что в этом для него свой рай – и ад, конечно, тоже. Однажды, когда станет совсем холодно, он вытащит из шкатулки это воспоминание, обмотает вокруг шеи, как шарф, и будет гореть, как горит свеча.

Моя девочка, моя сладкая…
Безответная, безвозвратная…
От судьбы бежать — дорога скверная.

Лис просыпается будто от толчка и зевает, трёт глаза, будто в них пару вёдер песка. Он не помнит, что ему снилось, да это и не так уж важно. Их встречает Международный аэропорт Ваттай, так непохожий на другие, что Лис даже теряется немного. Но совсем чуть-чуть.
- Ну что, мы в Вьентьяне, - бодро резюмирует Лис, ведь сон не для них. - Как насчёт арки Патусай? Или Пхакео?Хотя, ты знаешь, я бы поел. Вот что. Еда, Элис. Еда! Как насчёт Бенони кафе? Кофе, кофе, кофе! Пойдём, пойдём, пойдём!

Я нарочно не впускаю в дом чужих слез,
Мне своих пока хватает растопить снег.
Я про жизнь молчу, мечтаю, будто всерьез,
Но от края и до края вижу свой век.

+2

17

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Иногда свеча, зажженная тобой,
Как маяк для тех, кто ищет путь домой.
И её тепло сможет их согреть,
Птицей перелетной до дома долететь.

Это просто, - прикасаться к нему и знать, что ничего не будет.
Не будет так, как пишут в женских романах, этих дешевых книжках в мягких обложках, написанных выросшими девочками, продолжающими верить в принцев. Но главное, продолжающими искать своё счастье во вне, - в детях, в мужьях, в количестве квадратных метров и машин, в вечном соревновании с соседями, с подружками.
«А вот мой-то, пошёл в год, а вам уже год и три».
«А вот дочка Гиллхардов заговорила только в пять, так что мы ещё ничего».
«А вот у Норы муж получает ровно вдвое больше».
«А у Сары дом на десять квадратов больше».
Вечное соревнование. Мой принёс букет лилий на годовщину, а у Эдны носит только хризантеми и каждый день. Но я не люблю хризантемы, они воняют, так пусть воняют у Эдны, а не у меня.
Выросшие девочки завистливы и капризны. Они играют в благопристойность, в добродетельных жён, в нежных матерей, в отзывчивых соседок, а вечерами с головой погружаются в тексты романов, где его сильные руки обхватывают фигуристое, не растянутое родами тело и спереди, и сзади, и грубо, и мягко.
И им влажно от этого. И горько. Потому что усталые семьянины-мужья засыпают, сидя в кресле перед телевизором, а секс случается раз в месяц, обычный, быстрый и не приносящий удовольствия.
Элис не любит такие романы. Такие жизни кажутся ей тюремным заключением. Она знает правду. Свою. Искреннюю и настоящую.
Счастье не ищут во вне. Никто не сделает тебя счастливым, если ты не постараешься сам. А высшая форма любви – это не секс. Это готовность отдать время, внимание, сочувствие, нежность, поддержку и, если надо, почку или часть печени. Отпаивать отваром ромашки, баюкать дрожащие плечи, дышать на озябшие ладони.
Человеку нужен человек. Настоящий. Живой. Способный оказать помощь, когда в ней нуждаются. Протянуть руку, схватить и не отпускать. Тащить через полмира в другую страну. Гладить по волосам, пока засыпаешь. Ссыпать в карман бесплатный арахис, чтобы потом пожевать в пути. Позволять тебе чувствовать, как ты привык, и выражать эмоции так, как тебе хочется. Жить и дышать не в полсилы, а полной грудью, целиком наполняясь волшебным ветром перемен.
Элис знает, что Лис не понимает этого. Но даже если никогда и не поймёт, то нет в этом ничего страшного.
Здесь и сейчас с тобою рядом
Кто-то, быть может, так устал от суеты.
Здесь и сейчас тепла немного надо,
И это можешь сделать ты.

Элис смеётся. Звонко и радостно, немного громче, чем следовало бы. Так смеются люди, перебравшие энергетиков, ощущающие в крови дикую смесь кофеина, адреналина и недосыпа. Своего рода топливо, на котором можно проработать ещё какое-то время, чтобы позднее свернуться клубком и вырубиться без сновидений.
Взъерошивает волосы Элиасу, глядя на него с нежностью и весельем.
Милый мальчик, если когда-нибудь так случится, что ветер странствий вскружит тебе голову, выбирай в попутчики смелых, но не безрассудных, тех, кто сможет взять на себя ответственность за тебя. Сам неси ответственность за что пожелаешь, но за тобой кто-то должен приглядывать, пока ты не окрепнешь достаточно, чтобы твёрдо стоять двумя ногами на земле.
Я не смогу быть рядом всегда.
Я не твоя путеводная звезда. Тебе нужна другая. Забывчивая, неуклюжая, за которую ты будешь держаться, а она будет держать тебя, вдохновлять тебя и, конечно же, отдаст тебе не только почку или часть печени, отдаст большее, чем можно представить.

Продолжая жить, мы летим на свет.
Попробуй удержись и найди ответ.
И если тишина на исходе дня,
Ты зажги свечу хотя бы для меня.

- Не уверена, что пила где-то более дрянной кофе, – если бы ни кардамон, Элис давно бы вылила эти помои прямо на мостовую. Судя по виду этой самой мостовой, так тут поступают многие. Она дует на черную жидкость, плещущуюся в чашке и с интересом разглядывает проходящих мимо.
Первое, на что стоит обращать внимание, это люди. Кофе тоже немаловажен, – снова смеётся, принимаясь за свой Лаап. Блюдо сытное и пряное, - то что нужно, учитывая, что им предстоит много ходить и много видеть, прежде чем доберутся до гостиницы, которая их устроит. – Но люди – в первую очередь. Смотри на них, чувствуй их. Нельзя понять культуру другой страны, не видя, кто её населяет, – бесплатные советы, их так много у Элис. И так мало времени, чтобы научить Элиаса хотя бы части того, что она знает. Но он способный мальчик, он сможет увидеть истину, понять её, впитать в себя не со словами, а с ощущениями. А уж ощущений тут предостаточно.
Руки опустив, кругом голова...
И не помогают ни водка, ни слова.
И когда нам кажется, что мы совсем одни,
Вспоминай о тех, кто нам зажег огни.

+3

18

Кай, за окном середина мая, а я так и не знаю, куда себя деть от боли.

Будь со мной честной, не смей мне лгать. Среди нарисованных мной миров, – каждый из которых был только для нас – ни одного, в котором мы могли бы быть вместе. Однажды я просыпаюсь и понимаю, что моё сердце уже не стучит, заходясь истерикой от боли. Может быть, всё дело в том, что оно не стучит вообще? Я не знаю. Я просто хочу, чтобы ты согрела меня в своих ладонях, но ты уходишь, с каждым днём всё более. Ты – моё самое любимое и нежное горе, и я схожу с ума, отрывая от календаря листок за листком, листок за листком… день за днём, когда мы не вместе. И если кто-то и сможет заменить – нет, не заменить! – заполнить пустоту во мне, то не полностью. Там навсегда останется место, совсем немного, для тебя одной.
Я просто хочу сказать тебе спасибо: твоя нежность бесценна, твоё счастье напоминает мне о том, что жизнь не стоит на месте. Я подъедаю крошки со стола, допиваю твой кофе, глажу твой силуэт на украденных моментах, спрятанных в фотоснимках, сделанных тайком. Я делаю всё это и думаю, что я чертовски неправ. Любовь нельзя принудить, любовь нельзя украсть. Я могу истекать кровью и мечтами, могу писать тебе письма и посылать анонимные подарки, надеясь быть узнанным, но это не сделает из «меня» - «нас». Но я не могу отпустить – не хочу отступать! – я просто хочу, чтобы т мне поверила, чтобы за твоей улыбкой крылось что-то большее, чем «прости».
Элис, ты знаешь. Элис, я погибаю. Мне хочется, чтобы ты говорила со мной, но ты всегда замолкаешь на полуслове. Взгляни на меня, я хочу, чтобы ты меня запомнила, чтобы потом, когда мы разойдёмся в разные стороны, ты помнила меня, подарившим тебе - себя.

Кофе горчит, вяжет язык, как ягоды бузины. Сначала немного сладко, после – только залить прохладной водой, надеясь смыть ощущение, будто тебя привязали цепями к ближайшему забору. Лис задумчиво заглядывает в тарелку к Элис и чуть отскакивает в сторону, когда горячий пряный запах бьёт в ноздри. Подцепляет длинной двухзубой вилкой кусочек папайи, щедро приправленной чили, суёт в рот и едва успевает поймать собственные глаза, затанцевавшие в глазницах.
- Ничего себе! – пыхтит, останавливая себя от того, чтобы не влить пару стаканов воды в себя. - Всё-таки в названии «так мак» стоит приписывать, что там перца больше, чем фруктов, – невнятно сетует Лис, засовывая в рот пару ложек пресного белого риса, который немного впитывает остроту угощения. - Если тут вся еда такая, то домой ты повезёшь огнедышащего дракона. Ты не знаешь правил перевозки драконов по воздуху? Хмф, влезу ли я в багажный отсек?
Элиас смеётся, морщинки расходятся в уголках глаз, карие глаза блестят, он кажется довольным. Только угнаться за то и дело опускающимися уголками губ не так просто.

я не в силах придумывать смысл
для фальшивых историй,
мне не хочется делать вид,
что я счастлив, спокоен.
что придется нам пережить,
пусть останется чистым,
а стоять под небом во ржи
нам помогут телеграфисты

Элиас думает, что Элис мало знает о том, сколько тамтамов стучит у него в груди – и в голове. Смотрит на людей, что по улице ходят туда-сюда, ресницы бросают тень, в которой можно было бы при желании утопиться. Элиас думает, что вон так старушка – хитрая лиса, и когда она кривит тонкие губы змеиной улыбкой, у него по позвоночнику прокатывается ток.
- С кофе проще, чем с людьми, – он продолжает борьбу с салатом и, кажется, оказывается победителем, когда отправляет в рот последний кусочек сочного фрукта. - А что ты можешь сказать о местных навскидку? Хотя бы вон о той семье?
Мужчина, женщина, двое детей. Местные ли? Чёрт их разберёт, Лис не может быть уверен в себе, как он может говорить за совершенно посторонних людей?
Он знает, что когда вернётся домой, ничего не изменится – и не станет лучше. И пусть жизнь кажется светлой, но тоска… что делать с тоской? Наше детство теряет свою безупречность… Элиас в детстве был удивительным беспечным и счастливым ребёнком, ему никогда не было больно.
У него всегда был папа, который помогал ему подняться, если Лис падал. У него всегда была мама, обнимающая так крепко.
У него были Рэд и Мэд, и можно ли быть плохим старшим братом? Элиас не мог себе этого позволить. А оптом появилась Элис, и всё… всё стало другим.
Лис раньше жил словно в хрустальном мире, в который не просачивалась настоящая жизнь, острая, как этот салат, съеденный с такими муками. А потом пришла она – и разбила всё к чёртовой матери.
И как собрать себя по кусочкам?

+2

19

Когда спускается сумрак и затихают города усталого стоны,
Я вновь теряю рассудок, я слышу, как дышат драконы.
Я вижу черные крылья, я чую адский огонь.
Возьми все, что захочешь, дракон, но Деву мою не тронь.

Когда Лис смотрит на неё так, сквозь ресницы, Элис кажется, что нет ничего проще, чем протянуть руку и погладить его щеке, как посадить на ладонь воробушка. Но она не делает этого, даже когда пальцы вибрируют и тянутся к нему сами по себе. Такие жесты не заканчиваются хорошо. После них нужны будут объяснения, на которые Элис, несмотря на всю свою подвешенность языка, не была способна. Лучше уж обсуждать цвет неба, который в Лаосе меняется, только и успевай отслеживать. А камера не хочет ловить смешение красок, как будто в неё вообще не встроено такое разнообразие цветовой палитры. Нужно быть полной дурой, чтобы не замечать, как Элиас вздыхает, но ещё большей дурой она будет, если заметит, если спросит отчего столько печали в его больших карих глазах, которые смотрят на неё с щенячьей преданностью.
Мой милый мальчик, я не буду твоей Снежной Королевой. Мне не нужна вечность, выложенная льдинками на полу и твоё безоговорочное поклонение. Счастье не в этом. Не в безграничной самоотдаче, не в желании раствориться в ком-то, а в том, чтобы идти рука об руку, покорять высоту за высотой и вместе ничего не бояться ещё отчаяннее, чем порознь. Сомнения станут или твоим якорем, или толчком вперёд, но только перебарывая их каждый раз, ты сможешь достичь чего-то, чего-то поистине великого. Ты из тех, кто будет ждать, а я ждать не умею. Каждое мгновение времени, потерянное в пустую, отзывается больнее, чем удар ножа. Нет в этом мире места, где я бы смогла нажать кнопку «стоп» и остановиться. Но я всё ещё ищу его. И может, когда-нибудь найду. Но ты не должен подписываться на это, мой милый Арлекин, тебе нет места в этом мире. Ты из другой реальности. И это не хорошо и не плохо. Это просто так есть. Тебе не нужно выкраивать себя заново. Живи жизнью, которая приносит тебе удовольствие, чтобы потом никогда-никогда не жалеть об этом. И ни для кого никогда не выкладывай слово «Вечность», потому что вечности нет.
И никогда не дари себя кому попало. Мне этот подарок не по силам. Я не могу его принять. Он не поместится в мой рюкзак. А всё, что туда не помещается, я никогда не беру с собой.

Элис запрокидывает голову и не смеётся даже, а хохочет. Это её тарелка, несмотря на повышенную влажность, от которой футболка за пару минут вымокает на спине и под мышками, прилипая к телу, трёт кожу. Несмотря на палящее солнце, чужой, незнакомый язык, не ласкающий слух, а как будто впивающийся в него. Несмотря на острые запахи, будоражащие, возбуждающие: специй и людей. Аромат животного секса, который ни с чем не возможно спутать.
- Если ты станешь драконом, то у тебя будут крылья. И мы не полетим самолетом, а просто ты понесёшь меня. Как в Игре Престолов, – Лиса очень просто представить драконом, только вот не большим и сильным, а маленьким, юрким и поджарым, который похож на кошку по тому, как трётся о ноги, забирается на колени и просит лакомство, но при этом гораздо опаснее усатой-полосатой.
- Привезёшь маме мешок специй. Скажешь, что это волшебная пыльца, она расколдует всех драконов твоей семьи, которых давным-давно прокляла злая волшебница, – на ходу придумывает Элис, всё-таки допивая кофе и подзывая официанта. Сто тысяч кип исчезают в кармане его фартука, он желает им хорошего дня. И день действительно будет хорошим.
Оставь эту девочку мне, я всё сделаю сам,
Часы призывают к войне, но я не верю часам.
Часы мне трубят о войне и я ломаю часы.
Оставь эту девочку мне,
У неё под сердцем мой сын,
У неё под сердцем мой сын...

Элис столько раз проверяла это на себе, что знает точно то, чего не знает Лис. Он ещё не верит в это, потому что никогда не испытывал. Из каждого путешествия ты возвращаешься уже немножко не собой, и чем длиннее и опаснее оно было, тем меньше в тебе остаётся тебя самого. Наверное, если озвучить это, то прозвучало бы совсем по-дурацки, но Фишер верила в это, как в особую магию, которую можно призывать, не имея на то особого дара. Именно это и вернуло её к жизни тогда, когда казалось, что уже нет на это никакой надежды.
- Я могу сказать, что им хорошо вместе, потому что каждый из них чувствует свою свободу. Они свободны от предрассудков, и знают, что сегодня – это большее, на что можно рассчитывать. А ещё они совсем иначе чувствуют течение жизни. Посмотри на их движения, на их улыбки, на их разговор. Они не торопятся, они вкушают каждое мгновение, как особое лакомство. Этому стоит учиться, – Элис пожимает плечами и поднимается со своего места, закидывая на плечи рюкзак. Продукты и вода в Лаосе стоят дорого, но если они хотят осмотреть как можно больше, то им просто необходимо закупиться в дорогу, иначе здесь не протянешь.
Тук-тук мчится по мостовой, подскакивая на кочках и увязая в выбоинах. Солнце жарит так, что кажется, на его жестяном борту можно запросто приготовить яичницу с беконом и стейк medium rare. Элис повязывает Лису бандану, - на фиолетовом фоне рыжие лисята, - она купила её ещё в Нью-Йорке, думая о том, что он точно не вспомнит о головном уборе, который здесь просто необходим, если не хочешь свалиться с солнечным ударом или постоянно жмуриться, потому что пот заливает глаза.
Когда спускается сумрак и затихают города усталого стоны,
Я вновь теряю рассудок, я слышу...
Я слышу...
Как дышат драконы.

Золотая ступа Тат Луан так и тянет прикоснуться, но к главной достопримечательности, являющейся так же символом страны, не стоит тянуть руки. Элис вертится, требуя от Лиса сделать несколько кадров, а потом сама фотографирует его исподтишка, веря, что только так получаются самые лучшие фотографии. Храмы дышат стариной, а сумасшедший Будда-парк кажется чем-то совершенно неземным, как будто его создавали вовсе не люди, а какие-то другие, особенные существа, которым были неведомы человеческие метания и страсти.
- Голубые лагуны, а потом Ванг Вьенг, там возьмём на прокат мотоцикл, и сможем посмотреть более дикие окрестности, а ещё доехать до Луанг Прабанга, – Элис расстелила только что купленную карту прямо на мостовой, сев на парапет, как только вышла из очередного магазина с очередной порцией воды. Она ведёт пальцем, отмеривая для Лиса расстояние, а другой рукой прижимает прохладную бутылку к виску.
- Или хочешь отдохнуть?
Улыбнись, мой мальчик. Впереди тебя ждёт битва с драконами. Но это твои собственные драконы. Они давно живут внутри тебя, но только оторвавшись от привычной реальности, ты можешь действительно разглядеть их и дать бой. Я помогу тебе.
Вот моя рука. Она держит крепко. И не отпустит, пока ты не справишься.

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Я ненавижу, когда меня кто-то лечит. ‡эпизод