http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Negli anni ‡флэш


Negli anni ‡флэш

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Matias Rossi & Lucia Giudice

Часть первая
1991 год, июль
Палермо, Италия.

Часть вторая
2012 год, июль
Нью-Йорк, США

Жизнь - штука забавная, она до ужаса любит повторения. Даже спустя много лет.

+2

2

[icon]http://sd.uploads.ru/atDzH.jpg[/icon]

Я не люблю заглядывать в прошлое, но если бы смогла, то наверное крикнула бы самой себе, восемнадцатилетней и амбициозной: "Сиди дома, дурочка! Найди мужа, нарожай детей! Далась тебе эта гнилая Америка, в грязь всегда можно окунуться далеко не уходя от дома." Только сомневаюсь, чтобы я-прошлая послушалась. Себя-то я знаю.
  Вот она я - юная птичка, лавирующая в потоке машин - в легком платьице из ситца, длинноногая, совсем юная с по-детски пухлыми щечками, с потертым стареньким чемоданом в руке. Ветер треплет мне волосы, кидает их в лицо, пряди липнут к губам...

 
  ...Отплевываюсь, оглядываюсь: все кажется несуразно большим, чересчур нелепым и таким красивым.
  Выпрыгнув из автобуса на остановке, я едва могу сдержать эмоции и кручу головой во все стороны, рассматривая аэропорт, невольно пригибаюсь, когда лайнер проносится над самой головой, набирая высоту и машу ему рукой,будто кто-то - пассажиры или экипаж - смогут увидеть меня, становящуюся крохотной точкой на земле.
  Резкий сигнал автомобиля отвлекает меня от созерцания, бампер толкает под колени, от чего они подкашиваются, но только на миг.
   - Смотри куда прешь, дура! - и это только самое ласковое из того, чем разразился высунувшийся из салона водитель. Он размахивает руками и ругается так, что у любого уши завяли бы.
  - Пошел ты! - сердито ударяю о капот ладонями. - Сам смотри куда едешь на своем драндулете! Как тебя только на дорогу выпустили, чучело! Еще небось и втридорога дерешь с пассажиров.
  Люди смеются, наблюдая эту сцену. Водитель неопрятен, толст и небрит, явно таксует, не имея нормальной работы. И машина под стать хозяину - старая и убитая, грязная вся, хотя дождя не было уже черт-те сколько.
  - Ах ты!... - задыхается от возмущения толстяк.
  - Давай-давай, катись! - подбадриваю, отходя в сторону и освобождая проезд, махаю рукой сдабривая прощальный жест насмешливой и очень скабрезной фигурой из пальцев, и отбегаю на тротуар, дабы больше не служить приманкой для случайностей. Попасть под колеса не входит в мои планы, равно как и загреметь в полицию - все это не вписывается в мой мир, как не вписываются в него хамоватые водители.
  Для меня мир прекрасен. И не важно, что платье не новое, зато опрятное и чистое, что в чемодане вещей чуть больше половины, зато лежит заветный билет, а оставшиеся деньги я уже поменяла на доллары и надежно запрятала в сумочку, которую теперь прижимаю локтем к себе, не доверяя разгуливающим по территории аэропорта охранникам. Пройдох и воришек и тут хватает, я в этом уверена, а потому надо держать ухо востро, чтобы не остаться ни с чем тогда, когда я так близка к своей цели.
  Я приехала слишком рано даже для того, чтобы пройти регистрацию, но сидеть на месте, когда вот оно! когда так близко! - уже не смогла. Сорвалась на первый же автобус по утреннему холодку, наскоро чмокнув в щеку подружку и ее маму, приютивших у себя, и оставила их позади, как оставила приют и свое не слишком удачное детство.
   Я спешила жить! Спешила к заветной мечте, ради которой горбатилась лет с тринадцати, пренебрегая порой и занятиями, чем заслужила стойкое неодобрение воспитателей и учителей и ярлык "ничего путного из нее не выйдет". Но я кричала "выйдет!", твердила "вы еще узнаете!", когда прятала в тайнике деньги на предстоящую поездку. Как мало я еще знала о мире, как наивна была, считая что все двери раскроются передо мной, стоит лишь захотеть. Мой английский оставлял желать лучшего из-за жуткого акцента, в моей сумочке лежала дешевая косметика, в моей душе росли и высились небоскребы, на которые я должна была взобраться и не упасть. Я должна была встать на самой вершине в блеске и глянце, я... Была голодна. И раз уж времени у меня - вагон, то почему бы не перекусить? Да только где?
  Здание это - большой муравейник, где можно потеряться на два счета, а на улице нет никаких лотков с быстрой едой.  Да и в карманах лиры водились только в виде мелочи, которой вряд ли хватит даже на стаканчик кофе в местном кафе. Не долларами же расплачиваться?! Я спросила "где" и мне указали направление к ближайшему кафе, приблизившись к которому и мельком глянув на цены, я только поджала губы и отошла в сторону, дабы не нагонять слюну видом жующих людей.
  И вот обреченно вздохнув, ставлю на пол чемодан и присаживаюсь на него, с тяжелой думой о том,  как же поступит до отлета или я все же могу потерпеть. Но как глупо было отказываться от домашней выпечки в дорогу! Но ничего, и это переживем. Где наша не пропадала?

Отредактировано Lucia Giudice (25.08.2016 17:46:40)

+2

3

[icon]http://sa.uploads.ru/Xopu8.png[/icon]
В восьмом часу утра телефон разрывается трелью, поднимая меня с подушки силком. Мне кажется, я уснул только пару часов назад и теперь вынужден снова возвращаться в пыльное убранство тесной комнаты из сладкого, освежающего сна. А телефон звонит и не унимается, а блёклом, зеленоватом экране высвечивается номер, который я уже успел позабыть. Это моя мать.
Моя мать звонит мне в восьмом часу утра. Настойчиво. Я чувствую, как она капризно щурится, когда её сын отказывается отвечать на звонок. На дорогой звонок из Копенгагена.
Ты заказал мне такси?
Я встречу тебя сам.
А номер в отеле?
Остановишься у меня.
В твоём клоповнике с сомнительными девками по соседству? Ни за что.
Я тоже тебе рад, мама…
Мне двадцать один. Представляете? Я молод и полон сил. Моя кровь еще не успела стать отравленной интригами, а впереди меня ждёт целая жизнь, полная неожиданных поворотов, роковых и желанных встреч, громких событий. Там будет еще разлука, еще горечь, еще страсть и радости наверняка тоже найдётся место. Там будет всё. А пока, в моей голове ветер, посвистывает от уха до уха, растягивает на загорелом лице довольную широкую улыбку, треплет лохматую нестриженную шевелюру, забирается под безразмерную, дырявую футболку. Я выгляжу, как дурак. Как червяк, одетый в скафандр. Длинношеей, длиннорукий и весь худой и нелепый, как марионетка, управление которой вверено обезьяне. Я прячу руки в просторных карманах хлопковых брюк, шлёпаю старыми сандалями по раскалённому асфальту и кусаю помятую сигарету в зубах. Мимо пролетают девчонки, все в пёстром, цветастом и лёгком. В Палермо жарко, безветренно и очень пыльно. А я улыбаюсь этой изнуряющей жаре и подставляю потное лицо солнцу. Это лет через двадцать пять - тридцать я буду устало прятаться в тени, спасая свои старые сосуды, а пока я готов мотаться по этой адской сковородке на юге Италии до тех пор, пока у меня не откажут ноги, пить холодное вино, курить сигареты тоннами и обниматься с молодыми и красивыми девицами.
А вообще-то, знаете, сегодня у меня особенный день. Сегодня в Палермо прилетает моя мать – Дьявол воплоти, смерть в юбке, женщина, способная уничтожить одним только взглядом, к примеру, всё население Африки; женщина, которая сыграла наименьшую из возможных роль в моём воспитании и взрослении. Знакомьтесь – моя мать. Допустим только, что она меня родила. Это единственная её прочная заслуга. Да и то, боюсь, и здесь не обошлось без подвоха. Она позвонила мне в восьмом часу утра и властным голосом сообщила – мы вылетаем через час! Прозвучало как гимн. Или похоронный марш, сопровождающий под локти к выкопанной могиле мою самостоятельность, свободу и адекватность на ближайшие несколько дней. К счастью, летит она в Италию совсем не для того, чтобы увидеться с сыном или посетить могилу отца. Она – проездом. И слава Богу. Хотя, я смутно помню её черты. Слишком давно мы виделись.
А пока её самолёт разрезает крылом бескрайнюю синеву неба, я неторопясь шагаю по тротуару, пропуская мимо себя смуглокожих прохожих. Вопреки надвигающейся бури, моё настроение приподнято и солнечно. Солнечно так же, как улицы сицилийского города. Оно в пыли, в дыму мангальных, в ароматах кислого вина и топлёного сахара. Вот оно – моё настроение.
С лязгом захлопываю дверь старенького фиата. Он едва дышит, но честно носит мою светлость по улицам города вот уже какой год подряд. Я помню, как сел за руль впервые. Удивительно, что после моей уничтожительной практики эта машина вообще способна ездить. И я пробираюсь на старых четырёх колёсах сквозь тесные дороги и пыльные машины по соседству; проношусь с рёвом старого отбитого глушителя мимо потных велосипедистов и таких же изнурённых жарой пешеходов. Подмигиваю девчонкам, раздраженно сигналю нерасторопным старушкам, всякими правдами и неправдами взаимодействую с жизнью вокруг. Да, таким я был. Дураковатым, отчаянным, с большим сердцем и душой, которая ничерта не стоит.

Как отложили? — Всплёскиваю руками. Куда уж без этого в нашей Итальянской провинции. Я преодолел такой путь, пожертвовал долгожданным сном в свой законный выходной и остался без утреннего кофе. А всё для чего? Для того, чтобы невидящим взглядом уткнуться в табло прилёта и лицезреть большие жирные буквы. «Отложен»
В Копенгагене нелётная погода. Не разрешили взлёт. — Мне отвечают монотонно, дежурно, сухо и без всякого интереса. Конечно, ведь я не один такой. За моей спиной в импровизированной очереди вспотевших встречающих еще больше двух десятков людей. И несмотря на читаемое объявление над нашими головами, каждый сочтет своим долгом подойти и переспросить. А если повезет, хорошенько поскандалить.
На сколько? — Я переспрашиваю, молотя нервно пальцами по стойке. За моими руками наблюдает человек в идеально белой сорочке и я невольно изучаю загиб его воротника на предмет грязных разводов. Но нет. Этот человек – не я. Опрятный, чистый, аккуратный и искусственно вежливый.
На неопределенный срок. — Тот же тон, тот же взгляд. Кто-то позади пихает меня в плечо в попытке выяснить судьбу своего пассажира.
Как на неопределенный? — Я знаю, что задаю глупые вопросы, но у меня нет выбора. Меня одаривают весьма красноречивым взглядом.
Учтите. — Я беспардонно тыкаю пальцем прямо в грудь мужчине с табличкой нечитаемого имени. — В этом самолёте летит моя мать. А она хуже обезьяны с гранатой! — На последнее слово ловко реагируют люди из службы безопасности. За несколько метров от нас. Ко мне поворачиваются суровые карие глаза, но быстро теряют интерес. — Если Вы не доставите эту женщину в срок, она разнесёт Вам весь самолёт…— Меня трогают за плечо люди из охраны, тактично пытаясь отодвинуть в сторону, —…а потом еще и добавит здесь. — Мой длинный палец меняет свою траекторию и указывает на кафельный пол, прямо мне под ноги. Но мои угрозы, видимо, звучат не слишком убедительно. Кто-то по соседству добродушно улыбается. А зря. Еще никто и никогда не улыбался моей матери. Чаще крестились и отборно ругались. Меня отводят в сторону.
И вот моё красочное утро с прекрасным его началом медленно перетекает в мрачный, душный полдень. Сизая дымка зала ожидания, я плюю в потолок развалившись на стуле и мусолю за щекой казённую конфету. Передо мной страшная дилемма – уехать и ждать звонка с проклятиями или покорно ждать того момента, когда изящная туфелька 36го размера её Величества ступит на грешную итальянскую землю, перегретую солнцем. И я в смятении, подавленный чувством голода и одиночества, поднимаюсь с пластиковой скамьи и удаляюсь из зала ожидания. И куда пойти? Чем себя занять? Прозябать здесь среди иностранцев и взмокших местных целый выходной. Это не просто невезение. Это страшное наказание за все мои грехи, которые я успел совершить за свои 21.
Мои пыльные сандалии несут меня в кафе, за порцией никотина и свежего зернового кофе. Я смело шагаю в пекло, выворачиваю стопы влево и решительным шагом направляюсь к кафе мимо людей с чемоданами. Закуриваю по пути и выискиваю глазами вывеску. Здесь варят лучший кофе и подают шикарную выпечку. Плююсь табачинками из папиросы, выбрасываю её мимо урны и ныряю в прохладу кофейни, ознаменовывая своё появление трелью колокольчика на двери. Останавливаюсь на пороге и даю задний ход, потому что мой взгляд невольно зацепляет девчушку, уныло сидящую у входа на чемодане.
Эй, милая? Чего такая грустная? — Если вы хотели учтивости и вежливости, пожалуйста, не ко мне. Или подождите пару десятков лет, пока меня жизнь не образумит. А пока, присаживаюсь на корточки, покусываю нижнюю губу, щурюсь от солнца и улыбаюсь, разглядывая смуглую итальянку, скромно слившуюся с обстановкой летней веранды. — Обидел кто?
Пора включить героя.

+2

4

[icon]http://sd.uploads.ru/atDzH.jpg[/icon]
О чем может думать юная особа пригорюнившаяся на чемодане в коридоре аэропорта? О том, что любимый, с которым она условилась бежать от противящихся их союзу родственников, пал жертвой родительской хитрости или же просто отказался от нее. О том, что она потеряла билет и теперь точно не попадет туда, куда планировала. А может багаж не весь дошел и она осталась без крайне важных вещей?  Или встретит забыли?
  Лично я сидела и пыталась свести воедино свои желания и возможности, но калькуляция составлялась не в мою пользу. Горсть мелочи в кармане была слишком мала, ее хватило бы на кофе или на булочку самые дешевые, что есть в этой забегаловке. Ехать обратно в город? Тогда не будет денег, чтобы вернуться обратно и точно не останется даже на самый скромный обед. Эх, поспешила я заглянуть в пункт обмена валют, слишком воодушевленная была... Глупая. Хотя, был еще один вариант - небольшой узелок с едой, который мне пытались дать с собой в дорогу и от которого я отказалось. Мне не хотелось выглядеть деревенщиной, раскладывающей в зале ожидания на коленях холщовую салфетку, а сверху - зелень, овощи и вареные вкрутую куриные яйца. Дикость! А мы ведь гордые. Будущая звезда мировых подиумов и глянцевых изданий, модель, актриса... Глупая девчонка.
  От досады на себя  хотелось плакать, но я только кусала губу и снова, снова и снова пыталась составить такую комбинацию, чтобы и сытой сделаться, и с деньгами остаться. Крестик продать, что ли? Кощунство конечно, да и много за него не дадут - обычное серебро на веревочке, и оставшееся со мной на долгие годы. Единственное, что  принадлежало только мне там, где спальня была на десяток таких же девчонок, как и я, а уединиться можно было разве что в туалетной кабинке. Нам всегда пытались внушить, что мы неблагодарные, никчемные, что все что есть на нас вплоть до трусов, и то, что мы едим, на чем спим, учебники и тетради, и даже мыло - все это куплено на деньги честных налогоплательщиков, вынужденных содержать выродков, от которых отказались непутевые родители. Это перед другими нас холили и лелеяли, целовали в макушки и рассказывали, какие мы умницы-разумницы, но если кто заглянул в этот вертеп изнутри, то сильно и неприятно удивился. Наверное поэтому я с удовольствием выбросила все, что осталось у меня приютского, кроме этого крестика. Да и тот был каким-то чужим. Может оттого, что был напоминанием о родителях, которых я никогда не видела. Или это в церкви меня крестили, после того, как мамаша подбросила младенца на порог храма. Честно? Не знаю. Историю своего появления на свет пыталась выяснить несколько раз, но с годами она лишь обрастала нелицеприятными подробностями, так что я и овсе перестала ею интересоваться.  Именно поэтому я рассталась бы с крестиком не задумываясь, если бы смогла выручить за него несколько лир.
  Только кому его загнать? Наверное, стоит выйти на улицу или потолкаться среди приезжающих туристов, наврать с три короба о его чудесных свойствах и принадлежности какому-нибудь святому, а то и наплести де, был он освящен самим Папой. Главное врать убедительно и действовать напористо. Брать клиента тепленьким, а главное - найти жертву одинокую. Толпа скорее раскусит или возжелает себе таких же "артефактов" и где их тогда брать?
  Наверное, у меня был такой несчастный вид, что это привлекло внимание раньше, чем мне бы того хотелось. Нашелся доброхот, который пожалел унывающую девчонку и даже поинтересовался, не обидел ли кто. Я так резко вскинула голову, что едва не протаранила макушкой нос совершенно незнакомого парня.
  - Что? У меня? - хлопаю я глазами, глядя на него. - Нет, никто не обижал. Я и сама обидеть могу - будь здоров! - и смущенно улыбаюсь.
   В конце-концов, мне всегда достанет сил и проворства наградить обидчика увесистым пинком в пах и временной дисквалификацией, если укус за какое-нибудь чувствительное место - руку, например, - оставит его равнодушным. Беспомощна я была лишь перед своей неразрешимой дилеммой.
   - А что, похоже, что обидели? Это просто видимость такая, - я прищурилась и даже горделиво подбоченилась, все так же восседая на своем чемодане, а потом в мою голову закралась одна шальная мысль: а ведь покупателем может стать и этот парень. Теоретически. Попытаться все же стоит. За спрос-то в лоб не бьют. - Слу-ушай, а ты не хочешь крестик у меня купить? Чистое серебро, - я склоняюсь ближе и достаю из-за ворота платья товар, дабы показать его, как говорится, лицом. Если бы еще желудок не так громко и предательски забурчал - было бы вообще прекрасно.

Отредактировано Lucia Giudice (05.09.2016 06:05:21)

+1

5

[icon]http://sa.uploads.ru/Xopu8.png[/icon]Я всё никак ума не приложу, от чего так сложилось, что всю свою жизнь я живу, окруженный какими-то громкими шаблонами. Они похожи на старые слои не менее старых обоев, которые Вы вынуждены сдирать, опрометчиво переехав в тесную однокомнатную квартирку на окраине города. Вы отдираете страшный, изношенный элемент декора какого-нибудь не менее устрашающего зеленоватого цвета, вопящего о безвкусице, а он не отдирается нихрена. Приходится брать мыло, тряпку, упорно мусолить эти проклятые неровные стены, которые маляры даже не удосужились подровнять шпаклёвкой, и начинаете наяривать до тех пор, пока старые обои не пойдут пузырями и не станут разлезаться на ошмётки. Но стоит Вам отодрать хоть один клочок этого сущего воплощения безвкусицы, как под ним оказывается другой и, знаете, не менее страшный, ветхий и дешевый. Только цвет его, к примеру, уже какой-то желтовато-рыжий, в неприличных совершенно разводах, или жирных пятнах от маленьких детских рук, обитавших в этой комнате до Вас. Крохотный отпрыск вытирал об эти старые обои свои ладони после бабушкиных жирных пирожков с картошкой. И вы вскидываете руки в немом вопрошании к Господу Богу, дескать, за что?! А он молчит и посмеивается, смыкает на груди руки, кивает подтрунивая, мол, то ли ещё будет. И вы продолжаете с завидным упорством сдирать этот позор – уже два слоя позора, - и обнаруживаете под ним третий в виде старых новостных газет образца, к примеру, шестьдесят восьмого, шестьдесят пятого или вовсе, сороковых годов. Последние, обдирая, читать интереснее, если честно, много толковых вещей можно встретить, если печатный текст еще не вытравился не менее старым обойным клеем. А клей этот, к слову, ядрёнее всех современных будет, намертво сколачивает слои, не даёт отделить один от другого. В общем, Вам придётся изрядно потрудиться ни один день, чтобы очистить четыре стены от всех этих…слоёв.
Вот и во мне слои, накладываемые ядрёным, крепким, подобным цементу, обойным клеем. Первый слой в самом детстве настырно лепила мать с лицом заправского маньяка. С каждым её плевком на ладонь и растиранием грязи по моей морде, слой прилипал всё надёжнее и надёжнее. Ты – неряха. Ты – хулиган. Следом ремень отца накладывал на меня хороший толстый слой нового личностного герметика: ты – необязательный и безответственный, ты – далёк от привычного понимания мужского, ты – бездельник и хулиган. Тем же самым занимались и многочисленные учителя, но они, кстати, предпочитали друг другу противоречить: ты – неспособный, и в тоже время, ты – способный, но ленивый или тебе следует идти служить, ты – потерянная ячейка общества, он – сложный подросток, из него не выйдет ничего путного. Меня понукали даже солдаты, они посмеивались над моей угловатостью, свистящей в башке ерундой, думали, что я не создан для мафии, для службы, для серьёзной работы, требующей полной самоотдачи, они даже думали, что я не создан для тяжелого физического труда, когда давали мне в руки топор.
А это я всё к чему?
И вот такой вот оплёванный, обвешенный ярлыками, но уже изрядно сформировавшийся, как личность, - и надо признать отнюдь не бесперспективная, - я иду и улыбаюсь во всю пасть. Иначе и не скажешь просто. И никогда я не слышал, чтобы кто-то хвалил меня, чтобы кто-то делал мне комплименты, - пускай это и не мужское так то, но всё же, - пускай я ни разу не слышал, что в меня верят и на меня надеются, я по прежнему преисполнен какого-то всепоглощающего чувства силы и перспективы успешно маячат на моём горизонте. Но, не исключено, конечно, что это всего лишь морок.
А вот что действительно реально, так это моё чувство необъяснимого благородства и героизма. Ни то, ни другое мне никто не прививал. Точнее сказать, пытались, но я не воспринимал эти уроки в серьёз, когда следовало. А когда не следовало качества эти стремился проявить и чаще не по существу. Но сегодня, похоже, единственный из немногих день, когда я делаю всё правильно. Почти всё.
И почему я даже не сомневаюсь, м? А как зовут тебя, гроза тротуаров Палермо? — Я стаскиваю с глаз очки. Они оставляют на коже переносицы характерные следы от тонких носовых душек. Мне приходится щуриться, потому что за темноволосой макушкой незнакомки во всю полыхает сицилийское солнце, отражается от стеклянной витрины кафе и бьёт прямым лучом прямо мне в глаза. От того я, конечно, следка подслеповат, да и вид сморщенного, загорелого лица явно не слишком характерной внешности для Сицилийца, делает меня не самым привлекательным индивидом, какой мог бы замаячить на горизонте этих улиц. Знаете, сколько тут бродит породистых итальянцев? Да таких, что рубашки на груди не застёгиваются. То ли дело я, худой, волосатый, - вечно убираю эту чёлку с глаз, а мне постоянно говорят, что я окосею скоро. А еще я небрит, на лице еще остались следы от подушки, хотя прошло больше двух часов с тех пор, как я соизволил сбросить себя с кровати. У меня нет на лице этого природного итальянского благородства, там же отсутствует сегодня и этот навеянный образами романтизм, у меня даже бакенбарды разной длинны, но этого никто не замечает. Я худой, на мне всё висит, а штаны нелепо оттопыриваются в районе колен, дырка на пятке правого мокасина, а ещё вчера я потерял часы, потому что потерял еще три кило и запястья мои похудели до размера женского браслета. Но я же никогда не куплю себе женский браслет, я лучше посею на улице дорогой отцовский подарок.
Что? — Я неловко выныриваю из облаков, повисших тяжелыми грозовыми наковальнями на горизонте. По правде говоря, я просто засмотрелся на девчушку, сидящую напротив меня на большом чемодане, но будем называть мою рассеянность так. Допустим, что я думаю о дожде, который во второй половине дня придёт в Палермо с грозами и порывистым ветром. Она достаёт крестик из-за шиворота, предлагает его купить, аккуратно обхватывает серебряную петельку цепочки, обращая ко мне распятие. Оно символично отражается в моих карих глазах, застывших на изображении Христа. Вместе с ним застывает у меня на лице и недоумение. Допустим, что я уже не думаю о грозе. Не думаю. Особенно, если учитывать тот факт, что выше распятия обосновалась заманчиво расстёгнутая пуговка и выразительный во всей своей художественности вырез молодой груди барышни.
Зачем? — Я задаю вполне очевидный вопрос для католика. Хренового, но католика. Я по большей части атеист, чем верующий. Мне пытались привить веру с детства, таскали меня на службы, а когда все пели молитву деве Марии, я пел «в лесу родилась ёлочка». Я тогда, конечно, в три то года не понимал всего ужаса содеянного и не понимал, почему меня изо всех сил пытаются заткнуть, люди же поют, а я чем хуже? В общем, не сложилось у меня. Но от такого предложения у меня сразу почему-то возникает желание перекреститься.
Это же нательный крест, милая. Почему не сдашь его в ломбард, если деньги нужны, там у людей совести напрочь нет, возьмут за милую душу. — Я бы взял и сам, потому что совесть у меня теплится едва ли, но слабое и обескровленное чувство правильности всеми оставшимися силами спихивало на обочину моего сознания такое же уставшее, - только по другой причине, - нечистое и грешное моё естество, которое я, между тем, использовал чаще, чем первое. Совесть устала от того, что она мне не нужна, грех от того, что нужен слишком часто. В общем, не зря у меня с молитвенными песнопениями не сложилось. Сам Господь с небес тогда вяло кивнул и вычеркнул меня из списка тех, кого священники так любят называть «Сын мой».
Сколько хочешь за него?
Грех – Совесть – 1:0.

Отредактировано Matias Rossi (09.09.2016 17:13:00)

+2

6

Нашел грозу, то же мне. Разве что мышам пальцем грозить могу, зато уверенности в себе - на целого льва. Даром что ростом - выше среднего, а на лицо - чисто ребенок. Щеки пухлые, покрытые детским пушком, кожа чистая. Волосы вьются мелким бесом, черные непослушные локоны падают на лицо.  Фигура так и вовсе далека от пышности форм, я бы назвала себя тощей, если бы не округлости, где нужно. Хотя другие девчонки могут похвастаться более аппетитным телосложением, да и нарядами по-удачнее, и на их фоне я смотрюсь малолеткой. Иногда это мне лишь на руку. Но в целом, если посмотреть со стороны - типичная итальянская девчонка, каких двенадцать на дюжину, чего не скажешь о моем собеседнике.
  Итальянские парни другие и этот выделяется среди них, как белая ворона. А ведь все дело в лице, я так думаю. Оно костистое такое, будто высечено в камне неизвестным, но не очень щепетильным скульптором. Мужественное, без сомнение, с резкими чертами, но в целом не типичное для породистого итальянца. Скорее парень походит на сына северных фьордов. Ему бы стоять на борту драккара...  Хотя откуда мне знать, как потомки варягов, если я раньше не видела их? Наивная уверенность, подкрепленная фантазией и скудными познаниями о жизни, как таковой...
  - Лючия, - звучит, прямо сказать, гордо, будто я особа голубых кровей, разве что руку для поцелуя не подаю. А что в такой обстановке - так это просто царственная придурь. Хочу и все тут.
  Самоуверенность и гордыня со многими играли злую шутку, ведь чем выше задираешь нос, тем больнее получать по нему, обиднее, и, когда кто-то силком стаскивает тебя с небесных высей на грешную землю, в первый момент душу охватывает паника и отрицание происходящего - как так? быть не может! Но разобравшись, начинаешь понимать, что не все в твоей жизни идет  по задуманному, что спотыкаться и падать - больно, что сама жизнь может хорошо повозить тебя мордой по грязи, заставить хлебнуть сполна, а потом оставить барахтаться, и если сможешь выплыть и снова взобраться на вершину - честь тебе и хвала, а нет - так и буравь дальше грязь, жалкий червь. Впрочем, некоторые и в грязи умудряются неплохо устроиться, становясь эдакими местечковыми корольками, которые самозабвенно погоняют таких же, как он сам, только чуть менее расторопных и уже не способных возразить. Однако, когда ты молод, тебя мало волнует какое-то там далекое будущее с его мутными перспективами. Когда ты молод - жизнь бьет ключом. Перед тобой сотни тысяч дорог - только выбирай. Если не сложится на одной, всегда можно свернуть на другую, а имея пробивной характер и незаурядный ум, можно и вовсе добиться всего. Надо только уметь рисковать! 
  Вот и я рискую. Всю жизнь рискую и попадаю в такие переделки, откуда другая едва ли вылезет целой, но я затыкаю страх и инстинкт самосохранения куда подальше и иду напролом, неизвестно на что надеясь. Как ни странно, но мне везло, иначе бы просто не дожила до нынешних лет. Видимо, судьба все же любит меня, а мужчины попадавшиеся на пути не были конченными сволочами. Может их забавляла бойкая девица, какой я была в юности, а может - они были куда разумнее и вслушивались в на первый взгляд бредовые идеи молодой итальянки, находя в них рациональное зерно. Или же мое личное обаяние на них так влияло. Что? Бахвалюсь? Если только совсем немного.
В тот день я тоже рисковала. Не столько купив билет в "прекрасное делёко", сколько пытаясь сейчас толкнуть незнакомому парню свой нательный крестик. Боженька не любит пренебрежения, он вообще на редкость мстителен и злопамятен, но мне в данный момент до этого нет никакого дела. В душе живет атеистка, которая притворно складывала ладошки в молитвенном жесте и склоняла голову вместе со всеми на мессе, а думала в это время совершенно не о божественном; она нехотя крестилась, лишь бы отвязались; она не помнит наизусть ни одной молитвы (скучно же!) и не желает славить Спасителя на кресте. Она вообще собирается продать его светлый образ, запечатленный в капле серебра.
  Никакого культового значения сему крестику я не придавала, для меня это просто вещь, бирюлька, цацка, и если я выскажу это свое мнение вслух где-нибудь на улице - будьте уверены, посмотрят как на сумасшедшую, может и камнями побьют - еретичка ведь, а костры давно вышли из моды.
  Именно поэтому из моих уст вырывается богохульное, в своем равнодушии:
  - Ну и что, - и плечами пожимаю. Это всего навсего пара грамм серебра на веревочке, какая-нибудь промышленная штамповка (или как там их изготавливают? льют?).-  Ты тут где-нибудь ломбард видишь? Вот и я - нет. До него в город ехать надо, а мне это не с руки. Деньги мне сейчас нужны, - иначе стала бы я тут изгаляться. Да и смотрят на меня не то, чтобы с осуждением - с непониманием, а это несколько напрягает, заставляет нервничать и злиться. Каюсь, тем и грешна. Всегда была вспыльчива, быстро заводилась и долго не могла успокоиться, с возрастом это, конечно, прошло. - Не хочешь - не надо, иди тогда своей дорогой, - выпалила не дождавшись, но когда конец собственной фразы наложился на чужую, крепко задумалась, а сколько же стоит этот бесценный для истинного католика, но совершенно бросовый для любого барыги, крестик. "Проси больше. Двадцать... Нет, пятьдесят! Нет, сто лир!"
  Я поперхнулась собственной наглостью и жадностью раньше, чем раскрыла рот и озвучила цену. Он того не стоит! Ему цена в базарный день - пятак! Быть мне осмеянной, начни я гнуть свою линию и отчаянно торговаться. Но ведь сто лир! Сто! Это же деньжищи! В моих глазах загорается и гаснет алчный огонек, уступая место разумному и простому решению.
  - Угости меня обедом - и он твой.
  Куда уж проще.
  Вот только Бог, кажется, отвернулся от меня в тот день. Не верьте всему, что пишут в Священном писании. Обидчивый Он, злопамятный...[icon]http://sd.uploads.ru/atDzH.jpg[/icon]

Отредактировано Lucia Giudice (10.09.2016 04:13:35)

+1

7

[AVA]http://sa.uploads.ru/Xopu8.png[/AVA]Действительно, по чём зря трепать о религиозности, о преданности Господу Всевышнему и прочим прелестям набожности человеческой. Меня всегда удивляло, как люди находят в себе силы переступить порог церковной обители, смиренно сложить ладони в молитве и встать на колени подле святого алтаря, нашептывая слова, обращенные к Богу, когда ещё вчера, дуло с накрученным глушителем, угрожающе смотрело между глаз очередной жертве, а из вот этих вот губ, очерченных грубой колючей щетиной, доносились бранные слова, угрозы и настойчивое требование молиться перед смертью. Потом вот эта вот ладонь, которая сейчас обращена кончиками пальцев к лику Господню, крепко сжимала рукоять пистолета, а палец решительно давил на курок, принося за собой смертельный выстрел прямо в лоб ни в чём не повинной жертвы. Хотя нет, тут я махнул, жертва могла быть виновна в чём угодно, но имеет ли это какое-либо значение в контексте нынешних размышлений? Никакого. Вот потому я и не хожу в церковь, а когда меня к этому принуждают, решительно отвечаю, что не молюсь Господу, убивая людей. Ему это не понравится. Однако другие совсем иного мнения. Поход на воскресную мессу – это словно обряд какого-то дикого очищения. Каждый, уважающий себя итальянец вне закона, превращает эту воскресную явку в большое цирковое шоу. Он одевается в дорогой костюм, приводит себя в порядок, покорно опускает подбородок на грудь и идёт замаливать свои проклятые грехи. И ему невдомёк, что кровь на его руках не поддаётся смыванию таким экстраординарным способом. Боженька не поймёт и не примет таких закидонов. Я не принимаю тоже.
Лючия. — Нарочито сильно выделяю «Ч» и по-кошачьи тяну «И» в её имени. Мне нравится, как оно звучит. Оно истинно итальянское, на мой взгляд, пропитанное этим безграничным южным шармом. Это имя могло бы стать, к примеру, отдельно стоящим существительным, которое определяло бы степень красоты, яркости, благодати и ещё чего-то определенно прекрасного. Я молод, у меня ветер в голове и глядя на неё, сидящую на чемоданах, мне кажется, что так оно и есть. Это «Лючия» сейчас только подчёркивает юную красоту черноглазой итальянки. К слову её появление в почти придорожном кафе с такими внушительных размеров, чемоданом, тоже вызывает много вопросов. А я, как настоящий, прости господи, Итальянец, частенько бываю болтлив по своей этой подростковой глупости. Поднимаюсь с корточек, слышу, как надрывно хрустят затёкшие колени и протягиваю ей руку, помогая подняться. — Куда собралась, Лючия? — Я почему-то совершенно уверен, что она из этих краёв. Водятся здесь такие девицы: с виду милые, невинные, круглолицые и розовощёкие, как малышки, но характер их – никому не пожелаешь. Своенравные, капризные, вспыльчивые. Возможно и она такая же, но в силу некоторых обстоятельств, боится продемонстрировать его скверность.
А впрочем…
Не хочешь - не надо, иди тогда своей дорогой — Вот и он. Характер. Горячесть. Вспыльчивость. А как между черных бровей пролегает глубокая морщинка недовольства? Как искривляются пухлые губки, как блестят глаза в капризном своем блеске. Разве можно сражаться с такой выразительностью? Я выставляю вперёд руки в эдаком жесте защиты. — Ладно-ладно, я всё понял. Пойдём, давай сюда свой чемодан. — Без объяснения причин, без рассказов о далёком путешествии, хватаю сумку за лямки. Что она в ней перевозит, скажите на милость, кирпичи?
В кафе мы входим с грохотом. Задеваю этой самой сумкой стулья, пустые столы, стараюсь не упустить из виду спутницу и экран мобильного телефона вдобавок. Стоит ли напоминать, что я ожидаю рейс из Скандинавии и мне совершенно точно намылят шею, если я упущу время прилёта и драгоценный звонок матери. Она за словом в карман не полезет. Даже отец в своё время изо всех сил старался не перечить этой даме. Она всё равно находила повод поддеть. Вот и терпим её теперь. А точнее, терплю я этот вынужденный транзит. Отцу уже не до того. Он кормит червей.
Выбирай. — Щедро отвечаю я, кивая на стеклянную витрину. А тут – раздолье. Бриоши сладкие и не сладкие, пирожные с сахарной присыпкой, прочие кондитерские изыски и изощрения. И пока по ним бродит тёмный загадочный взгляд итальянки, я беру два кофе, себе без сахара и сливок, а ей – по желанию. И через добрых пятнадцать минут, мы просиживаем штаны (и юбки) на бортике пешеходной дорожки, потягиваем горячий кофе, провожаем взглядом проносящиеся мимо автомобили и болтаем о сущей ерунде. Естественно, я лезу с расспросами о том, куда держит путь моя новая знакомая. Возмущённо интересуюсь, что вынуждает её покидать страну, любопытствую, почему Палермо не в силах удержать такую барышню в своих пределах. Я уныло замечаю, что Америка для такой будет слишком холодной и слишком большой. Впрочем, позвольте по порядку и с самого начала.
Зачем тебе Штаты, милая? — Я морщусь, словно Америка для меня хуже самой большой навозной кучи, смердящей на всю округу. Бесстрастно бросаю камушек под колёса проезжающего мимо старого такси в черную шашечку. — Там ведь люди, прогнившие насквозь. — И это, в общем-то правда, местный менталитет сильно отличается от того, заокеанского. И даже не взирая на то, что я никогда не был в Америке, мои ощущения назойливо подсказывают мне, что я прав. Видел я, какими возвращаются оттуда люди. И ничего в них хорошего не остается. Они бегут за деньгами, но проигрывают собственную душу, сами того не подозревая. И как-то даже тоскливо, что молодые девчонки ищут счастья за океаном, а не здесь. — И не жалеешь? — Добавляю я. Очень часто решение уехать навсегда из родного города даётся до безобразия просто. Человек строит планы, покупает билет, собирает самое необходимое и уезжает из дома, оставив ключи соседям под половичком. Чувство глубокой тоски и сожаления о содеянном настигают только в самолёте, когда он стремительно разбегается по взлётной полосе и отрываясь от неё, взмывает вверх. В иллюминаторе открывается вид на родной город, заставляя вспомнить всё лучшее, что здесь было, и тогда приходит глубокое понимание собственных ошибок. Что, может быть, надо было остаться; что зря, наверное, улетаю и лучше бы постараться жить здесь так, как хочется. Много чего на душу падает.
И  мне интересно, что испытывает человек, готовый вот-вот продать свою родину взамен американской мечты. Откусываю от бутерброда с Пармской ветчиной знатный кусок, прихлёбываю кофе и с интересом утыкаюсь глазами в её профиль, стеснительно жующий сладкую булочку.

Отредактировано Matias Rossi (27.09.2016 17:09:58)

+1

8

- В Штаты собралась.
  Наверное, стыдно пользоваться чужой добротой и даже не узнать имя своего благодетеля. Сомневаюсь, что крестик так уж ему нужен, да и не возьмет он его скорее всего. Этот странный парень начинает мне нравится. Вот так запросто с девчонкой, которую впервые видит. И ведь не потребовал крест, едва купил мне заветный обед...
  А между тем я смотрю на изобилие на витрине и не знаю, что мне выбрать. Голод делает глаза завидущими, а руки, во истину, загребущими, что может грозить разорением для кошелька платящего.  Но я не жадная. Мне достаточно лишь булочки и кофе, чтобы перетоптаться до отлета, а ведь еще не известно, как кормят на борту. Даже представлять не хочу, вдруг придется отказываться от предложенных пайков только потому, что их не то что есть - понюхать будет невозможно. И все же мне жалко так невозбранно грабить человека, проявившего доброту. "Скромнее надо быть, Лючи, скромнее."
  Вот и вышло, что мы со своим нехитрым перекусом обосновались на перилах. А булочка вкусная, хрустящая сверху под слоем сахарной пудры, нежная и пышная - внутри, сочащаяся джемом, добраться до которого хочется побыстрее, но я буду растягивать удовольствие, вместо того, чтобы перемазавшись сладким, выгрызать мягкую сердцевину. Я смахиваю салфеткой с губ белый налет сахара и запиваю вяжущую сладость терпким черным кофе.
  - А здесь-то что делать? - оборачиваюсь к собеседнику и гляжу на него в упор. - Нет, правда. Не выйдет влиться в ту жизнь, так вернусь. Какая разница, где?
  Не понимаешь? Ну да, конечно. Где уж тут понять, какой бес толкает под руку, вынуждая пересечь океан в поисках лучшей доли.  Да и кто сказал, что там - лучше. Впрочем, не хуже, чем на родине. Я не настолько дурочка, чтобы  жить в придуманном мирке, где Америка подставляется такой уж сказочной страной. Но ведь стоит признать - возможностей там куда больше, чем на маленькой, хоть и благословленной Богом Сицилии.
  - А не о чем жалеть. У меня здесь никого нет: ни родителей, ни другой родни. Даже соседей, которым могла бы оставить ключи от возможной квартиры, - уткнувшись в стаканчик с кофе, прячу грустные глаза. Прихлебываю, чуть морщась от горечи, и заедаю булочкой, вздыхая. - Приютская я, - подвожу итог и расправляю плечи, будто бы ничто в мире не способно выбить меня из колеи, а родственники... А что родственники? Иные такими бывают - жалеть начинаешь, что не родился сиротой.
  И нечего на меня так смотреть! Я жалости к себе не требую, просто иногда становится действительно трудно быть одной, когда нет никого, кто бы просто погладил по голове и заверил в том, что жизнь наладится. Но о таком не рассказывают первому встречному. Пусть лучше считает меня легкомысленной мечтательницей, не знающей о мудрой пословице о том, что в чужом огороде и трава зеленее... и урожай больше, и дом красивее, и вообще соседу живется не в пример лучше.
  - Вот и не держит меня здесь ничего. Да и перспектив... Работать и выйти замуж за какого-нибудь Джованни, нарожать выводок детишек, ходить в церковь по выходным, всю жизнь провести среди пеленок и кастрюль и это в лучшем случае. Хотя, за такого как ты может и вышла бы. А в худшем - родить по глупости или связаться с каким-нибудь парнем, который, как окажется, входит в одну из Семей, и его однажды пристрелят, а может и меня за компанию. Или стать любовницей какого-нибудь папика, примерно с тем же исходом, - хмыкаю весело и махаю рукой - шутка все это. - И потом, вдруг мне там не понравится и я решу вернуться. Зато смогу сказать, что была в Америке и закрыла ее для себя.
  В конце-концов, когда еще смотреть мир, если не в пору бурной молодости, пока ты еще легок на подъем и способен удивляться? Весь этот необъятный и разнообразный, опасный мир... Но найдите мне хоть одно место в нем, о котором можно уверенно сказать - это рай на земле. Да такой, чтобы для всех вне зависимости от веры и цвета кожи. Нет, так не бывает. Но можно построить свою жизнь таким образом, что для других она будет казаться беззаботной и красивой, и только ты сам будешь знать, чего это спокойствие стоило тебе.
  - Ну а ты? - я спешу перевести тему с себя на моего благодетеля. - Как тебя зовут? Ты ведь так и не представился, а я тут перед тобой, можно сказать, душу выворачиваю. Сам летишь куда или ждешь прибытия?
  Ждет, скорее всего. А мне улетать скоро. Обидно, что не встретились раньше, хотя может он и внимания бы не обратил на меня, столкнись мы случайно на улице. Пробежали бы мимо, как оно часто бывает, даже лица не запомнили.
[icon]http://sd.uploads.ru/atDzH.jpg[/icon]

Отредактировано Lucia Giudice (02.10.2016 12:59:10)

+1

9

[AVA]http://sa.uploads.ru/Xopu8.png[/AVA]
Странно. — Продолжал отпираться я, ковыряя пальцами свежую сдобную булочку, благополучно отхваченную у кондитера прямо из духовки. Она горячая, мягкая, а аромат такой, что скулы сводит. Только сейчас я понял, насколько сильно умудрился проголодаться. Но беседа «о высоком» с девчушкой, которая вот-вот решила удрать в Штаты, покоя мне не давала и даже преобладала над моим желанием напихаться выпечкой и залить всё это дело кофе.
Все стремятся в эту Америку, будто там мёдом намазано. — Недовольно отвечал я, хмуря жидкие брови. Как-то само собой так вышло, что не любил я эту страну. Это, конечно, не мешало уезжать туда доброй половине всех, кого я знал, потому что нелюбовь свою я выражал редко, да и вообще предпочитал темы о миграции не заводить. Оттуда мои земляки возвращались редко. Мало кто мог покинуть границы Штатов безнаказанно, оставшись ни с чем, и мало кто желал покидать Америку сознательно, получив всё. Первых было преобладающее большинство. Их привозили сюда в цинке, а я махал лопатой полдня к ряду и проклинал всё на свете, всё, что сумело уместиться в голову к усопшему. Кроме мозгов.
Не всё там так просто, милая. — Я покачал головой, оторвался от завтрака, утёр рукавом сахарную пудру с небритого лица, откупорил стаканчик с горячим кофе. Где-то в моём левом кармане водились сигареты, которые как раз были припрятаны для такого случая. — Спорить с тобой не стану. В конце концов… — Я задумчиво перевел взгляд на сидящую рядом круглолицую итальянку. Ох, помяните моё слово, звёздно-полосатая пройдётся по ней бульдозером и поломает всё, что жизнь успела хорошего дать ей на этом веку. —…ты взрослая девочка, а я случайный прохожий. Не мне судить. Только знаешь, что? — Я, конечно, не моралист, давать советы тем более не обучен. Да и с чего бы, казалось, делиться советами о том, чего сам никогда не пробовал. Только слышал. Почти видел. Но ничерта хорошего из этого не получил. Молодые, горячие итальянцы рвутся куда-нибудь в криминал, их же девочки их там благополучно находят, примыкают, ну а дальше, я, кажется, уже сказал, торжественное возвращение домой ногами вперёд. Насчёт этой вертихвостки я, правда, был более оптимистичного мнения. — Смотри там, будь понаглее и поумнее. Не вздумай там бросаться под кого попало. Охладевшие душонкой янки уж точно захотят откушать лакомого итальянского кусочка. Будь осторожна там, за этим твоим океаном. — На том и порешили. Я выпотрошил пачку смятых сигарет, нашёл там одну – наиболее целую, закурил. Даже отодвинулся от неё слегка, разделив нашу беседу ногами посторонних людей – мы отлично помещались на ступеньках и мешали проходу из помещения.
На откровение о сиротстве, так уж вышло, я только неравнодушно затянулся, хмуря выцветшие брови и понимающе кивнул. В наше время много было детей без роду и племени, только в моём кругу таких с дюжину. Все выросли на улице, были воспитаны совершенно чужими людьми, но от того получили небывалую закалку. Дети, лишенные семьи всегда напоминали мне щенков, которых просто забыли утопить в том, дозволенном для гуманности, возрасте. Просто забыли. Упустили момент, когда это можно было сделать без греха. А потом просто бросили. И нет в этом совершенно ничего печального. Просто – иначе. Я и сам охотно превращал себя в сироту. Отец отъехал несколькими годами ранее, но благо сделал это как герой, а вот мать была жива, но от её присутствия в моей жизни, мне не делалось ни горячо, ни холодно. И это, уж поверьте, куда хуже сиротства. Её присутствие в моей родословной было взято в кавычки, да и вообще, конкретно обособлено запятыми. Сегодня, например, был тот самый день, когда об этих запятых я был вынужден вспомнить, открыть их в очередном деепричастном и сыграть бездарную роль любящего сына. Хотя бы на пару часов. А дальше всё будет как прежде. Родителей мне заменят абсолютно чужие люди, не имеющие со мной никакого прямого родства. Но играть роль они будут куда более важную. Парадокс.
Так вот ты какого мнения о местных перспективах? — Я довольно оскалился в ухмылке, когда речь зашла о свадьбе, о будничной жизни итальянской домохозяйки. Потом от души расхохотался, если б не без грешка звучали её слова о примкнувшим к Семьям, женихам. Как не прискорбно, но барышня влепила в точку. — Ладно, Бог с ней с Америкой. — Я отвлеченно махнул рукой и закурил. Сидели мы молча, потягивали кофе, я пускал носом дым и думал совсем не о её переезде в Штаты и даже не о жизни на улицах. О чём-то весьма отвлеченном. К счастью, в тот момент я не знал, что через десяток-другой лет, именно улицы и именно улицы Штатов снова сведут наши дороги в одну. Интересная получится встреча. А пока…
Пока я рассеяно повёл бровью, лениво, под жарким, поднявшемся на кремовом небе Палермо, солнце, перевёл взгляд на Лючию. — А что я? — Переспросил я так, словно вообще не имел отношения к текущему разговору. Недолго продлилось моё бесцельное блуждание в белоснежной вате облаков над головой. — Я Матиас. — Я повёл плечом в сторону, покачал головой так, словно имел весьма посредственное отношение к собственному имени. — И, кажется, я один из тех, кому ты предрекла лечь костьми на этой земле. — Я намекнул двусмысленно, но на самом деле имел в виду исключительно мой персональный ночной кошмар. — Встречаю мать из Копенгагена. А это, знаешь ли, похуже будет открытой уличной перестрелки. — Но вот о ком я точно не планировал заводить беседу, так это о ней. — Давай… — Я вытер ладони о брюки. — …я помогу тебе доволочить эти чемоданы. Если девушка смотрит на часы чаще, чем на булочку с корицей – это что-то да значит. — Я поднялся на ноги, сладко потянулся, ощущая приятную сытость в желудке и протянул ей руку, нетерпеливо требыхая пальцами, дескать, хватайся давай.

Отредактировано Matias Rossi (11.11.2016 01:28:34)

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Negli anni ‡флэш