http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель

Алесса · Маргарет

На Манхэттене: октябрь 2017 года.

Температура от +10°C до +18°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » close my eyes ‡флеш


close my eyes ‡флеш

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

http://s4.uploads.ru/rRxZA.gif http://sd.uploads.ru/fUIvw.gif

Январь, 2016 год
Представление в декорациях Марселя, Франция

Cillian McBride — Серый Кардинал
Rita May Sorel — Грустный Ребёнок
Эта история ложится на музыку Бетховена и Песню о Погибшем Сыне.

https://vk.com/images/emoji/D83CDFB6.png

Отредактировано Rita May Sorel (25.08.2016 22:14:19)

0

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Ночь – это промежуток времени, в течении которого для определенной точки на поверхности небесного тела центральное светило находиться ниже линии горизонта.
Ночь – это промежуток времени, в течении которого для определенной точки на поверхности небесного тела умирает Бог.
Ночь – это я.
Точка на поверхности небесного тела – тоже я.
От сигаретного дыма першит в горле. Кажется, выкурил-то всего ничего, две жалкие ментоловые самокрутки, но все равно противно. Впрочем, не курить я не могу. Стоит лишь остановиться, как демоны, не библейские чудовища, что охотятся за душами грешников по всему миру, а самые настоящие, из глубин памяти, вырвутся наружу, чтобы составить мне компанию. К подобным посиделкам я как-то пока не готов. Все, что я хочу, - это закрыть глаза. Закрыть глаза и уснуть. Просто уснуть, как самый обычный человек посреди самого обычного города – с наступлением темноты. Но, увы, подобная роскошь не для меня. Пока нет. Все еще нет.
Ночь – это промежуток времени, в течении которого определенная точка на поверхности небесного тела отчаянно нуждается в… А, собственно, в чем она, эта треклятая точка, нуждается? В любви? Вот уж увольте.. Я отлюбил свое, больше мне этого дерьма не надо. В понимании? Нахрен. Я не горю желанием, чтобы кто-то знакомый или один из случайных прохожих копался в моей жизни, раскладывая по полочкам то, что было разложено за много веков до. Сочувствия? Тоже нет. Я не испытываю потребности в жалости и сочувствии, я – самодостаточный человек, которому не страшно находиться наедине с собой, просто уже потому, что мне всего этого в принципе не нужно. Мне ненужно ничего. И все же я здесь. Парадокс.
Сердце стучит перебоем, надрывно. Скоро должно что-то случиться, но я пока не имею не малейшего понятия, что именно. Что-то случиться. Случиться совсем скоро. Уже пошел обратный отсчет. 9, 8, 7…
Я чувствую тишину. Говорят, каждое живое тело вырабатывает свое определенное звучание, некий набор нот, что, сливаясь друг с другом в единую звуковую волну, образует единый, стройный, музыкальный ряд. Мир для меня сейчас звучит в ре-миноре, самой грустной тональности из всех возможных. Мне хочется кричать. Но вместо этого я продолжаю курить, делая вид, что занят чем-то в своем ноутбуке. И да, я чувствую тишину. Она, подбираясь ко мне все ближе, душит в своих стальных объятиях ре-минор.
Пальцы ритмично стучат по клавиатуре. Я – смешно сказать – сочиняю сказку. Первая строка написана.
«Закрой мои глаза».
А дальше – белая тишина.
В некотором царстве, в некотором государстве жил да был Кардинал. Он не был священником, и не был близок к Богу, но себя он называл именно так. Он носил серый костюм поверх серой рубашки, и даже волосы у него были серыми – время оставило на них свой след. Этот кардинал был глуп. Он верил, что может изменить мир, сделать его лучшим. В своей вере он совершил много ошибок, некоторые из них оказались непоправимыми. Но, как ни странно, он, в своим сорока, все еще продолжал жить и бороться с ветряными мельницами своим огромным серым мечом. И с каждым взмахом его он не замечал, как теряет нечто важное – частичку своей бессмертной души. А все потому, что с мельницами бороться не стоило. А стоило накидать вязанок из хвороста, да и спалить ее к чертовой матери, чтобы продолжить свой путь по дороге в неведомую даль. Но Кардинал был глупым – он продолжал бороться.
Шли годы. И вот, наконец, наступило новое время суток – наступила зима. Он прилетел в Марсель. Не в то место, где все началось, но в то, где, как он надеялся, все закончится. С собой у него был ноутбук – он заменил им меч – два комплекта сменной одежды, кредитная карта и пачка ментоловых сигарет. Он сочинял сказку. Про себя. Про людей. И про гребанную ветряную мельницу.
5, 4, 3…
Я мало что помню из своего детства – так писал он под угасающее звучание ре – только то, что всегда считал, что в этом мире мне места нет. Я мог проснуться посредине ночи и, пугая родителей, рассказывать им с недетской серьезностью о том, что все это – моя жизнь и жизнь людей вокруг меня – неправильно. Слишком много войны, смерти и грязи. Слишком много боли. Тем, кто живет, не думая ни о чем, плодится, трахается, и снова плодится, и снова трахается – это откровение неведомо. Но я-то знаю – мы все отбываем срок. Наш мир – чистилище, а наша жизнь – не больше чем тестдрайв нового мерседеса S-класса. Тот, кто пройдет испытание, может рассчитывать на перерождение. Тот, кто не пройдет, вернется к истокам. Я всегда это знал. Но вот помнить не помнил.
Но сейчас, в этот самый момент, я как никогда прежде, близок к тому, чтобы познать истинный смысл божьего замысла. Я – Кардинал. Такого мое имя и моя сущность.
2, 1, 0.
Время – вышло.
Тишина накрыла меня приливной волной, я почти захлебнулся в ней. Сигарета выпала из пальцев, покатилась по полу. Я наклонился за ней. Перед глазами все плыло. Я не был пьян, но чувствовал себя так, словно выпил на голодный желудок бутылку абсента. Вселенная распадалась на кварки, и этих миллиардах проекций я разглядел Ее.
Сначала это были ноги. Обутые в красные башмаки с помпонами. Затем – полосатые гетры, край кружевной юбки. Я забыл все, о чем хотел написать. В сознании моем произошло вытеснение – так, кажется, говорят психологи, когда ты забываешь о чем-то очень важном, значимом для тебя – буквально еще секунду назад.  За юбкой следовало пальто, красного цвета, с черной оторочкой и меховыми шарами на месте пуговиц.
Она принесла с собой тишину. Она забрала с собой мое едва найденное и по крупицам собранное откровение.
Внезапно для себя самого, я разозлился.
На самом деле… я не хотел…закрывать… глаза.

Отредактировано Cillian McBride (21.02.2017 15:07:44)

+3

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Наступало время, когда нужно готовиться ко сну. Бледная тень сметала подолом своего чёрного платья крошки света, оставляя за собой синее, пустое небо. Вспыхнув единожды, дрожали, но всё ещё не могли сгореть - звёздам не до сна. Ветер влажный, бьётся о дрожащие окна, будто прячется от чего-то страшного. Мир заполнила тревога, до самых краёв.
Рита Мэй будет думать, что её предупреждали, что её слёзно просили остановиться. Тени никогда не сгущаются просто так - они прячут в себе Великое Зло. Но тогда Рита думала, что прогонит страшилищ ярким и нелепым нарядом. Если она измажется в крови, то её примут за мёртвую и никогда не нападут. Любую явную угрозу можно миновать. А о скрытых Сорель тогда ещё не знала. Оттого, быть может, она ещё не прятала своих демонов - она жила с ними бок о бок. Их существование было самым естественным, самым настоящим из всего, что происходило в жизни девушки - даже сказки.
Даже сказки, в которые она почти потеряла веру.
Это были незнакомые чувства, болезненные. Все идеи и образы внезапно пропали, оставили её одну, в пустоте, окружённой тенями. Мрак ночи - воплощение одиночества, и нет ничего больнее. Чувства, охватывающие с ног до головы, внезапно замирают комком поперёк горла и не дают дышать. Разорвать себе глотку ногтями, выпустить, отпустить, освободиться и вернуть их путём конца собственной жизни, но демоны Риты держали её за руки и шептали, задыхаясь и посмеиваясь: "Ещё будет, ради чего жить"... Эти мысли не давали покоя, становились ещё одним мучителем, ещё одним всепожирающим огнём, и пора бы сгореть, но толку, если пепел станет частью тьмы и пустоты, от которых теперь точно не сбежать.
Невозможно сбежать от того, что уже часть тебя.
Дорога была бы выложена жёлтым кирпичом. В этом опасном пути ей бы найти собачку, с ней не так будет страшно, но серый январский вечер стирал краски и прятал, казалось, всё живое. Скоро и она сама потеряет цвет, потеряет себя. Эта дорога больше похожа на поиски чуда в плотном тумане. Но это всего лишь ночь
Наступало время, когда нужно готовиться ко сну.
Он почти спал. Глаза его уставились в одну точку тупо, бессмысленно, да он, кажется, и не желал этот здравый смысл находить. Он был угрозой, он был источником тревоги в окружающем Риту мире, он - лунный свет в мире, полном звуков и ярких цветов. Ночь, застывшая в остекленевшем взгляде. Кто он?
Рита Мэй знала его и не хотела знать одновременно. Таких людей раньше девушка не видела. Не хотела знакомиться, не хотела близко подходить. Всё внутри вдруг встрепенулось ото сна, разум и душа в едином порыве требовали, чтобы Сорель ушла, но демоны Риты взяли её за руки, за которые держали крепко и не давали совершить непоправимого. "Ещё будет, ради чего жить"...
Они учуяли себе подобного. Они облачили Риту в этот нелепый алый саван и вели её, торжественно предрекая скорую погибель. Но Рита Мэй об этом не знала, даже почувствовать не могла. И лишь сделав последний шаг навстречу, юная Сорель вспомнила о чувстве долга перед собственным отцом. Человек перед ней - странное существо со странными вкусами.
Взрослый мир - странный мир.
- Здравствуйте.
Просто лишь слово. Просто приветствие на английском с ужасным французским акцентом. Но Рита была всё ещё частью игнорируемого мужчиной шума. И девушка не стала его тревожить - он будто впал с открытыми глазами.
Рита Мэй не стала его тревожить - у неё было много времени, чтобы ждать, хоть целая вечность. Не важно, что он писал, разницы в том, что он делает, нет, ведь глаза оставались стеклянными, безжизненными. И если они - зеркало души, то, выходит, у мужчины её и нет? Но как же жить, без души? Или, может, он и не живёт даже? Или, может, он - просто голограмма, копия кого-нибудь настоящего, и бояться совсем не стоит.
Рита подняла было руку, чтобы тронуть его за плечо, но в последний момент всё-таки побоялась обжечься. Вдруг одно простое прикосновение обратит её кожу обожжённую холодом рану? И кто знает, до чего бы додумалась Рита Мэй, если бы внезапно не поняла - эти фантазии принадлежат не совсем ей. Тени в уголках её души премерзко хихикали, ожидая зрелища. Демоны видели в нём себе подобного, сталкивали её, потерявшую ориентир в жизни, в пропасть.
Так кто же он?
Киллиан. Киллиан МакБрайд. Именно так назвал его месье Сорель перед тем, как отправить свою дочь на встречу с мужчиной-потенциальным клиентом.
Но кто же он?
Тень.
Если перед Ритой сейчас бледная тень Киллиана, то каков же он на самом деле? Где его солнце?
Кто его солнце?
Стоило случайно уроненной сигарете коснуться пола, как Рита Мэй стала частью тишины - она приглашена. Месье МакБрайд смерил Риту Мэй странным взглядом, и она пожелала увидеть в нём только пренебрежение - так проще. Пусть опасный хищник, пусть его злобная бледная тень, не обратят на неё никакого внимания. Она в алом, она в крови, она ранена, почти мертва, значит, не пригодна к тому, чтобы быть растерзанной. Но это просто маскировка.
Рита Мэй в детстве любила играть в прятки. Взрослая же, она прячется в свой мир и счастлива в своей сказочной клетке. А трещина между её миром и реальным скоро пройдёт.
- Здравствуйте, месье МакБрайд.
И вновь английский с ужасным французским акцентом. Рита Мэй улыбалась чуть скромно, чуть сдержанно, чуть печально.
- Меня зовут Рита Мэй Сорель. - Девушка протянула руку Киллиану, как то и полагается в мире взрослых и деловых людей. - Отец с вами связывался, что не сможет встретиться лично. Так что каталоги он передал через меня. - Рита чуть шевельнула бедром в сторону, акцентируя внимание на чуть качнувшейся сумочке на длинном ремешке. - Вы позволите? - Она указала на место напротив.
И ей оставалось надеяться, что Киллиан не будет смотреть ей в глаза, что не посмеет коснуться её даже случайно.
И только демоны Риты Мэй, чувствуя себе подобного, премерзко хихикали и безумно шептали: "Ещё будет, ради чего жить".

+5

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Однако, к сожалению, или же к счастью, ничего страшного, непоправимого, фатально-неизбежного со мной не произошло. Я по-прежнему мог дышать, мог видеть, чувствовать кончиками пальцев неровный край столешницы, слышать голоса пустых разговоров – про новое платье, про сломанный каблук, про кошку, что родила семерых котят в минувший сочельник, про неисправный домофон, и про то, как сосед из дома напротив каждое утро, аккурат в 5 часов, выходит на балкон в одном исподнем, раскуривает трубку и громко, с чувством и азартом, что так характерен для людей, не разучившихся еще быть детьми, вслух читает Шекспира.
Чудо не случилось – не улеглась злость. Видение в красном оказалось не более чем безвкусно и не по возрасту одетой девицей, с легкой сумасшедшинкой в глазах, но не настолько, чтобы второпях нашаривать телефон. Эта сумасшедшинка ей даже шла – оживляла некрасивое лицо, придавая ей определенный шарм, за который, как знать?, мог бы ухватиться уличный художник, чтобы потом, по памяти, в своей полуподвальной мастерской, написать настоящий шедевр.
Веточка можжевельника припорошена снегом. В огрубелых пальцах измята красная ягода – эхо чужих надежд. Чего же тебе бояться? Это другим – камень на полпути. Сюда не ходи, туда не ходи, а прямо - за полцены пропасть, в пропасть упасть. На твоем же пути не одного указателя.
На мгновение в ее глазах что-то изменилось. То ли игра света и тени, то ли мелькнувшая странная мысль или ощущение. Но кафе неуловимо начало меняться. По стенам прошла рябь, почернели лица на фотографиях, выцвели краски, голоса притупились, пожухли и тоже словно бы потеряли цвет – лишились своей силы.
Я с ужасом, любопытством и недоверием поднес руки к лицу – ветвление черных и, словно бы, вспухших вен, ошметки кожи, обломки когтей – картина смазалась, время перескочило главу – пальцы сомкнулись на шее девушки, чуть сильнее сдавить – голова покатится с плеч.
Тени беды – не сама беда.
- Здравствуйте мисс! Приятно, наконец, увидеть вас… в добром здравии. Как поживает papa? – это он, Другой – по ту сторону – улыбался как ни в чем не бывало, одной из самых добрых своих улыбок, аккуратно пожимая тонкие пальчики девичей ладони. – Жаль, не удалось нам встретиться лично, но.. c’est la vie. Передавайте ему привет и что я непременно желаю видеть его своим гостем, когда он вновь посетит Нью-Йорк…
Если к тому моменту, я все еще буду там.
Если к тому моменту я все еще буду жив.
Если к тому моменту все еще будет жива она – облачко пара сорвалось с губ, почти лишенных крови, расправило крылья, с хриплым клекотом взвилось к небесам, которых больше не существовало.
– Ах, рardon сherie! – Этот - Другой – растерянно и самую малость виновато вскинул брови, тотчас же кидаясь отодвигать стул юной некрасивой леди – не впопыхах, но с достоинством и чувством значимости момента, - прошу, присаживайтесь. Чай, кофе, лимонад, вино? Официант! - Обслужите.
Так чего же тебе бояться? Будто не знаешь – разобьешь зеркало, быть беде, семь лет по миру бродить неприкаянной. Не поможет ни булавка, ни заговор. Обернешься – не вглядывайся в тени, заглядывающие в лицо. Моргнешь – исчезнут. Как не было, так и не будет. Чего же тебе бояться? Тени беды – не сама беда. Беда будет после.
Он сидел на развалинах замка – седина в волосах, плащ в пыли. Перед ним, на ступеньках, ведущих в старый, заброшенный сад, стояла она – дивная роза, самая прекрасная из всех. Тонкий стан, затянутый в красный атлас, белая кожа, белее мрамора и самого первого снега, глаза – отражение беспокойного моря в самый разгар бури. Роза была прекрасна в своей невинности и чистоте. Чего нельзя было сказать о том, кто сидел на развалинах. Его меч, обагренный в крови многих и многих, сиял в ночи, точно самая яркая и жадная звезда. Его меч был ненасытен, он нашептывал разные небылицы - очернить ту, что стояла так близко, на расстоянии одного удара.
Так продолжалось вечность. Замок дряхлел, рассыпался под влиянием времени. Сад одичал. И только двое – одни в целой вселенной – оставались на своих местах, не в силах ни принять решение, ни покинуть друг друга.
«Кто ты такая, чтобы стоять на моем пути?»
«Кто дал тебе право?»
«Кто ты?»
Веточка можжевельника припорошена снегом. В огрубелых пальцах измята красная ягода – эхо чужих надежд. Я – Настоящий – хочу, чтобы она умерла. Она смеется - в ответ на мое желание. Смех журчит весенней капелью. В моей власти – ледяное копье, да пригоршня рябины – против злых сил. Вот только – кто зло?
Тени беды – не сама беда….
- В общем и целом мне нравится это предложение, однако… Нужно внести правки. Вы сможете это сделать? Естественно, с моих слов – думаю, с этим справитесь…
даже вы…
-легко.
Тишина оказалась жадной. У тишины было имя. У тишины было лицо. А беда, выйдя, наконец, из своей тени, с уверенностью победителя, стучала в двери – единственно сохранившиеся на развалинах этой - чужой - души.

Отредактировано Cillian McBride (08.09.2017 11:02:17)

+2

5

Это уже было. Когда-то.
Она стояла перед ним, как когда-то, смотрела прямо, безотрывно, пыталась разгадать его настоящее имя, его суть и истинный образ. И пока ручные демоны вальсировали, кружевом из тумана окутывали Риту, он не узнает её, нет, не узнает. Не услышит её дыхания и шороха юбок, не вспомнит ни взгляда, ни улыбок, ни капли крови. Он помнит лишь ярко-красные ягоды, время сберегло его память. Но время не пожалело его душу.
Он не узнает её, нет, не узнает. Демоны хохочут и прячут её от его пристальных глаз, посеревших, выцветших от времени и ожидания. Он ждал её вечность или даже дольше. Он жаждет ответов на свои вопросы, он ждёт их, чтобы задать новые. Вопросительные знаки, что он готов выжечь на её теле, прожгут плоть насквозь, отпечатаются на душе болезненными шрамами, запомнятся страхом перед болью, запомнятся болью и тоской по тем временам, когда они не могли быть вместе, по временам, когда они не были знакомы, а вселенная ещё не познала, что такое жизнь.
Рита неловко присела на вежливо отодвинутый стул, отблагодарила мужчину кивком головы, чувствуя, как в одно мгновение опустившиеся вниз демоны начали с интересом разглядывать визави. Они с лёгкостью скользнули в его вены, потемневшие от вечности ожидания, проверяли тонкую, будто пергамент, кожу на прочность. Они разрывали его вновь и вновь, пытаясь добраться до истины, найти сердце, но не находили. Оттого смех становился всё громче и громче, шёпот становился всё оглушительнее и оглушительнее.
Они узнали в  нём не себе подобного. Они узнали в нём своего Господина.
Ещё будет, ради чего жить.
Ещё будет, ради кого умирать.

Возможно, всё наоборот, и в этих голубых глазах прячется не серое небо, не старый знакомый, а просто человек, которому болело или болит. Возможно, у него нет сердца, потому что он отдал его кому-то на поруки, кому-то безответственному, кому-то, кто всегда забирает и никогда не отдаёт. Возможно, он так постарел лишь потому, что не знал света, забыл, что такое любовь, и не хочет узнавать вновь.
Рита Мэй смотрела на него во все глаза и еле дышала. А пока месье МакБрайт снисходительно улыбался и не торопил девушку, к ним подошёл подозванный официант и спросил, будут ли они что-то заказывать. Рита лишь отрицательно помотала головой, дав понять, что отказывается от любых напитков и яств. Дав понять, что она совершенно не понимает, как мужчина напротив неё умудряется балансировать между двумя реальностями с абсолютным равнодушием.
Она неопытна, как раньше. Она не знает, как пользоваться оружием. Её небо чистое и ясное, а на стыке реальностей плещется Самое Большое, Самое Глубокое, Самое Синее море, тёплое, приветливое. Она несёт в себе мир, способный любить, способный созидать. Но битву с Господином Демонов она проиграет, как тогда, как сейчас, как столетиями позже них двоих, сошедшихся в этой вселенной. Если бы он дал ей время, чтобы показать Море, Способное Любить, то возможно, понял бы её и излечился от своей болезни, нашёл бы в нём своё новое сердце. Но времени нет, а, значит, алые ягоды снова будут брошены на серый алтарь боли и бесконечности. Так было и так будет. Он уже везёт её под руку навстречу жертвенному столу под гогот и гул нетерпеливых демонов, обретших своего Господина.
Ещё будет, ради чего жить.
Ещё будет, ради кого умирать.

Заклинание, мантра, спасительная молитва по погибшим и обещание вечной жизни, вечной борьбы и вечной печали. Она могла бы даровать ему радость, но вместо этого он одарит её печалью. И обещает делать это вновь и вновь, с усмешкой, будто будет молиться за неё и её душу, которую сам же и изуродует. Господин никогда не доверит такую ответственную работу своим демонам - они всё это время лишь охраняли её, чтобы доставить к их встрече в целости и сохранности,
Всю встречу Рита Мэй витала в облаках, но отсутствие деловой хватки и толкового собеседника не стесняло Киллиана - его опыта хватало на двоих. МакБрайд внимательно изучал все варианты, предоставленные девушкой, и было не понять, что ему понравилось, а что нет. Мысли и чувства этого человека, какие они? Что скрыто за гранёной хрустальной маской? Что прячется за спокойной гладью радужки и почему так страшно? Почему впервые в жизни Рита не чувствовала, что её демоны принадлежат только ей? Почему они признали в вежливом, приятном мужчине напротив своего Господина? Почему она видит то, что видеть не должна?
Киллиан ангел, Киллиан чёрт. Создание небес, рухнувшее сначала в Ад, а затем поднявшееся до земли. Рите Мэй было любопытно коснуться холодной кожи и понять, это сожжёт её или с дьявольской бережливостью погребёт под вечными льдами? Но вопрос: "Кто же Вы?" не мог сорваться с её губ, на него никто не смог бы ответить.
И вот замечание, простое, произнесённое с видимой доброжелательностью под хихиканье демонов, с радостью перешедших под опеку своего Господина. Но Рита, настоящая, смотрящая на мужчину напротив в этой вселенной во все глаза, не могла и не хотела лгать. Тревожный бой сердец вокруг предрекал катастрофу, пение птиц смолкло, а над жертвенным столом боли и бесконечности огненная планета скрыла солнце, служившее ей с давних пор источником силы и веры. В мире, где правит тревога, её надежда ничего не стоит. В мире, где правит бравый Серый Кардинал, её дыхание ничего не стоит.
- Не уверена, что справлюсь, месье МакБрайд. Полагаю, Вам лучше обратиться к моему отцу с данным вопросом. Я бесполезна от начала до конца, даже, - странная улыбка коснулась губ Риты Мэй, - мои творения меня покидают.
Она бросилась на его меч с прежним отчаянием, как тогда, как сейчас, как столетиями позже них двоих, сошедшихся в этой вселенной. И улыбалась - это почти не больно. Он желает её измучить, но право на первый удар она всегда оставляла за собой. Она хватала его за серый плащ, сжимала пальцами пепел, рыдала и смеялась, чувствуя, как в серых глазах просыпается жизнь, просыпается ненависть, которой он так жаждет.
Когда же он поймёт, что она все времена хотела забрать его боль? Она почти готова отдать ему сердце, умеющее любить, отдать ему последний луч света во вселенной. В его подчинении демоны, в его подчинении чужие жизни, а у неё лишь море, тёплое, как и кровь, которую он чувствует на своих ладонях. Но она будет ему улыбаться.
Ещё будет, ради кого умереть.
А ради него она умирала уже тысячи раз. Она уже уничтожала своё сердце, дарила ему свою кровь, о которой он забывал.
Так будет вновь.
Но знала ли об этой вечной борьбе Рита Мэй? Время сберегло её память, но судьба не готова сберечь её душу. Канонада чужих сердец предвещала скорый конец беззаботной жизни. Глаза напротив, в один момент пришпилившие Риту Мэй к спинке стула, обещали лишь скорую муку, что будет длиться, кажется, дольше вечности. Тот, ради кого придётся умереть. Но, быть может, жизнь смилостливится над нерадивой Сорель и дарует ей то, ради чего стоит жить.
Демоны всё ещё хохотали, укладывая её на жертвенный стол. Он смотрел на неё с нескрываемой ненавистью. Он постоянно забывал, что вкус крови станет ягодным. но он всегда уважал право первого удара и оттого ей всегда была дарована короткая передышка перед тем, как мучительная боль ворвётся в пределы грудной клетки.
Поняв, что сболтнула лишнего, Рита Мэй испуганно взглянула на Киллиана, вскочила, и стул, потеряв хоть какое-то подобие равновесия, накренился и свалился на бок. Рита схватилась за сумочку и выставила её перед собой, будто этот щит мог защитить её от ранящего взгляда. Канонада чужих сердец превратилась в оглушительный звон в собственных ушах. Девушка испугалась страшных теней, испугалась того, что демоны, словно по команде, обернулись почти осязаемым острым мечом и легко легли в руки ожидавших их Господина, Киллиана.
Душа Риты Мэй лежала перед ним на жертвенном столе и ожидала своих ран.
Но нет той крови, которую не скроет первый снег. Нет глаз, от которых нельзя было бы спрятаться, просто скрыв лицо ладонями.
Она протянула руки к мечу, который он держал своих руках. На пальцах пепел его жизней, а в теле - вселенская слабость, в мыслях - неотвратимость и беспомощность. Она всегда просила его закончить пытать её как можно раньше, потому что знала, что кое-что в ней он не способен уничтожить. У неё есть Море, Способное Любить.

+1

6

Только стучать нету смысла – никто не откроет – некому открывать: гроздья рябины полыхают ярко, не справились, не уберегли, не отвратили дурной глаз. Это в сказках – герой, а на деле – дракон, прежде семь шкур сойдет, о шкуры те семь топоров иступятся, а все не человек – зверь. Что же ты боишься, милая? Вышла за порог – порог не черта – за чертой ничерта –  ангел и черт за спиной прячутся, шепчут в уши, слушай, милая, слушай – не ровен час – пригодиться.  Подала страннику чашку с водицей – считается. Перевела бабушку через дорогу – считается. Влюбилась без памяти – считается. А что камень на сердце – легче разбить, чем переплавить в кольцо – так не беда, посчитаем и это. Придет черед, черт свое возьмет, обручальным колечком обовьется пальчик –  под сердцем спит мальчик –  дракон обернется принцем – милая, ну чего ж ты боишься? – поздно молиться. Каждый твой шаг – считается.
Демоны хохотали, ластились к моим рукам, точно домашние псы, соскучившиеся по хозяину за долгие века разлуки. Я улыбался, трепал рассеянно и растерянно их макушки – слюна капала на ладони, прожигая в них дыры. А в дырах тех плескались небо и звезды. Я видел то, что уже случилось – прекрасная Роза, очнувшаяся ото сна, выходила за периметр замка, таяли башни, кричали птицы, умирал Кардинал, раздавленный горем и камнем. Его душа падала вниз, все ниже и ниже, до самого конца, и там, на дне, терзаемая скорбью, она обретала плоть. Нет дьявола хуже, чем бывший любовник. А Роза, не ведая ни о чем, и не печалясь ничем, летела на крыльях – странствующий герой пробудил ее своим песнопением, суля свободу и счастье. И было им невдомек, что не вечны свобода и счастье. Дни сменялись неделями, недели перетекали в года – увяла ее красота. Герой вновь отправился в путь, а Роза, окруженная выводком из десяти крикливых детишек, осталась одна – доживать свой век у края непроходимого леса. Детишки стали волками, она превратилась в легенду, и только Кардинал, глядя на людской, такой пошлый и скоротечный мир, лелеял в глубине своего угасшего сердца план отмщения. Я видел и настоящее – демоны не скупились на истории – это была ночь, светила луна, Кардинал восседал точно на троне в глубине обветшалого кресла, и стены, обитые войлоком, глушили его слова, отчего те становились только страшней и суровей. Он рассуждал о любви, на сей раз к прекрасному принцу, что стал таковым, едва его отмыли от грязи и копоти, вложили в ладони свирель, на лоб водрузили венец… Но проклятые свобода и счастье отправили и его блуждать по неведомым землям, сквозь города, сквозь людей, навстречу неведомому и такому непостоянному. И вот, теперь, наконец, я мог видеть будущее. Я знал – они встретятся – Роза и свинопас, притворившийся принцем, как когда-то, сто жизней назад, притворялся героем. Они встретятся, и тогда… история Кардинала будет завершена – к добру или к худу.
Чего же ты боишься, милая? Побелело личико, затряслись рученьки, склизким комком замерли слова – не проглотишь, не выплюнешь. Али не говорил тебе я, али не предупреждал – считается?
Я усмехнулся – демоны замерли, готовые сорваться с цепи, разорвать в клочья, развеять по ветру. Я – Другой – обернулся – лицом к лицу, лица не видать – безмолвно шевельнул губами – фас! – фас? Один жест, кивок головы, молчаливо данный с согласия, одна улыбка ободрения, печальный, но твердый взгляд – и нет больше Риты Мей, некрасивой леди в смешном костюме под цвет крови, под цвет отгоревшей рябины. Думала обмануть демонов? Думала пережить бурю? Выйти из полноводной реки, и домой воротиться посуху? Ну так не бывать этому. Это в сказках –  герой, а на деле – дракон. Смерть тому, кто покой его потревожил.
- Милая, mon сherie, ну чего же вы испугались? Право слово, ну… не съем же я вас? – усмешка превратилась в оскал, блеснули в лунном – электрическом – свете – пара клыков – белые зубы. Я и Другой поднялись, как ни в чем не бывало поставили стул на прежнее место, отряхнули ладони – черное пламя с урчание поглотило несуществующую пыль – протянули руку – остов костейманя – успокаивая – вселяя страх – даруя надежду.
- Давайте обойдемся без сцен, люди смотрят, а я ничего вам плохого не сделал. Прошу, садитесь. Ну же!
- Только посмей сдвинуться с места, только попробуй, тварь, и тогда ты узнаешь, что такое боль, на своей собственной шкуре узнаешь, что значит заживо гореть в аду, как горел я, сто жизней и миллион веков, по твоей вине!
Киллиан-Другой продолжал стоять с протянутой рукой, кидая извиняющиеся взгляды по сторонам. Посетители кафе, оторвавшись от поедания пищи и сплетен, заинтересованно поглядывали на странную парочку – взрослый мужчина и испуганная донельзя девушка, явно младше него, явно не дочь… Парой минут спустя сознание зевак, взращенное на детективах, сложит один плюс один, в голове сами собой вплывут цифры экстренной помощи – полиция Марселя не дремлет, граждане бдят – кто-то – из мужчин, а может и женщин – поднимется с мест, начнет спрашивать, задавать вопросы, а то и попросту угрожать – мсье, оставьте мадмуазель в покое, не видите, она не хочет находиться в вашей компании – а ведь МакБрайд в действительности своей и правда ничего не сделал дурного: просто встретится в дочкой партнера, просто прочел документы, просто задал вопрос. Не то, что я.
Взметнулся истлевший плащ за спиной – демоны отступили, сжались, припали к полу с жалобным стоном – я медленно вышел из-за плеча Другого, обошел столик, прошел мимо-сквозь официанта, пожилого господина в сером пальто – у того прихватило сердце, официант кинулся принести воды – запить лекарства, сестра закричала на французском – вызовите врача! Шаг – другой – по обломкам жизней, по осколкам счастья – и вот, я стою перед нею напротив – пальцы мои касаются ее лица – нежно – пока еще нежно.
- Садись. Не вынуждай меня применять силу.
Я ласкаю ее лицо и слышу, как бьется ее, загнанное в ловушку, сердечко. Она не посмеет ослушаться – демоны сторожат отход. Ее демоны – на моей стороне.
- Знаешь, а ведь я скучал. А ты? Ты – скучала по мне? Ро-о-за? – видя ее страх, перед собой, так близко, я не могу удержаться от искушения. Пальцы, ласкающие пальцы, впиваются в волосы, прожигая и прижигая – если я позволю огню гореть. Губы – мои – почерневшие – испещренные ранами – прижимаются к губам, ставя на них печать. Ее не смыть, не стереть, не выжечь другим огнем – из этого, человечьего мира.
Я улыбаюсь.
- Какая страшная сказка.
Кто произносит эти слова? Я, она, или же тот, Другой?

+1

7

Мои святые, я молюсь о вас.
Я взываю к вам и вашему милосердию. Я сберегла ваши Звёзды, я взлелеяла ваше Море, я вскармливала вас в те страшные времена, когда вы были слабы. Но сейчас вы могучи, сейчас вы ослепительны в своём великолепии, так явитесь, и пусть пелена затмит его взор, пусть позорное бельмо ляжет на его глаза постыдной серой раной - не скрыть и не выплакать эту беду. Он рассыпается, он тлеет после огня, на котором сжёг всех свинопасов. Он сжёг все свирели. Он сжёг весь мир и укутал его пеплом. Дадите ему силу - он и вас обратит в пепел, а силу вашу присвоит себе, чтобы обрести плоть. Он омоет стопы моей кровью, искупает в вашей благодати своих демонов, и весь мир заполыхает от сумасшествия. Наши души сгорят по велению его больного рассудка.
Мои святые, я молюсь о вас.
Искупите же свою вину передо мной. Сохраните. Не вложите дрожащую ладонь в цепкий хват его пальцев. Не покажите сердца, скройте его, пусть вся кровь обратится в яд. Пусть море слёз прольётся губительным водопадом невинности и нежности. Он не выживет, познав, что такое тепло человеческое. Он не выживет, если познает радость. Он не выживет, если попытается искренне улыбнуться.
Помолитесь и обо мне. Помогите восстать, пройти к свету через толщу воды в реке Лет. Этот свет, он недостижимо далёк, но я вижу его свет, я вижу его музыку. Мелодия пронзает мой разум и пытается сказать мне, дать ответы. Она знает, ради чего ещё жить, она знает, ради кого мне суждено умереть.
Так уберегите же её, святые, не вложите дрожащей руки, пусть алым окажется лишь одежда, пусть шрамы будут неглубокими. Пусть зима не тронет её сердца. Пусть она не познает страха.
Сберегите, святые, молю вас.
Ради вашего создателя.
Ради шума волн и шороха небес над вашими головами.
Ради цветущей вечности, что вы таите за своими спинами.
Ради прошлого. Ради будущего. Ради того, что находится в потоке времени и вне его.
Пусть он проиграет хотя бы раз.
Один единственный раз не изменит ничего, лишь алмазная крошка среди песков времени.
Мои святые, молитесь о ней так, как я молилась о вас.
А ты, мой любезный, услышь эту мольбу, посмейся над ней от души.
Они не слышат меня так, как веками меня слышишь ты. За что же ты так ненавидишь меня?
За то, что я не желаю молиться своим святым о твоём покое?

И весь мир исчез, будто рухнул, наконец, занавес. Они в пустыне, а под ногами не песок, а пепел и ледовое крошево. На небе холодными иголочками мерцают звёзды, луна темнеет без солнечного света. Кто его солнце? Ветер печален, оттого его холодные ласки кажутся невесомыми. И самое горячее место в мире, которого нет - её сердце, кровящее наружу.
Холодно. Пульс затихает несмотря на то, что сердце должно трепетать, пытаясь спасти душу. Тишина с оттенком звенящего звука пустоты. Невозможно дышать, невозможно говорить.
Мир старый, мир новый. Мир неведомого одиночества и болезненной пустоты. Мир, который сжёг своё солнце и теперь страдает без него. Он забыл о тепле. Он забыл о близости тел и единении душ. Он забыл, кто он.
Она не знает, кто она.
Она хочет молиться, но не обещает.
На серый пепел ложится пятно света, будто от витражного окна. Ещё... и ещё... и ещё... мир наполнялся вечерним светом марсельской  улочки через витрину маленького ресторанчика, стук чашек о блюдца, разговоры, смех, беда и боль. Он оставил за собой серую дорогу пепла - оглянулась назад, теперь горя не миновать.
Не услышали, не сберегли.
Теперь в сердце, через нанесённую рану, сопровождаемая притихшими демонами, заходит Зима, смотрит на новые владения, пока ещё знакомится, пока ещё притихла. Вьюги, ветер, снежинки на и ресницах, вымученная морозом улыбка - всё потом. А пока он выжигает на её щеках звёздное небо. Вот Большая Медведица, горюющая по убитой дочери. Вот Дева, потерявшая свою невинность. Вот Близнецы, убивающие друг друга в схватке за пояс Ориона.
Он улыбался - происходит непоправимое.
Дрожащая рука Риты Мэй легла в ладонь Киллиана. Девушка извинялась робко на французском, присаживаясь на краешек стула. Рита не хотела понимать смысл только что произнесённых клиентом отца слов - это взрослый мир, и она ему не товарищ. Но откуда же столько пустоты за грудиной? Будто впервые в жизни она доверилась человеку, открыла ему объятия, а вместо этого теперь душа разорвана. И лишь ветер: зимний, пустой, безнадёжно потерянный и неприкаянный. Но Сорель ещё согрета лазурным морем, ещё помнит тепло, разливающееся по телу, когда зарываешь ноги в обласканный солнцем песок, она ещё чувствует ветер, пахнущий яблонями и ландышами. И воздушные потоки, гоняя облака по небосклону, плетут из тонких перистых облаков её спасителя. Он ещё бесформенный, неказистый, но уже сильный и уже безоговорочно верен Рите Мэй.
- Я, пожалуй, не откажусь от имбирного чая. - Робко молвит девушка и прячет глаза среди оборок нелепой юбки, которую  незаметно она старалась перебирать пальцами. Вежливый Киллиан, добрый Киллиан, Киллиан-джентльмен тут же подозвал официанта, который с готовностью принял заказ. Ещё немного времени до попытки согреться, а пальцы руки, которую она подала мужчине, будто иголочками покалывает. Вечная мерзлота нашла дорогу к сердцу через левую руку - обручального кольца теперь не видать, путь к вечной любви через безымянный палец потихоньку покрывается льдом.
И пока Рита Мэй обручается навеки вечные с холодом, он, пепельный, целует её, уродует, покрывает чёрными пятнами самой тёмной ночи, прижигает к месту, уничтожает. У его ног - лужа её крови. Сколько жё её, алой, в измученном теле? Теперь она не может говорить, не может кричать - уста запечатаны. Пустота окутана немым криком ужаса, безысходность, кровящая, обессилившая, не заменит трёх слов, которые нужно сказать, чтобы обрести спасение.
Волна тепла прокатилась по коже - Рита Мэй отхлебнула немного тёплого чаю и оттого улыбнулась Киллиану доброжелательно, даже немного обворожительно, что сделало её на мгновение красивой, будто солнечный зайчик поздоровался с мужчиной напротив неё в морозное рождественское утро. Но его уже ничего не тронет - они будут уничтожены, и алый не помог им спрятаться. К сожалению, он ещё не ослеп, он смог найти их.
Мои святые, я молюсь о вас. Вы не искупили свою вину передо мной, вы не сберегли. Дрожащая рука легла в его костлявую ладонь. Моя кровь уже омывает его стопы. Так берегитесь же, мои святые, берегитесь.
Рита Мэй улыбается, с каждым глотком находя в себе силы и прогоняя зимнюю стужу.
- Вы обмолвились о сказках, месье МакБрайт. - Робкая птичка осмелилась чирикнуть что-то на своём дикому хищнику, замершему в прыжке. - Вы когда-нибудь писали что-нибудь? Или, быть может, для кого-нибудь? Просто, знаете... - Рита перешла на французский, понимая, что на английском ей сложно подобрать слова. - Когда приходят холода, то совершенно невозможно собрать образы, соткать их в реальность. Зимой всё зыбкое, будто песок. Или пепел. Возьмёшь горсть в руки и, - девушка изобразила нечто вроде взрыва, но не рассчитала, увлёкшись, недоглядела, и стол чуть пошатнулся, возмущённо звякнув фарфоровой посудой. Но ничего не упало, ничего не разбилось. В человеческой вселенной пока что всё было в порядке.
Последняя капля крови упала к его ногам. По опустевшим сосудам разливалась ночь, звёзды сияли на губах после его поцелуя - Стрелец успешно выстрелил в Зайца. Ей теперь не молиться, не плакать. Ей теперь умирать, не познав более запаха Моря. Она смотрит на него и понимает, что только одно способна вымолвить. Три слова спасения. Три слова, и мир исчезает, превращается в зыбучие пески, за которыми пустота. Ей не нужно говорить - он запечатал её уста, а, значит, способен услышать всё, что она не скажет. Лишь взгляд в его глаза, за серостью - пустота, ещё чуть-чуть, и бельмо обратится в пустые глазницы. И поделом.
- Закрой мои глаза.
Мои святые, я молюсь о вас.
Я взываю к вам и вашей печали. Закройте глаза и вы. Ослепшие - мы исчезнем оттуда, где боль.

Отредактировано Rita May Sorel (20.09.2017 18:25:30)

+1

8

У насилия нет не ни имени, ни лица – алеющая усталость. Рябь на скуле, отпечаток зубов, пятно – гноящий нарыв – помнить разрешено. Посмотри, как я ору, вырываясь из мяса и мрамора, из потемок лестниц, подвалов, стихов, припорошенных снегом и страхом. Посмотри, как вязну в твоих глазах, как пустыня загребает пригоршней звезды, обращает в песок слова – открытая рана набита солью, сколько ни заживай – кровит – шей по живому.  Пальцы крошатся в пыль, на костяшках прорастает узор – мятное волокно вьется, плещет – (не) наступит февраль – молоко на губах утереть может одна только старость (не гореть тебе, милая, тлеть, болеть). И когда выше города в новостях поднимается кромка льда, нужно твердо помнить обрывок фразы, подслушанной в переполненном вагоне метро: нельзя отворачиваться, нельзя открывать карту. Но ноги уже увязли – чтобы жить в отражениях змеям необходимо тепло – и даже половина бомбы раскрасит стоячую воду в синий. Так ныряй же, не бойся, дважды не утонуть – синий соскребет ржавый корост, из зелени расцветут ромашки – солнце во мраке неугасимо, сизый сумрак – моя любовь. Из положительных героинь, милая, редко кто доживает до двадцати семи – не сможешь и ты. Время пред- и за- (ве)ршено – дырявое решето, секунды просыпаются сквозь, вскользь. Сколько ни наводи мигрень с четырех сторон, сколько ни отхаживай подорожником – в искаженном мире все отражения лгут. И я бы мог точно последняя мразь, точно полуночный тать, наползать, бесшумно хватать, мять, глотать, на груди твоей засыпать, не кричать, не шептать, не звать, лежать и смотреть – но –  останься по воле своей (без тебя не жить, умирать), иль развейся в метель – из газетных вырезок, рандомных статей –  на восходе.
Когда девушка приняла его ладонь, несмело, дрожа точно загнанный в ловушку зверек, он вздохнул с облегчением. Память услужливо подсовывала ему фрагменты событий, настолько еще свежих и ярких, что бросало в жар – о другом безумце, о пустынной крыше, о холодной стали и глухом хлопке -  казалось, еще немного повторения, и откачивать придется не старика и не странную француженку с глазами олененка, а его самого. Но, к счастью, обошлось. Холодный мистраль пролетел рядом, задев лишь на мгновение своей стужей. Мир не опрокинулся, не перевернулся, на линиях проводов не случился обрыв. Рита Мей вернулась за стол, принесли чай – тихо, мирно, точно и не было этой вспышки, точно никто не пострадал, не умер, не сходил с ума – с орбиты, чтобы попасть в царство бесконечных теней. Мужчина провел пальцами вдоль вспотевшего лба – капли успели остыть и теперь неприятно липли к разгоряченной коже. Это ничего, ничего... Ой ли? Демоны смеются: Другой – не такой, Другой – пустой, не мертвый и не живой, вку-у-у-сный.
А у меня нет иного пути, только на абордаж. Горы плавятся, текут вверх, собираясь над головой тягучим свинцом и серебряной ртутью. В пустыне есть только ветер и нет совсем кораблей – стоять по локоть в граните, гранатовую корону носить поверх золоченой золы. Слово твердеет и падает громко – что это: рука, волосы, край ткани, дыхание или звук? Ты касаешься меня своим кровоточащим сердцем, падаешь вниз, но взлетаешь ввысь. В два часа по утру – в январе – мрамор поет на неведомом языке. В два пятьдесят один –  в январе –  на улице замело все следы. Скажи, как тебя спасти? Скажи, почему ты не хочешь спасения?
- Молишься? Ну, молись, молись… Только помни – глаза закрыты у одних мертвецов. Твой же срок выйдет через год, тогда и свидимся.
Демоны плясали по кругу, хватали одежду, рвали в лохмотья, в лоскуты. Я держал ее руки в своих ладонях – холодели, белели, покрывались инеем. Прекрасная дева, луноликая, она таяла, но виной тому был не жар, а холод. Обнаженное тело ее, человеческое, мялось в бумажный лист. И я бы мог расправить, переписать заново – новый рассказ, новый конец – кот-мурлыка, пригоршня малины, сладкая нега, солнечный поцелуй поверх острых ключиц. Веретено крутится, нить тянется – а уколешь палец – спи. Но сухие листья не научились греть, звездная пыль порошит ресницы – милая, (не) смотри в глаза мои, там, внутри черный зной на ночной колеснице. Больше не страшно, милая? Больше не холодно? Я спалю тебя своей чернотой – за чертой – лишь ковыль да вьюга кружится. Демоны смеются: бросила платок на перекрестке семи дорог – принимай суженного. А отведешь взгляд – плати.
Имбирный чай пах почему-то печеным яблоком. Киллиан – другой – притянул к себе стопку листов, по глянцевой поверхности перо скользило без охоты, надрывно. Буквы стекались в неровную вязь – резкий подчерк, короткие фразы. Ему хотелось закончить все это как можно скорей – Рита Мей не была ему ни помощником, ни приятной компанией для задушевной беседы. Да и какая беседа, когда приходится постоянно следить – что выкинет она в следующий миг не известно. Мсье Сорель обмолвился как-то раз: «Не от мира сего девка, что с ней делать не знаю. Толи пороть, толи ждать. А чего ждать? Вся в бабку пошла».
Мне, милок, тридцать три годков столько раз перепало, что не землю топтать, в земле лежать, а все молода, все мало.
Демоны смеются: колдовство в крови – от зари до зари, сколько не ищи, сколько не беги – от судьбы не скрыться.
Синяки сходили не по своей нужде. Роза корчилась – возле рта скопилась кровавая пена. Ошметки ее латали мою истлевшую плоть – жизнь за жизнь, и никак иначе. Демоны смеются: попала, пропала. Да только мне не до смеха. Добровольная жертва – услада света – не выбор, и не душа. Безвольную куклу легко ломать, раздирать на часть, корежить, заново собирать. Но мне нужна не кукла, а Роза.
- Почему? Зачем ты так поступаешь со мной?
Демоны смеются: поделом. Управлять сворой – проклятье и ноша.
Киллиан отложил ручку – вроде бы все. И вовремя – столешница взбунтовалась, задрожала посуда, чудом не опрокинувшись на них двоих. То-то была бы потеха – по морозцу да в мокрых штанах.
- Рита! Mon Dieu! Ну что же вы так… неаккуратно? – в голосе другого проскользнули глухое раздражение и укор. Что, черт побери, я вообще здесь делаю?
Демоны смеются: что ты не знаешь, то знает он, тот, что стоял за плечом, наперевес с мечом и щитом – губил-хранил, защищал.
Мужчина медленно вздохнул и медленно выдохнул. Для полного счастья ему не хватало теперь только наорать на эту мадмуазель, выместив на ней все свое напряжение. Не зря, ох как не зря Киллиан начал злиться, едва она вошла в кафе. Ведь чувствовал – рано встречаться с людьми, но нет – решил превозмочь?, вот и получай по самое не могу, мучайся и скрывайся – но не срывайся, лицо не теряй.  Он попробовал улыбнулся – криво! – зацепиться за что-то абстрактное, безопасное, но, как назло, повсюду были лишь белые локоны. Это ничего, ничего... Ой ли? Демоны смеются: Другой – не такой, Другой – пустой, не мертвый и не живой, вку-у-у-сный.
- Сказки? Сказки… Напротив, дорогая, сказки можно писать только зимой, когда все, как вы точно подметили, зыбко. Роза и Кардинал скорее станут детищем вьюги и терпкого грога, чем июльской жары. А, впрочем… - из-под стола, хихикая и подвывая, высунулась косматая харя. Ладонь потянулась к загривку – пожурить – но затронула только воздух. Киллиан смущенно почесал подбородок – ну и привидится же.
- Я закончил.
Демоны смеются:во сне что не поворот, то петля. Закрой глаза, просто закрой глаза - талая слеза скатится по щеке, не тебе и не мне, и каждому по заглугам.

Отредактировано Cillian McBride (08.10.2017 23:29:58)

+2

9

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Молись вместе со мной, выдай себя, расскажи, во что ты веришь: в прошлое ли, в будущее ли?
Я хочу послушать твою сказку о нас, что вырывается из твоих уст болью потери.
Я хочу услышать, как ты взрываешь воздушные замки своих мечтаний, как в них пропадаю я, погребённая под небесами.
Не ненависть - боль. Не саван - кровь. Не слова - шёпот. Не демоны - ангелы. Твоя душа - кривое зеркало, битое, нитками перешитое, заплатами золота и искусства скрыты слабые места, да что толку, если сквозь них сочится ядовитая боль твоя.
Я хочу послушать твою сказку о нас.
Как однажды Принцесса, придерживая свои многослойные юбки, забралась в тёмную, страшную пещеру не по принуждению, а по доброй воле, и там нашла не Зверя, а разумное существо. Он мог бы казаться ей ангелом, сошедшим со страниц сказаний (а может и проклятий), она могла бы полюбить его, как брата, как отца, как сына - про святой дух умолчим, не к месту. Кожа его - серое полотно, разум его - гавань туманная, мысли его - путы, да только окаянные ли? Он взял себе имя - Кардинал.
Принцесса вела его к свету, Кардинал тянул её к себе во мрак.
Так они и застыли в полумраке, в полумире.
Мы пронизывали реальности, сквозь времена и истории, оборачивались ветрами. Так угадай же, кто из нас Норд?
Мои глаза закрываются, чтобы открыться вновь и взглянуть на тебя, моя печаль. Вечное спасение, вечная боль, мне без тебя не существовать. Моя печаль, моё проклятие.
Там, где ты, меня нет, оттого глаза и закрыты. Свет виден ясно там, куда он никогда не проникнет.
Надежда расцветёт там, где её не ждут.
Лепи из моего тела своё, горюй обо мне, пока я молюсь святым.
Не ангел, не зверь - человек. Чувствуешь её, человечность? Чувствуешь её, боль и жалость?
Смотри в неё, в её глаза, внимательно, видишь её, нетронутую ветрами невинность? Ни Норд, ни Зюйд не тронули её, и она не боится тебя, она боится того, что в тебе. Как когда-то я.
Лишая меня тела, ты даёшь мне голос, и я становлюсь нетелесным, я направлю тебя.
Смотри.
Чувствуй ладонь мою на своей щеке, сухой, словно пергамент. Повинуйся ей, поверни голову и смотри в её глаза, прямо, безотрывно, даже не моргай, ведь за закрытыми глазами - ночь.
В её глазах все ответы на твои вопросы.
Смотри. Чёрт тебя побери, смотри!
Как ты не видишь? Как ты не видишь за невинностью почти ангела то, отчего я покидаю тебя вновь и вновь? В них что-то большее, чем борьба наша вечная. В них что-то, что сильнее твоей крошащейся любви. В них то, что увидел ты однажды во мраке.
Свет.
Надежда.
Сво-бо-да.
Повторяй это слово по слогам каждый раз, когда убиваешь меня. Вспоминай каждый раз, когда становишься плотью моей, но не кровью. Южный ветер согреет твою душу, высушит твои слёзы, даст тебе жить полной грудью. Южный ветер, что пришёл в твою жизнь с Лазурного Моря, полон любви, о которой ты, может, доселе не ведал. Он полон любви к свободе.
Даруя тебе себя, я становлюсь свободной от тебя.
В этот момент ты живёшь, потому что можешь дышать свободно и называть меня по имени. Пока есть ветра, ты можешь называть меня именами, которые принадлежали мне. Привязывай меня к себе - и ты меня потеряешь. А отпустить уже не можешь.
Но я могу взять тебя за руку.
Смотри, как свобода коснётся тебя, и тем самым наденет на твои запястья кандалы. Ты обручил меня с холодом, а я лишаю тебя свободы.
Рита Мэй на мгновение забывает о договорах, бумагах, взрослых проблемах. Рита Мэй перестаёт понимать, что происходит. Она слушает мужчину напротив жадно, прикусив нижнюю губу, чтобы та не дрожала и не выдавала волнения. Но дышала девушка часто-часто, сердце билось быстро от волнения и тревоги. И стоило Киллиану положить ручку на стол, как Рита цепкими, худыми пальцами схватилась за рукава его рубашки, перебирая, сминая ткань, будто каждая ниточка приведёт её к спасению, хотя она уже обручена с вечной мерзлотой, и ничто не спасёт Риту Мэй от вьюги - она найдёт её даже на другом конце света.
- Вы тоже видите их, месье МакБрайд? Вы видите их? Вы видите, как она умирает у него на руках? Вы видите, как Принцесса спасает Кардинала? Вы видите, как Кардинал убивает Принцессу? Только не молчите, милый месье, не молчите! Скажите, что вы тоже слышите их, милый, добрый, хороший месье... Умоляю вас, я буду молиться о вас, только скажите.
Рита Мэй даже моргать отказывается, только бы не перестать смотреть в глаза Киллиана, когда она, казалось бы, впервые поймала его настоящий взгляд.
Чувствуешь, как я пропадаю в твоих руках? До чего же, должно быть, тяжело дышать, когда она смотрит на тебя такими глазами в тот момент, когда я вновь ускользаю от тебя. Но не печалься, мой милый, пусть демоны утрут твои слёзы, они холоднее мрака болезненной души твоей, они бесполезнее моих молитв к оглохшим святым.
Через год, ты обещаешь нам встречу через год. Она будет бояться тебя, а я опять облачу тебя в плоть и убегу, рассекая вечность, волны Самого Тёплого Моря, о котором ты никогда не узнаешь. Но она будет впредь под присмотром, ведь где-то там, в небе, будет её облачённая в облако надежда. Пугай меня, наслаждайся страхом. Но ты никогда не лишишь меня того, что даруешь невольно сам.
Сво-бо-да.
И вот он мрак. Закрыты мои глаза, и ни одна сила не способна заставить меня взглянуть на тебя, обретшего новое лицо. Как ты там сказал? Я - мертвец. Увидимся через год.
Каково это, когда я умираю в твоих руках? Когда ты не слышишь меня? Когда моя кровь у твоих ног, когда моё сердце не бьётся, когда улыбка моя замирает уже на твоём лице по праву перешедшей плоти.
Во мраке всё начинается. Во мраке всё закончится.
Во мраке закончилась и я.
Луч света прорезает время, расстояния, реальности. Луч света свободен, как ничто больше в этом мире. Он разбивается о поверхность призмы красками, и слышен звук, который всё больше и больше становится похож на песню.
Принцесса сидела среди высоких трав. Светлую макушку её освещало солнце, будто оно гладило её по волосам, успокаивало.
Принцесса пела глупую песенку о любви, популярную в те времена. Издалека ей вторила свирель. Принцесса знала, кто помогает ей петь, оттого она улыбалась, но не показывалась, а, напротив, пыталась исчезнуть в траве. Она плела венок из полевых цветов. Простой, неяркий, и Принцесса подозревала, что тот, кому она его плетёт, никогда не одобрит её работу.
Но вот последний цветок нашёл своё место в венке, и Принцесса тут же вскочила. Светлая макушка показалась в траве, чтобы на секунду исчезнуть - девице нужно расправить свою многослойную юбку.
Слышит - свирель всё ближе, значит, пора бежать как можно быстрее, пока он её не догонит.
Принцесса, звонко смеясь, бросилась наутёк от свирели и её песен, расставив руки в сторону, будто она птица, летящая на свободу.
В её мире, тот, к кому она бежала, был ярким пятном - в луговом цвете тёмное видно всегда. И мудрые нянюшки всё пытались огородить свою воспитанницу от странного, мрачного чужака, но Принцесса бежала к нему, сегодня - чтобы надеть на его голову венок и посмотреть, идёт ли его серым глазам солнечный свет. Слышит ли он её смех? Слышит ли её скорое приближение тот, кто зовёт себя Серым Кардиналом?
Слышат ли они оба, как Рита Мэй, ослабшим голосом, не унимаясь, спрашивает Киллиана:
- Умоляю Вас, добрый месье, скажите мне, Вы видите, как Принцесса умерла на руках Кардинала? Вы видите, как она вновь вернула всё вспять, позабыла всё, чтобы простить его?

+2

10

- Нет, любовь моя, я не слышу.
Если уходить, то сквозь болотную топь.  Если вести –  через непроглядную дичь, не вздохнуть, не выдохнуть, всюду гладь да тишь – лес дремуч и тропы не видать – все тропы замело снегом.
Ирония просыпается между пальцами пожухлой травой, скрепит на зубах. Розы вянут в высоком бокале, а сколько их было, чарок этих – не счесть, не пересчитать, не напиться вусмерть. Жемчуг поглощает свет, глотает солнечных зайчиков, наполняя пригоршни соленой правдой (правда эта у всех своя), горечь перекатывается на языке – печеное яблочко хоть и прошло огнь, а все ядовито. Заплесневелый хлеб, сухая горбушка – и нищему не подать, а все оттягивает карман, выбросить – потерять – жалко – на память.  А из каждого угла (не ищи пятый, не найдешь) – тьма и лица. Безумие глядит с четырех сторон, помигивает: «Что же ты... Расскажи! Сочини сказку! Поведай, как стал таким, неприкаянным». В глотке клокочет смех, коли не сдюжишь – расплещется, а потом хоть потоп, хоть не расти трава (радость на всех одна, как и горе). Да только сказки – людской удел. Кто силен, кто смел, в итоге получит приз. А мне – головой вниз – ходить по канату. День за днем идет не на скорость, крошится в кошелек. Когда он наполнится, придется платить по счету, а после идти сызнова. Но судьбу можно и перехитрить, если знать, о чем и кого просить – отсрочит. Моя повесть строится из многоточий, твоя из сплошных запятых.
- Нет, любовь моя, я не вижу.
Я не был похож на других (чешуя налипла на пальцы), и, покуда ты выплетала узор на пяльцах, я пришел из степи. Говорили – я мог босяком по огню, говорили – колдун, чаровник, кудесник. Старая песня – без крыльев не полетит. Заломили руки, выкручивали суставы, говорили – и были правы – сжечь, растоптать, исколоть, в муку измолоть, изготовить в печи – будет не хлеб, кулич – к празднику (птицы петь перестали –  что же вы наделали, люди добрые?) Танцевали поверх костей, приглашали гостей – поглумиться. Праздник – неделю. Пир – коромыслом (по кривой). Добре!
Я лежал на земле, в алой золе, растерзанный точно зверь, без зубов, без глаз. Что тогда, что теперь (гниль переломанной плоти), никто не спросит – зачем?
Пережженные косы истончаются мятный войлоком, липнут вьюном, разливаются вином по бокалам; лицо – восковой огарок, окурок от сигареты – не дымит, но жалит. Ворон кричит – не надо. Ворон кружит – не троньте. С юга наползают тучи (им бы по-хорошему: на коровьих кишках, на рогатинах, на ярких камешках, да кто же решится?), небо меркнет, пока бредешь. У ментола нет вкуса, сначала холодно, потом тает.
Кристаллировать злость, прогонять голод, упорядочивать знания, изживать беду, вышивать крестом по кресту: тому богатство и слава, этому червоточина, а куда выведет, сам решай. Из степи – лишь песок да морок – у степных цветов удушающий аромат. Потом не сказали: не виноват. Потом сказали: виновен.
Веточка можжевельника припорошена снегом. В огрубелых пальцах измята красная ягода – рябиновый плач. Так скажи мне, милая, кто я для тебя – чудовище и палач?
Я смеялся тогда без причин, в волосы цвета ночи заплетал опьяняющие алые розы и ядовитые травы, а теперь – серебро, ледяная пустошь и гладь, да так что имени не разобрать, а и было ли у меня имя? (шумит болотный ковыль – ступай осторожно)
Едва минуло один оборот – колдун у ворот (колокол прозвонил дважды, на третий сорвался – конопля перешла на другую сторону, изменила камню, богу; хижины задрожали, проросли хмелем и чередой). Сколько ни харкай рвотой, ни кричи, ни хрипи – не услышат и не придут (из наступления в оборону – малый круг – по кровному праву, чин-чином). Глаза – воронье золото, блестят и сверкают, смеются. Не пугайся, милая, не про твое дело, тебе-то уж и терять нечего, что было – вышло (истине уходить за грани). Им же выпала червоточина, крест на кресте, собачий хвост, притороченный к перекрестку. Сколько ни катай теперь по блюдцу червивое яблоко, сколько не заглядывай под покров – тьма и холод, оскаленный остов, гарь не выветрить, не изжить (скалы наступают, а ветра дуют низко).
Я уничтожил всех, прижал любовно к груди, а теперь – говори – что мне твоя свобода? (ржавеющие оковы)
- Нет, любовь моя, я не знаю.
Из многоточий не напишешь роман (действие прерывается), и если любовь обман(ка), то и я не горой романа (легче совладать с алмазной горой, чем с единственным предубеждением).
От бочага веет тиной (болотный огонь завлек в трясину), захлебывайся и тони. Не второй раз, так первый, надо же с чего-то начать. Не захотела купаться в синем, будут черви и грязь. Не захотела идти – потащат. Кочки выскальзывают из-под ступней (говорил же тебе, осторожно), каждый шаг как последний – некому заступиться, некому застрелить, - считается.
Вот теперь Я-Другой испугался по-настоящему. Туман как снег, а снег как песок – колет, сыпется. Демоны уходили, исчезали в гомоне и тишине: больше им не стеречь, больше не защищать, убивать и калечить. Безумие ходило под руку по кругу – глаза у нее были карие. Безумие хватало за обшлага и манжеты – люди, у которых не было ни лиц, ни имени, вырывались в реальность, кололи ножами поверх сердца (материя трещала по швам, не доглядишь – порвется). Принцесса и Кардинал – это вообще кто?
Память играет с Я-Другим в нарды – руны раскинуты, да только вот чтобы собрать портрет, требуется два игрока. Тишина – зыбка, над тишиной туман – стелет пуховое покрывало. В нем бы закутаться, разнежиться, заснуть, но демоны знают все наизусть – уходя, хлопают ставни. Не Норд, Зюйд развеял отраву, теперь расхлебывать, стреножить коней, впереди пропасть, не переправа - на камне камень (рябиновое вино нужно выстаивать не один год, на березовых почках и рубиновых углях – совы ухают, призывают стужу, официант разливает в чашки осиновый сок). Любит, не любит – черт его разберет (ласковым словом все равно не помянет). А ночью все лица – серы.
- Рита, прошу по-хорошему, уберите руки. Мне не хочется применять силу, и испортить вам все впечатление от нашей милой беседы. Но, признаться честно, я не люблю, когда меня хватают. Особенно в публичных местах.
- Нет, любовь моя, я не помню.
Черный клинок изошел на нет – не вынес прикосновений (омут памяти – рассвет в пустыне, закат в степи).  Ледяное копью в цель разит точно (моя повесть стоится из многоточий, твоя же из запятых, но запятая скорей обратится в точку – конец близок). Рубиновое сердце перестает биться в моей руке – холод его опалит, холод испепелит, закует в бездушный гранит (посмотри, как я кричу, вырываясь из мяса и мрамора, чтобы быть с тобой, стать сильней).
Спи, любимая, в твоем сне мы вдвоем будем гулять по полям, поросшим вереском и ковылем, срывать ромашки и маки, из них я сплету венок, свернусь возле ног, а ты вплетешь в мои волосы алые розы и ядовитые травы. (и я вновь научусь смеяться безо всяких причин). Конец не таков, как зачин – разительные отличия (убил ту, что вопреки нормам приличия, плакала над курганом - горько)
- Нет, любовь моя, я не хочу помнить.
Ирония просыпается между пальцами, скрипит на зубах – крошится – горе множится, отражаясь в каждом осколке стократно (из всех лиц с четырех сторон твое лицо ясней). Но по пальцам кровь, на ресницах снег – зверь откусит по локоть, стоит отвлечься. Время не лечит, а бессмертие не предает сил (стая мотыльков улетает к звездам). Убегай, любимая, пока можно, убегай от меня.
Тишина возвращалась, придерживая тонкими пальчиками подол подвенечного платья, боялась потревожить сон, но я к тому времени уже проснулся. Фигуры опали, кафе растворилось в рассветной дымке – не было ничего. Ночь – не более чем промежуток времени. Я – не более, чем точка на поверхности небесного тела, для которого любовь и бог совместились в изображении нелепой девочки в красных одеждах. Но вот ночь закончилась, сон истончился, демоны спрятались в длинной тени – фонарь освещал комнату на третьем этаже неровным светом. Я допиваю бутылку шампанского (красные ягоды всплывают вверх вместе с невесомыми пузырьками), на душе муторно и как-то по-нелепому скорбно. Как будто случилось что-то, что я мог предотвратить, но, в силу причин, не зависящих от моего желания, этого не произошло. Я помню, как встретил ее, помню, как делал записи поверх облитой глянцем бумаги, помню, как она цеплялась за мои руки, как заглядывала в глаза, хотела сказать что-то, но не решилась – до последнего –  человека и закрытия. Я даже помню, как добирался многим позже, посадив Риту Мэй в желтое такси, сквозь вьюгу и сумрак к своем отелю, поднимался по лестнице, открывал дверь пластиковым ключом – намагниченной картой. Однако же, странное и непонятное чувство пустоты кричит во мне на сотни разных голосов и тональностей: «Ты упустил! Ты не смог! Ты потерял ее!»
Да вот только кого?
- Что за чертовщина…
Ноутбук хранит в своих недрах грустное откровение: Кардинал убил Розу, Роза спасла Кардинала. Бег по кругу, бег без конца.
Пальцы замирают поверх клавишей – и это правда то, что я хотел написать? Не уверен. В глубокой юности, когда я кричал посреди ночного кошмара о том, что в этом мире нет места для человека, познавшего суть вещей – страдание, боль, исчезнувшая надежда, любовь, что прервалась на середине, едва достигнув своего апогея, - я едва ли мог предположить, что кому-то придется расплачиваться собственной кровью за это знание. Пусть даже эти кто-то были и есть не более чем плодами моего испорченного и извращенного воображения. Пусть даже эти кто-то были и есть людьми, которых я знал, которых я любил, и которые в один прекрасный момент предали меня, оставив наедине с собственными бесами – на перепутье дорог. Битва с ветряными мельницами заведомо проигрышная, если упустить один интересный факт – чем размахивать впустую мечом, лучше устранить причину. И, нажимая сейчас на кнопrу delete, я убиваю ее (снова), чтобы предотвратить печальное следствие. Пусть на бумаге, хотя бы так. Взамен я клянусь, что придумаю другой конец, Роза не встретится с Кардиналом, Кардинал не полюбит Розу, в итоге все будут счастливы.
Я улыбаюсь – шампанское пьянит.
- Закрой мои глаза.
Но, к сожалению, я-то знаю, что буду смотреть до последнего, до тех самых пор, пока курсив не забьется в неровном сердечном ритме посреди заметенной снегом пустыни, белесой простыни.
Зыбить.
Не помнить ее лица.
Демоны смеются: а сможешь?
Я улыбаюсь – я не хочу лгать.

Отредактировано Cillian McBride (Сегодня 11:13:33)

+2

11

Рита Мэй вернулась домой бледная, будто руки её касался не живой человек, а мертвец, возжелавший лишить её жизни.
Ни жива, ни мертва, покинута, брошена - странное чувство. Не пожалели, не сберегли, вырвали сердце из груди, а кровью её омыли ноги путника. Он ушёл, ступал по снегу босыми ступнями, красным по белому, чернилами по бумаге "я назад не вернусь".
Красный саван не уберёг, и он рухнул перед зеркалом.
Нелепый наряд не спас, он остался где-то в запутанных коридорах.
Улыбка, замершая на губах, исчезла, эту маску более не вернуть.
Она плетётся на ватных ногах, пытаясь скидывать за одеждой воспоминания, пытаясь перекроить память, пытаясь проводить черты между реальностью и выдумкой - двойные, сплошные, жирные, их нельзя пересекать, это смерти подобно. Но и Рита сейчас подобна смерти - тихая, бледная, тоненькая. Оттого и желаемое не случается, оттого и путаются мысли, оттого и пустота где-то там, где глубже, чем сердце, глубже, чем душа. За пределами границ, за пределами немыслимого, спрятанное в боли времени и течении биения сердец.
Рита немного очнулась, когда оказалась перед зеркалом.
Смотри...
И она смотрела на себя во все глаза, испуганно замечая в зеркале отражение движения теней. Они, демоны, проследовали за ней по глупой привычке, их же отпустили на волю. А им смешно, им занятно наблюдать, как люди идут против предписанного, против вечного, как рвут себя, перешивают, кроят и режут вновь и вновь, заявляя, что они сильные, что они могущественнее, чем судьба, да только кто их услышит, ведь боги мертвы. Одни демоны - ангелы - сидят по углам да насмехаются, до тех пор, пока не придёт им срок выполнить свою службу перед своим Господином.
Это же сон, всего лишь сон, так почему бы не закрыть глаза? Сомкнуть веки крепко-крепко, посчитать кудрявых барашков, будто облака скачут через полную луну, да уснуть себе, чтобы с рассветом забыть обо всём.
Чтобы с рассветом забыть обо всём, что Принцесса так и не сказала Кардиналу. Он никогда не читает между строк, а ведь всё просто.
Риту Мэй ждёт мягкая перина.
Здесь нет ненависти.
Одеяло пуховое, воздушное, будто бы ещё одно облако.
В дырявом сердце никогда не будет ненависти.
Постельное бельё пахнет наступившими морозами.
Ты ненавидишь этот мир за нас двоих.
Мама Риты потушит свет в её комнате, так и не рискнув потревожить молчаливый покой своей дочери.
Ты ненавидишь этот мир настолько, что мне каждый раз больно слышать "любовь моя".
Рита Мэй снимает тапочки и покорно ложится в кровать, как только гаснет свет.
Сколько принёс ты мне боли, сколь страданий, сколько раз ты убил меня, а теперь отказываешься от своего долга.
Девушка вдыхает полной грудью, а затем поворачивает голову и смотрит в окно. Ночью небо чистое, благодарное, ночью небо ещё выше, а звёзды кажутся нереальными, стоит только представить, что они - чьи-то планеты.
Переписывай вновь и вновь, сколько можешь, но ты никогда не избавишься от себя и того, что ты уже забыл. Ты же чувствуешь её, человечность?
Тишина скребётся в углах, шушукается вместе с демонами. Рита слышит их разговоры.
- Мадам Тишина, слышали ли Вы, что Кардинал и Принцесса опять сыграли в дурака?
- Да быть того не может, дорогой мой Демон! И им ещё не надоело? Я скоро с ума сойду от их партий!
- Что поделать, Мадам, видимо, совсем умом тронулись от своих чувств.

Рита Мэй шумно вздохнула, тем самым спугнула громкие пересуды, и повернулась на бок.
Когда мы только встретились, я думала, что мы будем свободными вместе. Будем гулять по звёздам, рисовать ветрами и не знать печали. Но кто же изуродовал тебя, назови мне его имя, когда-нибудь назови... Я не слышу тебя, я могу лишь говорить, я могу лишь смотреть на тебя. Закрыв глаза единожды, я не могу перестать смотреть. И я буду шептать тебе ночами то, что никогда не скажу. Я спрячу во тьме твоей души самое светлое, что берегла для тебя. Додумайся сам, закрывая глаза. Теперь солнце взойдёт только для тебя.
Громко хлопнули неприкрытые ставни. Рита Мэй подскочила от этого звука, будто от взрыва. Она так неловко уснула.
Теперь дышалось легче, будто Принцесса ушла. Хотя он звал её Роза.
Но легче не стало. Душа обратилась в кусок льда, да и не мудрено - Рита Мэй повенчана с холодом. Только кольца на безымянном пальце не хватает, а платье подвенечное и так из лунного света соткано.
Рита Мэй понимает, что не желает больше оставаться в своей комнате, стены - тюрьма без решёток и дверей. Что за странности, что за чудеса - быть пленённой в собственном доме.
Но негоже невесте оставаться в родительском доме в первую брачную ночь.
Рита вновь обувается в тапочки и бегом стремится на улицу, на террасу. Холод ждёт её, и как только он колко касается её щеки, она успокаивается. С суженым и дышится легче, и горести, стягивающие грудную клетку тугими ремнями, ослабевают.
Сказочнице холодно, каждый выдох обращает воздух вокруг в облачко пара, слепо застывающее невидимыми, неосязаемыми кристаллами.
Что с тобой, милая, кто растревожил твой покой? Ты спала так долго, ты спала столько зим...
Рита Мэй всё ещё на ватных ногах, но она упрямо идёт вперёд, будто там, во тьме, прячется её солнце - не согреет, так сожжёт дотла воспоминания и боли, всех демонов и всех ангелов, чтобы не осталось ничего. Солнце сожжёт Кардинала, Солнце не пощадит Принцессу, Солнце изничтожит все тени, и не останется ничего, что могла бы сохранить память.
Но Рите до солнца идти столько же, сколько Принцессе, лишившейся плоти, пытаться прикоснуться к Кардиналу. Он не почувствует её, а ноги Риты Мэй согнутся безвольно в коленях, и она упадёт, освещённая лунным светом.
Она оставила за собой следы, и они прерываются. Рита падает на колени, на холодный снежный ковёр, и ни одна стужа не остудит её пылающий разум.
- У меня нет святых, какие были у Розы. У меня нет богов, которым я могу молиться. Но если вы есть, хоть кто-нибудь, помогите. Вы не спасли меня от этой крови, вы не утаили от меня эту историю и эту боль. Вы заставили меня глотать воздух в попытке надышаться, но разве я теперь могу дышать? Разве я теперь могу жить просто так, зная, что он бродит по земле, неприкаянный, неуспокоенный? Разве я могу уснуть, зная, что он может вернуться ко мне и изуродовать моё сознание опять? Вы же видите, вы же всё видите!
А в ответ тишина. Только холод обнимает Риту за плечи и тихо спрашивает.
Ну кто же обидел тебя, милая, по ком твои молитвы?
- Она говорила, что святые мертвы... - шёпотом продолжает Рита Мэй, - она говорила, что Кардинал убил святых. Но как он может, он же служит им, он же преклоняет пред ними колени, он же молится им, они - его вера. Если он убивает их, то он убивает себя. Но он жив, а, значит, живы и святые. Они глухие, они закрыли глаза... Вы оглохли, вы ослепли... так кто же вы, кто же вы?
Но это всё не то, Рита Мэй понимала это отчётливо. Не эти слова она должна говорить, чтобы её услышали.
- Так откройте же свои глаза! - Закричала Рита в пустоту и заплакала так горько, как никогда раньше. - Откройте глаза все и посмотрите, посмотрите! - Она вытирала ручьи слёз тыльной стороной ладони, встала и смотрела в небо с вызовом и всей серьёзностью взрослого человека, желающего бороться с несправедливостью, а на вооружении - всего лишь честность. - Демоны вы, ангелы вы, святые - какая вам разница, кто вы! Смеяться над оступившимися - грешно, обрекать нас на муки - грешно дважды! Мне некому молиться о них лишь потому, что вы слепы и глухи, лишь потому, что вам всё равно! Но мне не всё равно, слышите!
- Рита Мэй! - Это голос обеспокоенной матери. Рита хоть и обручена с холодом, но реальность такова, что жить ей ещё под родительским крылом. - А ну живо в дом!
Но Рита Мэй внезапно оказалась глуха. Она смотрела на небеса так, будто впервые обрела чёткое видение. И, протянув руку вверх, ей показалось, что она самыми кончиками касается ласты кита. Что за причудливое облако? Что за причудливый образ? Он казался недвижим в тёмном небесном бархате, он смотрел на девушку. И Рита верила, что он её слышит.
- Помоги мне. Кто ты, ангел, демон, святой - не важно. Помоги мне, не покидай меня. Если он вновь возьмётся за клинок, мне не выжить...
И Рите на секунду показалось, что кит в небесах махнул девушке хвостом и растаял, обратившись в кристальный, невидимый глазу пепел, но тот, что остаётся после феникса.
Он вернётся. Он защитит тебя. Святые не остаются равнодушными, но остаются слепыми, глухими и полумёртвыми. Как Кардинал, как я, как и ты.
- Что за несносная девчонка. - В словах мадам Сорель было больше горечи и злости, она мысленно предрекала Рите Мэй скорую простуду, но откуда ей было знать, что суженый Риты никогда не причинит ей вреда, пусть сердце его и окутывает свою невесту в  объятия вечной мерзлоты.
Мать крепко укутала свою дочь в одеяло, будто в кокон, и потащила её домой. А Рита вылупила свои огромные глаза на тающее облако.
Как только женщины достигли лестницы, ведущей в дом, мадам Сорель не смогла совладать с дочерью, которая ну никак не желала поднимать ноги. Рита Мэй предпочла усесться на лестнице и заворожено смотреть на небеса.
Она не закроет глаза вопреки всему.
А Кардинал путь лжёт сам себе - ему умирать в свой срок, и только святые - оглохшие, ослепшие - ему судьи.

Отредактировано Rita May Sorel (Сегодня 18:35:21)

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » close my eyes ‡флеш