http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » У меня был тяжелый день. Последние полгода. ‡флэш


У меня был тяжелый день. Последние полгода. ‡флэш

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

http://sd.uploads.ru/stZyw.png
Время и дата: полдень, 20 мая 2016 года
Декорации: Valley State Prison for Women (VSPW)
Герои: Medea Sforca & Ray McIntyre
Краткий сюжет: Люди делятся на две половины: те, кто сидит в тюрьме, и те, кто должен сидеть в тюрьме. И уж если вам не повезло угодить в первую половину, то ни в коем случае не бросайтесь в объятия другой - они вполне способны свести вас в могилу, а ведь вам, должно быть, уже до чертей примелькались замкнутые пространства. Так что же?.. Как?!.. Побойтесь Бога!.. Ну смотрите, я вас предупреждал...

+1

2

Визуализация

http://sd.uploads.ru/eGfYW.jpg

О том, что Медея прозябает в женской колонии Рэймонд узнал одним из первых, что в последующем и привело его к решению оплатить барышне собственного адвоката, который некогда избавил его от необходимости отвечать по закону за убийство жены. Впрочем, ничем хорошим подобный шаг завершиться не смог, поскольку защитника не только не допустили до дел доктора Сфорца, но и вовсе не аргументировали свой отказ, как и подозрительное упрямство в этом вопросе. Докапываться до правды было чертовски опасно и обещало занять приличный срок, что в случае с девушкой вполне могло быть оправдано, так как лишили свободы ее на всю оставшуюся молодость и без того начинавшую увядать, а потому адвокат продолжал работать, хотя бы и неофициально, разве только ощутимых результатов покуда не имел, в то время как патологоанатома уже определили на постоянное место жительство и дело было закрыто.
Пребывая в не самых лучших отношениях с этой особой, а на деле и вовсе избегая с ней встреч на работе, Макинтайр не хотел ее видеть, кроме того, действительно являясь достаточно занятым человеком для столь внеплановой поездки на историческую Родину, а потому и навестить ее собрался далеко не сразу. Прежде ему было необходимо разрешить все деловые вопросы, а после - вызваться в командировку в Лос-Анджелес, как-раз в ту клинику, в которой работал еще в молодости, где заслужил свое имя его отец, который тоже был рад подобному нежданному визиту великовозрастного сына, хотя и порядком огорчился, что тот прибыл без своей дочери - Элеонор в то время сдавала выпускные экзамены и не имела возможности составить компанию Рэю в этой поездке. А как только самолет приземлился, и хирург наконец ступил на твердь Калифорнии, он почти физически ощутил, насколько ему в самом деле не хватало этих мест, где прошли его юные годы, где зародилась его весна и шумно нагрянуло лето. Казалось, что все несчастья и горести обрушились лишь при переезде в Нью-Йорк, будто проклятый город щедро делился своею скверной с бессчетным количеством детей своих.
- ...Чтобы машина была у моего дома ровно в девять. Если она задержится хоть на мгновение, я найду тебя и перережу тебе глотку, дорогуша. Ты хорошо меня поняла? - ровным тоном адресовал мужчина оператору по ту сторону телефонного провода, поскольку время действительно играло против него.
Кроме того, что ему следовало вернуться к вечеру в клинику, в расписании посещений заключенных дам соблюдалась непреклонная строгость, которая в обычных обстоятельствах порядком импонировала Рэймонду, но только не сегодня, когда его нервы и без того были на взводе, не хватало лишь достойного повода выместить всю ярость и гнев, что он бережно скопил за прошедшие полгода. С самого возвращения дочери и по этот божий день жизнь Макинтайра обращалась в некоторое подобие филиала адского пекла, где не было возможности скрыться и убежать от собственных мыслей, как не дозволено было и претворять их в реальность.
- Неважно выглядишь. Ты ничего не хочешь мне сказать?..
- Не сегодня, отец.
Отмахиваясь от раздражавшего любопытства старшего Макинтайра, сам врач старался перебороть в себе отчаянное чувство бессмысленности происходящего, как и легкий гнет осознания, куда конкретно он отправляется. Не каждый свой день он проводил в колонии строгого режима, а тем более теперь, когда дни его свободы могли быть сочтены в любой момент. Рэй знал, что однажды и он сам окажется по другую сторону непроницаемого стекла, за которым нынче обреталась его бывшая подружка, некогда порешившая одним махом обрезать все те призрачные нити, которыми кропотливо оплетал ее мужчина, чтобы после со страхом осечься о нерушимые стальные цепи, так незаметно под тенью симпатии сковавшие ее члены. Когда-нибудь она пришла бы к нему, она вернулась бы, измученная и сломленная, и хирург безжалостно ждал этого момента до тех пор, покуда судьба не решила подкорректировать их планы на эту долгую и изнуряющую игру, что продолжалась до этих дней.
Рад ли он был ее видеть? Изможденную и посеревшую, но все также олицетворявшую безжизненный мрак, проникнувшись своею стезей теперь не только ментально, но и физически. И все же Рэймонд не скрывал того трепета, в который вводила его эта встреча, для девушки ставшая при том весьма неожиданной, хотя бы та и пыталась отрешиться от земных и когда-то властвовавших над ней чувств. Он видел их в расширенных от сумрака помещения зрачках женщины, он ощущал их в воздухе, что был не единственной меж ними преградой, он различал ее смятение в тех материях, до которых иным не было доступа. Я знаю, что ты мечтала меня увидеть, я знаю, что ты боялась этого желать. Раскройся своему разуму, позволь мне узреть его обнаженным и податливым. Таким, что поразил меня в ту последнюю нашу ночь, когда единственной дорогой наших жизней оставалось лишь обладание друг другом... до тех пор, покуда пациент в больнице не решился отдавать концы. Судьба нас сберегла... но доколе ей это понадобиться? Когда нам вновь придется жаждать единения и получить его, насладившись до изнеможения?.. Мужчина неспешно опустился на стул напротив девушки и взял в руки трубку интеркома:
- Здравствуй, Медея, - спокойно начал он, на этот раз упрямо не сводя взгляда с визави, тогда как ранее старался позабыть о ее существовании.
Он давно ее не видел, и все же... она не менялась. Рэй смотрел в ее глаза, ласкал взором лицо и стан, должно быть несколько заострившиеся и огрубевшие, но доктор никогда не воспринимал эту женщину в качестве оболочки, он проникал сквозь грани, изучая нутро, ее сущность, играя с ее сознанием, но не телом. А потому не заметил в ней ничего нового, разве только нынче Сфорца была еще более убита и устрашена, чем ранее, закрыта и отчуждена настолько, что мужчина с трудом находил в ней ту чувственную девицу, которая так искренне отдавалась ему и позволяла себя покорить.
- Как ты? - единственное, что пришло ему в голову первым спросить, ведь ни один из терзавших его вопросов не был сейчас настолько важен, как этот, что бы та на него ни ответила, его лишь необходимо было задать, жизненно-необходимо, но после прикрыл глаза и отрицательно помотал головой, добавляя. - Я ненавижу тебя, Сфорца... Ты вынуждаешь меня бросить работу и умчаться на другой конец страны, и я ничего с тем не могу поделать - я не могу так просто смириться со случившимся, несмотря на то, что произошло между нами, на то, какую боль ты причинила мне. Так как ты, Медея?

Отредактировано Ray McIntyre (14.08.2016 16:56:05)

+2

3

Заключенные в четырех стенах люди, не зная другого приятного общества, кроме собственного, смирившиеся с предстоящим им сроком, разыгрывая раз от раза сценарии в голове, как именно он прервется – более всего подвержены эгоизму. Его неудержимой прогрессии, растущей и непреодолимой. Находя собеседника лишь в себе, отгораживаясь от воспоминаний, что пусть и не были радужны, но ежедневно дарили глоток свободы, стоило дверям госпиталя сомкнуться за спиной. Уставшие глаза еще умели встречать солнечные лучи, ноги отмеряли милю за милей по теплому асфальту вплоть до дверей квартиры. Суматоха и жизнь – наполняли собой ежедневность. Но когда перед глазами возникает решетка, стекло и прочные стены, за которыми неустанно марширует рота вооруженной охраны, когда жизнь подчиняют расписанному по минутам расписанию, когда ценность дня перестает существовать, в качестве развлечения, остаешься лишь ты сам.
Ее вели вдоль по коридору, в тот самый час, когда солнце стояло в зените и его лучи перемежались с тенью, заставляя заключенную морщиться от хлестких ударов ослепительного света по глазам. Она хотела было отвернуться, но жесткий тычок в спину, возвращал голову в изначально покорное положение, когда глаза видят лишь петли ремня и кобуру пистолета у идущего впереди охранника, как напоминание, что продолжительность ее здесь срока, не столь бесконечна, как гласит буква закона. Коридор оборвался черной дверью, скрипучей и тяжелой, что даже сурового вида охранник, в который раз их сотни подобных визитов, все так же напрягся, открывая для девушки вход в комнату для «свиданий», пусть и была она на деле лишь комнатой пыток, палач в которой менялся раз от раза с оружием свободы в руках.
Этого было не избежать, не спрятаться, не укрыться. Ее сопротивление подавлялось сильной рукой, давившей на плечо и сгибающей колени, чтобы заключенная опустилась на привинченный к полу стул, и когда цель была достигнута, давление снималось, отступая в сторону, чтобы наблюдать за представлением из первого ряда.
Мужчина, пришедший в этот день в Вилли Стэйт видел, с каким трудом девушка по ту сторону стекла открывает взгляд от красных полос на запястьях, на краткий миг освобожденных от тяжести браслетов. Как медленно она поднимает голову и размеренно дышит под свободной тонкой робой, чуть двигая угловатыми плечами в такт. Ее ресницы были опущены, скрывая помутневшие зрачки в своей тени, ее лицо едва ли выражало хоть что-то, пока крупиц мужества не собралось достаточно, чтобы поднять холодную трубку, коснувшись кожей на щеке безжизненного пластика, и взглянуть в глаза своему прошлому.
- Доктор Макинтайр… - Шепнула, лениво оттягивая уголок губ в улыбке, и не совсем ясно, толи сама, толи – это лишь пластик вел за собой податливую кожу. Это было и приветствие, и удивление, капелька боли и горечи, сдавившей горло в удушье, вновь закрывающей глаза, сжимающей губы в тонкую полоску и тяжелый выдох в трубку. Так было всегда, уже четвертый раз за последние два месяца, когда с методичной периодичностью ее знакомые и друзья принялись навещать свою бывшую подругу. Сосуды сочувствия, сожаления и неверия в случившееся, единые в своих чувствах и мотивах. Вот только на этот раз, сценарий изменился, приятно удивляя. В улыбке заключенной мелькнула искренность в ответ на удушливый монолог пришедшего по ее душу хирурга и стоило тому закончить, как она хрипло рассмеялась, опуская глаза к шву, с которым стекло впивалось в ровную металлическую поверхность стола.
- И ты пришел сюда за этим? – Чуть привстав, женщина подмяла под себя ногу, чтобы быть немного выше своего данного генетикой роста. Она навалилась локтями на стол, подаваясь вперед и искренне сожалея о преграде. – Ты думаешь мне есть хоть какое-то дело до твоей ненависти? До этой… Боли, якобы мной причиненной? Тем более, что ты сам в ней виноват… - Чередой картинок пронеслись воспоминания о том январском вечере, когда мужчина ушел, не закрыв за собой дверь, оставляя несостоявшуюся любовницу в объятиях холодного сквозняка и опомнившегося друга, порывавшегося поначалу все исправить, но остановленного Медеей, понимавшей бесполезность порыва. Ее тщетных попытках поговорить с хирургом после, уже в госпитале или хотя бы по телефону, но всегда встречающую на своем пути нескончаемую занятость и короткие гудки сбрасываемого вызова. Она пыталась, но была отвергнута, не объяснившись и не получив объяснений. Сейчас же это было лишь прошлым, вызывая в груди тупую боль, какая бывает от недоступности. И оставалось ее лишь подогреть… облизнув пересохшие губы и открыто заглядывая в чернеющие провалы глаз, скрытые за толстым стеклом.
- И все же… в своей ненависти ты чертовски сексуален. – Улыбка стала шире, отвечая на реакцию мужчины, что едва ли ожидал от сломленной и угнетенной девицы подобного. – Когда я вижу, как в твоих глазах пляшут демоны, которых ты так старательно пытаешься скрыть, когда от тебя веет опасностью, когда ты становишься непредсказуем и неаккуратен, когда ты снимаешь с себя свою удавку из морали… - Недосказанность повисла в воздухе, на несколько драгоценных секунд из отмеренного срока свидания погружая собеседников в терзавшие их мысли. Их хватило, чтобы заключенная слегка расслабилась и откинулась на спинку стула, растягивая пружину провода от трубки, пока в той не раздался противный треск, заставляя замереть в испуге перед технической неполадкой, что могла оборвать для нее звук столь близкого дыхания.
- Ты не представляешь, как здесь холодно, Рэй. Я замерзаю от этих стен, через которые не проникает солнце, от одиночества, от скуки… - Она вновь закрыла глаза, возвращая себя в темноту, в которой безысходность не была столь пугающей и еле слышно шепнула. – Это убивает быстрее всех прочих желающих.

+2

4

Место было изрядно безрадостным, его стены давили на сознание куда сильнее, нежели все наваждения Макинтайра вместе взятые - ему невозможно было здесь находиться, и все же он сидел напротив девушки. Уравновешен и собран, как и прежде, каким был всегда, даже в мгновения наивысших переживаний, он хладно рассуждал и в те минуты, когда чужая жизнь стекала сквозь его неловкие пальцы прямиком в черное чрево бездны. А потому и Сфорца нынче не могла пожаловаться, что он излишне изменился с момента их встречи, поскольку как-раз сама имела дело с ним не в самое лучшее время, и его метаморфозы остались для нее не замеченными. Вот только сам Рэймонд не согласился бы с этим - за последний год его личность претерпела колоссальную перестройку, а разум перешел к тем материям, что некогда были безнадежно для него закрытыми. Трагедия его дочери, его собственное фиаско - оказали слишком весомое влияние, чтобы взгляды на жизнь его оставались прежними. И именно поэтому сейчас он проводил свое личное время под крышей колонии в надежде на то, что, возможно, даже не имеет за собой шанса на существование, но все же доверяя себя магии этих иллюзий.
Медея старалась вести себя как можно более вызывающе, но все подобное можно было смело списывать на терзающее ее душу одиночество, изоляцию и не самые жизнеутверждающие мысли о своем пожизненном заключении. Она знала, что более не выйдет за пределы этих стен, никогда не проживет свою молодость, увы, не коснется его руки и не почувствует жара его губ, а от того - перспектива злила ее, вынуждала сознание метаться между утерянными возможностями и единственно оставшейся ей в распоряжении одолевающей сущность злобой. Рэй прекрасно мог понять свою подругу, поскольку и сам приходился навеки заключенным в существующей реальности, когда рассудок его пребывал в пространствах куда более великих и прекраснейших, но сам доктор покинуть бренную жизнь не имел возможности себе позволить - оковы, связывающие его с дочерью, были нерушимыми, а камера с видом на госпиталь - непроницаемой преградой.
При словах девушки о его неуместной ненависти, один из уголков губ едва уловимо дрогнул в самодовольной ухмылке, принимая нежданные комплименты от своей неудавшейся наложницы, но так же быстро вернулся на исходную позицию. Неужели, ему стоило дождаться, покуда эту девицу упрячут за решетку, прежде чем он услышит от нее нечто подобное? Прежде чем в ее устах прозвучит признание куда искренней и любопытней, любых ее недосказанностей ранее. Как будто бы кто-то излагал вероятность того, что его собирались принять целиком со всеми его демонами и Дьяволом внутри. Да ты сама не ведаешь, о чем говоришь, моя хорошая...
- Конечно, Медея... - с заметной, но добродушной иронией согласился мужчина, не поведя и бровью. - И секс со мной - лучшее, что может произойти в твоей жизни, даже не сомневайся, но все это не имеет отношения к настоящему, - после чего наклонился чуть ближе, синхронно с тем, как Сфорца, напротив, откинулась назад, вполовину теряясь в тени неярких ламп. - Мне очень жаль, что судебный процесс окончился не в твою пользу, что все вышло именно так, - расплывчатым жестом он намекнул на подобную обстановку, стараясь не припоминать девушке лишний раз, как та променяла его на случайный секс с черт знает кем в тот достопамятный день. - Ты должна знать, что, хотя я и не верю в твою виновность, я знаю, что как бы ты ни поступила - ты сделала это исключительно из необходимости. Я хочу, чтобы ты была уверена в моем участии.
Иначе и быть не могло - даже если патолог действительно порешила кого-то своими собственными ручками, а именно в этом Макинтайр практически не сомневался, он прекрасно мог ее понять в этом, что бы конкретно ни двигало девицей в подобных действиях. Он не мог при этом признаться, что эти откровения хоть сколько-нибудь его порадовали, ибо имел непреложные понятия о том, какого рода женщины привлекали его - к сожалению, дам с судимостью или хотя бы предпосылками для совершения столь серьезных преступлений, Рэймонд органически не переваривал. Разве только теперь ему не хотелось показывать этого Медее, он и вовсе не думал ее ставить в известность о данных предпочтениях. Что же касалось самой девушки, то она еще несколько месяцев назад популярно пояснила свою позицию в их так и не начавшихся отношениях, а также и его в них незавидное место, которое до этого сам врач припас для своей несостоявшейся любовницы. Нельзя не признать, что этот вопрос продолжал волновать его уязвленное Эго, и где как не в тюрьме, с прозрачной перегородкой, разделявшей обоих оппонентов свершившегося конфликта, было устроить аттракцион незапланированных объяснений.
- Возможно, между нами некогда произошло недопонимание, - осторожно начал мужчина, отыскав поддержку в сверлении взглядом столешницы спаренного стола, но после сосредоточил взор на заинтригованной девушке, наконец распахнувшей вычерненные сумраком и усталостью очи. - Я хотел бы принести тебе извинения - вероятно, с моей стороны было весьма эгоцентрично категорически исключить тебя из своей жизни, ведь, в конце концов, мы все еще остались коллегами... Кстати, - он выдал смущенную улыбку, стремительно покидая животрепещущую тему, поскольку большего покуда выдавить из себя не мог. - Я передал тебе некоторые книги по твоей специализации - я думаю, тебе будет полезно потратить на них время, отшлифовать и без того безупречное мастерство... Короче говоря, я посчитал, что тебе здесь может быть скучновато, но что именно принести тебе развлечься - увы, не знал, - решился признаться Рэй, в любопытстве наблюдая, насколько серьезные метаморфозы производили в женщине его слова - не самые важные, но рассеивающие сгущавшийся вкруг ее сознания мрак. - И... не знаю, заинтересует ли тебя - там вложен последний выпуск JAMA, в нем разворот посвящен моей недавней научной работе. Впрочем, я, должно быть, говорю невпопад... - он нервно потер пальцами бровь, стараясь собраться с мыслями и действительно выдать визави нечто более весомое и нужное, что могло бы... унять его о ней беспокойство?..

+2

5

Возможно, посмотри заключенная на себя со стороны, ей стало бы стыдно, возможно она бы закрыла лицо руками, впитывая их запах вместо кислорода, чтобы скрыться от этого мира и насмешливого взгляда за стеклом. Но в ее теле едва ли осталось место для смущения и только ладони, заметно огрубевшие и холодные, легли на лицо, пытаясь стянуть безразличную маску, поднимаясь вверх и зарываясь в волосы, сжимая истощенные пряди, почти вырывая, но выпуская из захвата, когда натяжение становилось слишком сильным. Медее казалось, что она задыхается, не в силах найти отдушину в холодных стенах своей темницы. Всегда под страхом оказаться за решеткой, под его властью когда-то давно разрушая свой единственный шанс на счастье и спокойствие в любящих ее объятиях, и пусть золоченая клетка из чужой заботы оказалась разрушена – реальная сомкнулась за спиной. И был ли смысл думать, что она потеряла? Быть может руки этого мужчины, что сидел сейчас напротив, были бы столь же заботливы, а поводок, на который ее посадили, не стеснял бы движений, создавая иллюзию свободы? Быть может за его спиной она могла укрыться от терзавших ее мыслей и страха, всегда прячась в тени и не выходя на свет, который без труда бы разрушил до основания ту песочную защиту, которую она возвела вокруг себя. Что могло быть, задержись она в тот день на работе, дождись окончания операции, чтобы в очередной раз попробовать поговорить? Если бы она не пошла в ту ночь домой, запирая под замок утерянное будущее с несостоявшимся любовником, если бы не нашла тело отца, обагрив свои ладони в его крови и обеспечила себе алиби, которое убедило бы судей в ее непричастности к свершенному правосудию над человеком, убившем в ней человечность. Но нет, из бесконечности возможных реальностей, истиной была только одна – где перед лицом оказалось стекло и белеющий квадрат таблички, у которой для нее виден был лишь пустой задник, а «Осторожно – животное опасно» - должно быть было впереди.
- Была ли необходимость в убийстве под властью исступления… - Шепнули губы почти беззвучно, но тут же сжались в тонкую полоску, сминая иссохшую кожу в гримасе молчания. Ни причины, ни методы – уже не имели значения, у них оставалось не более пяти минут, чтобы более друг друга не увидеть. – И к сожалению, твоя вера в мою невиновность – не делает участь легче. Хуже невинно осужденной – может быть только убийца, гуляющий на свободе, ведь так? – И на губах играет улыбка, вслед за которой под светом неярких ламп вновь возникает образ девушки, потерянной, когда судейский молоток положил конец неоправданно поспешному процессу, опустил плечи поверженного адвоката, что старательно избегала взгляда своей подопечной, огласил зал заседания хоровым скрипом отодвигаемых стульев и топотом ног.
Уходящее посекундно время – все что у них оставалось. Мутное стекло и пелена перед глазами – все что имели. И если Макинтайр едва ли ощущал горечь утраты, для Медеи же было невыносимым смотреть в глаза и плескавшееся в них сочувствие. Она не хотела задушевных разговоров и исповеди, ее жизнь едва ли могла измениться в лучшую сторону от его признаний и сожалений, а потому не следовало ли разрубить этот гордиев узел сейчас, чтобы впредь к нему не возвращаться? Отказаться от друзей и тех, кто мог ими стать в будущем, принять свою новую жизнь и смирившись с ней продолжить существовать в заново открытой перспективе. И все же она заключенная не могла найти в себе сил на последний шаг, с благодарной улыбкой и заинтересованным взглядом на перечисление нового имущества, поступившего в ее распоряжение. Книги – всегда были хорошими собеседниками, а результат чьего-то успеха - стимулом самой взять в руки карандаш. Ведь если так подумать, ей не запрещено было писать письма и пусть статьи без практической подоплеки представляли малую ценность для научного сообщества, особенно выпускаемые анонимно и под псевдонимом, но все же могли дать хотя бы глоток той жизни, что стала недоступна.
- Брось, доктор, все нормально… кажется та твоя статья была весьма недурна и я с удовольствием ознакомлюсь с новой. – И пусть в ее словах было мало искреннего участия, которого и не требовалось столь честолюбивому хирургу, собирающего плоды признания своего гения ежечасно, но все же они возвращали их разговор в ту колею, где у них было не больше общего, чем у простых знакомых, встретившихся случайно за одним столиком в кафе при госпитале и обменявшихся дежурными новостями, которые были доступны для текущего уровня близости. – И твою заботу я очень ценю, что бы между нами не произошло…
Медея хотела сказать что-то еще, но тихое покашливание за спиной заставило ее обернуться, и встретить насмешливый взгляд конвоирши, постукивающей указательным пальцем по золотистым наручным часам.
- Осталась минута… - Этого хватит на глубокий вдох и ощущение тугого комка в груди, что вновь начал биться быстрее, разрушая стену спокойствия и окуная девушку в нервное болото. Медленно она начала подниматься, опираясь ладонью о стол. По лицу пробежала судорога и та темнота, что возникла перед глазами, стоило векам опуститься, развеялась, сменяя собой мутный силуэт, который невозможно было узнать.
- Возвращайся домой Макинтайр, считай, что мы так и не перешли черты. Живи дальше и не приезжай сюда больше. Вместо этого, лучше вызови шлюх и покажи им «лучший секс в их жизни», но предупреди жену, чтобы не возвращалась домой пока те не ушли… а то вновь выйдет неловко. Прощай… -Трубка выпала из ослабевших пальцев, звонко сыграв по гладкому столу. Кусочек пластика отлетел, даря отполированной поверхности очередной изъян, но руки Медеи уже вновь были скованы тяжелыми браслетами в дуэте с рукой, упирающейся ладонью меж лопаток и столь уверенно уводя девушку по направлению к выходу. Она не оглядывалась. Она никогда не оглядывалась, после того, как говорила «прощай» своему прошлому в лице друзей. Одного за одним, вычеркивая их из жизни, как дни из отмеренного срока.

+2

6

4 месяца спустя, New York Presbyterian hospital...

Вспоминал ли он о ней? Бывало. Но происходило это столь редко, что не было основания считать, будто он томился от мыслей о заключенной. Более ему напоминала о Медее работа, визиты в морг и дверь в ту самую спальню, где он в последний раз ее оставил, чтобы потерять навсегда. Сколько бы ни продержали эту девку в тюрьме, сам Рэймонд к тому времени навряд ли все еще будет попирать ногами клинику, или, по крайней мере, будет не способен проявить хоть какие-то сентиментальные эмоции по этому поводу. Мысль же о том, чтобы вновь навестить женскую колонию Калифорнии, посетив мужчину однажды - была им же похоронена еще дальше, нежели обретались его совесть, номер телефона возлюбленной тещи и клятвенное обещание дочери покончить с пороками навсегда. Ведь Сфорца уже не однажды дала ему понять, насколько ей стало претить его общество, хотя бы это и не было правдой - она лгала за какой-то неведомой Рэю причиной, но сам хирург находил в себе такт с ней примириться. В конце концов, его свет уже давно не сходился на единственной женщине, что с каждым божьим днем все сильнее растворялась в образе новом, дополняя его и наделяя страшным искушением им овладеть.
В любом случае, любые фантазии Макинтайра преобладали над ним лишь во внеурочное время, поскольку на операциях он думал исключительно о работе, ну и позволяя одолеть себя тем демонам, что были вечными спутниками его скальпеля. Ведь той власти над жизнью, каковая приходилась пред ним в эти часы, более нигде он так и не смог найти - и даже те женщины, что скоропостижно погибали от его рук под ритуалом промороженных звезд, они не имели другого удела. Зайдя настолько далеко, Рэймонд попросту уже не мог повернуть назад - его путь был размечен и оставалось лишь пройти его, спасаясь от исчезающей под пятами тверди.  На столе же перед ним лежала девчонка едва ли отметившая свою четверть века - и ее же погубить он мог безо всяких сомнений, он мог убить ее так, что ни одна криминалистическая сука не подкопалась бы под него, он имел возможность решить ее судьбу согласно своей воле; и только лишь это останавливало его от свершения злодейства. Он был Богом в стерильных стенах операционной, он был всевластен над жизнью этого создания и милосердно ее оставлял.
Уже около девяти часов к ряду... мучительной борьбы за слабое сердечко ребенка, уже взрослого, но еще не ведавшего жизни. Сказать, что бригада была в мыле - это не сказать ничего. Рэй оперировал уже почти на ощупь, как только зрение совсем упало, а окуляры врали от пота, струившегося даже под оптикой. Но больше всего из этого угнетало полнейшее бессилие перед наступающей болезнью, что и не думала поддаваться ловким рукам врачей, так и не потерявших сноровки несмотря на бесконечную пытку. Изможденные, усталые... они отважно сражались с подступающей смертью и все же сдавали позиции. Как только прозвучало время кончины девушки - это наконец вывело медиков из того исступления, что ими овладело, и безжалостно дало прочувствовать всю красочность недюжинного утомления.
Смена была окончена, если не считать того, что продлилась она сверхурочно. Макинтайр возвращался к себе в кабинет, хотя и опасался садиться раньше, чем доберется домой, и все же нужно было позвонить дочери... собрать вещи. Ему нужно было побыть наедине с собой и своими призраками, признаться им, что не смог совладать с силами, которым ежедневно бросал вызов. Он все еще был так ничтожен в сравнении с ними, и все же не терял надежды превзойти. Когда-нибудь я отыграюсь. Мне лишь необходимо время, я должен справиться ранее, нежели мой свет и сердце накроет непроглядная тьма. Мой славный лучик, что все смелее и радостней рассвечивает мрак. Проходя же мимо холла на этаже хирургии, поглощенный в свои безрадостные мрачные мысли, мужчина едва ли заметил собравшуюся по какому-то поводу шумную компанию. Возможно, Арчи снова проводил пятиминутку, на которую его даже не стали звать, догадываясь, что у тех кто занят делом, времени на обдумывание насущных проблем госпиталя попросту не остается. Полноценно поддерживать корпоративную жизнь Рэй полностью доверял остальным коллегам, поскольку имел обыкновение доносить безотлагательные вопросы напрямую в уши заведующего, дабы они не канули в потоках чужих требований. Порой, за это он получал полный невероятного обожания и любви к ближнему взор, но своего все равно добивался. И все же, если бы не отделившаяся от собрания фигура, Макинтайр так и покинул бы клинику, бежав поверженным с поля брани, дабы взять реванш после, когда он залижет нанесенные его самолюбию рваные раны реальности. Не обращая внимания на легкий женский шаг, что приближал к нему темный силуэт так контрастировавший с белизной униформы других присутствующий, хирургу все же пришлось оглянуться уже у дверей пустующего процедурного, поскольку эта девица так прибавила шага в его сторону, что не только наступила ему на ногу, но еще и создала впечатление, будто ей что-то понадобилось именно от Рэймонда.
- Какая настойчивость... - устало усмехнулся доктор, оборачиваясь и испытывая искреннее изумление, что не удалось ему скрыть, и оно прорвалось растерянным. - Медея?..
Повстречать ее здесь и сейчас было настолько противоречиво и несвоевременно, что мужчина не сразу сообразил как именно ему отреагировать, проигрывая пару мгновений, и не сумев вернуться к самообладанию... Он единым порывом, судорожно выдохнув, развернул девчонку за плечи спиною к дверям инъекционной и впихнул ее внутрь, исчезая со взоров любопытствующих, что чрез мгновение запоздало обернулись к захлопнувшимся створкам дверей, скрывшим потаенные чувства двух врачей. Сладостный гнев Рэймонда и неясный коктейль из порывистости Сфорца. Она вернулась некстати, в тот самый момент, когда все уже не было прежним и никогда более не станет для них обоих, разве только им возжелается испытать нечто принципиально новое и они вместе рискнут разжечь иное пламя, грозившее нещадно их опалить, пережечь их судьбы и уничтожить чувства. Она должна была заговорить первой, и Макинтайр в едва заметном неврозе ожидал приговора, но прежде чем его озвучили - преступно и бесправно заключил Медею в объятия.

Отредактировано Ray McIntyre (02.09.2016 19:52:00)

+2

7

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Замирая в одночасье ее жизнь порой проносилась слишком быстро. Один бесконечно долгий день прерывался оборванным календарем, что листопадом опадал у ног, скрывая те по щиколотку, короткими заметками под чернеющей на дешевой бумаге датой, напоминая, сколько всего прошло мимо нее за эти полгода. Сколько дней рождений она пропустила, не имея возможности улыбнуться телефонной трубке, обронить короткое поздравление на выдохе и услышать искреннее «спасибо» на вдохе. Она искала день, когда гостеприимные стены Вилли Стейт остались позади, а арендованная ее сердобольным коллегой машина отчертила новый путь с игривым визгом резины по раскалённому асфальту штата с обложек глянцевых журналов. Она искала день, когда самолет выпустил шасси и, под грохот ладоней прочих пассажиров, вернул ее под хмурое небо Нью-Йорка, с его серыми башнями, в окнах которых ей еще долго будут мерещиться силуэты с взведенными автоматами и яркие фонари, погружающие прогулочный квадрат настолько же в свет, на сколько скрывали его в тени.
Но дни проносились, не оставляя за собой воспоминаний, улетали, подхватываемые сквозняком, что был новым хозяином ее негостеприимной квартиры, забивались под редкую мебель и совсем немного, с проплешинами, как было и с памятью, прятали засохшую и так и не оттертую кровь на старом, как сам дом, дубовом паркете.

Вернувшись домой, она не смогла остаться там на ночь. Замирая на пороге, крадучись проходя по пустынному залу, пригибая голову от звука собственных шагов, эхом разносящихся по пустому пространству, срывая пестрые ленты, так и оставленные полицией, она все больше уходила в собственное одиночество, ставшее для Медеи единственным спасением. Собрав в старый рюкзак какую-то одежду и поморщившись при виде припыленного стола, на котором когда-то стоял ее ноутбук, сейчас должно быть хранившийся в картонной коробке с вещдоками, Медея ушла прочь, так и не заперев за собой двери.
У нее была пара недель, чтобы уладить проблемы с бумагами и госпиталем, прийти в себя и набрать вес, чтобы джинсы, некогда облегающие стройные ноги, перестали безбожно сползать, требуя у девушки лишней дырки в и без того потрепанном ремне. И эти пару недель Сфорца обитала в дешевом отеле с обшарпанными номерами и тонкими стенами, сквозь которые была слышна полифония звуков, столь же печальная, какой была и в Вилли. Ее номер был похож на камеру и бывшую комнату одновременно. Едва достигая десяти квадратов, с единственным окном, выходящим на пожарную лестницу, следами от протекающих труб на обоях и столь же явной плесенью по ним же. Белье пахло сыростью, а подушка явно была орудием для убийства далеко не одной шлюхи, по случайности задохнувшейся в этом свалявшемся комке перьев. Но именно здесь ее не искали и о ней не вспоминали, до того момента, пока не пришло время открыть перед собой двери Госпиталя.
Провалившись в подушку, Медея подолгу представляла себе момент своего возвращения, ожидая и страшась его одновременно. Руки, что пусть и не потеряли былой сноровки, все же отвыкли от ощущения латексных перчаток. Они хотели вновь приняться за работу, даря своей методичностью пищу для разума, погруженного в хитросплетения человеческой жизни, столь явно предстающие пред ироничным взглядом молодого патолога. Но в то же время, возвращение означало для нее начало новой игры, правила которой, пусть и были предельно понятны, но таили под собой столько же подводных камней, сколько мог придумать извращенный мозг стоявшего теперь над ней мужчины. Она продала себя за свободу, которой себя же и лишала.
Конечно, оставались друзья. Они не переставали засыпать телефон Сфорца ворохом сообщений и звонков, желая поговорить с ней, встретиться, объясниться. Большинство этих друзей так же ждали ее за стенами гостеприимного учреждения, где люди обретали свой покой и исцеление, но и с ними же, Медея оттягивала момент встречи, будто боялась, что те не будут готовы принять ее обратно. И все же, когда первая волна ужаса осталась позади вместе с новостью, что в ее первую смену у Престона был выходной, звонок по внутреннему телефону, необычайно серьезным голосом доктора Хита, пригласил доктора Сфорца подняться к десяти вечера в отделение хирургии.
В это время ночь уже опустила свои длани, закрывая окна госпиталя темнотой и светом фонарей, коридоры опустели, оставляя лишь тех, кто избрал своим смыслом жизни круглосуточные дежурства. Медею встретила опустевшая ординаторская, скамьи, сдвинутые ближе друг к другу и торт с одинокой свечкой на одной из них. Сразу после громкое «поздравляем», заставляющее отступить обратно к двери и искренний смех, сжимающий внутренности в тугой комок от тех эмоций, которые некуда было выплеснуть. Ее встретили Доктор Хит, единственный кто напялил на голову шапочку в виде конуса, хмурая Хаммел с неизменным стаканчиком кофе в руке, впрочем, уже пустым, сестра из отделения онкологии и кудрявый мед брат из Скорой. Все еще смеясь, Сфорца задула свечу и отдала шедевр местного кафетерия на растерзание голодному Шону. В стаканчиках, плескалось вино, выданное под строгой клятвой неразглашения и заверением, что «мы все равно сразу пойдем домой, так что нет ничего страшного в том, чтобы на лицах девушек заиграл здоровый румянец». Поток информации о последних новостях от сестры, прерывался пофыркиванием и поднятием глаз к небу от грозы интернов, что между делом пообещала подруге привести в ее обитель очередной поток особо тупых представителей золотой молодежи. И вроде бы все возвращалось на круги своя, если бы не одно но… которого не хватало Медее, чтобы слегка расправить опущенные в складках синей робы плечи. Она не могла спросить о нем своих друзей, да и в речи медсестры имени доктора Макинтайра не всплывало, будто поминать кардиохирурга всуе не решались, но ведь они не могли знать, сколь близки некогда были эти двое?
Но вот иссякла первая волна всеобщего восторга и в голове, отвыкшей от алкоголя девушки, забили тревожные ноты подступающей мигрени. Веселье спало, уступив свое место усталости и тревоге, и те люди, что без труда могли прочесть изменения в настроении своей наперсницы, поспешили свернуть праздник, отпустив виновницу торжества домой, и, пообещав, что сами уберут последствия тихого сабантуя. Медее же нужен был только повод для побега, невозможного ранее, но сколь сильным было ее удивление, когда приоткрыв дверь, она увидела стремительный, но столь знакомый силуэт, проносящийся мимо. И нет, конечно, едва ли посторонний человек мог заметить в собранной спине доктора Макинтайра спешку, но все же, чтобы догнать его, Медее пришлось привстать на носочки, чтобы подбитые металлом каблучки не стучали по кафелю и не разъезжались от быстрого шага. Она могла его окрикнуть, но тогда потеряла бы этот момент удивления и неверия, что пробился ей навстречу сквозь собранную маску, когда, не изменяя себе, патолог прошлась по многострадальным ботинкам мужчины, не обратив на то и доли внимания, вместо этого улыбаясь и шепча:
- Привет… - теряющееся в ветрах открываемой двери, скрывающей в своих недрах двух людей. А после для слов не осталось времени, когда растерянная, от столь ярого приветствия Медея, сомкнула ладони на широкой спине, утыкаясь носом в плечо и вдыхая позабытый запах одеколона и мыла, что оставался таким же неизменным, как и сам врач его носящий. Когда воздух перестал наполнять собой легкие, девушка чуть отстранилась, отходя на полшага, пока не уперлась спиной в металлический столик, свободный сейчас от бремени лекарств.
- Ну что? Убедился, что я не плод твоего воображения? – Усталая улыбка коснулась губ, а вместо того, чтобы вновь сократить расстояние, согревая свою грудь чужим теплом, пальцами впилась в холодную поверхность, удерживая себя от мимолетного порыва. – Выглядишь усталым, тяжелая смена?

+4

8

И ему показалось, что она давно этого ждала. Этой встречи, его рук на собственных хрупких плечах, но это не помешало ей также отстраниться, чтобы первоначально завести беседу, а уже после сообразить, что именно за чувства клокочут в ее груди. Рэймонд о своих ведал наверняка. Он прекрасно понимал, насколько несвоевременно Медея вновь пересекла его жизненный путь, но и то, что более подходящего момента было трудно придумать; во всяком случае, в любой другой час, в нем вспыхнуло бы гораздо меньше ярких ощущений, нежели теперь, когда и без того довольно терпкий плод становился практически запретным, что добавляло ему куда больше очарования. Сфорца не была его роковой женщиной, но способна была при этом доставить перчинки в совершенно иные блюда, она становилась специей, без которой все его страсти оставались пресными и будничными. С ее же присутствием у него появился шанс выжать все соки из тщательно, продуманно взращенных отношений. Какой подозрительно прекрасной мне кажется эта мотавшая сука... настолько, что я почти физически ощущаю ту опасность, которую таит в себе новый виток нашей любви. Ведь битва наша все еще не началась, но все равно я проиграл, поскольку не могу просто так упустить возможность прочувствовать все грани этой зачатой игры. Все игроки на поле... но если победителем стать мне не суждено, то кому же тогда? Кто будет хохотать в разлагающем приступе ликования, наблюдая как я исчезаю в агонии разума, вслед за другими, кто не справился с испытаньем? Ты замкнула этот цикл, Медея. Война началась.
Мужчина точно также оперся задом о стол позади себя, ради чего ему пришлось отступить на шаг и оглянуться, чтобы не загреметь вместе с ним, покуда Сфорца швырялась фразами, что не могли так просто пролететь мимо ушей кардиохирурга, поскольку вызывали в его сознании образы, способные тут же переломать все восприятие действительности. Он не хотел бы узнать в этой девице очередной свой призрак, что истязали его рассудок, а ведь та имела на то все возможности. Как давно Рэй не встречал эту девушку? Могла ли она скончаться в тюремной камере от тоски и холода, что заставили ее залезть в петлю из собственной одежды и обрести свободу не самым тривиальным маршрутом? О, врач в том нисколько не сомневался, и даже подозревал, что в какой-то момент Медея именно так и поступила бы, дабы навсегда отречься от тех обстоятельств, в которые ей не повезло попасть. И все же понимал, насколько надуманны сейчас для него эти мысли, что если представлять иллюзией любую из своих женщин, то вслед за этим абсурдом приходило отчаяние и бред. А на слова патолога из плоти и крови Макинтайр склонил голову набок, произнося то, что наконец зародилось в размышлениях о тактике:
- Я очень рад тебя видеть... живой, здоровой и на свободе, - собрался он с волнующими его вопросами, чтобы обрушить их на хорошенькую головку девчонки, нерешительно стоявшей напротив. - Но... как? Как удалось тебе? Тебя все же оправдали? - один из тех секретов, без знания которых невозможно было продолжать беседу, а ведь сколько всего в нее вероятно было включить.
Он нисколько не сомневался в том, что Сфорца заключили незаконно, он бесконечно не верил в ее способность к жестокому убийству, а даже если ее пути все же приведут ее к лютой расправе, еже ли ее руки обагрятся в жертвенную кровь, то и в этом случае Рэй предпочитал оставаться в разумении всего произошедшего как страшного и рокового стечения обстоятельств, но не личным решением этой барышни. Она никогда не станет убийцей в том понимании этого слова, которое вкладывал в него врач. Влечь за своими действиями смерть было дано немногим людям, и в этих рядах мужчина Медею не встречал. А между тем... как только они выяснили важнейшее на данный момент, оставалось и то, что было ими отложено на безвременный период, что вполне вероятно и вовсе могло никогда не прозвучать, если бы не эта встреча. Если бы не инициатива со стороны девушки, что осмелилась догнать его в коридорах клиники, когда он уверенно собирался исчезнуть.
- Да... пациентка погибла, - отвлеченно и нехотя согласился Рэймонд, поскольку не хотел переводить тему раньше, нежели иссякнут последние недомолвки между ними, а их скопилось изрядно. - Моя смена на этом окончена, и я думал вернуться домой, отдохнуть... - что также напоминало те обстоятельства, которые стали началом их разрыва, когда он задержался на операции и мечтал наконец расслабиться в объятиях молодой женщины, своим присутствием украшавшей в то время интерьер его спален, но отметил лишь утрату той, что еще накануне удалось убедить его в своей гнетущей сознание влюбленности. - Почему, Медея? - единственное, что так и не смог понять хирург, сколько ни ломал себе пред этим голову. - Почему ты так внезапно ушла в тот час, когда я наконец преодолел свою скорбь? Я сделал что-то не так? - с плохо скрытым раскаянием произнес мужчина, будто опечалившись лишь от одних воспоминаний. - Причинил ли тебе боль? Или оскорбил? Неужели то ожидание было тебе чересчур невыносимым?..
Она могла не отвечать, и все же выбора у нее теперь не оставалось. Единственный ответ, способный разрешить все в эти мгновения, решить дальнейшую судьбу, атмосферу всего сражения, ее слова обяжут их обоих. И они же станут тем столпом, на которых будут продолжать возводиться сложные вычурные конструкции их общего храма чернильной скверны вместо чувств. Так почему же? Заметила ли она в ту ночь прорвавшийся сквозь маску опасный блеск его зрачков, ощутила ли в его руках силу, имевшую возможность погубить ее, тело и душу, сковать ее сознание и навсегда лишить надежды на иную жизнь? Что же спугнуло эту птичку, так трогательно нынче трепетавшую в его силках? Спутавшую свои члены в его сетях добровольно, предпочитая их постылой свободе, и привыкшую созерцать мир сквозь решетку, со стиснувшими запястье оковами. Я знаю, чего ты хочешь, дорогая... но я никак не могу понять, от чего это не случилось еще ранее? Почему моя жертва сбежала от возлюбленного палача? Разве не сверкающий металл инструментов привлек тебя некогда ко мне? Расскажи мне об этом, сознайся... я хочу это слышать.

+3

9

Он же совсем не изменился, хотя чего она ожидала с момента последней встречи? Теперь же, когда стекла не было между ними, у нее была прекрасная возможность рассмотреть мужчину более четким, не затуманенным взглядом, в котором в их последнюю встречу не было ничего кроме невыносимой тоски и невозможности. Тогда ей хотелось прикоснуться к нему, ударить, почувствовал колкость щетины обжегшей ее ладонь, смять кожу на той же щеке и выдохнуть в приоткрытые губы все, что она наговорила ему, пользуясь своей защищенностью от ответного жеста. Он пришел к ней в смирении, а ушел, принимая ее желание более его не видеть. Но сейчас же, когда у нее была возможность исполнить все, о чем мечталось в тот месяц, Медея замирала, всем телом, спрятанным в просторную робу, отзываясь на его слова. Ее плечи едва заметно дрожали от напряжения, передаваемого в самые кончики пальцев, что так же сжимали теплеющий металл, грудь вздымалась неровно, прерывисто, выдавая те уговоры, что сопровождали дыхание мантрой «о спокойствии». И все же она улыбалась, стараясь предать хотя бы голосу то равнодушно-дружеское настроение, в которое сама же и окунула их отношения, не предвидя, что в один момент необратимость приговора может измениться.
- Адвокат нашла доказательства моей невиновности… А точнее вины другого человека. – Чуть пожала плечами, вновь пытаясь сбросить с них то напряжение, что невидимым плащом опускало их к земле. Но ничего не вышло. Простое объяснение, заключенное в короткой фразе, носило в себе приговор гораздо более суровый, чем тот, что был вынесен ей судьей, вот только никому знать о нем не следовало. Да и не о том шла речь, во всяком случае, подробностей от нее не требовали больше, удовлетворившись на этот раз сухим фактом ее невиновности. – Так что, с меня сняли все обвинения и восстановили в должности. К сожалению, стирать память и поворачивать время вспять наша система правосудия пока не научилась.
А ведь Медее хотелось именно этого. Но ее не столько тяготили воспоминания о тягостях тюремной жизни, с которой рано или поздно она бы примирилась, а то, с какой щенячьей надеждой она схватилась за подставленную руку, что предложила ей помощь, до этого без всякой жалости спихнув с подмостков в ледяную прорубь. Она ненавидела себя за это, раз от раза думая, что следовало отказаться, послать благодетеля куда подальше и скоротать свой срок в камере, который благодаря соседкам мог стать совсем коротким, чем подвергать опасности ни о чем не подозревающего мужчину в палате безнадежных коматозников. Но эгоизм и желания взяли верх, навлекая неотвратимость грядущей катастрофы, что в силу спокойного первого дня, виднелась все отчетливее. И мог ли, стоящий перед ней мужчина, скрасить для нее часы ожидания, оттенить своим присутствуем и воспоминаниями о прошлом, возрождаемыми им в который раз, навалившееся будущее? И не зря ли она поддалась мимолетному порыву, нагоняя его в коридоре, чтобы сейчас оказаться запертой в этой маленькой клетке, один на один со своим желанием.
- Я не очень хорошо разбираюсь в людях, Рэй. – Начала она, не гася на губах улыбку при воспоминаниях о той глупости, что заставила ее покинуть дом хирурга в тот день. – Их к себе отношении, и когда мне напрямую говорят о моем месте, принимаю это на веру. Кажется, та женщина окрестила меня твоей… сучкой? Та самая женщина, что отпирала дверь твоего дома своим ключом и была несколько старовата для дочери. Ты не предупредил меня о гостях, и мое положение оказалось весьма шатким, учитывая тот вид, в котором я вышла ее встречать. – Не удержавшись, Медея хихикнула и машинально оплавила рубашку робы, давая Макинтайру возможность вернуться в тот день и вспомнить, что оставлял он Медею в объятиях своей постели, и едва ли та могла одеться более чем в сброшенный ранее халат, думая, что идет встречать своего любовника.
- Маски оказались сброшены, а распивать утренний чай в компании твоей якобы жены я не посчитала нужным. Так что, надеюсь, с этим вопросом мы разобрались? -  И пусть полумрак помещения скрывал надежду во взгляде девушки, она все же отпустила столешницу, скрещивая руки на груди и отлипая от своей опоры, чтобы подступить на шаг ближе к мужчине, что начал складывать события того дня в единую картину. Оставался вопрос, как именно исказила информацию, зашедшая на утренний огонек дамочка, но ответ на него лишь потешил бы дремавшее любопытство патолога, успевшей притупить для себя чувство непонимания и обиды. У нее было желание объясниться, но оно было отвергнуто, как и все последующие встречи, повышая градус возмущения в груди извечно спокойной Медеи. Сейчас же, хотелось лишь почувствовать вкус дыма на губах и расставить все точки над и, чтобы наконец понять, во что, казалось бы умелыми руками, было превращено взращиваемое чувство и как теперь выпутаться из этих силков. Или быть может погрузиться в них с головой, создавая вокруг себя кокон мнимой защиты, что пусть иллюзорно, но мог стать отдушиной и спасительной подушкой, в объятия которой патолог была готова упасть.
Нужно было сделать только шаг навстречу, переступить порог и посмотреть, что будет дальше, но страх вновь оказаться не у дел, почувствовать, как от нее отмахиваются, будто была она надоевшей и безвозвратно испорченной куклой, все еще играл в кончиках пальцев.
- Кстати, моя смена тоже закончилась. – Неуверенность перед дальнейшим шагом буквально искрила в воздухе, но Медея чувствовала, что делать придется ей одной, во всяком случае, первый, и ожидая, что ей пойдут навстречу, или, наконец, окончательно определят причитающееся место «коллеги». – Ты на машине? Не подбросишь меня домой? И по дороге можешь рассказать, что именно пошло не так… я про девчонку.

Отредактировано Medea Sforca (12.09.2016 09:54:51)

+3

10

Ее объяснения вначале показались Рэю чересчур смутными, поскольку он никак не мог вникнуть в смысл жестко отрезанных фраз... Разве только ты, милейшая, стала почитывать мои мысли. Сколько раз он ассоциировал эту девчонку с сукой одному Господу Богу было известно, и так откровенно нежданно было слышать точно такой же эпитет, сорвавшийся с ее уст. Вот только женщина, о которой говорила Медея слишком походила по описанию на его сестру, будь она неладна, чтобы так бездумно надеяться на невозможное. Как только мужчина пришел к паре выводов, отнюдь, его не обрадовавших, то уже прислушался к визави куда внимательней, стараясь как можно четче представить пред собой упомянутую сцену, где Сфорца выглядела едва ли лучше, нежели он сам в ее же очах. Ах, жена... Сообразить, чем именно отплатит он своей кузине, на этот момент было довольно трудно, разве что Макинтайр был уверен в том, что спустить подобное ей с рук никогда не сможет. Он многое прощал этой курве, хотя бы и делал это исключительно из праздного любопытства их дальнейшей судьбой, но та, похоже, уже успела вообразить совершенно иное положение вещей, раз с такой отвагой ринулась на штыки, впившиеся ей прямиком в шелк белоснежной груди. Я удавлю тебя, Рэ.
Нет, конечно, убивать свою единственно близкую ему дальнюю родственницу Рэймонд не рассчитывал, догадываясь, насколько вообще глупо выглядит подобная мысль, что не раз возникала в его голове, но хорошенько проучить зарвавшуюся гадину было едва ли не делом чести - ведь кому как не ему восполнять пробелы в воспитании сестры, что оставили ее нерадивые родители. Порой, он даже представлял, какой бы выросла эта фурия, если бы родилась в его доме, была взращена с ним побоку. И мысль эта казалась ему до того соблазнительной, что и сейчас, после слов патолога, врач еще пару мгновений пребывал в раздумьях, прежде чем посвятить свою собеседницу в истинное положение вещей. Ну или хотя бы откатить их отношения до тех роковых ошибок, что успели натворить они оба. Рэй не знал, поверит ли она его словам, как не ведал - простит ли подобный злобный розыгрыш, зато был уверен, что просто так теперь девушка от него не исчезнет, ее время вышло, а выбор она сделала минутами назад, когда устремилась за ним по больничному коридору, наскакивая сзади и страшась своему порыву, будто затравленная жертва совершала выпад в сторону хладнокровного охотника, твердо направившего на нее двустволку. Ты так алкала моего расположения, что позабыла о тех путах, которые некогда позволила мне разорвать, а ныне же послушно возвращаешься в их стальные оковы. Неужели думаешь, не вижу я твоего молящего взгляда? Не чувствую, как напряглось твое тело и что за дрожь прокатывает по твоим членам? Я знаю, чего ты хочешь, а ты готова мне отдать все то, что понадобиться мне, не ведая и доли из той ярости, что обрушу я на тебя, как только ты перешагнешь последнюю черту. Не трепещи... я помогу тебе, держись моей руки.
Речь уже не шла ни о какой постели, порывах страсти или досадных заблуждениях - они оба знали зачем они теперь говорили, к чему обсуждали те темы, ответы на которые даже их не интересовали, но эту формальность необходимо было завершить, прежде чем их прошлое осыпется иллюзией к ногам реальности и поглотит их в ту игру, что некогда они еще колебались начинать. И в этом, вероятно, была единственная польза ложного обвинения Медеи - невозможность их близости сплотила их куда сильнее ее доступности, заставила желать того в страшных муках и сокрушаться от собственного бессилия, расставание стало тем решающим шагом, что не осмеливались они оба сделать, теперь же уверенно ринувшись друг другу навстречу.
- Я отвезу тебя домой, - спокойно согласился мужчина, мягко притронувшись ладонью к плечу девушки и тем самым завершив их малоприятный, но необходимый разговор, что не принес им ничего, кроме того, что просто должен был прозвучать.
Его сестра в обмен на полицейского однокашника - справедливая плата, тогда как ныне между ними более не оставалось недосказанности, кроме той, что никогда пред ними и не разъясниться, ведь хирург не готов был топить эту девицу в скверне своей извечной борьбы, а та - и не думала сбрасывать волнительную вуаль с и без того обнаженного тела, так жаждущего его любви, что Макинтайр ни минуты не колебался, когда сворачивал с выбранной улицы в свой район. Некогда Сфорца уже проезжала здесь, хотя и была не в самом адекватном и трезвом состоянии - все повторялось, правда, опьянена была она уже от другого, одурманенная собственной смелостью, неправдоподобным стечением обстоятельств, она будто не верила в то, что все происходит на самом деле, а мужчина тихо повествовал ей о проведенной операции и назначенном лечении, что все равно безвременно свели его пациентку в могилу, он говорил монолитным потоком почти без остановки, чтобы не давать Медее шанса возразить, обратить его внимание на ошибку в маршруте, тогда как ответ для нее все равно был един - я так решил. И она должна была прекрасно это ощущать, хотя бы и делала вид, что внимательно вслушивается в его слова, звучащие с монотонным безразличием, впитавшие тот дух замкнутого цикла, что ныне даже признания в совершенных убийствах могли бы остаться неважными и отстраненными, тогда как их единили совсем не брошенные фразы - он чувствовал ее напряжение, а она знала, что предначертанное станет неизбежным, даже открой она сейчас дверь на полном ходу и бросься под колеса попутки.
- Я больше не хочу тебя терять, Медея, - единственным ярким тоном сверкнуло в речи Рэймонда, когда он остановил машину у своего дома и обратил свое внимание на спутницу, неторопливо ожидавшую должного последовать продолжения. - Жена уехала в командировку, так что... спальня этой ночью в нашем полном распоряжении, - с безупречной серьезностью поспешил он сообщить своей любовнице, дабы та отбросила это волнение прочь - он все еще оставался тем самым Рэем, а ей же - было позволено позабыть этим вечером обо всем ином, кроме сумрака, окутавшего позже пару, их единого жаркого дыхания и ласкового шелка постельного белья под ними. - Я отключил свой телефон.

+2

11

От брошенного камня, вода успокаивается не сразу, расстилая блики по глади, пока существенность их не сойдет до минимальной значимости, но то было лишь движением на поверхности. Что именно придавил этот камень, уйдя на дно? Чьи дома разрушил, чей сон прервал? В полумраке подсобки Медея наблюдала, как его рука застывает на его плече, как безупречно выглаженная рубашка сминается на сгибе локтя, как завороженная ее изгибами, она склоняет голову и слегка касается щекой руки, оставляя пару волосков запутавшихся в часовом механизме, в тот момент, когда улеглись последние волны от брошенного ей камня. Их конфликт себя не исчерпал, просто ушел гораздо глубже, оседая комом в горле и улыбкой на лице.
- Спасибо. Подожди меня в машине, я переоденусь. – Она не думала о том варианте, когда прозвучавшее объяснение пусть и не оправдает в ее глазах мужчину, но заставит улыбнуться и расслабить плечи. Когда нотки враждебной предвзятости осядут вместе с ироничной фразой «По-моему, иногда объяснения не стоит откладывать на потом», и она снимет с него вину, отбросив ее в сторону вместе со своей, снятой им в тот же момент. Но гладкая поверхность и его молчаливое согласие не переставали видеться для девушки многообразием тех вариантов, которые он для нее оставил. Ровно до тех пор, когда она перестала замечать знакомые очертания домов ее привычного маршрута. Можно было возразить, можно было заметить это раньше, но монотонность рассказа, все больше погружающая ее в вязкий морок обманчивой нормальности не давал проронить ни звука. Она с трудом могла сосредоточиться на словах мужчины, на его методичном, как и избранное лечение, рассказе. Наверняка он говорил интересно, не обделенный даром красноречия, о чем она помнила еще тогда, в Лондоне, когда все же успела на конец доклада, доктор Макинтайр умел преподнести информацию в интересном именно для нее ключе, откинув в сторону эмоции и личные возможные симпатии к ушедшей за грань девушке. Но доктор Сфорца оставила свою профессию в стенах больницы, позволив себе погрузиться в размышления и под конец согласиться, что большего хирург для своей пациентки сделать просто не мог. Она почти не осознавала, как была убаюкана и потеряла бдительность, как выбравшись из машины, опираясь на предложенную руку, сжала свою кисть, подступая к Макинтайру вплотную и пересохшими губами обронила:
- Тогда не отпускай. – И ушла в темноту пустующего без своего единственного хозяина дома, будучи уверенной, что больше ее не отпустят, напротив, привязав к себе настолько, что и уходить не возникнет желания. Ни уходить, ни отдаляться, ненароком касаясь друг друга, пока куртка не перестала сдавливать своим весом плечи, оставшись висеть в коридоре на вешалке, прикрывая собой ненужную сейчас сумку с позабытым в ней телефоном. Он может звонить, но услышанным не будет. Ее день плавно стремился к своему завершению. Один день, что длился больше полугода, с того самого утра, когда она покинула этот дом, оставив дверь открытой. Медея устала, бесконечно и непреодолимо, но, наконец, это чувство незавершенности мелькнула перед взглядом, но отнюдь не светом. Темнотой чужих глаз, бесконечно расширенных зрачках, поглощающих в себя вместе с треском сорванной одежды. Коротким вскриком и утробным смехом сменяющимся вибрацией страсти. Спутанных волосах в чужой руке – он ее не отпустит.
Забыв о праздной канители,
В смятении сплетенных ног,
И рассыпаясь по постели
Не сделав выдох – только вдох.

Ее усталость уходила вместе с напряжением, она расслаблялась и теряла дыхание, пока, не ощутила, прохладу на обнаженном и ничем не прикрытом теле. Вместо слов было бешено стучащее сердце, вместо чувств почти болезненное томление отступающей агонии. Сил хватило лишь перевернуться, вновь касаясь лежащего подле мужчины и забыться, сохраняя свое тепло в чужих объятиях. Сколько прошло времени, сколько звезд погасло, а пациентов погибло, не дозвонившись до ее врача – не имело никакого значения, сегодня он должен был быть рядом, получив в свои руки чужую жизнь. Ее жизнь, покуда, это не перестанет быть хоть сколько-нибудь значимым. Они слишком долго к этому шли, слишком долго не решались, пока время не отсчитало ровно год с тех пор, когда у них был шанс переспать и разойтись без сожаления. Но теперь же придется расплатиться сполна.

+2

12

И не отпустит. Даже если когда-нибудь ей так покажется. Даже если однажды она почувствует себя свободной - те оковы, что надевал он на ее члены, были нерушимы, неподъемны и смертельны. Ты моя... И хорошо бы тебе уже смириться с этим фактом, уразуметь его и пропустить сквозь твой залитый желанием лик, твою душу, что раздирает теперь в клочья роковая страсть. Я никогда не стремился с тобою сблизиться, Сфорца. Ты сама избрала этот путь, так следуй же ему до самого скончания своих дней. Вероятно, девушка не до конца понимала всю тяжесть создавшегося положения и где-то еще строила свои собственные иллюзии, но Рэймонд более не опасался ее в том огорчить, как не боялся показать те чувства, что на самом деле прогорали в его естестве, вот только лишь, обрушившаяся на его с некогда Ингрид спальню тьма, спасительно скрывала весь тот сумрак и холод, который готов был проморозить жизнь в жилах девушки под его руками, испить ее молодость до дна, отравить последние лучи надежды на нечто лучшее, нежели раствориться в хаосе в расцвете своих лет и обратиться в ту жертву, что доктор приносил на алтарь своей покойной супруги - раз за разом, сочетаясь кровью и разумом с другою женщиной, он пытался разрушить ту непроницаемую грань, что не давала ему вновь насладиться прелестью своей жены, притронуться к ее рукам и ощутить в них тепло взамен тому арктическому льду, что овладел ее телом после смерти. Я согрею тебя, обещаю.
Как правило, Рэймонд никогда не вкладывал в секс слишком много смысла, чувств или понятий, не считая той материи, что преобладала в нем изначально и в близости лишь заботливо охватывала своею вуалью обоих, а от того навряд ли он представлял собой завидного любовника, если не считать той корысти и алчности, что периодически мелькали в очах его случайных и несколько разочарованных излишней жесткостью и безразличием к себе партнерш, хотя мужчина до сих пор даже не догадывался о чем могли судачить штат сестер из госпиталя, поскольку еще менее, нежели потаскушками, интересовался сплетнями. В этот раз Макинтайр себе практически не изменил, была бы под ним Медея или другая безвестная девка, нисколько для него в постели не отличаясь от десятков иных. Разве только... Сфорца не обращалась для него в преследовавший призрак супруги, она рассеивала гнетущий морок одним своим существованием, и этой ночью Рэй готов был поклясться, что ощутил всего на мгновения свободу, но какими те были сладкими, когда более ничто не сжимало стальными тисками его грудь, когда единственные ладони, грубовато заломленные за спину девчонки были только лишь ее, а волос - ее темный волос, чуть заметной волной струящийся по плечам Медеи, по запястьям неласковых к ней мужских рук, так и не вспыхнул пламенем, ослепляя врача в его порочных желаниях.
Вероятно, ей придется некоторое время маскировать синяки и размышлять о собственном здравомыслии, которое та фатально проигнорировала, соглашаясь составить пару ведущему кардиохирургу госпиталя, а ныне - тому человеку, что, возможно, был тем единственный, кто действительно мог повлиять на ее жизнь лишь единой допущенной ненароком мыслью, что для него более не существует табу. Но дороги назад у них у обоих уже не было - приходилось мириться с тем фактом, что отныне их повязала не только судьба, а и они самолично сковали себе запястья на цепь короткую и чересчур прочную, вот только если девушка была в движениях ограничена собственным разумом, то мужчина этой цепью мог так же легко ее удушить. Нет-нет, смыкая пальцы на горле патолога или впивая их в ее нежную кожу, отдающуюся на неосторожные прикосновения тут же разливающимися красными подтеками, Рэй прекрасно соображал, что никогда не сможет предпринять ни единой попытки разделаться со Сфорца по-настоящему - этой суке слишком повезло перехватить поводок на его глотке еще в те годы, когда врач попросту не был с ней знаком, а девица едва ли совершала свои первые шаги по госпиталю. Недурно устроилась, Медея, не правда ли?..
Ему было невозможно сегодня уснуть - как только их сплоченное дыхание выровнялось, а девица прильнула к его груди, успокаиваясь, затихая... мужчина был безжалостно атакован тысячами тысяч мыслей, что переплелись в тугой безнадежный клубок и не было сил ему сражаться с ними - Рэй до самого утра пролежал почти что недвижимо, опасаясь разбудить так мирно доверившуюся ему барышню, он глядел в темные своды потолка, практически не просветлевшие к восходу солнца от тяжелых портьер, лишь пронизанные тонкими и слабыми лучами света, не способными рассеять те терзания, что ныне одолевали врача. О дочери, о работе, о жене, о доме и, конечно, о Сфорца - он пытался вычленить из них нечто одно, но то было бесполезно, размышления деформировались в образы и чувства, они вились шумным роем, пронзая рассудок мужчины и не позволяя ему забыться во сне... Ингрид, где ты? Хотел бы он рассеянно спросить, отнюдь, своему счастью не доверяя, но опасался столкнуться с наваждением в тот же момент, как только мягкая нега от ночи с живою женщиной испариться вслед за самою девчонкой. Ему более не хотелось видеть Медею, он не желал глядеть на то, как под его же взором тает его последнее упование, он лишь жаждал насладиться тем, что позволило бы ему забыть... Но он не верил в их будущее.
- К обеду мне нужно быть на работе, - чуть слышно хрипло сообщил Рэй девушке, что наконец раскрыла глаза и спросонья пыталась отыскать взглядом часы, но обрела их на руке ее обнимавшей. - Оставайся у меня, если хочешь... тебе совсем не обязательно уходить, - он ожидал ее ответа прежде, чем наконец расстанется с живым теплом, с легким дыханием патолога, нежностью ее юного тела... с целым миром в ее темных очах, глядеть в которые не было сил - мужчина начинал осознавать, что ныне живет в ее глазах, несмотря ни на что, на все, что успела она узнать. - В любом случае... я с нетерпением ожидаю от тебя завтрака, - приятно улыбнулся он поднявшей на него лицо девице.
Но при этом хирург находил гораздо более предпочтительным не посвящать ее во все грани правды, и даже не потому что та сбежит, испугается или наведет на него полицию - совсем нет; Рэй просто знал, по своему трагическому опыту, что жизнь его во лжи куда спокойней и прекрасней выворачивания истины наизнанку, особливо в случае, когда эта истина страшнее за любую выдумку. И ни один из его жестоких мороков никогда не сможет затмить собою то зло, что привнес в этот мир сам Макинтайр.

+3

13

Ее сном стало чужое дыхание. Ровное и размеренное, вторящее биению сердца под теплой ладонью, что, поддерживая щеку, заменяла собой подушку. Сколько времени прошло с тех пор, когда она привыкла засыпать одна? Вся жизнь? Но все же редкие вкрапления чужого присутствия в ее постели периодически оттеняли холод кожи, растирая извечно озябшее плечо, выглядывающее из-под сползающего одеяла. Но прошло слишком много времени и постель ее была слишком холодна. Последние полгода тишину разбавляло дыхание единственного живого человека, которым являлась сама Медея, лишенная чужого общества ради ее же блага и оттого приникшая этой ночью к теплу мужчины, впитывая струящуюся в крови жизнь. Да, он не был в ее жизни лучшим, забирая больше, чем отдавал сам, но с другой стороны, ценность ушедшей в скорый рассвет ночи была гораздо выше удовольствия. Ее промороженное нутро, которое сводило нестерпимой болью от каждого вздоха, вновь стало наполняться теплом. Ее страх завтрашнего дня, ступающий по пятам, заполняющий все пространство вокруг, хоть на несколько часов сменился плотской болью, уже давно ступающей в ногу с удовольствием, а после пробуждением, когда утреннее солнце несмелой полосой подбиралось к ним по светлой шерсти ковра.
Он заговорил первым, вызвав на губах ленивую улыбку и лишь более крепкие объятия, когда не желавшая принимать утро – как не отвратимую реальность, девушка еще теснее прижалась к мужчине, чувствуя его тепло и напряжение нежной кожей обезвоженной ладони, что скользнула вверх по груди и легла на губы, закрывая собой назойливую помеху бархатистого голоса.
- Заткнись, Макинтайр. Я отлежала тебе руку и оперировать ты сегодня не сможешь. – Он чувствовал ее улыбку, хотя увидеть смог лишь тогда, когда вслед за продолжавшей движение ладонью, не задержавшейся на губах, Медея приподнялась на локте и заглянула в глаза своего ночного мучителя. – И я отлежу тебе все остальное, если захочу, чтобы ты оставался в постели. Это угроза.
Никто не мог обвинить Сфорца в хорошем настроении, пусть такое, как правило сохранялось не столь долго, как того хотелось бы ее друзьям. И повезло ли Макинтайру ощутить на себе всю прелесть ее благого расположения духа, то мог сказать только он сам. Но дабы угроза девушки не осталась голословной, она приподнялась чуть сильнее и выбралась из уютных объятий поверженной руки, переместив вес тела на мужчину, у которого не было другого выхода, кроме как перетерпеть просто переползающую через него девицу и получить за то вполне ожидаемый поцелуй продлившийся чуть дольше чем мгновение и оставивший на губах послевкусие бессонной ночи.
Но все же, испытывать терпение дольше, чем было ей то позволено, Медея не стала, опуская босые ступни на мягкий ворс ковра, и лениво потянулась, разминая сонные мышцы. Под ногами, помимо прочего, валялся кусок белого хлопка, на поверку, оказавшийся мужской сорочкой, лишенной пары верхних пуговиц, но все же пригодной, чтобы на первое время скрыть наготу ее тела, во всяком случае, пока безобидные продукты падали жертвой ее кулинарной бездарности.
- Надеюсь, в доме кроме нас никого нет? – Застегнув оставшиеся пуговицы, Медея подошла к окну, раздергивая тяжелые портьеры и впуская в воздух, украшенный искрами поднявшейся пыли, солнечный свет. – Тебя ждет разочарование, доктор, кулинария не входит в ряд моих талантов, но, если на кухне найдется пара яиц, поджарить их смогу. И кофе, куда же без него… Устроит?
Получив согласие человека, спасающегося от резко ворвавшегося света, будто он был вовсе не от солнца, а от электрической лампы, стоявшей на столе следователя и призванной выбивать правду из ослепленных глаз подозреваемого, Медея удовлетворенно кивнула и вышла, хмуро разглядывая чернеющий под кожей отпечаток чужого прикосновения на запястье и пряча его в манжете рукава, попутно пытаясь по ноющим мышцам определить, где еще ее ожидают сюрпризы от ее потребности разбавить свое одиночество. Интересно, это карма или просто везение на таких мужчин?
Содержимое холодильника приятно удивляло, во всяком случае девушку, что носила в своей памяти телефон службы доставки еды и не особо утруждала себя походами по МОЛЛам. Искомый набор продуктов нашелся практически сразу, как и кофеварка, блестевшая на кухне неприличной, подобно всей остальной утвари, чистотой. Не прошло и десяти минут, как помещение наполнилось ароматными запахами классического завтрака большинства американцев, выманивая с верхнего этажа голодное чудовище. Попивая свой кофе из большой кружки, Медея кое-как сервировала единственную тарелку на столе, и краем глаза поглядывая не до конца ли еще подгорела обещанная глазунья, которую даже умудрились не пересолить, а удовлетворившись результатом, выложила ее на белый фарфор и принялась ожидать хозяина дома. Когда же тот спустился и устроился во главе стола, девушка села рядом со своей наполовину опустошенной кружкой и оперевшись подбородком о руку, стала наблюдать за трапезой, с удивлением подмечая для себя, что подобное зрелище доставляет какой-то странный отголосок удовольствия.
- Ты будешь первым, кто пережил мой кулинарный эксперимент. – Придвинувшись на самый край стула, Медея закинула ноги на мужское колено, не изменившись в лице и едва ли чувствуя по этому поводу хоть отголосок сопротивления проявлению подобной естественности. Ей отчего-то хотелось к нему прикасаться, и будь на то ее воля, то повинуясь инстинктивному желанию, но Сфорца и вовсе бы заняла его колени, вновь сокращая расстояния до опасного минимума, и мешая орудовать ножом и вилкой. – Остаться у тебя не смогу. У меня сегодня вечерняя смена, а перед ней нужно хотя бы переодеться. Так что, я совсем не возражаю, если перед работой ты подвезешь меня до отеля.

+3

14

Они бы все равно никогда не были бы счастливы вместе. Рэй истязал бы сознание девушки до тех пор, покуда Медея не нашла бы лучшим повеситься в его отсутствие, а он... ему невозможно было отделаться от той женщины, с которой он некогда связался нерушимыми клятвами, которая, если и обманчиво оставляла его на какое-то время, то лишь затем, чтобы вернуться вновь и возвратить свою власть над его рассудком. Ингрид навеки повязала его с собой и точно также стала его проклятьем, как и он сам для нее. Что знала эта девчонка о той кровавой битве, что ежесекундно свершалась в его натуре, где бился в вечной агонии человек под безжалостными ударами чудовища. Что ведала она? Такая живая и теплая, что за холодом и смерть скрывались пути неведомые и самому Макинтайру, но который решительно вплетал их в гобелен своей жизнь. К чему она так доверяла тому, кто в любое мгновение мог свернуть ей шею, не оглянувшись на прошлое и позабыв озаботиться о будущем? Мне хватило бы лишь намека, Ингрид, ты же знаешь... Но супруга его уже давно покинула, еще с тех пор как летний зной вступил в свои права, расплавляя привычную форму реальности и праздно ожидая, что выйдет из нее теперь.
- Ну-ну, в моей постели ты власти угрожать мне не имеешь, - как будто бы в шутку заметил мужчина, подхватив сползающее с него тело и одним рывком подмяв его под себя, прежде чем то взмолилось поле брани покинуть под тихий смех победителя. - Никого... Элеонор вернется только к выходным, а призраки тебя не станут беспокоить, - покуда.
Он поднялся вслед за ней, чтобы привести себя в порядок, прежде чем спуститься на кухню, где уже вовсю хозяйничала женщина в его рубашке, копию которой пришлось вынимать из шкафа и собирать по полу раскатившиеся запонки... ну, уже после того как Рэй в срочном порядке оккупировал душ, стараясь не опаздывать ни к обещанному завтраку, ни, тем более, на работу, пропущенных звонков с которой, слава всем Богам, не светилось на включенном телефоне. Так или иначе, а подошел Макинтайр уже как-раз к тому времени, как яичница дымилась перед ним на тарелке, а кофе-машина приятно урчала, наполняя их кружки бодрящим ароматом кофе. Ему было до приятного непривычно видеть Сфорца в атмосфере своей кухни, тогда как раньше эта привилегия принадлежала его жене или, значительно позже, дочери, которую, впрочем, он здесь не заставал - ведь обеды проводились в столовой за общим столом. И все же, мужчина находил нечто весьма привлекательное в длинных стройных ножках полуголой девицы, суетящейся над его пищей, а ныне - составляющей ему компанию, покуда Рэймонд затравит червячка не самым плотным завтраком, но все же желанным. Покуда они молчали, хирург пытался продумать те действия и слова, которые он должен был произвести, каких требовал такт и его долг... он, несомненно, и раньше спал с коллегами, но служебных романов старался не заводить, но теперь же все шло именно к этому, Рэй сам этого хотел, и он также понимал, что все это становится неизбежным. И, хотя ему казалось диким, что Медея может остаться у него, ему совершенно не желалось ныне жить с этой женщиной под одной крышей и раскрываться с той стороны, о существовании которой, она не догадалась бы ни в одном страшном сне, он порешил внести ей подобное предложение... скорее из элементарной вежливости, но искусно запрятав свои истинные соображения под маской искреннего добродушия.
- Отель? Почему ты живешь в отеле? - как будто ему было это небезразлично, но самой девушке было не все равно - узнает он или нет. - Насколько я помню, у тебя была собственная квартира... Что произошло?
Она хотела ему об этом рассказать, как бы ни бодрилась или пыталась скрыть от самой себя подобное желание, а Рэймонд умел слушать, как и теперь, выслушав женщину внимательно и не перебивая, покуда та не высказала ему все накипевшее, все то, что мужчине было абсолютно ненужно... просто лишь затем, что ей хотелось ощутить их душевую близость, подкравшись к тому мраку, что сейчас так умело оттеняла знакомая ей личность Макинтайра, но притронуться к нему так и не посмевшая, как и сорвать все иллюзии с пугающей фигуры. Ее повесть едва ли тронула его черствое сердце, но дала повод и мысль продолжить плетение своей паутины, в то время как девица в наглую совала свои руки ему в тарелку.
- Значит, я зря поставил тебя перед выбором, - индифферентно пожал плечами мужчина, стараясь не акцентировать ни единой выходки девицы, выбивающиеся за рамки приличий за столом. - Мы заедем за твоими вещами и ты останешься жить у меня.
Каким образом он после будет объяснять свое решение Элеонор, он еще не думал - да и впереди была еще целая смена для этого. К тому же его дочь знала Сфорца по его рассказам, также как и о некоторых нюансах их отношений. В любом случае, девочка была убеждена в том, что Медея для него дорогая подруга, а потому навряд ли будет против ее тут нахождения, как и того, что ныне патолог, вероятнее всего, будет проводить ночи, отнюдь, не в гостевой спальне. Это было ново для Рэя, который не заводил серьезных отношений с тех пор как погибла его супруга, и уж тем более не знакомил никого с Элеонор, но, в последние полтора года его жизнь имела свойство сменяться со столь крутыми виражами, что приходилось каждый раз прилагать титаническое усилие, дабы по возможности скорее адаптироваться к новым правилам игры.
- Я оставлю тебе свои ключи, чтобы ты перевезла сюда вещи на такси, поскольку сегодня я никак не смогу вырваться со службы... Но уже позже, обещаю тебе помочь в переезде, - он самостоятельно вымыл всю использованную посуду, предварительно закосав рукава, дабы их не замочить, а после - довольно тепло добавил. - И времени на размышления у тебя нет, даже не думай - я настаиваю. Я не хочу, чтобы ты жила в номерах, когда в моих силах тебя от этого избавить, - после чего склонился над ней, чтобы поцеловать девушку в макушку. - Я подыщу тебе одежду, а покуда - ванная вся твоя, - подмигнул Макинтайр Медее и убрался из помещения, первым делом - к себе в кабинет, собрать документы, а уж затем - к шкафу жены.

+2

15

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
За столом принято вести беседы о предстоящих планах, погоде за окном, хвалить еду или просто наслаждаться тишиной и мерным похрустыванием челюсти, перемалывающей пищу. Если это был ужин, то можно было рассказать о прошедшем дне, поделиться забавной историей или обсудить планы уже на последние, оставшиеся до сна часы. Во всяком случае, именно так представлялись Медее подобные предприятия, когда она разогревала в микроволновке коробку со вчерашней лапшой и, уже выбегая из дома, глотала последний глоток из чашки, непременно кашляя после от попавшей в рот гущи. Пару раз, когда ей доводилось ночевать у более приближенных к нормальности друзей, девушка даже становилась участником подобного шоу, посмеиваясь про себя и откровенно не зная, как вообще следует вести себя в подобной компании, когда тарелки пустели, а вот треп все продолжался. И тем более она не знала, нужно ли что-то говорить, в то время как спустившейся к завтраку Макинтайр, уже при полном параде, представляя собой неотъемлемую часть местного убранства, принялся за еду.
И, наверное, следовало все же переключиться на погоду за окном, не позволяя мужчине задать вполне закономерный вопрос, на ее маленькую просьбу. Или же, ограничиться каким-нибудь сухим объяснением из серии «меня затопили соседи», не обращая внимания, что при жизни на самом верхнем этаже, подобное оправдание было в большей степени неправдоподобно. Да, наверное, лучше было промолчать, но Медея же заговорила, при том скорее неосознанно, не в силах побороть терзавшие ее нервозы, раскачивая ногу и поглаживая кончиками пальцев отутюженную стрелку брюк, пока теплая ладонь не легла на колено, заставляя патолога успокоиться. Она старалась не вдаваться в подробности, ограничиваясь сухими фактами, что описывали царящий в ее квартире хаос. Рассказала, как впервые вошла туда, после своей отлучки и обнаружила не запертую дверь, едва ли не покачивающуюся на петлях. Как срывала желтые ленты, которые пусть и ненадежно, но перекрывали ей путь, а после нечаянно наступила на пятно крови, уже засохшее и въевшееся в половицы, но все равно, ей тогда показалось, что по нему прошла мелкая рябь. Она старалась не касаться собственных чувств, но все же они скользнули между строк, когда в темноте перегоревших ламп ей послышался стон умирающего отца. Медея до сих пор не могла вспомнить точно, был ли отец жив, когда она вернулась в тот вечер домой, были ли тщетными и запоздалыми ее попытки привести его в чувство, или же это лишь плод растревоженного чувства вины за все что было сделано и не сделано.
Это был риторический вопрос. После него наступила небольшая пауза и, тихо посмеиваясь, Сфорца рассказала, что, не смотря на открытые двери, из квартиры ничего не украли, во всяком случае, из ее вещей, но жить там стало невозможно до той поры, пока ремонтная бригада не приведет помещение в порядок. Ей хотелось содрать и выбросить из ставшей в ее безраздельном владении квартиры все воспоминания вплоть до пыли в воздухе, а на это требовалось время. Обременять друзей столь долгим своим присутствием не хотелось, потому она остановилась в близлежащем отеле, плату за который могла позволить себе выплачивать довольно продолжительное время. Когда сухие факты вновь заняли свое законное место в ее рассказе, вновь пришла нервозность, и чтобы не тревожить более Макинтайра покачиванием ног, девушка отщипнула от ломтика хлеба кусочек и зацепила им разлившийся по тарелке желток, затравливая едва слышное урчание в желудке, впрочем забытое за тем чувством вины, что она ощутила после того как закончила рассказ.
- Боги, Рэй, ну я же сказала, что не хочу никого обременять… - Досада скользнула в голосе, и она поднялась из-за стола, помогая убрать посуду, а на самом деле, лишь идя следом, бестолково неся в руках собственную кружку. Конечно, глупо было предположить, что подобного предложения со стороны хирурга не последует, особенно принимая во внимание даже не прошедшую ночь, а его закостенелые повадки хорошего воспитания и проведенный вместе уикенд в Лондоне. Даже тогда она не смогла возместить свои расходы, натолкнувшись на непробиваемую стену с надписью «мы же друзья».  – Я вполне могу о себе позаботиться. А ты вовсе не обязан…
Но стена все так же оставалась неприступной и Медея лишь огорченно поджала губы, помотав головой из стороны в сторону, когда ее макушки коснулся сухой поцелуй. Она не знала, как следует отказывать на подобные предложения и не могла понять, а нужно ли, ведь соблазн согласиться был крайне велик. Макинтайр вполне мог дать ей то ощущение нормальности, которого не хватало в ее жизни. Он был ей интересен, но за время, проведенное вместе она лишь единожды могла приблизиться к нему настолько плотно, чтобы попытаться разглядеть, что же скрывается за начищенным фасадом. Смутное ощущение опасности лишь подстегивало любопытство, а дрожь, проносившаяся по телу от его прикосновений, склоняла чашу весов к той планке, где эти касания могли разбавить сумрак ее вечеров на какое-то время. Это не продлится долго и не займет много времени. Ведь можно воспринимать это как эксперимент? Тебе уже за тридцать, а ты так и не удосужилась разделить жилье с мужчиной.
И пусть, уже избавившись от одежды, стоя обнаженной перед зеркалом в ванной, Медея смогла оценить всю красоту и последствия подобного эксперимента, но погружаясь в теплую воду, с ароматом каких-то по-девичьи тропических фруктов, видно приобретение дочери Макинтайра, поняла и всю прелесть подобного проживания. И все же это дико. Возвращаться с работы в чужой дом, придерживаться того образа, который без сомнения будут тебе диктовать, сможешь ли? Да и даже в этих условиях, как часто вы будете видеться и будет ли разница по сравнению с жизнью в гостинице, за исключением разве что комфорта.
Кутаясь в любезно предоставленный махровый халат, оставив вчерашнюю рубашку в корзине для белья, Медея направилась в сторону спальни, откуда раздавались звуки чужого присутствия. Она все еще колебалась, не будучи уверенной в том, что погружаясь в новую долговую яму, когда-нибудь сможет из нее вылезти. Постепенно она становилась зависимой от этого человека, что стоя к ней спиной перебирал вещи, должно быть выискивая те, что могли подойти его гостье, и Медее это нравилось в той же степени, в которой она продолжала противиться, желая сохранить и без того утерянную свободу.
- А что стало с той одеждой, в которой я пришла? – мягко ступая по светлому ворсу ковра, девушка подошла вплотную к хирургу и прижалась, подныривая под руку, дабы рассмотреть среди аккуратной стопочки с вещами свою собственную блузу и джинсы, стараясь при том не замочить еще влажными после мытья волосами, свежую рубашку врача. – С вашей несдержанностью, доктор, мне придется обновлять гардероб слишком часто. – В притворном расстройстве Медея покачала головой, все же роняя пару капель влаги с кончиков волос, а после тихо рассмеялась. - И я же могу расположиться в той комнате, где должна была ночевать в прошлый свой  визит?

+3

16

Они расстались с ней в самых приятных отношениях, которые Рэймонд мог себе позволить. Исчезая по пути на работу с ее глаз, размывая ее образ в своем сознании, мужчина более не хотел ее видеть - это страница его жизни была окончена и стоило приниматься за другую, если не брать во внимание то, что чтение между строк являлось одним из его излюбленных занятий. И, до тех пор, покуда он не затрет литеры зачавшейся главы в чернильное месиво, отпускать от себя Сфорца он был не намерен. Ему было столь непривычно оставлять за своею спиной незнакомого человека, которому нисколько не доверял, особливо с той безупречностью, каковой одаривал дочь, ему было мучительно допускать кого-то постороннего к священной могиле своей жены, призрак которой, должно быть, окончательно изволил его бросить на произвол судьбы, что дрожью отдавалось в конечностях все его неприятие. Ему было страшно, но при том - щекотало те чувства, о которых он и думать позабыл за давностью лет. Как странно ощущать себя вновь освежеванным, будто кто-то сорвал с него не только плоть, но и надорвал все нервы, заставляя в конвульсиях подрагивать пред новою историей.
- Ты ведь не забыл, сегодня у нас семинар... - как все же недурно иметь приятеля, способного напоминать о важных событиях.
Находиться меж людей, знакомых и не очень, а на деле - он никого из них не ведал, они были ему чужды и отвратны. Все как один, единая зловонная масса некого доисторического ящера, угрожающая пожрать его рассудок, еже ли тот посмеет его пред ними обнажить. Рэй устал, несмотря на то, что ночь его была относительно спокойна и полна отдохновения, сумрак в голове, что обещался рассеяться при новом витке роковой лемнискаты, все еще окутывал его мысли, по жилам разливалось пламя, что разгорелось в них куда сильнее, будто Медея оказалась не спасительной прохладой, а настоящим топливом, что ныне никак не могло целиком прогореть и искажало сознание мужчины, что пытался отыскать хоть единственный повод отвлечься, но никак его не находил, лишь все трагичнее проваливаясь в толщу трясины гнетущей скверны.
- ...обе эти операции направлены на устранение смешения крови в предсердиях... - голос женщины пыткой отдавался от черепной коробки, проходя внутрь и распаляя там не тлеющие угли.
Как будто его вообще в этот час более не волновало ничто другое, кроме всеобъемлющей ненависти и злобы, его раздражение достигало той точки, за которой он мог натворить ужасающих глупостей, хотя ничего из этого не стало бы оправданным, ему всего лишь было необходимо привести себя в равновесие. Как трудно же стало теперь его достичь, среди коллег, на вражеском поле, где каждый был супротив него, где не было ни одного союзника, а сама битва могла разразиться в любое мгновение, как если бы он действительно имел вероятность сорваться. Хирург прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями и прекратить с такой силой закрашивать лицо и подрисовывать солидную грудь к фотографии доктора Саммерс в брючном костюме на титульном листе реферата ее авторства, как минимум затем, что сидящий неподалеку Фил уже стал натурально любопытствовать, чем занят его товарищ кроме того, что вслушивается в бессмыслицу чужого доклада. Вот только сам Макинтайр ни слова не смог бы после припомнить из лекции, пытай его каленым железом. Он и без нее не имел возможности сообразить, что за наваждение иссушает его разум и от чего все стало казаться настолько бренным и мертвым, будто кто-то властной призрачной рукою сорвал с его существования иллюзорные покровы жизни, оставляя его пред истинным обезображенным обликом мира.
- В чем дело, Рэй?.. - тихий голос друга, возможно, и вывел бы врача из оцепенения в другое время, но так тяжко было совладать со сковавшей его члены искушающей силою, разрушительной мощью, соблазном ярости и мрака, что приходилось лишь с трудом припоминать привычную некогда ему роль, поддаваясь растекающимся по телу воспоминаниям.
- Я в корне не согласен с ее точкой зрения, - тут же откликнулся хирург, краем глаза подмечая, что своим неуместным ответом все же умудрился озадачить кардиолога, впрочем, не придавшего его замечанию особого значения, а оставившего Рэймонда в покое.
Как много значили в его самообладании подобные мелочи в то же время, когда иные детали пролетали мимо незамеченными. Ему сегодня было, отнюдь, не до работы, хотя некогда лишь она одна представляла для него смысл жизни, рядом с которым не стояла даже его обожаемая Элеонор, которая ныне длительно отсутствовала, что придавало дополнительной остроты сложившейся ситуации. Каким же образом в эту смену Рэй не умудрился никого погубить, оставалось страшной тайной, поскольку ни о чем ином, кроме как о женщине под крышей своего дома он и думать не мог, не мог выбросить из головы тот гнев, что набирал свою мощь с каждым мгновением, проведенным Сфорца в тех материях, что были от нее ранее скрыты, в той ткани души Макинтайра, куда были органично вплетены грани совершенно иного происхождения, а ныне - ее разрывало чужеродной сущностью.
- Я не имею возможности сегодня задержаться, - было обронено хирургом, прежде чем он буквально сбежал из госпиталя, тогда как уже давно не использовал осквернявшую приличного врача магию официального окончания рабочего дня.
А уже врываясь в двери собственного таунхауса он, наверняка, до самого нутра перепугал так и застывшую в холле девушку, будто натурально узревшую тот сумрак, что окутывал мужчину с той самой поры, как он принял решение ввести эту барышню в свою неоднозначную жизнь, в свой дом, в свой рассудок. Рэймонд провернул ключи в замке и сбросил с плечей пальто, так и не заговорив с девицей прежде, чем его более ничто не будет от этого отвлекать - а уже после двинулся на нее, с легким оттенком сладости отмечая, что та не преминула даже попятиться от его присутствия, будто не с ним провела прошедшую ночь, будто не под его руками стонала от боли, более и не мечтая о наслаждении, как только сообразила, насколько это с ним невозможно.
- Ты в порядке? - останавливаясь на солидном расстоянии нарушил молчание Макинтайр, теплом одной лишь фразы уничтожая тот холод, что породило его присутствие. - Мой автомобиль в твоем полном распоряжении, если хочешь не тянуть с переездом... как, впрочем, и я сам, - с добродушной улыбкой добавил мужчина, иронично пожимая плечами и бросая в руки Сфорца комплект ключей от машины, но вот уж навряд ли от себя самого - таковой тайны девчонке ведать было не суждено.

+3

17

В общей сложности переезд вырвал из их судеб около пары часов, и большую часть этого времени Медея потратила лишь на само осознание. Сколь мало она прожила, ничего после себя не оставив. Двери квартиры были надежно распахнуты, как и прежде позволяя войти в ее маленький мир любому проходимцу, но верно стоящий, как и прежде, на пороге пес, не позволял любопытствующим так просто пробраться мимо себя. Медея могла остаться у него, едва ли сосед был бы против таких гостей, и все же, впускала в свой дом сумрак, бредущий за ней с притворной готовностью помочь. Смущаясь при виде всех недостатков, коими было наполнено ее жилище, будь то выбитая несколько лет назад дверь, сейчас же по той же причине не закрывающаяся, ибо доска, что ее удерживала, валялась подле, или въевшаяся кровь, которая без сомнения была давно мертва в свете люминесцентной лампы, Сфорца обещала, что надолго Макинтайра не задержит.
И все же было до ужаса горько ощущать себя чужой в этом доме. Она не могла, как и прежде забраться на кухонную тумбу рядом с микроволновкой, ожидая пока в ней разогреется ужин, сама же погружаясь с головой в хитросплетение фраз очередного справочника. Пройтись босиком по деревянному полу, собирая влажными после душа пятками кусочки растрескавшейся краски, только лишь затем, чтобы включить старый граммофон бабушки, не сдвинутый со своего места в углу гостиной с тех самых пор, когда молодая тогда еще иммигрантка из Ирландии поселилась в квартире своего любовника. Медея не могла даже в порыве необъяснимой жажды чистоты, наполнить ведра хлорированной водой и отмыть застарелую пыль с остатков мебели, после, почти по кошачьи мурлыкая, устроиться в своей комнате вдыхая резкий химический запах.
Оставалось лишь бросить остатки одежды из шкафа в раскрытый чемодан, не заботясь о том, что та изомнется, прижать ее сверху десятком книг и вдохнуть поднявшуюся с них пыль, чтобы тут же, кашляя и смеясь, пожалеть о своей поспешности. Она забрала с собой несколько фотографий в рамках, кое-что из дорогих сердцу подарков и застарелую бутылку ирландского виски. И еще граммофон. Он найдет свое место в отведенной ей гостевой комнате, в углу у окна, резко контрастируя с остальной вылизанной до блеска мебелью своей старостью и замшелостью, скрипучим звуком молодого Пресли и Синатры в те часы, когда покой в чуждом доме могла нарушить лишь Сфорца, отгоняя от себя окутывающие ее тени.
Больше ничего, все прочее, девушка перевезла из гостиничного номера ранее, когда расплачивалась с извечно курящим за административной стойкой хозяином за неустойку по поводу обещанной длительности своего пребывания. Вся жизнь в двух чемоданах и старом черном ящике. Медею не покидало чувство, что она зря так поступает, зря доверяет себя этому человеку, что до сих пор мог заставить ее в нервозности податься назад, позабыв укутать свою сущность в плащ радушности. Но в то же время, желание тот самый плащ содрать с его плеч – было сильнее простого самосохранения. Ей никто не мешал снять на какое-то время попросту другую квартиру, возможно не в центре, а ближе к окраине, где цены на недвижимость пусть и были все так же непомерны, но уже вмещались в узкую строку чековой книжки. Но все же, Медея осталась в тени крыши гостеприимного таунхауса, стараясь приноровиться к новому укладу жизни.
Но пока, день ото дня, она чувствовала, что сбегает. Ото всюду, где бы девушка не находилась – единственным ее желанием было сбежать. Из дома, она сбегала на работу, чтобы оттуда сбежать в город, под размытым предлогом неотложных дел, а уже после вновь очутиться в мучительных объятиях вовсе не гостевой спальни. Смутное чувство всеобщей недосказанности – не давало ей успокоиться, она ощущала себя подвешенной и заплутавшей. Ей не давало покоя  поведение Престона, что вел себя так, будто ничего не случилось, и не было тех долгих шести месяцев, которое с его легкой руки окрасились для Медеи багрянцем ночных кошмаров. Он лишь посмеивался, когда коллега неприкрыто вздрагивала от звука его голоса и опасливо косилась вслед, ожидая подвоха за каждой фразой или движением. Нервозность копилась с каждым днем, и от нее Медея уходила под серые шпили центра Манхеттена, выискивая по записанным в блокнот адресам то агентство, которое готово было взяться за переделку ее квартиры, начиная от проекта и заканчивая конечным результатом. К сожалению, все те сроки, что были озвучены, делали ее пребывание в доме Макинтайра достаточно длительным, и тут она вновь терялась в противоречии своих чувств. Прошло всего несколько дней, а скорость, с которой они подкрадывались друг к другу напоминала сближение внеземных орбит. Слишком быстро – в рамках вселенной и почти незаметно для них самих. Медея не могла точно сказать, еще не будучи знакомой со всеми обитателями дома, как скоро перестанет чувствовать свое присутствие в этих стенах откровенно неуместным и лишним, как скоро они смогут приноровиться друг другу настолько, что вырываясь из задумчивости, не встречать сидящего напротив человека взглядом полным недоумения, а уже после вспоминая, что отныне они вынуждены обитать бок о бок. Ее терзали кошмары, даже в те часы, когда она в беспамятстве проваливалась в сон, стоило лишь слегка унять бьющееся в груди сердце и дрожь, что окутывала собой распростертое во благо чужого удовольствия тело. Не важно, как сильно она уставала – Медея неизменно просыпалась в страхе, он наполнял ее, стоило темноте вокруг сгуститься настолько, что стирались различий между камерой и спальней. В гостинице она спала со светом, оставляя перед сном включенным старое бра, да и те звуки за стенами, что не смолкали ни на минуту, чужого, щедро оплаченного удовольствия, возвращали девушку в реальный мир вернее любой встряски. В доме же Макинтайра этого не было, лишь тишина, что обнимала собой, пока рука не нашаривала в темноте чужое запястье и бьющийся под кожей пульс не разбавлял гнетущее одиночество.

Узкий латекс соскользнул с рук и прямым броском исчез под металлической крышкой корзины для отходов. Напряжение в спине давало о себе знать, поднимаясь колкой болью от поясницы и до шеи, теряясь тяжестью в волосах, отчего рука сама потянулась размять одеревеневшие мышцы. Ноги в узких лодочках гудели, предвещая окончание дня, но предстояла еще утомительная череда формуляров, что смотрели на патолога с ее рабочего стола пустыми глазницами незаполненных граф. С одобрительного кивка, зевающий санитар закатил в холодное помещение тележку и перегрузил на нее обработанное заботливыми руками девушки тело, будто нарочно смахивая привязанную бирку и не без откровенной усмешки наблюдая, как с легкой досадой угрюмая врач забирается под стол в поисках кусочка картона. Медея же, воспринимая оболтуса Туччера, как необходимое зло их отделения, не обратила на выходку должного внимания, найдя картонку и еще раз отпечатывая в памяти имя своего бывшего пациента, и уже выползая из-под стола, хорошенько приложилась затылком о твердую металлическую поверхность, когда резкий звук телефона заставил ее вздрогнуть.
- Слушаю… - Ее тон и раздражение в каждой букве перемежалось с шипением и методичным растиранием горящего болью затылка, заставили собеседника на другом конце провода озадаченно умолкнуть. Медею же эта тишина несколько охладила и кивков головы отправив остолопа со своей скрипучей колесами ношей прочь с глаз, девушка заговорила уже спокойнее, в конце даже чуть улыбнувшись и взглянув на время.
Спустя пятнадцать минут, она покинула свое отделение, поднимаясь на лифте на верхний этаж, небрежно зажав под локтем планшет с заключением и приветливой улыбкой, встречая многочисленных знакомых, покидающих лифт или же остающихся с ней, пока не отзвенел сигнал нужного ей этажа. Нет да нет, рука пробегалась по волосам, поправляя прическу и одергивая края робы, что до сих пор смотрелась на ней несколько мешковато, приводя к мысли возобновить походы в тренажерный зал. Пройдя вдоль коридора, она лишь однажды задержалась, чтобы подкинуть ворчащей на кофейный автомат Камилле пару центов, предположив, что другая монета сделает бездушную машину более радушной, и затормозила у одной из многочисленных дверей, трижды постучав, пока не услышала разрешения войти. Там уже, когда замок за ее спиной глухо щелкнул, отрезая прочим посетителям кардиохирурга возможность навестить врача, вездесущая папка была отброшена на кресло для посетителей исполнив свою роль «предлога» в то время как почти весь персонал больницы и без того начинал шептаться о визитах мрачной дамы из морга в их обитель.
- Ты оторвал меня от работы и доставил не самые приятные ощущения затылку. – Пройдя вглубь кабинета, Медея присела на край рабочего стола, за которым расположился хирург, и скрестила на груди руки, выражая свое недовольство отсутствием приветственного прикосновения губами к колкой после рабочего дня щеке. Впрочем, это все же не имело особого значения, ведь стоило Макинтайру позвонить, она тут же явилась, теряясь в догадках, что могло понадобиться от нее врачу, и чего нельзя было сказать по телефону. – Так в чем дело?

+3

18

Рэй не хотел знакомить ее со своей дочерью, но у той со временем все равно стали появляться бы вопросы, как он не смог бы вечно держать их на расстоянии друг от друга, не считая того, что ему до чертей было необходимо доказать Элеонор, что он способен хотя бы на видимые здоровые отношения с женщинами, не уточняя, что даже со Сфорца те были далеки от общепринятых канонов, вот только как-раз этого дочери знать было не так уж нужно. Впрочем, он точно также считал недостойным себя скрываться по настолько незначащим вопросам, каковым была его постель, хотя до этого Макинтайр ни разу не удосуживался посвящать Элеонор в свою личную жизнь, которая по ее представлениям и вовсе отсутствовала. Дело в том, что в этот раз все было иначе, и он ввел свою женщину под крышу родного дома, под каким бы предлогом это ни произошло и сколь бы безразличен не был сам Рэймонд к своей наложнице, а с некоторых недавних пор и содержанке. Величать ее любовницей у него не повернулся бы язык - для этого как минимум было необходимо испытывать к женщине хоть какие-то чувства, кроме банальной похоти, умело маскированной под добрые приятельские отношения бесконечно-бессмысленными перебрасываниями ничего не значащих фраз и проведении общего внерабочего времени, что так редко перепадало им обоим. И все же, мужчину подобная ситуация покуда целиком устраивала - ему даже было в новинку спать с одной и той же женщиной, при этом не изменяя своей жене, а практически и вовсе выбросив ее из головы, хотя бы затем, что та так и не удосужилась нанести ему визит с тех пор, как Медея поселилась в гостевой спальне их таунхауса, с тех пор как позволила себя ненавидеть.
Встречая ее с работы, пересекаясь в самом госпитале или вне его стен Макинтайр поддерживал исключительной вежливости тон, не позволяя себе ни словом обмолвиться о том, что происходило за дверями его дома, когда гардероб девушки дополнительно пополнился армией шарфов и красноречиво закрытой одежды, он не давал ни единого повода заподозрить их в связи, но при этом нисколько того не скрывал, заранее перешагнув в те материи, где его натуру не сковывали никакие условности, а на состоявшийся уклад его новые обстоятельства не влияли от слова никаким образом. Того же ожидал он и от доктора Сфорца, предполагая, что в ее хорошенькой головке, умудрившейся получить некогда собственный диплом, все-таки витает некоторое здравомыслие, и та его старалась не подводить, разве только изредка позволяя себе некоторые излишние вольности, с которыми Рэймонд, в принципе, находил в себе терпение примириться. Например, как это величественное восседание на его рабочем столе, как и водится, заваленном бумагами, в которых мужчина уже стал периодически терять порядок, и фамильярный тон, которым успела обзавестись эта нахальная сука за их недолгое близкое общение, будто несколько ночей под одним одеялом давали ей хоть какое-то право на это панибратское к нему отношение. В свою очередь, Рэй в ироничной задумчивости обвел взглядом потолок своей обители и неопределенно пожал плечами, будто никакой особой важности в своем звонке он и не преследовал.
- Моя дочь вернулась этим утром домой и, судя по той маниакальности, с которой она торчит уже битый час у духовки, могу предположить, что нас с тобой ожидает плотный ужин в кругу самых близких... - тыльной стороной ладони он несильно хлопнул девицу по филейной части, примостившейся на стопке с актуальными историями болезней, чтобы подхватить ее под руку и потянуть на себя, ожидая, покуда та с хихиканьем едва не рухнет ему в объятия, оступившись и не совладав с мешавшими подлокотниками, в чем сам Макинтайр преследовал лишь одну цель - спасти свои документы от неосмотрительности барышни. - Кузину я приглашать не стал, надеюсь, это тебя не сильно расстроит?.. - с добродушной издевкой добавил мужчина, пропуская руки под гостеприимно распахнутый халат женщины и крепко обхватывая ее стройную талию, изо дня в день приобретавшую все более соблазнительные изгибы, нежели в пору возвращения с не самых комфортабельных курортов, превративших Сфорца из цветущей девицы в натуральное пособие по патанатомии, когда ее дрессированные санитары, наверняка, первое время терялись в догадках, кого именно из тандема врача и покойника им возвращать в холодильники. - Мне нужно знать, во сколько за тобой заехать, если тебе будет никак не вырваться со срочных операций.
Этот ужин мог бы стать знаменательным в их семье, безусловно, и, вероятно, Элеонор, с таким энтузиазмом бросившаяся на амбразуры нового знакомства, действительно считала, что ее отец наконец позабудет тот мрак и скверну, что сопровождали его как минимум прошлый год, когда свершилось то, о чем они оба были позабыть не в силах и что бесплотным духом витало над накрытым столом, объединяя обоих куда прочнее, нежели кровные узы, и о чем присутствующая Медея, если даже и имела какие-то способности к эмпатии, не в силах была догадаться. Разве могло бы прийти ей в голову, что сидевшие напротив обаятельные люди разделяли настолько болезненное сумрачное прошлое, что с лихвою могло покрыть ее собственное, каковое легким флером извечно окутывало ее тонкую фигурку и угрюмое личико. Что, Сфорца? Как ощущения от осознания того, что ты ввязалась в ту игру, живой из которой тебе никогда не выйти? Ты швырнула мне в лицо любезно предоставленные тебе непреложные правила, ты безрассудно понадеялась на собственное везение и наитие, будто до этого ни разу не обжигалась до того, что непреходящие шрамы молодой бытности до сих пор уродуют твое тело. Сочла ли ты подобное насмешкой судьбы или порешила все же не бежать от ее преследования и принять такой, что была тебе предначертана? Все это более не имеет никакого значения. И Рэймонд был готов поклясться, что этот вечер стал одним из самых лучших в его жизни не по той лживой атмосфере, что густо провисала в воздухе гостиной, а исключительно по тому подтексту, что кровавыми литерами проступал за каждой нервической фразой и неровным вздохом.
Но, распрощавшись с гостеприимством радушной Элеонор, сыгравшей свою роль настолько безупречно, что Макинтайр едва сдерживал собственное восхищение и распиравшую его гордость за достойного отпрыска, доктора не спешили отходить ко сну - им, несомненно, было что обсудить этой ночью, а потому, с инициативы мужчины, они продолжили наслаждаться обществом другу друга уже под крышей ресторана в том же районе, насколько бы их цели при этом ни разнились.

+2

19

Короткий взгляд на часы, что неизменно украшали мужскую руку и оставили на ее теле не мало царапин в то время как снять их Макинтайру было недосуг, две секунды на размышление. Она не могла сказать точно, было ли ее удивление приятным, долгожданным или же лишь логичным продолжением того сценария, по страницам которого они шли. Знакомство с дочерью – созданием, оберегаемым хирургом с той маниакальной страстью влюбленного в свое чадо отца, обитателем дома, с которым Медея столкнулась лишь однажды около года назад и не имела ни малейшего понятия кто именно был перед ней, а после лишь фотографии запечатлевшие взросление девочки год от года и хранящиеся в одном из дорогих фотоальбомов на полке кабинета.  Она могла считать, что уже давно знакома была с этой девушкой, пусть в памяти упорно та была еще ребенком с погибшей матерью за спиной, но была ли готова перевести знакомство из мыслей в ту жизнь, реальной которую не повернулся бы назвать язык?
- Можешь заехать за мной к девяти. – И пусть на самом деле она освободится уже в восемь. У нее были и другие дела, этажом выше. Тонкая, высохшая за время болезни рука Моргана все еще теплилась в ее ладонях, сквозь ставшую бумажной кожу прощупывался пульс, отзываясь эхом на кардиомониторе, будто кто-то питал надежду на то, что однажды этот ФБРовец, не принесший в жизнь молодого патолога ничего кроме разочарования, очнется. И даже если так. Он не станет прежним, едва ли в скромной улыбке промелькнет былое веселье, а сила, оставившая молодое тело, позволит тому покинуть инвалидную коляску. Сейчас он был лишь восковой куклой, что в любой момент могла растаять в свете больничных ламп и просочится сквозь простыни, как один из его соседей в этой палате смертников, лечение которых оплачивало государство. Но в то же время он был ее единственным слушателем. Точно так же, как и в прошлом. Не нужно было нарушать тишину больничного покоя звуками своего голоса, не нужно было выливать в это пропахшее антисептиком пространство поток из эмоций. И без того могла обойтись Сфорца, что порой, когда выдавалось свободное время, поднималась в эту палату лишь затем, чтобы уткнуться в лежащую на краю постели руку и попросить для себя прощения. Эти визиты были почти исповедью, хоть и не перед Богом.
Зато после, она уже могла вновь одеть положенную для статуса счастливой женщины улыбку и выйти в гостеприимный октябрь, плотнее запахивая на груди плащ, чтобы коварный морской ветер, гулявший по самому центру Манхеттена, не смог пошатнуть ее здоровье. Она могла забраться в теплую машину, ожидавшую ее в назначенный час и, когда тонированные стекла скроют их небольшой мир от посторонних глаз, позволить себе ту вольность, как например разрушить идеальность композиции костюма Макинтайра, обхватив рукой галстук и притянув того к себе для почти болезненного поцелуя. Знала ли ты, Сфорца, насколько лицемерной порой бываешь?
А после дом, что встретил ее непривычно уютными ароматами, доносящимися с кухни, теплотой разожжённого камина и семейным ужином. Она никогда прежде не испытывала настолько противоречивых чувств, что колебались от ощущения внутреннего счастья, до колкой зависти, которая неумолимо просачивалась из темноты воспоминаний. В их доме не разжигался камин, а в духовке хранилось старое одеяло. Они не собирались за семейным столом, и отец не рассказывал о прошедшем дне с исключительно вежливым обаянием, которое, впрочем, отлично вписывалось в тщательно поддерживаемую атмосферу. Этот вечер можно было фотографировать для обложки домашнего журнала, страницы которого лоснились от роскоши семейного счастья, и все же Медея упорно чувствовала себя лишь зрителем, в руки которого попался этот журнал. Потягивая вино, она наблюдала за действом со своего места, вежливо отвечая на задаваемые ей вопросы, что были вызваны искренним любопытством к девушке, которая после стольких лет перешагнула заветный порог. Они не касались вопросов ее прошлого до встречи с хирургом, а так же проведенного в стенах исправительной колонии, должно быть Рэй не стал посвящать свою дочь в такие подробности биографии своей любовницы, впрочем, едва ли на вышколенном этикетом лице подобный факт вызвал бы живое возмущение и осуждение выбора отца. Они и разошлись вполне довольные друг другом, оставив в качестве послевкусия нежелание завершать чудный вечер.
Медея даже предложила свою помощь на кухне и собрала тарелки со стола, но стоило наброшенному на плечи палантину скользнуть вниз, задерживаясь на сгибе локтя, как подошедший со спины Рэй поправил норовистую ткань, скрывавшую проступавшие на бледной коже отметины от глаз Элеонор и предложил продолжить этот вечер уже вне стен таунхауса, оставляя молодую хозяйку справляться с кухонной утварью в одиночестве.
- Кажется, вечер можно считать успешным? – Они не стали утруждать память обслуживающего их официанта перечнем блюд, остановив свой выбор исключительно на напитках, которые появились в их распоряжении без лишней паузы. Терпкое подогретое вино согревало руки сквозь тонкое стекло бокала, но Медея не спешила к нему притронуться, откинувшись на спинку бархатного кресла в уютном домашнем ресторане, который они уже не единожды посещали за прошедшие пару недель. – У тебя очаровательная дочь, я уже говорила? Даже удивительно, что вы и в самом деле родственники. Только не обижайся, возможно, в ее годы и ты бывал столь же… радушен. 

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » У меня был тяжелый день. Последние полгода. ‡флэш