http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » freedom is by no means free ‡флэш


freedom is by no means free ‡флэш

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

*однажды все будет*

[audio]http://pleer.com/tracks/16179240YCO[/audio]

I just want to sail away from it all
Freedom is impossible, this I know
I can’t find it in no bedroom
or wherever it is I’m running high
I never did find it...by anyone’s side

август 2010 года

Мумбаи

Отредактировано Adrian Barrons (16.08.2016 10:31:32)

+1

2

Год в чужой стороне стоит десятка, прожитых в родной. И пусть у Адриана не было Родины в истинном понимании этого слова, дитя мира - было его истинное призвание, но Индия перевернула его представление о реальности. Когда-то давно Бэрронс посещал эту страну, успев познать только беглым взглядом туриста. Да разве можно составить настоящее представление о чем-то, имея в наличие всего две недели, выкроенные из рабочего графика? Теперь Бэрронс жил в Мумбаи уже полтора года, и, всегда способный к языкам, уже сносно говорил на хинди, изумляя иных индийцев, не привыкших, чтобы чужестранцы их посылали туда, куда коровам не забраться, на родном им языке. В ответ на бегло брошенные фразы Адриан всегда ловил сначала недоверчивые, а после искренние улыбки. Значения слов притуплялись, важно было лишь единение направленных друг на друга взглядов. Белый гора - иностранец оказался своим. Обзавелся кругом друзей, знакомцев, и даже собирался в ближайшее время наведаться в далекую глухую деревню, откуда был родом его по-началу переводчик, а после и верный друг Прабу. Самого Адриана здесь звали Мати, сменив ударение, да переиначив его второе имя - Маттиас, для самого Бэрронса это было отсылкой в прошлое и детство, от которого он все время бежал, и неожиданно примирился с ним на краю света. Иронично, но отдавшись во власть суматошной и яркой жизни Мумбаи, Адриан чаще задумывался о вечности, чем о собственной судьбе.
Когда-то все было иначе, он прибыл сюда, скрываясь от властей, но место добровольной ссылки стало приютом его души. Он и не заметил, как на его губах все чаще стала появляться улыбка, уступив место мрачной сосредоточенности. Не осознал, в какой момент морщины суровой необходимости на переносице разгладились, сменив местоположение, расположившись на лбу, вторя безудержному смеху. Покрываясь загаром, неизбежным в этих краях, Мати вместе с солнцем впитывал в себя религию любви и всепрощения. Грязная, болезненно нищая страна жила по каким-то непримиримым в остальной вселенной законам, отдавшись вере, что не в этой, так в следующей жизни непременно повезет. И в последнем нищем, не имеющим над головой ничего, кроме картонки, заменяющей ему и постель, и кров, было больше величия духа, чем в иных обитателях великосветских гостиных. Адриан, по-началу чуравшийся оборванных жителей той части города, где ему пришлось вынужденно поселиться, опасаясь преследования, теперь растерял свой лоск. В его карманах больше не было дезинфицирующих салфеток, и даже желудок примирился с вездесущим вкусом карри. Он ел фрукты прямо с лотков, пил набранную неизвестно где воду, и уже мало походил на того Бэрри, которым слыл по ту сторону океана. Настолько безбрежного, насколько было его нежелание возвращаться назад. Таким бесконечным, как тоска по семье, брошенной из-за пагубного пристрастия. В первые месяцы пребывания в Индии Адриан подавил свою тягу, но прекрасно понимал, вернувшееся после стольких лет забвения желание новой дозы было его смертельным приговором. Бывших наркоманов не бывает, а сам Бэрронс на берегу реки Ганг, после ритуала очищения, проводимого местным гуру, наконец, признался самому себе, что тяга никуда не уходила. Просто он умел с ней по-своему бороться, в бесконечном беге крысиных гонок за властью и деньгами, забивая сосущее в душе ощущение спокойствия и забвения, которое когда-то давал наркотик. Он бежал так быстро, как только мог. И, однажды, споткнувшись, не сумел подняться. Под копытами верного коня растрачивая последние силы в борьбе против своего ласкового убийцы.
Судьба послала ему Прабу прямо в здании аэропорта, и если Адриан и сомневался когда-то в существовании высших сил, то через неделю общения с переводчиком и проводником, как зарекомендовал себя сам маленький юркий индиец, с такой широкой и прекрасной улыбкой, которую Бэрри за все годы скитания по миру не удавалось встретить, поверил в божество провидения. Адриан не знал, что бы случилось с ним, не отдай он, растерявшись перед напором индийца, сумку, и не доверив полностью свою жизнь. Вряд ли он бы встретил еще столько рассветов и проводил закатов, и пусть и с ноющей привычной тоской в сердце, но с надеждой смотрел в новый день. Если мир еще способен создавать таких людей, как Прабу, вряд ли в нем все потеряно.
Спеша на встречу с друзьями в ресторане, Адриан отдавался музыкальности шума индийских улиц. Никогда не запирался от него наушниками, не существовало настолько прекрасных песен, коими могли похвастаться клаксоны, гам и крики Мумбаи. Полюбив Индию, он принял ее целиком и полностью в свое сердце.
Резкий окрик и ощущение чьих-то пальцев на его руке вернули Адриана в реальность, и тут же мимо него промчался огромный автобус.
Он только что избежал смерти, а мог лишь смотреть на спасшую его из-под колес девушку. Иностранка с переворачивающим душу неземным взглядом теплого оттенка глаз. Адриан широко улыбнулся и, придвинувшись ближе, заглянул ей за спину. Девушка нервно дернулась, но он тут же ее успокоил, говоря на английском, надеясь, что этот язык известен любому путешественнику.
- Я просто ищу у вас крылья. Вы - мой ангел-спаситель. - протянул руку, не будучи уверенным, что она ее примет, настолько сильным был ореол, которым она, казалось, оградила сама себя от мира, - Адриан, меня зовут Адриан. - совершенно забыв, что это имя здесь для него запретно.

[audio]http://pleer.com/tracks/336991wr1n[/audio]
Girl, you really got me goin'
You got me so I don't know what I'm doin', now

Вв

http://s6.uploads.ru/DweEr.jpg

+2

3

[audio]http://pleer.com/tracks/110639564wdJ[/audio]
Не забудь сразу поставить на повтор;)

Ее родную страну считают краем древних мифов и красивых сказок о бессмертии, которые малые дети впитывают вместе с молоком матери и верят затем в них на протяжении всей жизни, становясь вместе с этой верой и знанием, как кажется чужестранцам, чуть ближе к воспетым богам. Ее родную страну считают морским краем, на прибрежных волнах которого любому одинокому мужчине не составит труда отыскать свою Афродиту, плещущуюся на молочно-белых гребнях невысоких волн. Нужно ли говорить, что ее родную страну считают воплощением Рая на земле, той самой, последней ступенью, с которой открыта дорога к кованым вратам, позади которых – Олимп, бессмертие, которое принято закусывать амброзией и запивать вином из бесценной коллекции Диониса? И только глупец, казалось бы, может мечтать о том, чтобы покинуть эти края – здесь, на греческих землях, даже палящее почти что круглогодично солнце, не кажется столь грубым, а его лучи -  столь обжигающими; здесь сплошь и рядом древние места силы, прогулявшись по которым обретаешь утерянную в бешеном ритме городской жизни гармонию; здесь люди пьют некрепкое и сладкое вино со фруктовым послевкусием, а на столах всегда есть нежный фета и крупные зеленые оливки с лоснящимися от собственного сока боками.
Но она мечтала – не в детстве, когда кипящая от юности и предвкушения самостоятельной взрослой жизни кровь толкает на необдуманные поступки, а в возрасте сознательном, в том самом, когда ты полностью несешь ответственность за сделанный некогда выбор. И выбор этот она сделала, так и не сознавшись до сих пор, жалеет ли, бредит ли по ночам о возвращении в тень родных греческих улиц, или нет. Правда, нередко заводит разговоры о том, что любому уважающему себя путешественнику необходимо побывать на ее родине не менее трех раз – как правило, первые два, гости Греции отводят на то, чтобы насладиться морем, мифами и вином, а вот потом… Потом они впервые отправляются, наконец, не на побережье, а в горы, туда, где земля неестественно сухая, мертва от солнца и красная, будто бы кто-то ранил Атланта, держащего на своих плечах небосвод, и истекает теперь тот кровью аккурат на землю, хранителем которой является; и в горах этих, где от духоты невозможно даже дышать, знакомятся с обитателями старых-старых деревень, пробуют домашнее вино и удивляются тому, насколько в этих краях низкорослые виноградные лозы и как такие хрупкие на вид кусты могут удерживать вес таких крупных ягод. Пожалуй, по огромным виноградникам, которые существуют в греческих нагорьях будто бы вопреки планам самой природы, эта женщина скучает каждый прожитый на чужой земле день. Но даже в этом пока никому не готова признаться, оправдывая свои упоительные рассказы обычным умением заговорить внимательному слушателю зубы так, что он поверит даже в самую нелепую небылицу. «У каждого свои таланты», - смеясь, отмахивается от дальнейших расспросов темноволосая иностранка, и после этой фразы они с друзьями (некоторых она до сих пор не знает поименно, но, несмотря на это, уже давно считает теми, с кем безопасно проводить беспечные деньки) по обыкновению выпивают до дна заказанные коктейли, в которых уже успел от долги разговоров растаять лед. Сидящие за одним с ней столом зовут греческую кудесницу Ланой и им кажется, что они знают о ней все – эта женщина настоящее воплощение всех лучших качеств своего народа. Открытая, улыбчивая, непоседливая и, разумеется, кокетка; женщина без возраста и полного имени, старательно старающаяся быть на одной волне со всеми, но при этом получающая истинное удовлетворение от понимания того, что даже неосознанно, но в сложившейся компании, да и в любой новой, ее выделяют, «возвышают»… Ее уважают и ею восхищаются – за то, что живет в неизведанных краях так, будто бы выросла на индийской земле и исходила ее всю вдоль и поперек. Юг города видел многих богатых путешественниц, привыкших ни в чем себе не отказывать и проживать каждый день как праздник, но такой, как Лана, еще не встречал – она чудесным образом сочетала в себе лоск и шик состоятельной женщины, соседствующий с флером легкомыслия и безграничного энтузиазма, интереса. К чему, спросите вы? К жизни – такой, какая она есть. Лана снимает апартаменты в одном из самых дорогих отелей города, любит опаздывать на бранч в ресторан, где столики бронируют если не загодя, то не менее, чем за полтора месяца до планируемой даты ужина, но при этом много ходит пешком, покупает специи на рынках и не упустит случая потеребить за уши снующих по улицам босоногих детишек. Лана любит наблюдать за тем, как дышит Мумбаи изнутри, каждодневно совершая прогулку по одному из полюбившихся маршрутов, что сама же и выдумала, не пользуясь из принципа туристическими путеводителями. Каждая такая прогулка приносит ей новые впечатления, иногда выражающиеся в форме купленной безделушки, а иногда – в виде неожиданных знакомств.
Скажите, как часто знакомство у вас завязывалось на почве спасения человеческой жизни? Лана с уверенностью могла бы ответить на этот вопрос, что «никогда»; до сегодняшнего дня. Все произошло так стремительно – она вытянула вперед руку и широко распахнула глаза, понимая, что может не успеть вытянуть к себе мужчину, который вот-вот может погибнуть под колесами летящего навстречу автобуса. В наушниках в этот момент играл какой-то спокойный мотив, под который в самый раз было бы лежать в гамаке и, покачиваясь, мечтать – это было так комично и неуместно, что женщина даже засмеялась, когда опасность все же миновала, а мужчина, родившийся «в рубашке», попытался заглянуть зачем-то за спину. Лана отшатнулась от неожиданности и смущенно затихла, понимая, что ее смех могут неправильно понять; она вынула наушники и те повисли вокруг шеи, путаясь с ремешком фотоаппарата, висящего на груди тяжелым грузом.
- Если бы у меня были крылья, я была бы самым безответственным ангелом-хранителем, - и протянула руку в ответ на жест мужчины, - Потому что я резвилась бы в воздухе часами напролет, совершенно позабыв о своих обязанностях! – она чуть склонила голову на бок, откидывая назад мешающиеся темные локоны, - Лана, - рукопожатие было и приветствием, и благодарностью – большего, впрочем, женщина и не ждала, да и кому нужны награды за подобный поступок?..
- Скажите, Адриан, Вы здесь давно? – кивком головы она предложила пройтись немного вперед, - Вот я, честно говоря, уже сбилась со счету, сколько прошло времени с моего сюда прибытия, но до сих пор мне не удавалось посетить Доби-Гат. А ведь я, черт побери, ради кадров из этого места сюда и ехала! – она рассмеялась, чуть прикрывая губы ладонью, второй же придерживала висящий на шее фотоаппарат, - Поэтому поставила себе цель – сегодня не лягу спать, пока не нафотографирую вдоволь эти каменные прачечные. Как думаете, получится поймать удачный ракурс?
Подобного с ней еще никогда не было – не в стиле Ланы было болтать без умолку в первые же минуты знакомства, но… Что-то в светлом и одновременно тяжелом взгляде Адриана было такое, заставляющее смущаться, но продолжать засыпать его вопросами. Ей не хватит ни часа, ни двух, чтобы утолить возникший внезапно к новому знакомому интерес, да и он наверняка куда-то спешил – не даром же не заметил мчащийся автобус! Поэтому Лана, дойдя до перекрестка, на котором их дорогам пришло время расходиться, предложила, внезапно для самой себе:
- А как Вы смотрите на то, чтобы пообедать завтра вместе? – она взмахнула рукой, указывая на стоящее на соседней улице бежевое трехэтажное здание, - Мы с друзьями почти каждый день собираемся в «Леопольде», у нас есть свой столик на втором этаже. Присоединяйтесь, - Лана подняла свой взгляд и встретилась им с Адрианом, чувствуя, как ее шея покрывается мелкими бисеринками пота от этого зрительного контакта, - Я буду рада, - и ушла, улыбнувшись на прощание с надеждой, которую ее новый знакомый просто не мог не оправдать, если, конечно, в его планах не было желания ранить своего ангела-хранителя.
…Она, по правде говоря, не надеялась, что Адриан примет ее приглашение, но все равно на следующий день, сидя около самого парапета террасы любимого ресторана, то и дело отвлекалась и «выпадала» из разговора, рассматривая пеструю толпу внизу, разыскивая в ней знакомое лицо и те самые глаза цвета греческих берегов. И когда нашла, то не удержалась от того, чтобы, чуть перевесившись через ограду, махнуть рукой, громко окликая гостя по имени:
- Адриан! Поднимайся скорее, мы как раз ждали только тебя, - извинившись перед друзьями и пообещав объяснить все чуть позже, Лана вышла из-за стола, замерев около входа на террасу в ожидании. Широкая улыбка на ее лице сменилась кокетливой, спрятавшейся в приподнятых уголках губ, которые она облизнула кончиком языка – не то от волнения, не то по привычке. Во-первых, он пришел, и это было действительно неожиданно. А во-вторых… Во-вторых, у нее получились кое-какие кадры, и ей не терпелось показать их. 

Внешний вид

http://s3.uploads.ru/njvIG.jpg

Babe, there's something tragic about you,
Something so magic about you,
Don't you agree?

Отредактировано Nike Leventis (21.08.2016 17:00:21)

+3

4

Когда ты спасёшься от преследования,
каждый день для тебя — целая жизнь.
Каждая минута свободы — это отдельная
история со счастливым концом.

[audio]http://pleer.com/tracks/700958OpGd[/audio]

Каждый день новой жизни он встречал с улыбкой. Было бы странно не ценить свободу, когда над ним висел дамоклов меч правосудия. Адриану уже доводилось попадать за решетку, пусть то были недолгие заключения, ровно до появления адвокатов, на услуги которых Бэрри никогда не скупился. У него не было клаустрофобии, стены не давили на грудь, как говорили многие. Адриана не терзало и одиночество, он вполне сосуществовал со своими демонами. Но жажда жизни, усиленная юношескими попытками свести с ней счеты, была в нем сильнее остальных чувств. Разве можно было ругать дождь, когда он несет омовение? Неужели стоило обращать внимание на простуду, когда его тело вылечивается, давая надежды на душевное обновление? Кто готов хулить лишения, когда они ярче высвечивают наши приобретения? Новой религии Адриана учила приютившая земля, гуру, на уроки которого, проводимые у безбрежного океана, Бэрронс выбирался каждый день, и больше всего Прабу - обыкновенный, казалось бы, парень из глухой деревни, зарабатывающий на жизнь разносом чемоданов и помощью путешественникам в первом обустройстве в его родной стране за сущие гроши. Только, находясь рядом с ним, невозможно было поверить в то, что зло когда-либо победит. Пусть и ему придется однажды уничтожить самого себя, но чистота добра, плескавшаяся в больших глазах индийца, и теплая энергетика подкупала и выворачивала нутро. А еще Прабу верил в самого Адриана, чем вызывал недоумение и смех последнего.
Однажды, Бэрри попробовал объяснить, что он - не хороший человек, и его пребывание в Индии далеко от той праздной волны туристов, что омывают эту святую землю, но Прабу отмахнулся от него почище ветряной мельницы, заявив, что "Мати, конечно, идиот несчастный, но не может быть плохим". И спорить, вдыхая ароматную курительную смесь из кальяна, совершенно не хотелось, только плыть по течению, пользуясь тем глотком спокойствия, что внезапно подарила ему судьба. Яблочный привкус дыма на языке дарил нечто большее, чем гашиш, хотя и его хватало. Даже больше, чем за все годы, проводимые по ту сторону океана. Он был сродни религии и образу жизни. Адриана затаскивало в неторопливый круговорот, хотя, все кончается. И деньги. Особенно деньги.
Будь у него доступ к своим счетам, Бэрри прожил бы здесь безбедно несколько десятков жизней. Не нуждаясь больше ни в дизайнерской одежде, ни в новинках технократического мира, он полностью отдался ритму индийских улиц, хотя какая-то часть его души не сомневалась, что все это не так незыблемо, как ему бы хотелось. Взять хотя бы приближающуюся к финалу наличность, на жизнь следовало зарабатывать, и пусть он по-максимуму оттягивал этот момент, но прокручивал возможные варианты. Среди них не было легальных, не потому что он был соткан из нитей порока и никогда не стремился изменить себя и свой мир. Просто не умел ничего, даже не закончил университет, еще в свои двадцать поняв, что толкать наркотики на студенческих пирушках намного интереснее и прибыльнее слов престарелых лекторов. Идти в чернорабочие? Нет, Адриан не был оголтелым хиппи, он пытался лишь притормозить в бешеном течении жизни, и среди гомона десятков наречий это оказалось просто. Способный к языкам слишком быстро влился в поток, представляя собой нечто среднее между иностранцем и местным жителем. Впрочем, как и всегда. Адриан редко, когда чувствовал себя частью толпы, хотя это никогда ему не мешало. Человек без родины - везде был своим, пусть и терзаемый ночами одиночеством, тем сильнее, чем ближе были отношения в семье перед его вынужденным разрывом. Впрочем, боль понемногу утихала. Время затирало ее остроту, а к тупой ноющей он давно привык.
Ее звали Лана, имя легко перекатывалось на языке, оставляя тягучее сладостное послевкусие. Бэрронс и сам не понимал, почему она его так зацепила. И дело не в том, что девушка не заслуживала внимания, здесь, среди обожженной до красна солнцем кожи ее бледность уже считалось даром богов. Не говоря о привлекательности и в глубине взгляда, в котором, утонув, казалось, можно прочесть все. Но колодец был бездонный, вынырнув, Адриан понял, что остался ни с чем. Он давно не встречал подобных глаз. Было еще нечто на уровне инстинктов, переворачивающее его нутро при мысли о Лане. Оно не давало забыть его спасительницу, и матрас на его кровати показался ему чертовски неудобным. Проворочавшись на нем до рассвета, Адриан так и не пришел ни к какому выводу. Накануне Бэрри отправил Прабу разузнать о ней получше, и тот по возвращению в очередной раз поразил Адриана подробностями, которые вряд ли бы незнакомка решила рассказать ему при первой же встрече. К обеду Бэрронс уже надеялся на последующие, решив принять приглашение встретиться в ресторане, где часто встречались туристы, несмотря на то, что обед в подобном месте бил по его нынешнему карману. Здесь вершились и незаконные сделки, и торговали гашишем, но хозяева предпочитали ничего не замечать, получая свою долю от количества посетителей.
По дороге к заведению, он вспоминал их вчерашнюю непринужденную беседу, понимая, что давно с такой легкостью не сходился с людьми, пусть в основном говорила Лана, совершенно не смущаясь тем, что Адриан откупался улыбкой. Открытой, искренней, что не часто посещала ее обладателя. Она увлекалась фотографией, и с таким интересом рассуждала о снимках, что в стране, набитой путешественниками, уже должны были набить оскомину. Но Адриан хотел увидеть мир сквозь призму объектива ее фотоаппарата. Знал, что это подарит ему новое видение Индии. На уровне кричащих о чем-то неуловимом инстинктов.
Лана нашлась на террасе, опоясывающей ресторан, в окружении друзей, пару из которых Адриану уже приходилось встречать здесь, когда еще мог себе позволить обеды в приличных местах, ранее. Он коротко поприветствовал их снизу, настороженно глядящих на готовящегося присоединиться к их обществу Адриана, и тепло улыбнулся самой Лане, машущей ему рукой. Коротко сказав метрдотелю, что его ждут, обошел его фигуру и направился на второй этаж, там приятным плюсом к происходившему, увидел ее фигуру у входа, надеясь, что это можно истолковать, как нетерпение. Сегодня был слишком светлый день, чтобы искать дурные предзнаменования. Адриан легко коснулся губами ее протянутой руки, совершенно не смущаясь факта, что кому-то это из ее знакомцев могло не понравиться, обыграв жест, как дурашливый. Щурясь и скрывая истинное значение взгляда в солнечных зайчиках, игриво скачущих по бокам хрустальных бокалов, которыми в избытке были уставлены столы, Бэрри, за пару месяцев безденежья успевший отвыкнуть от роскоши, понял, что обстановка его давит, напоминая обо всем лицемерии и фальши, что он предпочел оставить позади.
- Лана, вы меня заинтересовали, - без обиняков начал он, так и не сумев перейти во время их разговора "на ты", пусть ей это далось изящно и непринужденно. Подошел официант с меню в руках, ожидая, пока еще один гость займет место за большим столом, но Адриан не удостоил предложенную книгу и взглядом, - поэтому я здесь, но предпочел бы поговорить спокойно, без всей этой толпы, - внезапно даже для самого себя отказался от приглашения присоединиться, - если вас стеснит мое общество, могу оставить вас здесь, с друзьями, - он обвел глазами обстановку ресторана, чувствуя, что не выдержит здесь и минуты больше, - как вы относитесь к прогулкам по воде? - бросил двусмысленную фразу, пряча улыбку и возвращая их в то первое мгновение встречи, когда сравнил ее с неземным созданием.

Come on
Let's get in the wind

Вв

https://pp.vk.me/c633424/v633424823/2c55f/rzLHQrRnysg.jpg

Отредактировано Adrian Barrons (23.08.2016 10:14:33)

+3

5

There's a hole where your heart lies,
And I can see it with my third eye,
And though my touch, it magnifies,
You pull away, you don't know why.

[mymp3]http://storage.mp3.cc/download/29904468/TnUzKzYvT0FHVFJuRjRKYUI3dExRZXFmL0ZwWHQrV1grUHJQWFY4YmdPcExOaUJxZlEwWGZkd2JSWWFRL0Y0bFZBSHB4b0Z2QTRwQTV6eHRGSnF3ZHZETS8yUFVVQVpUTXFqQkxUZXcvZVVqOFIxRTFGMWo1UHVCWnpsV0c4Ulc/florence-and-the-machine-third-eye_(mp3.cc).mp3|Florence + The Machine - Third Eye[/mymp3]

Про себя Лана отметила, что, возможно, в ее роду были провидцы – как же иначе объяснить охватившее ее чувство восторга, когда она увидела поднимающегося к ней Адриана, а в голове промелькнула мысль о том, что в глубине души знала, что он непременно придет сегодня сюда? Обладать мифическим «третьим глазом» было бы, наверное, очень удобно – особенно в тех ситуациях, когда не хочется мучить себя догадками, а быть уверенной в том, что желаемое… Произойдет.
«Какие бы причин не были у тебя на то, чтобы принять мое приглашение – я уверена, вчерашний день вскоре поделит твою жизнь на «до» и «после»; вскоре все станет другим, Адриан, только не нужно противиться течению, которое подхватило тебя», - Лана замечала за собой излишнюю патетичность, если не в словах, так в мыслях, но это помогало ей… Быть чуткой к окружающим людям; помогало наверняка разглядеть в толпе того, кому нужна если не помощь, так компания, способная подарить глоток свежих идей и впечатлений, и компания в лице Ланы была, возможно, лучшим вариантом из всех, которые можно отыскать в Мумбаи.
- Если бы только я знала, что шумные места будут доставлять тебе, Адриан, дискомфорт… - извиняющимся тоном отозвалась женщина, оборачиваясь на мгновение в сторону друзей, замерших в ожидании, когда их собеседница вернется на свое место и они смогут продолжить беседу; но этого не произошло, потому что проговорив одними губами что-то вроде «прошу меня извинить» в сторону своего нового знакомого, Лана вернулась к столику лишь за тем, чтобы забрать фотоаппарат и сумочку, а еще – попрощаться со всеми, заверив, что, возможно, они еще встретятся на ужине. И спустилась за Адрианом на первый этаж, помня, что оставила без ответа интригующий своей многозначностью вопрос.
- Если гулять по воде – то не со стороны залива. Я не очень люблю набережную, проходящую там, - несколько в сторону и негромко, отозвалась вдруг Лана, рассматривая идущих на несколько шагов впереди туристов, на лицах которых было нарисовано неподдельное удивление и восхищение, смешанное с характерной для всех белых новоприбывших брезгливостью, - Эти валуны кажутся мне совершенно неуместными, хороших кадров там, увы, не сделать… Вода на прибрежной линии кажется такой грязной, что трудно представить, будто бы нашлись смельчаки, что решились в ней искупаться, - она сморщилась, представляя как входит в маслянистую, мутную, соленую воду и чуть встрепенулась от прокатившегося по коже вместе с мурашками отвращения от одной только мысли. Лана любила океан, любила за неукротимый нрав, за бескрайнюю синеву, напоминающую о тех местах, где провела свои детские годы, но ее любовь была построена целиком и полностью на противоречиях, на борьбе опротивевших воспоминаний, окрашенных в пунцовое марево боли ей причиненной самыми близкими, с яркими белесыми всполохами моментов настоящего счастья и легкости, которую испытывала она, погружаясь с головой в простые, обыденные вещи, вроде сбора винограда на фамильных виноградниках или прогулки по обломкам великой цивилизации ее предков. Все ее самые светлые чувства, которые могла испытывать она к человеку, явлению или месту, всегда были сотканы из контрастных лоскутков, будто бы старое одеяло, купленное на блошином рынке и пахнущее одновременно чем-то сладким, с послевкусием домашнего киселя, но, вместе с тем, затхлым, напоминающим о ветхости предметов, тканей, чувств… О ветхости всего, сотворенного руками и сознанием человеческим. Лана не была фаталистом, не верила в непреклонность Судьбы и была сторонницей компромиссов, на которые, по ее мнению, может пойти даже Вселенная, если искренне и правильно попросить; логично было бы предположить, что Лана – женщина, наверняка, верующая, но вот в Бога она не верила в общепринятом смысле, предпочитая думать о том, что если и есть над головами уверовавших какая-то высшая сила, то нет необходимости давать ей имя и возводить храмы из золотых гор, восславляя ее. Многие из обрядов, которые почитались в той или иной конфессии, казались для нее дикостью; средневековые гонения ведьм в христианстве, повсеместно распространенные в католической Европе индульгенции, и, конечно же, жертвоприношения - чем этот зверский ритуал отличается от постыдного в двадцать первом веке взяточничества?.. Во все времена человеческая сущность искала различные способы и пути диалога с собственной совестью в надежде, что совершенные грехи перестанут тянуть на дно тяжелым грузом. И если Лана не любила что-то в людях, так это набожность, религиозных фанатиков, ищущих прощения в исповедях по воскресеньям, а в понедельник отправляющихся окунаться с головой в тот или иной порок снова и снова. Она, не скрывая своего злорадства, надеялась страстно на то, что после смерти, стоя у врат, ведущих, как думается грешнику, успевшему перед тем, как испустить дух, исповедаться, в Рай, его бы сбивал с ног огромный камень из всех его порочных поступков и желаний, и уносил под своей тяжестью в саму Преисподнюю, откуда бы ради искупления приходилось, подобно Сизифу, закатывать под крутую гору этот валун назад; и так – по кругу, от вершины и до самых низов, бесполезный тяжкий труд грешника, жившего обманом об очищении путем исповеди в темной деревянной кабине.
Справедливости ради, Лана, побывавшая, наверное, в каждом из уголков Азии и большей части Европы и львиной доли Африки, с невообразимым восторгом, восхищением и уважением относилась ко священнослужителям, встречающимся ей на пути, будь то тибетские монахи, поющие в рассветном тумане мантры или шаманы из древних африканских племен, затерянных где-то в нигерийской глуши. Она любила прикасаться к народу, живущему в той или иной стране, так, будто бы сама была частью их жизни, включая, конечно же, их веру. И, быть может именно поэтому, нашла Лана странный покой и умиротворение для своей души здесь, в Индии, выбрав место столь же контрастное по своей сути, как и любовь, которую женщина способна испытывать; выбрав место, где может соседствовать европейский миллионер, ищущий новые впечатление в одной из самых колоритных стран планеты, и босоногий местный житель, с обожжённой солнцем кожей и самой чистой, по-детски наивной улыбкой, рассказывающий деткам поучительные небылицы.
Погруженная в собственные размышления, она и не заметила, как ускорила свой шаг, неосознанно то и дело норовя обогнать Адриана хотя-бы на шаг; ее поступь была мягкой, будто бы женщина шла по улице без обуви, и только позвякивающий серебряными шармами браслет на ноге напоминал о том, что путников двое. Обогнув здание, в котором располагался ресторан, они вышли в проулок, миновав который можно попасть на площадь, за которой красуется знаменитый отель Тадж-Махал. Лана жила в нем когда-то, но, признаться, мало что запомнила о внутреннем убранстве, зато отчетливо помнила о Старбаксе на пересечении соседних улиц, где брала кофе для вечерней прогулки и отправлялась на набережную. Именно там она бы и хотела провести с Адрианом этот день.
- Здесь не так многолюдно, как на соседнем берегу, хотя больше туристов, чем местных, - Лана на ходу протерла объектив фотоаппарата мягкой салфеткой, а после успела сделать даже пару пробных кадров приглянувшийся ей пары, с наслаждением уплетающей ярко-оранжевый сорбет. – А еще… - щурясь от ярких солнечных лучей, медленно заманивая голосом в свои сети, добавила, - Пойдем, нужно подойти ближе, и я покажу… - она поманила мужчину рукой, ускоряясь и стремительно пересекая дорогу, оказываясь у самого парапета и ловко взбираясь на тот, опуская ноги к воде.
- Видишь, лепестки? Они повсюду. Я думала, что это свадебная традиция, а оказалось, что подобным любят заниматься и туристы, и простые жители. Это, своего рода… Жертва богам, - она усмехнулась, включая фотоаппарат и всматриваясь через видеоискатель в темную кромку воды, - Кто-то закалывает животных во имя своей веры, а кто-то всего лишь бросает цветы на воду… Ты не против, если я сделаю снимок? – спросила Лана, поворачиваясь в сторону Адриана.

Hey, look up!
You don't have to be a ghost here amongst the living,
You are flesh and blood, and you deserve to be loved,
And you deserve what you are given.

Отредактировано Nike Leventis (09.09.2016 17:51:48)

+3

6

В то время он пытался не попадать под прицелы камер, еще не уточнив подробности своего положения за океаном, зная только, что оно очень шаткое. Что вряд ли при нужном стремлении его нельзя разыскать, чтобы вернуть во Францию и заставить отвечать перед законом. Верил, что его оставшиеся верными связи смогут отсечь желание преследования, добровольной ссылкой ослабив тягу к возмездию. Адриан тогда вел размеренную и тихую жизнь, далекую от любых всплесков публичности, но согласился на фотографию, оборачиваясь к Лане и оставаясь на кадре пленки прищуром и полуулыбкой. Хотел несмотря ни на что остаться в памяти, предчувствуя скорую разлуку? Или просто не сумел отказать ее просьбе, совершенно не зная, что она будет делать со снимком. Стоило задуматься, но Бэрронс отдался ощущению момента, отпустив все страхи и волнения. Он много смеялся, и отчего-то рассказывал о религии своего отца- исламе, пусть и не соблюдал никаких обрядов, приличествующих добропорядочному мусульманину. Пришлось к слову, вслед за ее вопросом о здешних обычаях.
- Вы когда-нибудь думали о том, что в ритуалах мы черпаем душевное спокойствие? И для кого-то оно достигается за счет пускания крови, кто-то наслаждается полетом лепестков. Дело в темпераменте или воспитании - вот где кроется главный вопрос.
Псевдофилософствовал он, искоса и лукаво поглядывая на нее, сосредоточенно смотрящую на воду, мутной жижей застывшую у их ног.
Они еще долго бродили по городу, шагая по тропам, где не бывали туристы, Адриан проводил ее до дома в теплых влажных сумерках, окутавших зябкостью фигуры, и у самого порога забрал у нее свой пиджак, впервые коснувшись плеч, но как мальчишка сбежал при первом сближении тел, еще не представляя, что за этим последует.
Они встречались еще несколько раз, все так же оставаясь друг для друга знакомцами, с коими легко говорить и еще приятнее молчать. Бэрронс ни разу не попытался перейти черту, которую сам для себя обрисовал порогом ее дома, а потом и вовсе исчез, сказались иные хлопоты и отсутствие элементарных возможностей поддерживать даже подобную необременительную связь.
Наверное, на уровне инстинктов, чувствовал, что стоит отступить. Это было время для задела на будущее, и в нем не было места для эмоциональных привязанностей.

[audio]http://pleer.com/tracks/10221484Xqdm[/audio]

Когда он впервые попал в трущобы, то в первую очередь поразился отнюдь не грязи и нищете, царящей вокруг. Его тронули до нутра люди, сидевшие около одной из хижин, собранной из бумаги и деревянных палок. На их лицах не было жестокости или жалости к самим себе, казалось, они абсолютно довольны тем, что их окружает, тихим и неторопливым разговором, единством и скудной, выставленной на коробке от чьей-то дорогой техники, трапезой. Дети, увлеченно занятые в пыли какими-то ошметками игрушек, Адриана, ожидающего Прабу, изумили больше всего. По-началу, он и не осознал, что в картинке полуголых ребятишек заставило его замереть и не отводить взгляда. Лишь после, покинув поселение и погрузившись в шум бомбейских улиц, он понял: дети в трущобах играли вместе, слаженной командой: набитым песком чулком, округлыми камнями, одной скалкой на троих. Вспоминая Давида, когда он видел его в окружении чьих-то сыновей и дочерей, Адриану пришлось признать, что там, за океаном, подрастающее поколение утратило способность к общению. Интересно, что вырастет из детей будущего? Какими они будут? Так ли доведется им чтить своих отцов и матерей, как спящим на полу и делящим одну миску на всю семью индийцам?
Ответов не было, а Адриан слишком погрузился в этот мир, чтобы задумываться об утерянном. Было проще, не так болело, раздирая от противоречий. Как-то поддавшись на уговоры Прабу, Бэрронс отправился с ним на поезде в его родную деревню. Само путешествие оставило в его душе неизгладимое впечатление, стоило только отметить висящих из окон и открытых дверей, но цепко держащихся за поручни индийцев, у коих никто не спрашивал билеты, а стоило самому Адриану подняться, как на его место села дородная тетка с огромной корзиной. Прабу был готов согнать нахалку, но Адриан предпочел отойти к дальним окнам, где не было так душно, за что и получил от Прабу звание нытика и "терпилы подзаборного", за что Берри пообещал его отучить от некоторых взятых от туристов ругательств. Путешествие вглубь Индии затронуло и саму суть Адриана. Смешавшись с людьми, не знающими даже истоков цивилизации, Берри чувствовал словно его сердце держат теплые морщинистые руки. Бережно и нежно охраняя его покой. Он примирился с собой и своим прошлым, постаравшись простить себя, как того просил его отец Прабу - коричневый от загара и одетый в аккуратно залатанную рубаху индиец. Там, стоя в бескрайнем своем одиночестве, на берегу Ганга, Адриан вспомнил вкус слез. И они долго текли, незамеченные, по его щекам, пока мужчина смотрел словно сквозь горизонт, двигаясь в обратную по спирали времени сторону.
Обратный путь ознаменовался неприятным происшествием, у Бэрронса вытянули кошелек, в котором оставались последние деньги. Ему стало нечем платить даже за сомнительную гостиницу, в которой хозяин никогда не интересовался паспортами своих постояльцев. Адриан неожиданно для самого себя оказался на улице. Проведя первую ночь под деревом, еле выгнав Прабу домой, не желающего оставлять Бэрронса, пусть даже тому больше нечем ему платить, он понял одно: назад дороги нет. Как нет и попыток достать деньги у людей, оставшихся ему должными за океаном. Теперь его мир ограничен размерами самой прекрасной страны, где он обрел себя и смог не скатиться на дно его пагубной страсти. И если судьба подбросила ему это испытание, он пройдет его, не растеряв к себе уважение. Когда солнце ударило лучами в землю, Адриан направился в трущобы, ступая там, где учил его Прабу. Обходя тропы крыс и диких собак, спеша туда, где люди открывали глаза и с удивлением смотрели на гору, желающего с ними поселиться. К обеду хижина для Адриана была готова, пусть и состояла из прессованного картона. Он перенес туда свои вещи, сиротливо заполнившие один угол, а соседи заполнили хижину немудреным скарбом, принеся к порогу, кто ложку, кто чашку с отбитой ручки. И видит бог, что чай в ней, пусть вода и была набрана рядом со стоком, но выходил вкуснее и ароматнее.
Прежние знакомцы Адриана куда-то растерялись, не приняв его новой жизни, да только ему это не было важно. Теперь им владели иные приоритеты, и праздные разговоры за кальяном больше его не забавляли. С утра он уходил в туристический район, где смешиваясь с толпой, находил по растерянным глазам и неумелым жестам только приехавших в страну, и помогал им с обустройством. Найти ночлег и места для обедов, более всего, конечно, зарабатывая не этими немудреными сведениями, а связями с наркоторговцами и торгующими в обход налогов золотом и драгоценными камнями дельцами. Адриан был в этом нелегальном мире своим, пусть и внося свою лепту в черный бизнес, но ощущая себя, как никогда живым. Особенно к ночи, когда возвращался в трущобы, принося с собой сладости, а иногда и одежду для босоногих девчонок и мальчишек, что всегда выбегали ему навстречу, словно котята, чувствуя его приближение к хижинам. Так и продолжалась его размеренная жизнь, пока в нее не вторглась Лана, словно нехотя, будто сама того не желая. Но поселилась в центре его тесного дома, и стало в нем ночами совсем неуютно. Чувствовалось ее отсутствие, зато вольготно на дырявом покрывале поселилась бессонница, но Адриан не стремился приблизиться к иностранке, обходясь обрывками фраз при коротких встречах. Они выросли в одних кругах, это он уловил с первых минут знакомства, но теперь вращались в разных вселенных. К ее миру Бэрронс более не стремился, а привести ее в свой.. Нет, он не был настолько сумасшедшим.
На свадьбу Рахула и Аванти Адриана затащил неугомонный Прабу. Рахул был его родственником, в каком колене Берри даже не смог уяснить, только то, что свадьба в Индии - очень значимое событие, а значит, приглашается вся родня. Доходит до нескольких тысяч, он долго пытался вникнуть во все нюансы, но после поднял руки, провозгласив, что все, что он уяснил - это когда рождается ребенок, его отец начинает копить деньги на свадьбу, живя впроголодь, после следует яркая и красивая церемония, чтобы молодые, вкусив прелести богатой жизни, дальше жили впроголодь. Прабу со счастливыми и ошалелыми глазами крикнул: "да!" радуясь за безмозглого гору, начавшего постигать святые истины, а Адриану оставалось только молчать, но от приглашения он не отказался. Слишком редко теперь ему приходилось видеть друга, а ведь Прабу действительно стал им. Адриану для этого не понадобилось долгих лет, хватило бесконечной доброты и большого сердца индийца.
Они двигались к городку, где проходила свадьба, в свите жениха, и пусть в угощениях и до и после не предполагалось выпивки и даже мяса, но веселье текло рекой, наполняя душу чем-то возвышенным, словно они частицы общего, вечного, того самого слияния женского и мужского начала. Жених на белой кобылице, подчеркивая превосходство мужчины над женщиной, вносил раздор во внутреннее состояние праздника, и Бэрронсу пришлось признать, что после последнего падения с лошади, повлекшего за собой срыв, он так и не примирился с этими благородными животными. Но занятый общим ритмом танца и радости, царящей вокруг, выбросил все мысли из головы, слушая как, следуя ритуалу, жениха призывают опомниться и не жениться, как протягивают деньги и шутят об оставленных удовольствиях, вызывая счастливый смех. С приближением ночи ступив в городок, выстроенный специально по случаю праздника, Адриан окунулся в атмосферу шелка и роскоши, почувствовав свободу, даже не смотря на кишащее гостями огромное пространство. Он и не заметил, как его утянула какая-то стайка девчушек, и рядом вдруг возникла знакомая макушка, которую Адриан не перепутал бы ни с кем. Склонившись к девушке, и продолжая рассматривать вместе с ней одно из ритуальных действ, он произнес, не тратя время на приветствия:
- А вы знали, что с этой поры невеста должна считать, что ее существование без супруга лишено всякого смысла, а врата в духовную жизнь закрыты, что муж является для неё самим Всевышним? Ну а жениху следует знать, что его жена — самый ценный подарок, дарованный ему небесами. Может следовало бы европейскому миру, с его разводами и неверностью, поучиться этой истине?

Отредактировано Adrian Barrons (28.09.2016 12:36:33)

+3

7

Ее жизнь – непрекращающаяся череда поисков. Второй родины, места, которое может укрыть от наступающей на пятки зияющей пасти прошлого, в которой ей суждено было сгинуть еще несколько лет назад, душевного равновесия, новой веры и новых идеалов, жизненных ориентиров и кумиров, несмотря на то, что ее религия (данная ей в подарок по праву рождения, без высказанного ею лично желания, есть ли в ее сердце место для подобного дара) порицало любое появление оных, и, наконец, самой себя. Пожалуй, именно это оказалось самым сложным, потому как сама Лана не знала точно, из чего же она хотела бы состоять, но все равно продолжала искать что-то, собирала себя по кусочкам из впечатлений, из черно-белых фотографий, которые проявляла своими же руками, из спетых песен на неизвестных ей языках, из выпитого-съеденного прямо на пыльных улицах того или иного города, из рассказанных столетними старцами историй во время коротеньких переездов внутри вагонов железнодорожных составов… Жила не одним днем, но одной страной, в которой задерживалась дольше, чем на сутки и никогда, никогда не покидала свой временный дом, пока не прикоснется ко всем его запрятанным от глаз случайных туристов сокровищам. Таинство свадебного обряда индийцев было одним из таких сокровищ, а потому, получив приглашение составить компанию на подобное мероприятие, Лана ни на секунду не задумывалась, давая положительный ответ, а мысленно уже выбирая наряд, в котором через три дня будет отплясывать во славу жениха и невесты.
Интересно, Адриан узнал ее по голосу или же по звону браслета на ноге, того самого, что и в первую их не спонтанную прогулку?..
- Если европейский мир постигнет эти истины, то, боюсь, перестанет быть оным, - задумчиво отозвалась Лана и по ее лицу пробежала тень кривоватой улыбки, которую наблюдать до этого момента Адриану еще не приходилось, в отличие от склонности к философствованию. Кому-то эта черта характера казалась через чур занудной, а кто-то находил в ней свой шарм – современные женщины гораздо чаще прибегают к помощи винной помады для губ, чтобы приковать внимание целиком и полностью к этой части их тела, а Лане достаточно было заговорить, выискивая в любой, брошенной даже для красного словца фразе, то, за что можно зацепиться для своих рассуждений, которыми в очередной раз стремилась подтвердить теорию о двойственной природе всех вещей в этом мире, да и мира самого тоже. - Есть вещи, которым нельзя научиться; любой, у кого на руках достаточно пальцев для того, чтобы крепко держать нож, может стать отменным поваром, обладая на то талантом, но верность – это… Это другое, - она глубоко вдохнула в себя ароматную дымку от благовоний, которые зажгли где-то совсем рядом от того места, где они, светлокожие чужаки, замерли в созерцании ритуального момента единения двух душ и прикрыла глаза, продолжая оборванную на полуслове мысль, - Кто-то рождается с верностью в сердце и несет ее через всю жизнь с легкостью, не задумываясь о том, что бывает иначе, что большинство людей готовы предать данные ими клятвы и нарушить обещания в угоду собственным прихотям, - брови Ланы сошлись на переносице, сминая кожу на лбу в ряд тонких морщин, которые ранее ускользали даже от внимательного взгляда Адриана, наверняка не раз пытающегося определить, сколько же лет женщине, так внезапно и неотвратимо вторгнувшейся в его жизнь; она стала говорить чуть тише, с едва уловимым надрывом, будто бы впервые за то недолгое время после их знакомства, затронула по собственной неосторожности тему, которая была для нее незаживающей ссадиной на тонком полотне души, запрятанном глубоко под огрубевшей кожей, - А кто-то с ранних лет открывает в себе способность не преданно ждать, а хладнокровно предавать во имя, о, какая ирония, - горький смешок слетел с ее уст под босые ноги пританцовывающей толпы гостей, - Верности кому-то… Или чему-то. Стоит ли этому учиться европейскому миру?.. – нарастающий гул голосов и музыки заглушил желание Ланы продолжать свой монолог, в одночасье окрасившийся в тона, которым не было место среди ярких праздничных красок, а потому она, наконец, повернулась в сторону Адриана и, улыбнувшись искренне, но как-то каплю измученно, протянула ему руку и кивнула в сторону свободного места аккурат в сердце танцующей толпы, увлекая его в беспечный водоворот веселья, который, как ей казалось, унесет прочь осевший осадок от последних сказанных ею слов. Боялась ли Лана обидеть своего…друга? Боялась ли, что оным он так и не станет? Она и сама не знала, но от чего-то считала, что не имела никакого права уходить столь глубоко в тот темный омут, царящий в самом ее нутре, и уж тем более не должна была утягивать за собой Адриана. Но удержаться от того, чтобы шепнуть напоследок, на носочках стремясь стать выше и едва касаясь сухими губами солоноватой кожи шеи за ухом, под финальный аккорд в песне, не смогла.
- Где проходит грань между верностью и слепой верой? Тебе удавалось увидеть ее? – и под оглушительные аплодисменты толпы отвела взгляд в сторону, чтобы за остаток вечера так и не осмелиться заглянуть мужчине в глаза, потому как совершенно точно знала, что у него есть ответ на ее вопрос, но услышать его здесь и сейчас было бы равносильно разочарованию от открытия рождественского подарка раньше срока. Лана хотела, чтобы ответ Адриана стал своеобразным признанием, приглашением переступить выстроенную стену, на которую они вместе водрузили табличку «знакомцы» и решили, что для спокойствия каждого из них не стоит чего-либо менять. Лана хотела, чтобы Адриан раскрылся перед ней совершенно внезапно, быть может, в душе даже по-мальчишески стесняясь, но в этот самый момент являясь пред ее взором не тем, кем являлся в своей прошлой жизни (ведь именно она, вне всяких сомнений, заставила его бежать на эти земли), а тем, кем стал, найдя самого себя среди индийской соли и песка. Лана была уверена, что нашел. В отличие от нее самой, запертой, кажется, на все оставшееся из отведенного ей на земную жизнь времени в тисках страхов, берущих свое начало в том, что должно было давать силу, а не отнимать ее.
В семье.
Любое воспоминание о тех, кого принято называть этим словом, проносилось по телу электрическим разрядом – она помнит, какого это ощущать касание ко своей спине холодного края электрошокера, что стал продолжением руки некогда самого близкого тебе человека, а теперь ставшего палачом.
Говорите, семья – это Сила?..
Она – Слабость.
«Предательство родных приносит боль, которую не вылечит даже время. И лучше бы никому и никогда подобной боли не испытывать…» - провожая взглядом ряженый паланкин, за парчовыми занавесками которого мгновение назад скрылась невеста – чья-то новая жена, подумала Лана, слизывая с губ надуманную горечь и осевший дым догоревших сандаловых благовоний. Она взмахнула рукой, отгоняя сизые силуэты, причудливыми змеями поднимающиеся вверх от тлеющих в ритуальной чаше углей и шагнула вперед, отдаляясь от тянущейся в сторону машин вереницы гостей – до Мумбаи добраться не составит ей никакого труда, учитывая, что ее лицо было знакомо доброй половине приглашенных на празднование, поэтому несколько минут тишины в компании океанического прибоя она могла украсть у этого вечера для себя. Закрыв глаза и укутавшись сильнее в легкий палантин, что накинули на ее плечи сестры Аванти стоило Лане показаться на подъездах к праздничному городку, она почему-то представила…их следующую с Адрианом встречу.
Она разыщет его, в каком-бы из уголков огромного города он ни прятался, разыщет, отдаст проявленную фотографию и поинтересуется, пробовал ли он местный кокосовый арак, а потом будет долго смеяться вместе с ним, соглашаясь, что отвратительнее пойла не сыскать на всем белом свете, но все равно разопьют половину принесенной бутылки – на спор или за душевными разговорами, лишенной лишней философии, за которой приходилось прежде прятать искренность, чуждую им. 
Она разыскала бы его, претворяя в реальность свое видение.
Я странная. Музыку нужно включить только сейчас. Потому что...
And this is the moment, this is exactly where she is born to be;
Now this is what she does and this is what she is.

[mymp3]http://mp3-pesnja.com/music/591880cea59e3c8b343328d5504ae97f.mp3|Nick Cave and The Bad Seeds - Rings of Saturn[/mymp3]

Отредактировано Nike Leventis (19.11.2016 16:55:30)

+4

8

В тот день, объятый яркими красками и чарующими мотивами индийской музыки, у них случился странный разговор. Хотя, скорее, говорила Лана, а из Адриана вышел лишь молчаливый, понимающий слушатель. Она заставила его задуматься о тех вещах, которые Бэрронс отодвигал от себя, подчиняясь внутренним ощущениям, что он переродился на этой земле. И ее вопрос о верности и слепой вере внезапно, исказившись и обернув к нему змеиную голову, обратился к нутру. Где проходит грань между тем, чтобы быть собой и верить в то, что внешние обстоятельства способны к изменению личности?  Адриан за последние дни размышлял об этом слишком часто, непростительно много для того, чтобы не понять: его эго - тяжелое, неповоротливое, надменное никуда не исчезло. Оно с ним, дремлет до поры до времени, утихомиренное колыбельной этого прекрасного уголка планеты. Мнимое спокойствие и передышка, когда прошлое скрылось в недосягаемое небытие. Оно проявляется, когда Адриан пьет воду прямиком из кишащего микробами ручья, ест фрукты, омытые в сомнительной мутной жиже, прямо с лотков, наслаждается ароматом воздуха, пусть к нему примешан запах перегноя. Оно с ним в дороге, мудрое, покойное, без лишней суеты. Замирающее в центре моста, перекинутого через грязную реку, любующееся лоскутами одежд в проплывающей под ним, покачивающейся на волнах, лодкой и сильными гребками весел мальчишки-торговца. Оно рядом, ожидающее, пока дорогу перейдут коровы, и в этом покое научившее его слушать музыкальный перезвон колокольчиков, кои подвешены на массивные шеи жвачных животных. Это эфемерное ощущение свободы. От бега времени, суеты, от себя и своих оков.
И приходили сны. В них его воле подчинялся лучший арабский скакун, в чьей гриве трепетал ветер. Его легкие наполнялись запахом первого холода и опавшей листвы, в районе желудка трепетал адреналин, мешая дыханию. Впереди то появлялся, то пропадал лисий хвост. Охота. Когда-то царское, а после барское развлечение. Гончие псы, ластящиеся после изнуряющего дня к его ногам, вытирающие потными боками грязь с сапог. Ему чудился отблеск костра, нагревающего огромный котел и резкий запах опущенных в кипяток куропаток. Смех и выбивание пыли из куртки. Чьи-то рассуждения о курсе акций прерванные контральто, повествующем грудными переливами о любви. Раскуренная у костра сигара, и яркие, нависающие прямо над головой, звезды. Тихий разговор, пока к столу подносят мясо и рыбу, приготовленные на углях. Утоление голода и смакование благородных старых напитков.
Адриан просыпался за полночь больным от этих сновидений о былом благополучии, но шел к океану и понимал, что у его ног весь мир.
Что если бы в его силах было бы смешать оба мира: западный и восточный? Сделал бы он это? Какой из него бы вышел бог?
Он не знал, но догадывался, что у змея-искусителя было женское лицо и манящие глаза.
Их встречи с Ланой возобновились, они начинались и заканчивались одинаково, Адриан в конце дня встречал ее в привычных для обоих местах обитания и провожал до дома. Не пытался задумываться: сам ли спешит туда, где может ее разыскать, или Лана не хочет скрываться. Он просто жил, пользуясь данным положением дел. Не торопился сломить лед на пути к обоюдной и такой болезненной близости. Много ошибался, и нутром чувствовал, что она не только одного с ним круга, но и судьбы. Так к чему раздавать друг другу новых пересекающих душу шрамов? Рядом с ней Бэрронс чувствовал быстрый ток крови, при внезапных касаниях тел - прошибающий от макушки до пяток ток, от неизменного прощального поцелуя внутри все ныло, ожидая продолжения. Требуя, чтобы Адриан задержал закрывающуюся перед ним дверь, и ступил в темный и манящий коридор. Да, его раздирал соблазн, но день за днем он отступал, сбегая по ступеням вниз. Чувствуя, как за спиной распахиваются крылья свободы. Пусть и мнимой, раз он был пойман в силки их интригующей связи. Только Бэрронс чувствовал пока себя хозяином положения, зная, что еще не поздно сбежать и исчезнуть. Перегореть в своей ломке желания и очиститься, но пока ему был по душе его плен, Адриан не желал признаваться самому себе в причинах.
Но разве не приятно ошибаться на свой счет и продолжать верить в перерождение и исцеление?
Какой бы из него вышел бог? Разумный ли?
Да кому какая в сущности разница? Из Адриана вышел отличный барыга, орудующий в туристических районах. Тот самый нужный всем человек, умеющий посреди ночи достать алкоголь, в шумной толпе снабдить рекомендациями о наркодилерах и ювелирных лавках, орудующих в обход закона. Бэрронс уже не знал, куда девать начинавшую скапливаться под дырявым матрасом его бумажной лачуги наличку. Бездумное собирательство и нежелание переехать из трущоб. Словно отворачиваясь от самого себя, мог куда-то уйти. Он был талантлив в своем деле, с ним уже связались представители здешних мафиозных структур, шла притирка нового рядового сотрудника в рядах далеко не порядочной организации. Сам Адриан помогал накормить ребятишек и справиться с бытовыми хлопотами жителям трущоб. Отдаляясь от того, кем бы он хотел себя почувствовать, ступив на эту землю, проникнувшись ее дыханием и ритмом жизни. Адриан становился самим собой, но прятался от этого факта своим развивающимся чувством к Лане. Все же было лучше рассуждать о гибкости ее тела в его руках перед сном, чем о процентах, что могут стать его, если он вольется в обороты одного из видов незаконного бизнеса.
Решение Ланы посетить трущобы было воспринято Адрианом блажью, но противиться ее желанию оказаться посреди вопиющей нищеты не стал. Опыт Бэрронса в прохождении этого уголка Мумбаи был слишком ошеломляющим, чтобы он пытался ее огородить от действительности. Это надо был прочувствовать, чтобы узнать настоящую Индию. Не туристическую и не отдающую миазмами западного мышления. Страну, что, не поднимаясь с колен, парит в небесах. Ему хотелось поделиться с ней своим знанием, и понять, что вынесет для себя Лана. Нет, не проверка, а попытка найти общность. Глупость вперемешку с неутоленным желанием, что задержала их в пути на долгий час казалось бы скорых поцелуев на каменном мосту, под которым протекала ленивая река. Смеркалось, и петляющая среди домов дорога превратилась в узкую тропу пустыря, забросанного мусором и хламом из внешнего, благоустроенного мира, из которого впоследствии строились лачуги. Никто не был в обиде на положение вещей, пусть путь домой иногда превращался в смертельный, учитывая нападения диких собак, рыщущих в отбросах в поисках пропитания. От них можно было отбиться, позвав на помощь, да вооружившись палкой потяжелее, но сейчас их нигде не было видно, и Адриан не стал запасаться отложенной на этот счет в начале дороги дубиной. Узкая колея их уже вскорости должна была вывести к первым постройкам, как воздух наполнился скрежетом и скрипом. Он только и успел сказать: "Не шевелись и даже не дыши", прижимая крепко Лану к себе, как их обдало теплое, колышущееся у ног, море. Огромные крысы спешили в привычный им путь, выворачивая наизнанку желудок и душу своим писком, и в этот миг на островке их мнимой безопасности в океане из боли, Адриан по настоящему утонул в широко распахнутых глазах Ланы, а за ее головой раскинулся звездный покров небес.

[audio]http://pleer.com/tracks/97957785Xo6[/audio]

+3


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » freedom is by no means free ‡флэш