http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » present perfect continuous ‡флеш


present perfect continuous ‡флеш

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

http://66.media.tumblr.com/7321798595164ff755bba0aeaa33cf38/tumblr_oghwz6v3JY1qdqywso1_1280.png
Shawty been talking about new options,
The options do not mean that they're competition
The master key perfectly fits your ignition.
Forever under the greatest possession.

Время Present Perfect Continuous указывает на действие, которое началось в прошлом, длилось какое-то время и все еще продолжается в настоящем.

Стэнли, Уир
Лондон, Нью-Йорк
январь-март 2016

Отредактировано Caroline Stanley (19.11.2016 19:19:56)

+1

2

Январь был щедр на крошку мелкого льда, осыпая ей все вокруг. Он щедро серебрил оставленные на улицах машины и головы случайных прохожих, осыпал их одежду, кружился в нервном, неумелом вальсе в грязно-оранжевом, безвкусном свете уличных фонарей. Мелкие, острые льдинки покрывали алмазной россыпью черный полушубок, небрежно наброшенный на плечи. Бумажный стаканчик кофе согревал ладонь сквозь плотную шерсть длинной перчатки совсем недолго, почти моментально остывал от крошечных льдинок, просочившихся даже сквозь маленькую дырочку в пластиковой крышке. Каролина сделала глоток ледяного кофе и шагнула в лифт. В тепле снежинки растаяли, придавая черному меху бриллиантовый блеск, заставляя его сверкать при каждом мимолетном движении. Из зеркальной стены лифта на Каролину смотрела уставшая, еще на год постаревшая женщина с запутавшейся каплей растаявшей снежинки на кончиках накрашенных ресниц. Ткань перчатки мгновенно впитала каплю прямо перед тем, как двери лифта открылись на этаже редакции. Переступив узкую щель, в которой первые дни работы в редакции высматривала высоту, с которой придется лететь в случае неисправности лифта, женщина снова стала собой. По эту сторону дверей ей снова было тридцать только потому, что о дате ее рождения никто не вспоминал уже четыре года кряду, по эту сторону дверей она привычно улыбалась секретарше, что протягивала ей почту, даже не бросая на блондинку взгляд, чтобы не смотреть на кукольно-длинные ресницы и блондинистые локоны. Изменчивый мир моды снова сломал стандарты красоты и теперь эта девушка, исполнившая детскую мечту быть похожей на куклу Барби, уже не могла попасть в мир высокой моды, где теперь ценились андрогинность,  раскосые глаза и крупные скулы. Среди привычных бумаг Каролина нащупала плотный конверт, который не получала раньше. Она прошла мимо досыпающих последние минуты до рабочего дня корректоров, возвещая о приходе начальства громким стуком каблуков.
В своем кабинете, за закрытой дверью, Каролина скинула с плеч полушубок и села за стол, разглядывая врачебный почерк матери, правильный, данный ей при рождении порядок инициалов. Женщина вскрыла концерт и вытряхнула фотографию семьи: родители, тетушка, старшая сестра матери с мужем, двое ее сыновей, жена одного из них и двое их уже подросших детей, старшего из которых Уир видела последний раз тогда, когда он еле дорос ей до пояса, а младшая и вовсе была младенцем. Все были в одинаковых сине-красных колючих свитерах, один из которых хранился где-то в глубине ее шкафа, на фоне наряженной елки. На обороте разными пряниками были написаны поздравления с Рождеством и Новым годом. И в конце, все тем же неразборчивым почерком: "Как жаль, что ты не смогла к нам приехать". Идеальная семья на снимке рядом с елкой, воплощение американской мечты, к которому так стремилась ее мать, и в которую совершенно не вписывалась единственная дочь, что в свое время превратилась из ершистого подростка в карьеристку на шпильках, так и не полюбившую домашние вязаные носки и свитера с оленями, а после событий зимнего Сан-Франциско так и не полюбила Рождество. Украшенные витрины и каждая напряженная елка вызывали в Каролине смутные воспоминания о боли, от которых саднил старый шрам. Женщина машинально коснулась старого шрама, спрятанного под тканью платья, снова вглядываясь в лица родственников. Их тоже не щадило время: двоюродный брат в прошлом году обзавелся страшным шармом на всю щеку, у его улыбчивой жены появились мимические морщины. Каролина на мгновение устало прикрыла глаза: она попыталась вспомнить вкус маминого мясного рулета и ее любимого вина, но так и не смогла. Она кончиком пальца погладила улыбающихся родителей на снимке, слабо улыбнулась подросшему щенку черного ретривера, которого обнимала ее племянница: точно такого же, какого в свое время любила она сама.  Годы летели быстро, она не успевала считать, но последние месяцы растаяли словно дым от сигаретной затяжки. Месяцы осени бушевали ураганом очередного скандала вокруг Дэвида: о разрыве его помолвки твердили на обоих континентах больше, чем о самой помолвке за месяц до того. Арт-директор "Подиума" почернел и был мрачнее тучи: он ходил совсем неслышно, нападая на каждого, кто об этом пытается заикнуться. Казалось, в редакции стало тише: вето на самые горячие новости сделало свое дело, о другом сплетникам не хотелось говорить, они писали друг другу сообщения в аутлуке, создавая хотя бы видимость рабочего процесса. Каролина избегала встречи со Стэнли наедине. Она старалась первой выскользнуть с планерки, оглядывалась, как преступник, прежде чем покинуть кабинет уже несколько часов как пустую редакцию, чтобы не столкнуться с коллегой-трудоголиком. Она не знала, чего боялась больше: того, что ее пудра могла оставить случайный след на воротнике коллеги, призрачный запах духов, что мог стать причиной разрыва этой помолвки, или того, что сама трудом смогла остановиться в момент поцелуя и, задержись она рядом с арт-директором еще мгновение, она бы плюнула на собственные принципы - то немногое, что у нее еще осталось, и не знала, о чем сожалела: о том, что позволила всему этому случиться, или о том, что слишком рано остановилась.
Женщина открыла нижний ящик стола и отправила туда открытку, к приглашениям от родителей на праздники, к приглашениям на свадьбы школьных знакомых, она захлопнула бы его еще на полгода, пока не придет очередное приглашение на свадьбу, но взгляд в очередной раз наткнулся на маленькую коробочку, что лежала там с декабря. Женщина достала ее второй раз с тех пор, как она появилась на столе в день ее рождения, который подкрался так незаметно, что стал неприятным сюрпризом и для самой Каролины. Она бы и не вспомнила об этом неприятном событии, если бы не эта проклятая коробочка, в понедельник утром материализовавшаяся на ее рабочем столе. Женщина не знала, кто мог бы вспомнить о том, что она стареет, и это казалось просто издевкой, письмом из фильмов ужасов, что приходят подросткам. Ей так и не удалось понять, кто мог потратить столько денег на сережки, один вид которых заставлял давно уже ничему не удивляющуюся Уир удивленно вздохнуть, а ее сердце пропустить два удара. Это казалось жестокой шуткой, нелепым розыгрышем и огромной ошибкой каждый раз, стоило открыть коробочку, когда она видела роскошный перелив мелких камней. Никто и никогда не делал ей подобных подарков, у женщины дрожали пальцы. Она открыла коробок, еще раз вглядываясь в прозрачно-серебряный блеск, но снова захлопнула его и отправила назад, в недра ящика с воспоминаниями, которых не хотела касаться.
Вслед за днем рождения наступило Рождество, а следом и Новый год. В темной квартире, среди допитых лишь наполовину бутылок сухого вина и полной пепельницы окурков с еле заметной синевой на фильтре она говорила матери в телефонную трубку о том, что в этом году снова много работы и совсем не получится вырваться и делала еще один глоток вина, в очередной раз распитого в одиночестве. Дни давно стали монотонно-серыми, похожими один на другой, как костюмы офисных клерков, лишь иногда напоминая о собственном порядковом номере мигающей отметкой о чем-то важном в аутлуке.
Это зимнее утро, принадлежность к дню недели которого не сразу удалось восстановить в голове,  не обещало отличаться от всех прочих: слова и концепции, концепции и фотографии, фотографии и слова.
Минуты летели за минутами, сливаясь в монотонные часы, бледные солнечные лучи с трудом пробивались сквозь низкие тучи, буквы сливались друг с другом, каждое слово в отдельности было понятно, но в единый текст они уже не собирались. Очередной рабочий день незаметно растворился в вечернем сумраке. Вереница работников редакции ползла мимо кабинета, в котором Уир вычитывала очередную статью.
- Мисс Уир, я могу еще что-нибудь сделать? - на пороге кабинета материализовался Сэм.
- Нет, ты свободен, - Каролина махнула рукой куда-то в сторону, отгоняя ассистента как назойливую муху.
- Не засиживайтесь допоздна, - Каролина замерла и подняла глаза на мальчишку.
- Хорошего вечера, - он прикрыл дверь и принялся собираться. Женщина еще пару мгновений смотрела за тем, как мальчишка приводит в порядок свое рабочее место, собираясь домой. Она уже не помнила, когда с ней последний раз прощались, когда хоть одна живая душа предлагала уходить домой пораньше.
- Спасибо, - запоздало поблагодарила пустоту кабинета и вернулась к тексту на экране компьютера.
Двумя часами позже, когда чернильный сумрак поглотил город, а в редакции уже не горел свет, Каролина накинула полушубок на плечи и, сжимая длинные перчатки в левой руке, заперла кабинет. Темный холл редакции  был освещен лишь полосой света из лифта.
- П'риде'ржите...! - привыкшие к сумраку глаза не идентифицировали темную фигуру в ярком свете. Женщина пробежала до лифта последний десяток метров так быстро, как это вообще возможно на шпильках, и шагнула в кабину. Двери за спиной закрылись. Каролина смотрела прямо в глаза Дэвиду, с которым впервые за долгое время оказалась наедине.
- Доб'рый вече'р, - женщина машинально расправила плечи и отвернулась к двери, желая, чтобы эта поездка до первого этажа как можно быстрее закончилась. И, словно  ответом на ее мысленные мольбы, лифт резко дернуло, а свет погас.
- Нет, - женщина, все еще опирающаяся, чтобы удержаться на ногах, на дверь лифта, судорожно вздохнула.
- Нет, нет, нет, - Каролина судорожно нащупала кнопку вызова диспетчера, а после раз пять нажала на нее, но ничего не произошло: динамик молчал, обрекая ее на бесконечность в компании арт-директора "Подиума". Хладнокровие впервые за долгие годы работы здесь изменило Уир: она еще трижды нажала на проклятую кнопку, но тишина была ей ответом.
- П'роклятие, - и на какое-то мгновение могло показаться, что она действительно спешит в пустую квартиру, хочет попасть домой в столь поздний час.

+2

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
[audio]http://pleer.com/tracks/14287882mDhM[/audio]

Here we go again, I kinda want to be more than friends
So take it easy on me, I'm afraid you're never satisfied
Here we go again, we're sick like animals, we play pretend
You're just a cannibal and I'm afraid I won't get out alive

Прекрасно.
Дэвид Стэнли не верил в судьбу и существование какой-то силы, что заставляет попасть в неловкое положение или ставит перед сложным выбором. Он считал это глупыми отговорками для тех, кто не хочет брать на себя ответственность и слишком труслив признать не только сладкую победу, но и горькое поражение. Смирению и принятию неизбежного его научила охота, которая так тяжело давалась поначалу, когда хотелось все бросить, сославшись, что это не его, трусливо сдаться и махнуть рукой. Англичанина остановило понимание, что это единственный шанс наладить отношения хотя бы с отцом, и это сработало. Сейчас же Дэвид не был уверен, что готов провести несколько часов в компании коллеги, методично разрушающей всю его жизнь. Может, мужчина и понимал, как глупо винить кого-то в своих проблемах, перекладывать вину, но впервые столкнулся с тем, что не хотел действовать разумно, а пошел легким путем - нашел объект всех своих несчастий. С того самого момента, как Каролина Уир перешла из категории раздражающий коллеги в интересующую его женщину.
Стэнли никогда не совершал необдуманные поступки, вся его жизнь если и не была распланирована по пунктам, как того хотела матушка, то на день вперед точно. Может, и больше, все зависело от ситуации, а импровизация порой была так заманчива, именно последним воспользовался мужчина, когда искал способ заткнуть Каролину. У нее не была истерика с громкими речами и рассаживанием по комнате, битьем посуды, или наоборот тихое бормотание себе под нос сравнимое с молчанием, женщина просто же четко и ясно говорила о поганых натурах арт-директора и бывшей начальницы, о своих несбывшихся мечтах, перед этим поблагодарив непонятно за что, а еще до прихода к нему домой объявила об увольнении. Англичанин часто слышал о том, что женщинам не стоит прилагать усилий, чтобы свести противоположный пол с ума, достаточно пары слов, одного поступка и вуаля - прощай вся система ценностей, видения мира и понимая простых вещей, ставшие в этот момент незнакомыми. Тогда, когда он ее поцеловал, то не думал о последствиях, о том, что это все перерастет в недолгий служебный роман, прекратится по его инициативе, по причине внезапной грядущей помолвки и ее разрыва. Казалось, что прошло не несколько месяцев, а года два или три. Слишком много событий в такой короткий срок, чрезмерная плата за каждое его импровизированное решение, напоминая, что нельзя действовать на горячую голову.
Унижение - бесценная валюта, самая популярная во все времена, в которую вцепится каждый, как собака в голодную кость. Пять минут славы, как и пять минут позора так ничтожны, остаются лишь в памяти на долгое время. Разрыв помолвки не мог пройти бесследно и не отразиться на его семье, на друзьях, на близком окружении Стэнли, и перерос в скандал, обсуждаемых на двух разных континентах. Он не раз задавался вопросом, освещалось бы так его жизнь, будь он среди простых смертных. Дэвид никогда не козырял своим происхождением, не пытался выезжать на нем в своей карьере, да и вообще мало кто знал в Штатах о том, что у него богатая на историю родословная, теперь же весь Подиум был на ушах и изучал мельчайшие подробности. Его жизнь рассматривали под микроскопом, с разных сторон, пересказывая истории, меняя детали или дополняя новыми. Печальный итог в виде полного прекращения общения с родителями, разрыва всех связей в Лондоне и исчезновения из его жизни личного пространства, которое было выставлено на всеобщее обозрение. Если ад и существовал, то таким англичанин его и представлял. Из всего, что могло с ним произойти, он боялся опозорить свою семью, заставить их проходить через множество неприятных вопросов, преследования журналистов, отчуждения среди друзей. Что думают о нем, как перемывают каждую кость, Дэвида мало волновало, хоть он и застроил половину сотрудников Подиума, прекрасно понимая существование общения посредством личных переписок, но хоть по ушам не резало. До этого он напряг все свои связи и влияние путем угроз и шантажа заставляя оставить Джозефа и Кэйтлин в покое, кое-где это сработало, кто-то не стал слушать, кто-то действительно отошел в сторонку. С местными СМИ он даже не связывался, лучше переждать, пока эта новость не останется в прошлом, среди газет, выброшенных в помойки, и в неактуальных новостях в поисковиках всемирной паутины. Ждать, не обращать внимания, и потихоньку разгребать развалины собственной репутации.
Конец года подкрался незаметно, интерес к его персоне поутих, что позволило практически не вспоминать о внезапном решении жениться, и таком же возвращении в ряды холостяков. На телефоне два пропущенных от отца и матери, наверняка с поздравлением на Рождество, еще несколько добавили друзья, но чем больше проходило дней после громкого скандала, тем реже он отвечал на звонки и выбирался на мероприятия, предпочитая оставаться в дома. В тишине и покое, где никто не сможет достать его, непозволительная роскошь, добытая большой ценой. Может в прошлой прежней жизни Стэнли и мечтал о подобных минутах, когда будет предоставлен самому себе, теперь это же казалось ему отвратительным и необходимым одновременно. Противоречие на противоречии - вот стиль нового быта арт-директора, существование, к которому он стремился в прошлом и обрек себя в настоящем. Именно это он увидел в карих глазах Каролины, хватило всего несколько секунд, чтобы перед ним возникали картинки прошедших дней, складывающихся в месяцы. Коллега служила постоянным ходячим напоминанием, как бы он не пытался ее избегать.
- Добрый, - воспитание не позволяло ему проигнорировать вежливое обращение, но, черт возьми, как хотелось.
Удача презрительно скривила губы в ухмылке, словно тряся у него перед носом красной тряпкой. Дэвид ответ взгляд, уделяя особое внимание просмотру пропущенных звонков на телефоне. По его прикидкам лифт будет опускаться до первого этажа меньше пол минуты, поэтому общество Уир не будет досаждать ему. После Рождества и наступления Нового Года, когда к его жизни перестали присматриваться как ученые под микроскопом, мужчина смог ненадолго воздохнуть спокойно, закрыться у себя дома и постараться не думать, но мысли постоянно возвращались к единственному вопросу - как он оказался в таком дерьме по самые уши? Стэнли всегда причислял себя к расчетливым и обдумывающим свои поступки людям, за всю жизнь он лишь несколько раз действовал наобум, взять например тот же отпуск на Сицилии, что в прямом смысле едва не стоим ему жизни. Равносильно этому можно было привести его отказ следовать по пути, проложенному ему родителями и.. и интрижка с коллегой по работе. За почти сорок лет всего три ситуации, где он действовал по воле чувств и эмоций, в последнюю очередь руководствуясь логикой. Когда-то ему не должно было повезти. Глупо было бы полагаться на свою изворотливость или верить в благосклонность судьбы, но Дэвид никогда не предполагал, что окажется практически в безысходной ситуации. Как любил говорить Джозеф Стэнли, "выход есть всегда, ты просто не там смотришь". Почему-то сейчас это не работало.
Британское высшее общество - это не просто элита с эксклюзивными привилегиями, закрытыми встречами и идеально отточенными манерами, это люди, осознающие свое наследство и не козыряющими им направо и налево. Эдакая маленькая закрытая социальная группа, в которую можно попасть лишь по праву рождения или создания семьи с одним из представителей. Чопорные, сдержанные, с высшим образованием, знанием нескольких языков - список можно продолжать очень долго. "Эталон представителя соединенного королевства", именно так по чьей-то наводке их называли за спиной, презирали и завидовали, мечтали оказаться среди них, а кто-то наоборот старался вырваться из этого круга. Как например, его дражайшая подруга, что вообще не соответствует понятию британской леди. Дэвид же старался действовать не так открыто и громогласно, хотя даже его профессиональная деятельность с переездом в Штаты заставляла многих косо посмотреть в его сторону, изредка испуская упреки. Теперь же он облажался по крупному. Его не интересовала репутация, как переворачивали всю его жизнь в поисках грязного белья, пока дело не коснулось отца и матери. Для них - образцовых представителей Британии - это было ударом. Он был уверен, что в тот самый момент, когда разорвал помолвку, то потерял и единственные ниточки, связывающие его с Джозефом и Кэйтлин, такие тонкие и почти невидимые, в то же время заставляющие его возвращаться в родной дом несколько раз в год. Изредка пропущенные на мобильном свидетельствовали о желании поговорить, но Стэнли не знал, чего боялся больше - сочувствия и поддержки, или презрения, поэтому раз в неделю к неотвеченным вызовам добавлялись еще. Одновременно с этим англичанин прекратил общение и со своими друзьями, вообще со всеми. Может, он и не действовал целенаправленно, но в итоге всячески избегал даже простых встреч или переписки, предпочитая самому разгребать навалившийся кошмар и затыкать лондонских прожорливых журналистов. Мужчина догадывался, кто подкидывает им очередную порцию горячих новостей и для того, чтобы покончить с этим лучше всего сесть на ближайший самолет. Лучше и невозможно, если только...

Here we are again, I feel the chemicals kicking in
It's getting heavy and I want to run and hide
I want to run and hide
I do it every time, you're killing me now
And I won't be denied by you, the animal inside of you

Лифт резко дергается и останавливается, выкидывая все мысли, в которые он был так погружен, лишь бы сделать вид, что не видит перед глазами темную макушку, собранные в высокий хвост волосы, открывающие вид на шею, источающую аромат горького кофе, острые скулы, и длинные серебряные сережки. Совсем не те, что подарил мужчина на день рождения Уир. Он до сих пор не понимал, зачем это сделал, оправдывая себя тем, что мелкий своенравный поступок в сравнении с заслугами ушедшей осени ничто. За месяц он не видел, чтобы она хоть раз их надела. Это разозлило бы сильнее, если бы в добавок еще и не погас свет, лишая его возможности видеть перед собой раздражающий фактор. Нужно быть идиотом, чтобы допустить мысль, что теперь ему станет легче во мраке, когда остальные ощущения увеличиваются в разы, когда запахи кружат голову, когда стоит протянуть руку и провести пальцами по открытому участку кожи, видневшегося из-за мехового ворота. Дэвид с ужасом поймал себя на то, что уже потянул руку, но вовремя одернул, почувствовав прикосновение меха. Злость на самого себя обратилась в ненависть к ней, вспыхнув с новой силой. Каролина Уир стала эпицентром всех его бед и несчастий, и как бы не противилась здраво рассуждающая натура, англичанин обвинял ее. В том, что женщина сломалась из-за ежедневника; в том, что изощренно отомстила ему и поставила ну уши весь Подиум; что собиралась уволиться, что пришла домой, что в тот треклятый летний вечер оступилась и оперлась о его плечо, дав желтой прессе волю фантазировать. Во всем.
- Прекрасно, - сухо повторил он в слух первую мысль, отчетливо слыша в голове хохот госпожи Удачи.
Телефон стремительно садился, показывая отсутствие связи, теперь Дэвид часто забывал ставить его на зарядку, убирая подальше и стараясь забыть о существовании средства связи. Слабый голубой свет на миг выхватил его лицо из темноты с отпечатком усталости и раздражения. Разница во времени заставила его сидеть допоздна в кабинете, использовать свое влияние, чтобы ослабить давление на семью Стэнли. Учитывая ситуацию, ему было сложно трясти оставшиеся связи в Лондоне, поэтому время пролетело незаметно и он остался среди тех, кто уходит последним из Подиума, напрочь забывая о том, что это почетная должность принадлежит выпускающему редактору. Дэвид слишком часто стал ошибаться.
- Позвони охраннику внизу, - обращение было ничем не лучше, чем к мебели. - Мне не доставляет удовольствия коротать тут несколько часов, - в воздухе так и повисло не сказанной "с тобой".

Hush, hush, the world is quiet
Hush, hush, we both can't fight it
It's us that made this mess
Why can't you understand?

+2

4

В замкнутом пространстве лифта не замечаешь того, что ты висишь над пропастью, как не замечаешь ту же пропасть, которую не заметил за пределами закрытого сознания. И, когда в момент остановки на невероятной высоте, которую трудно здраво оценить лишь до того момента, как ты полетишь с нее вниз, ты вдруг осознаешь глубину пропасти под ногами, отступать уже поздно. Каролина судорожно сглотнула, представляя, как спичечный коробок лифта летит вниз и сминается как бумага, достигнув земли, но раздражающий фактор, голос Стэнли, который в очередной раз пытался ей командовать, вывел ее из этого жуткого оцепенения.
- У меня, конечно, есть его номер. Как и номера каждого мужчины в этом здании, - в темноте не видно, как ее губы растянула ехидная ухмылка. Голос сочился ядом сарказма и злости. Она не добавила, что переспала с каждым мужчиной в этой огромной офисной стекляшке, как, вероятно, считал арт-директор, но эти слова невысказанной горечью остались на языке.
Лучше всего Каролина научилась забывать, гнать от себя мысли о чем бы то ни было. Это умение позволило ей забыть о том, кем она была, вытесняя личность из собственных профессиональных компетенций, оставляя только работу во главе угла. Отношения с мужчинами, что длились несколько часов, от первого заказанного ей мартини до двери чужой квартиры, которую она уходя тихо прикрывала за собой, забывались уже к утру, стирались лица, а на следующем открытии галереи уже нельзя было вспомнить, чем кончилось случайное знакомство. Идеальная защита рассудка от лишних эмоций работала безотказно до того, как Дэвид Стэнли ворвался в границы личного пространства, задел за живое, заметил скрытое от посторонних глаз. Осознание того, что короткий служебный роман, с легкой руки арт-директора названный "интрижкой", был единственным случаем хоть сколько-нибудь здоровых отношений за добрый десяток лет, лишь усугубляло ситуацию: те незнакомые чувства, шевельнувшиеся где-то в глубине проданной за новые тряпки души, на поверку оказались предназначены человеку, который ее просто-напросто использовал. Не сказать, что сама Уир хотела чего-то большего, чем хорошее времяпрепровождение от этих отношений, но обида пускала черные, колючие корни: женщина лишь в очередной раз убедилась, что просто физически не способна на те отношения, которые видела у своих родителей, но это понимание не принесло ей хоть желанного успокоения. Как ни хотела она перестать замечать арт-директора, как ни избегала его, редакция была замкнутым, слишком маленьким пространством, а ежедневное, зримое или незримое присутствие коллеги не давало затянуться старым ранам.
Она поморщилась от командного тона Дэвида, но достала из кармана телефон и подсветила им стену лифта, пытаясь найти телефон диспетчера.
- Четыре, восемь, два... - тихо диктовала себе цифры по памяти, набирая их на экране, когда Стэнли попытался в очередной раз что-то сказать. Боясь упустить ускользающие цифры, с которыми еще в школе не была дружна, женщина выставила перед собой руку с поднятым вверх большим пальцем — молчаливой просьбой помолчать хоть минуту, когда запястье до боли сжали мужские пальцы. Стэнли резко дернул женщину на себя, она сделала шаг, оказываясь слишком близко, на расстоянии, отрицающем любое личное пространство.
- Я не всегда могу быть джентельменом, Уир, и свое... - он изображал ее жест, подсвеченный телефоном, что Каролина все еще держала в другой руке, - ... прибереги для других.
На короткое мгновение женщина была на грани безумия. Соблазнительная темнота, невероятная близость, знакомый запах ненавязчивого мужского парфюма, который она все никак не могла идентифицировать, смешанный с табачной ноткой, заставил ее на мгновение прикрыть глаза в попытке сбросить проклятое наваждение и желания поцеловать мужчину, совершив тем самым самую большую глупость в ее жизни.
- Я все еще твой коллега, а не дворовая девка, Дэвид, - женские губы растянула презрительная ухмылка: наваждение минутной слабости осталось позади, и Каролина снова вспомнила, почему злилась на коллегу, - веди себя подобающе, - она с силой дернула на себя запястье, освобождая руку из цепкой хватки и нажала кнопку вызова на телефоне, призывая диспетчера себе в свидетели на крайний случай, резко прерывая зарождающийся скандал. Трубка отвечает длинными гудками и сонным голосом на другом конце. Каролина диктует адрес минимум трижды прежде, чем разозлиться окончательно:
- Конечно, меня плохо слышно — я же заст'ряла в вашем блядском лифте! Что значит, подождать? Нет, я не могу ждать! Сколько?! Как вы не знаете?! - несчастная девушка на другом конце провода страдала больше, чем попавшие под руку стажеры похмельным утром. Злость, подогретая отвратительным поведением Дэвида, искала выход, и обрушилась на девушку на том конце провода, словно она и только она была виновата в том, что Каролине придется провести еще хоть минуту в замкнутом пространстве вместе с арт-директором.
- 'азгильдяи, - только выдержка позволила ей не отправить телефон прямиком туда, где в почти кромешной темноте должна была находиться голова Дэвида.
- Не приписывай мне свои же слова, Уир, - экран телефона погас, оставляя липкую темноту, сквозь которую Каролина слишком явно чувствовала каждое движение Дэвида, - И не думал, что у тебя напрочь отсутствует гордость и самоуважение.
- Это единственное, что у меня осталось, - Каролина буквально упала спиной на дверь лифта и закрыла глаза, пытаясь найти опору, почувствовать статичность замкнутого мира, застрявшего над пропастью. В висок билось невысказанное обвинение в том, что именно Стэнли в этом виноват, но без судьи эта бессмысленная тяжба в очередной раз останется на мертвой точке: каждый из них останется при своих и не сдаст позиции — они слишком упрямы и своевольны, слишком привыкли к власти над людьми, чтобы признать, что над кем-то не властны.
Этот рабочий день, как и многие до него с тех самых пор, как арт-директора укусила какая-то вошь, что не давала ему покоя, был невероятно тяжелым. Нелл искренне пыталась помочь, но пользы от правой руки было в большинстве случаев примерно столько же, сколько молока у плешивого козла. Носи Дэвид бороду, Каролина высматривала бы в ней седые волосы, предполагая, что у арт-директора наступил тот самый момент, когда бес уколол в ребро. Единственное, чего она сейчас действительно хотела, так это попасть домой и, запив таблетку снотворного вином, отключиться до следующего утра.
- Кому-то следует помыть рот с мылом. Или вспомнить, что воспитанные женщины так себя не ведут, точнее не выражаются как дворовые девки. Хотя...Ты меня почти убедила в том, к кому себя вечно причисляешь. Продолжай в том же духе.
Слова Стэнли задели ее сильнее, чем ей самой того хотелось бы, а потому Каролина вскинулась. Она бы с радостью влепила бы арт-директору пощечину, если бы видела, где он находится.
- Повтори, - на выдохе, почти неслышно пробормотала женщина. И, не дожидаясь ответа, продолжила:
- Да как ты, - она прошипела это местоимение со всем презрением, на которое была способна, - смеешь так со мной 'азговаривать? Не я ходила налево пе'ред помолвкой и не я изменяла английской фифе, а ты. И у тебя еще язык пово'рачивается учить меня мане'рам? - она оттолкнулась от стены и скрестила руки на груди.
- Может, ты 'аботать меня поучишь? Только и можешь, что кичиться своими мане'рами и воспитанием: меня ты этим не обманешь, Стэнли. Ты просто двуличная тва'рь, - буквально выплюнула оскорбление в сгущающуюся от напряжения темноту женщина.

Отредактировано Caroline Weir (13.09.2016 20:23:02)

+3

5

And if I only could,
Make a deal with God,
Get him to swap our places,
Be running up that road,
Be running up that hill,
Be running up that building.
If I only could

[audio]http://pleer.com/tracks/467390Zl81[/audio]

Что такое отношения?
Рука невольно тянулась к телефону, чтобы произнести - "Окей, Гугл" и увидеть ответ на извечный вопрос, пролистать ссылки, проявить терпение и дойти до второй или третьей страницы, чтобы окончательно осознать бесполезность интернета во всей красе. Как такового определения нет, лишь чьи-то мысли сформированные счастливыми минутами или моментами отчаянья, заумные фразы, сопровождающиеся длинными научными эпитетами, советы тех, кто так же в поисках ответа на этот вопрос. Отсутствие шаблона, проверенной схемы загоняет в тупик привыкших жить одиночкой и брать всю ответственность на себя, равносильно тому, как и выбирать то, что кажется более удобным. Ловкая паутина из девяти букв заставляет пересматривать обычную для себя линию поведения, приходится думать не только об отражении каждого шага на своем будущем, но и о том, как это скажется на второй половине. Может, родители Дэвида и не были лучшим примером семьи, зато научили его уважать желания тех, кто ему близок. Правда, забыли упомянуть о том, что бывают случаи, которые приводят взаимоотношения к непреодолимым разногласиям, как любят говорить в зале суда. Под этим можно понимать все что угодно: не сошлись характерами, не поделили какую-то мелочь, ставшую катализатором, приводящим к финалу, измена, ужасные скелеты в шкафу и тому подобное. Стэнли готов признать служебный роман, не более. По сути, они просто проводили время вместе, не давая никаких обещаний, не делясь мыслями или прошлым, не выбираясь никуда дальше его квартиры - это то, что имеет начало и конец. Та самая ветка отношений, идеально подходящая для людей, не готовых отказаться от своего собственного мнения в угоду кому-то, учиться уступать или идти на компромисс, бояться произнести вслух что-то личное или попасть в глупое положение. Несмотря на всю, по его мнению, логичность и рациональность совершенных им поступков положенный конец до сих пор не принес того, чего он так сильно жаждал, о чем мечтал в последние месяцы - спокойствия, привычного желания работать, выбираться в люди и мелькать в свете софитов, сейчас все это казалось отвратительным. И мужчина до сих пор не мог найти причины в корне изменившегося образа жизни.
- Повтори.
Командный тон вызвал на лице ухмылку, которую в темноте невозможно было разглядеть. Стэнли не сомневался, что если бы не она, Уир бы накинулась на него и попыталась придушить голыми руками. Единственное, что останавливало ее от этого – статья, его же – воспитание, но, видит Бог, кто-то скоро переступит через свои принципы и радужное будущее в виде обвинения в рукоприкладстве или быстрой отправке на тот свет не становится такой уж существенной преградой. На данный момент ни одна из перспектив не радовала, впрочем, как и задерживаться в проклятой тесной кабине еще хоть на несколько минут. Если бы только существовала возможность по щелчку пальцев прервать словесный поток разъяренного выпускающего редактора.
- Да как ты смеешь так со мной 'азговаривать? Не я ходила налево пе'ред помолвкой и не я изменяла английской фифе, а ты. И у тебя еще язык пово'рачивается учить меня мане'рам? Может, ты 'аботать меня поучишь? Только и можешь, что кичиться своими мане'рами и воспитанием: меня ты этим не обманешь, Стэнли. Ты просто двуличная тва'рь.
Какими словами можно охарактеризовать их отношения? Может, кошка с собакой? Нет, англичанин уже услышал один раз, как женщина зовет его «болонкой Мориарти», хватит с него. Враги? Чересчур громко и пафосно, лишено того изящества, с которым они могли унижать друг друга лишь несколькими фразами, вытаскивая наружу глубоко запрятанные промахи, швыряя их в лицо; или же молча подставлять перед всем отделом посредством выставления напоказ личной жизни, добавляя новых сплетен, перемывающих косточки. Коллеги? Пожалуй, это единственное, что у них осталось неизменным.
- Кто ты такая, чтобы указывать мне, как с тобой разговаривать? – он говорил спокойно, растягивая слова, словно ему лень уделить ей хоть крупицу своего внимания. – А насчет твари…Такая же, как и ты, моя дорогая, учитывая, что я изменял с тобой, - в любой другой ситуации, он рассмеялся бы в лицо, если бы кто-то сказал ему, что поцелуй - это измена, но задеть Уир важнее, чем разбираться в таких мелочах. - У такого исчадия ада появилась совесть? Не смеши. Скорее ты бы покрасилась в блондинку и отупела.
- А, так значит, она еще была еще и тупой? Значит, еще и про хороший вкус сам себе придумал. Молодец, Стэнли, далеко пойдешь...
Его мобильный телефон разряжен, бесполезным грузом лежал в кармане пиджака, второе такое устройство в женской руке погасло несколько минут назад и не подавало признаков жизни. Этого времени достаточно, чтобы глаза, натренированные многодневными ночными охотами, привыкли к, нарушаемой лишь маленькими красными огоньками горящих кнопок лифта, темноте, выхватывая из нее нечеткие очертания женской фигуры. В тесной кабине витал едва уловимый запах табака, отчего пальцы невольно сжались в кулак, такая желанная пачка сигарет вне зоны досягаемости, и для успокоения его нервов, хоть он не верил в чудотворное действие никотина, желанной сигареты под рукой не оказалось. Перед Стэнли был объект его раздражения, сосредоточение всех насущных проблем, причина, по которой он до сих пор не покончил с ней, крылась в каком-то садистском желании отплатить той же монетой, брошенной ему под ноги, как и одно из колец в далекий летний день. Словно в другой жизни.
- Га-дю-ка, - мужчина произносит это по слогам, понизив голов, склонившись к ней, чтобы их лица оказались примерно на одном уровне. – Ты как переполненная ядом гадюка, Уир, и шипишь ничуть не хуже.
Сравнение со столь скользкими созданиями пришло на ум внезапно, но так подходило нынешнему поведению выпускающего редактора, отчего случайности приобретает все более явный оттенок запланированного хода событий. Случайная статья, которая послужила новым витком, казалось бы, в давно забытой войне; случайная порча ежедневника выпускающего редактора, что показало за маской идеального сотрудника живого человека; случайная и совершенно глупая попытка поцелуем заткнуть коллеге рот, чтобы не слушать поток оскорблений в свой адрес, что послужила началом их короткого служебного романа. Сейчас все вернулось на круги своя, словно и не было мучительных месяцев игнорирования друг друга и бегства, стоило лишь услышать знакомый голос, привычный обмен колкостями, доходящим до оскорблений и бьющим по самым уязвимым местам, как глоток свежего воздуха. Дэвид никому не позволял так с собой разговаривать, тем более, совсем не тонко намекать на отсутствие вкуса и воспитания, с любым другим человеком он бы не церемонился и высказался в ответ, упомянув далеко не по паре «выдающихся» пунктов личности. Но с Уир это уже давно пройденный этап, в самом начале ее работы в качестве выпускающего редактора, он не преминул пройтись по двум слабым местам каждой женщины – туфли и сумка, а до этого еще о ее способностях возглавить выпускающий отдел одним лишь словом, в котором было все испытываемое им презрение, и совсем не ожидал сильный отпор, брошенный ему в лицо вызов, что она теперь с ним на равных.

8 октября 2012 года.

- … на место выпускающего редактора назначена Каролина Уир.
Дэвид, до этого откровенно не слушающий Джейкоба, что собрал летучку для обсуждения планов на нынешний год, мысленно уже планировал провести выходные с обожаемой подругой и лишь пару раз напомнить о том, что как она могла оставить свой пост в Подиуме. В отличие от своих коллег, он был в курсе ее желания уйти, не раз ругался с ней, просил подумать, не принимать решения в спешке, совершенно забыв об упрямстве Мориарти и такой же ее твердолобости. С нынешним главным редактором они невзлюбили друг друга с первого взгляда, как и добрая половина Подиума, именно та, что поддерживала Амелию. Стэнли и Морроу по-разному видели будущее журнала, вот только последнее слово оставалось за вторым, зато первый мог изрядно потрепать нервы и добиться нужного результата. Если бы он только знал о кадровых перестановках, то непременно бы высказался против назначения Уир на новую должность. Не факт, что это бы что-то изменило, но когда это арт-директор так просто сдавался?
- Серьезно? – сорвалось с языка. Англичанин поднял голову, в упор смотря на заместителя главного редактора, словно тот произнес самую настоящую ересь.
Брюнетка оказалась одной из тех, кто всячески поддерживала и активно помогала освоиться новому начальнику на месте, и тех, кто в открытую мог нахамить Мориарти и не за закрытыми дверьми, а при всем честном народе. Его подруга один раз чуть не сорвалась и не вцепилась в нее, сейчас он даже пожалел, что удержал ее, стало бы меньше головной боли, что внезапно всплыла сейчас. Стэнли раздражал сам факт его раздражения, что из несуразной мелкой сотрудницы эта хамка доросла до самой верхушки с легкой руки нового начальника-идиота. Если бы он только знал об этом раньше, то непременно бы сделал все, чтобы этого назначения не было, может, даже преуспел бы. Нет же, его просто ставят перед фактом свершившегося, а ведь мужчина так привык, что они обсуждали каждое решение с Мэл. Этому времени осталось лишь помахать рукой на прощанье.
Впрочем, времени горевать у него нет, сейчас перед ним стояла проблема посерьезнее. Если до назначения арт-директор мог использовать свое влияние на большую часть своих коллег, то теперь чаша весов сравнялась, и ему совершенно не улыбалось за каждое свое решение бороться, а он был уверен, что новый выпускающий редактор не питает к нему большой любви. Сейчас уже поздно что-либо делать, остается принять лишь должное в виде ненавистной женщины в руководящей должности и всячески отравлять ей жизнь с присущей ему элегантностью и умением.
Вместо ответа Джейкоб кивнул ему за спину. Погруженный в свои думы, Дэвид и не заметил, что Уир уже присутствует на летучке, как проклятое наглядное напоминание, что как прежде, уже не будет, и ему придется подстраиваться под новые лица в коллективе. Вот только англичанин не любил, когда ему не оставляли выбора. Женщина молча встала и кивнула присутствующим, садясь на свое место, аккурат позади, как еще одна насмешка и аллегория о внезапном ударе в спину.
- Тебе придется смириться, - тихий знакомый голос едва не заставил вздрогнуть от неожиданности, но так упасть лицом в грязь мужчина позволить себе не мог.
- Как и тебе, - вызов был принят.


За годы работы в Подиуме, Стэнли не раз и не десять и даже не сто сталкивался с конфликтными ситуациями на работе, особенно с теми, что шли в разрез с его мнение, с Каролиной они умудрялись бить все рекорды по стычкам, лишь изредка объявляя негласный перерыв. С ее назначения прошло уже примерно три года, казалось бы, все имеет свой срок годности, даже их маленькая частная война, основанная на духе конкуренции и нежелании терпеть наглость другого, с попытками поставить на место и как можно сильнее задеть, чтобы уже точно не было попыток вставлять палки в колеса. И все равно раз за разом, они не переставали друг друга доставать до прошлого года. Внезапный служебный роман заставил их обоих забыть о такой мелочной, на тот момент, схватке, бесполезной по своей сути и неуместной, когда они уже не просто коллеги, а коллеги, которые спят вместе. Дэвид мог сколько угодно ворчать на женщину, что изредка заказывала еду на дом, специально дразня его и посмеиваясь над бытовым раздражением…
Крепко зажмурившись, он заставил себя прогнать из головы яркие и ожившие картинки, и с отчаянием утопающего, что хватается за тончайшую соломинку, напоминает себе о невыносимой женщине, нахальной и дерзкой с острым языком и отсутствием какого-либо адекватного видения журнала и обожанием его изводить. Так лучше.
- Тебе это подходит, - Стэнли усмехнулся, и уточнил, - я о гадюке.

Come on, baby, come on, come on, darling,
Let me steal this moment from you now.
Come on angel, come on, come on, darling,
Let's exchange the experience

+3

6

It doesn't hurt me.
You wanna feel how it feels?
You wanna know, know that it doesn't hurt me?

С самого первого рабочего дня в редакции журнала «Подиум» Каролине приходилось доказывать, что она имеет право находиться здесь. Отсутствие умения сочетать дорогие вещи, которое появилось у нее лишь со временем, она пыталась восполнить профессионализмом, но это не помогало. На протяжении долгих и мучительных месяцев каждый, находящийся хоть сколько-нибудь выше на карьерной лестнице или на пару месяцев дольше чем она в этих стенах, норовил задеть резким словом о том, как она выглядит, заставляя скрипеть зубами и молчать из последних сил. Ежедневное унижение заставляло ее становиться сильнее, работать еще лучше, внимательнее всматриваться в страницы глянцевого журнала, причастной к которому она стала, в попытке найти ответ на вопрос, как нужно выглядеть в этих стенах, чтобы закончились проклятые придирки, но ей этого не удавалось. Ее вторая зарплата целиком ушла на туфли Manolo Blahnik, самые первые в ее коллекции. В ее жизни после были туфли и дороже, и изысканней, и интересней, и ярче, и с каблуков выше, и с каблуком ниже, но ту пару Уир любила и ненавидела так же, как работу в редакции «Подиума». Сначала ей ежедневно приходилось доказывать, что профессионализм важнее, чем юбка, вышедшая из моды два сезона назад, потом — что вкус это то, что можно воспитать в себе. Память - самое страшное оружие, что дали человечеству высшие силы, проклятие тех, кто хотел что-то забыть. Каролина поняла это в стенах редакции не сразу, но через время, которого было достаточно, чтобы выбросить из собственной памяти постоянную неуверенность первых дней работы в журнале, когда ей в очередной раз напомнили о дарованном ей шансе оказаться в якобы глянцевом обществе.
Ежедневная борьба сделала ее сильной: женщина перестала обращать внимание на злость, капающую из открытых пастей коллег, создала идеальную защиту, которой когда-то не было равных. Она каждый день доказывала, что достойна быть на своем месте и то, что достойна большего, добивалась следующей должности упорно и безжалостно, обходя конкурентов по головам. Она научилась не сожалеть и не обращать внимания на сплетни о ней за спиной, научилась одеваться и с улыбкой унижать собеседника, стала идеальной и... перестала быть человеком, но видит бог, она до последнего пыталась им остаться. Тогда, в далеком две тысячи двенадцатом она пыталась по-хорошему. Пыталась молчаливым трудом доказать собственную компетентность, пыталась работать честно и по-совести, как ее воспитали в строгости семьи, но... не смогла. Уход Мориарти неизбежно повлек за собой кадровые перестановки, и легконогие шашки выбились в «дамки», и в ту самую секунду, когда давняя мечта, к которой Каролина стремилась с тех самых пор, как сделала первый шажок в своей карьере, наконец, исполнилась, именно голос Стэнли заставил остановиться радостно забившееся сердце. Заготовленная, множество раз отрепетированная в голове, отшлифованная до мельчайших деталей, до каждой паузы и смены интонации речь о том, что она сделает все возможное, чтобы журнал стал еще лучше, вылетела из головы моментально, вместо нее пришло пронзительное осознание, что перед каждым выпуском ее будет ждать кровопролитная война с каждым, кто присутствовал в тот день на летучке. И самые ожесточенные схватки будут именно с арт-директором.
Каролина — тогда еще помнили ее имя — свой первый номер в новой должности почти завалила, поскольку еще пыталась быть человеком. Но с каждым разносом сотрудников, которые не укладывались в срок, человечного в ней становилось все меньше. Способность понимать, слушать и вставать на чье-либо место улетучивалась с каждым новым оправданием, которое придумывали в ее кабинете, глядя ей прямо в глаза, испарялась с каждой новой попыткой доказать, что она чего-то да стоит. В конце концов, ничего и не осталось — только образ, пустая оболочка, глянцевая фотография. Мисс Уир, фактически, была самой сутью глянцевого издания и гордилась бы этим, если бы не Дэвид. Арт-директор «Подиума» своим поведением когда-то уничтожил в Каролине человека, но и он же смог его воскресить. Чтобы изощренной местью за годы разрушительных ссор раздавить его еще раз, пусть невольно, но с особой жестокостью.
Видит бог, единственное, чего она действительно хотела в этот поздний час, - поскорее оказаться дома. Каждая резкая фраза, брошенная в сторону арт-директора стоила ей куда больше энергии чем женщине самой бы хотелось. Она почти готова была уступить пальму первенства в этой словесной перепалке, отступив на шаг и замолчав, по давно забытой привычке опуститься на пол, опираясь о стену лифта, но Стэнли сам переступил ту грань, за которой капитуляция уже невозможна, за которой битва станет смертельной.
Оскорбление арт-директора, которое он повторил так, словно принимал Каролину за глуховатую или умственно отсталую, привычно порадовало слух: еще до их короткого романа ей всегда казалось, что если коллега ее не оскорбил, значит, она плохо работает, и нужно лучше выполнять свои обязанности, что непременно разозлит Стэнли больше. Она слишком много провела времени в этих стенах, а потому прекрасно знала, что раздражения достойны только те, кого замечают, а оскорблений удостаиваются лишь те, кто делает что-то не так. За многие годы она нашла обратную зависимость настроения Стэнли и своей работы: чем больше арт-директор высказывал свое недовольство, тем вероятнее Каролина все делала правильно: его злость была лишь очередным комплиментом, как и все годы с тех пор, как Уир оказалась в кресле выпускающего редактора. Его невероятная близость, ощущение которой Каролина старательно старалась стереть из собственной памяти, сводила с ума, как воспоминания о тягуче-ленивых выходных, что они проводили вместе, и за которые Каролина ненавидела мужчину. За то, что каждый прекрасный день теперь казался обманом и дешевой иллюзией, за собственную легковерность, за потраченное время. И она хотела отомстить, вывести Стэнли из себя, довести до ручки, разозлить еще сильнее, но Каролина знала только один способ вывести коллегу из столь дорогого ему равновесия. Уголок губ пополз вверх в ухмылке:
- Не боиш-шься от'равитьс-ся? - на змеиный лад растягивая свистящие и шипящие, Уир нежно провела кончиками пальцев по лацканам и мертвой хваткой вцепилась в них, подаваясь вперед, обжигая дыханием скулы мужчины, чтобы произнести заветную, почти завуалированную угрозу у самого уха, так, что губы почти касались мочки.
Стэнли в очередной раз нарушил границу ее личного пространства, правил приличия и корпоративной этики, и Каролина оставлять это безнаказанным не собиралась.
- З-зря-а, - томно растянула слово, а после провела кончиком языка по его шее до самой мочки уха, вслед за змеями, с которыми ее сравнил Дэвид, пробуя на вкус смятение жертвы. Чтобы резко отстраниться, так, словно ничего и не произошло.

Отредактировано Caroline Weir (05.10.2016 00:04:58)

+2

7

Каждое действие, решение, поступок находит свой отголосок в будущем, влияя на нашу жизнь, меняя ее в угоду выбора, совершенного в прошлом, подобно в игре в лотерею с вытягиванием билета и тем, что окажется на обороте. Будь то выигрыш, приносящий неверие, следом эйфорию, бездумную растрату в пылу алчности, или проигрыш полный разочарования и мыслей попытать удачу снова. Третьего не дано, выбор всегда сводился к двум переменным - наверх или вниз, направо или налево, сказать или промолчать, уйти или остаться, солгать или признаться, любить или ненавидеть, схватить за руку или оттолкнуть подальше, и подобные примеры можно увидеть везде и всюду. Оставаться в сторонке, абстрагируясь от течения жизни подобно дамбе, перекрывающий естественный поток воды, отрывая индивида от реальности, лишая его возможности совершать ошибки, приобретая бесценный и уникальный опыт, вырабатывая в себе определенный черты характера, изменяя, совершенствуя, уничтожая, и чтобы ни было только так может проявляться индивидуальность, только так и можно жить, не влача жалкое и бездумное существование.
Прожив не один десяток лет, пропутешествовав почти по всему миру, умудрившись пережить разборки мафии на Сицилии и заработать памятный шрам, приобрести необычные знакомства, едва не влезть в брачную петлю, отдающую фиктивностью и наигранностью,  занять престижный пост в одном из известных журналов, окончательно разругаться со своей семьей и завести служебный роман - пожалуй, это были одни из самых ярких событий его жизни после всего, что могла учудить его дражайшая лучшая подруга. И это было достаточно в какой-то степени, спокойного ритма, с которого не боишься сбиться, порой, бывало, штормило, встречались препятствия, но ничего такого, что не выходило бы за рамки преодолимого, пока каким-то образом, раздражающая его коллега, с которой приходилось считаться, не выросла на его пути. Уир не просто менялась на его глазах, превращаясь из нерадивого работника в противостоящую ему коллегу, но и еще научилась соответствовать статусу своей профессии, самому журналу и придираться к ее внешнему виду перестало быть приятной ежедневной мелочью, едва она приступила к должности выпускающего редактора. Но Дэвид и предложить не мог насколько бесбашенной могла быть эта женщина.
- Ну какая же ты…- он успел схватить ее прежде, чем она отстранилась еще дальше от него. - Не в этот раз, не здесь и не сейчас, Каролина, - его настроение сменяется в тот момент, когда он чувствует в своих руках абсолютно не сопротивляющуюся жертву. Но так ли важен отпор физический, когда морально она в состоянии заставить его просить о пощаде? И эта мысль травила его днями, неделями, месяцами, убивая чувство собственного достоинства, гордости и уважения, заставляя ненавидеть ее все больше и приложить максимум усилий для достижения желанной цели в виде такой же потери самой себя у Уир. – Ты затеяла опасную игру, и голову даю на отсечение ты знала, к чему это приведет, - он делает шаг, сокращая между ними расстояние, уничтожая его малейшее понятие, буквально чувствуя на себе прожигающий взгляд темных глаз, таящих в себе насмешку, таких зовущих и раздражающих одновременно, в каждом ее движение плавном и грациозном, порой цепком в стальной хватке, порой в ленивом, словно она большая кошка, что потягивается в лучах солнца, соблазнительно выгибая спину и наслаждаясь каждой частичкой своего тела. Она знала, что нужно делать, чтобы зацепить внимание, чтобы один раз привлечь его и не отпускать. Она знала, что нужно сказать, чтобы эти слова наподобие отпечатка раскаленного метала прочно засели в голове. – И ты не так глупа, чтобы не подумать о последствиях.
Или Стэнли опять ошибался?
В последнее время он так часто это делал, что уже не мог быть уверенным в своей способности здраво рассуждать, призывая на помощь объективность, хваленную британскую выдержку, вместо всего этого действовал на горячую голову, не просчитывая заранее последствия. Так было и с внезапным решением жениться на Ребекке, купившись на ее отлично разыгранную игру, авантюру, в которую он ловко попал, и потерпел полный крах в попытке расставить все на свои места. До сих пор терпит, защищая семью от любопытным журналистов и мстительной особы, отравляющей им и ему жизнь. К чести Каролины она не трогала его родных, не пыталась выставить на показ личную жизнь, и все же... Она лишала его остатков рассудка.
-Ты думала о том, что я могу поцеловать тебя? – он в точности повторяет ее движения, схватив за пушистый воротник и дернув на себя, оставляя на губах почти невесомый поцелуй, ничего не значащий, не предполагающий продолжения, таким обычно обмениваются в спешке, на людях, даже простые знакомые или друзья. – Или спроецировать твою затею? – Дэвид касается губами нежной кожи, слегка прикусив ее, чтобы почувствовать учащенное биение пульса, это приводит в восторг, это дарит надежду, что он не одинок в своем безумии. – Или прикоснуться к тебе и освежить в памяти воспоминания о каждом изгибе твоего тела? – его руки скользят под полушубком, сминая в руках тонкую ткань рубашки, останавливая себя от того, чтобы не сорвать совершенно ненужный предмет одежды. Нет, он не будет поддаваться искушению. – Или снова поцеловать?
Дэвид не собирался ее целовать, чтобы доказать самому себе, что может противиться соблазну, он просто хотел проучить ее же способом, играя на грани, балансируя на краю пропасти, после которой шаг в нее означал окончательно поражение и признание в сильнейшей зависимости от этой женщины. Но он не учел одного – Каролина была подобно отравленному воздуху, заманивающему и никогда не отпускающему, и именно это было его последней ясной мыслью прежде, чем она поддалась вперед, отвечая на его поцелуй.

+2

8

Жизнь Каролины Уир более всего походила на шахматную партию. Женщина сама не знала, когда это произошло, но теперь каждое слово, каждое движение, каждое прикосновение к черной фигурке на доске было просчитано на два хода вперед. Она старалась просчитать, куда дойдут круги от метко брошенного в воду камня, толкала последнюю фишку домино лишь когда была уверена в результате. Но ее идеально выстроенный, четко структурированный, по минутам расписанный мир рассыпался в прах, стоило Стэнли оказаться рядом. Все началось с ежедневника, с маленькой книжки, в которой было четкое, до безобразия подробное расписание каждого дня и закончилось тем, что его короткое присутствие в жизни выпускающего за стенами редакции уничтожало ее планы на корню, заставляло отказываться от графиков в угоду простому настроению — то, что Каролина просто не умела делать. Вот и сейчас Каролина совершила непростительную ошибку. Идеальная, всегда работающая модель поведения, способная вывести арт-директора из себя и принести ей победу в очередной шахматной партии раздражения, имела небольшой, но на поверку значимый, нюанс: открывающуюся дверь. Уир поняла свою ошибку слишком поздно, когда осознала, что не может эффектно исчезнуть, громко хлопнув дверью и попалась в собственную ловушку. Единственное, в чем Стэнли был прав, что женщина прекрасно знала, что за игру затеяла, но ее ставки не сыграли. Признавать поражение Каролина не была готова, хотя каждое слово арт-директора оставляло болезненный шрам на ее самолюбии своей отвратительной, извращенной правдой. И ошибся он лишь в одном: она не думала, что он ее поцелует, но подалась вперед навстречу дразнящему и короткому прикосновению, которое Дэвид оставил на ее губах. Ей понадобился лишь удар сердца, чтобы понять, что ее крепко удерживают собственные сети, но было уже слишком поздно.
- Или снова поцеловать? - и, если капитуляция уже была невозможна, то навязать свои правила Каролина еще успевала. Женщина поцеловала коллегу сама, не позволяя ему сказать и слова, чтобы почти задохнуться в жестокости его ответа.
- А ты уже забыл? - тонкие пальцы впились в мужское плечо в попытке удержать столь хрупкое сейчас равновесие, а губы привычно потянула ухмылка: сквозь насмешливую обиду в тяжелом выдохе и почти бессмысленной попытке отдышаться сквозил вызов, а Каролина податливо прогнулась в спине, наглядно демонстрируя то, о чем Стэнли лишь заикнулся. Летом Дэвид перестал быть для нее просто коллегой: он сумел приоткрыть завесу профессиональной компетентности выпускающего редактора, взглянуть на женщину, что скрывалась где-то под бумажной волокитой и графиком выполнения плана, о котором она всем напоминала, лишь для того, чтобы растоптать ее самоуважение, воспользовавшись минутной слабостью. Каролина ненавидела Стэнли за это так сильно, как только была способна в лишенной сильных эмоций действительности. Каждое действие, что она совершала, каждое слово, сказанное собеседнику было просчитано до мелочей и интонаций, в ее реальности не было места чувствам сильнее раздражения от плохо выполненной работы, но арт-директору удалось совершить невозможное: действительно вывести Каролину из себя. И в то мгновение, когда мужчина с силой прижал ее к себе, Уир отчетливо поняла, что ей уже не важно, чего ей будет стоить эта месть.
- Или тебе опять надоели чопо'рные английские девицы? - ее ухмылка уже превратилась в хищный оскал, когда она томным шепотом задала очередной провокационный вопрос, за который немедленно поплатилась, когда ее спина резко встретилась с дверью лифта, а воздух покинул легкие вслед за резкой болью, но Каролина только тихо, но торжествующе рассмеялась. Она знала, что права, и праздновала сладостную победу над властной блондинкой с оглушительным скандалом лишившейся обручального кольца и над ее ветряным женихом: будь камень на ее пальце даже размером с кулак, Стэнли в очередной раз оказался с американкой. Осознание собственного превосходства уже нестерпимо согревало ее в районе солнечного сплетения, но как же этого было мало...
- Скажи, что я лучше нее, - свистящий, тяжелый шепот вклинился в прерывистое, громкое дыхание: ее ладонь скользнула по дорогой ткани пиджака поверх плеча, запуталась в волосах, чтобы мгновенно сжаться в кулак, когда Дэвид второй раз, на этот раз с силой, укусил ее шею. Боль мгновенно распространилась вместе с дрожью по всему телу, сорвалась с губ несдержанным вскриком. Женщина прекрасно знала, что боль — немой ответ на ее просьбу, но хотела услышать всего одно короткое слово, чтобы ощутить вкус этой победы.
- Скажи, что... - она была настойчива, но арт-директор не дал ей договорить, прерывая фразу на середине грубым поцелуем. Она почти беспомощно царапала спину Стэнли, но ей не хватало сил даже на то, чтобы сделать ему действительно больно.
- Скажи, - требовательно прошептала ему в губы прежде, чем упереться ладонями в мужскую грудь и попытаться отстраниться.
- Гадина, - выдохнул признание мужчина. Каролина как никто другой знала, что в очередном оскорблении арт-директора было куда больше согласия, чем в любом синониме короткого «да», и она торжествовала, слизывая с прокушенной губы теплую каплю собственной крови, стараясь распробовать тот самый, солоновато-железный привкус победы, чтобы больше его не забыть.

+2

9

I think I worry a lot
I need to take it easy
I got this anxious feeling
But it goes away for a minute
When I'm with you breathing

[audio]http://pleer.com/tracks/14179571IIFk[/audio]

Стэнли всегда относил себя к той категории людей, что двести раз подумает, прежде чем что-то сделать, взвешивая каждый шаг, просчитывая последствия, отметая те, что приносили бы любой вред. Это напоминало шахматную партию, где напротив сидела госпожа Жизнь, делая вид, что ее интересует игра так же, как и один из миллиардов, пытающийся навязать свои правила, выиграть, когда заведомо проигрыш – это единственный вариант.
Первый раз он споткнулся об этом, когда самостоятельно принял решение пройти против воли родителей. Казалось бы, его будущее расписано на десятки лет вперед: дом, работа, любимая женщина, семья, а он взял и перечеркнул это все легкой росписью в буклете на зачисление в Бристолький университет на факультет журналистики, вместо привычного Кембриджа. Кэйтлин Стэнли списывала все на подростковый бунт, уверенная, что родной сын одумается и вернется в привычное течение своей судьбы. Не одумался, не вернулся, продолжил и закончил обучение, потом подался в маркетинг и курсы фотографии, не оставляя сомнений, что свяжет свою жизнь далеко не с юриспруденцией.
Второй раз – переезд в Штаты. Старшее поколение смирилось с профессиональным выбором Дэвида, но переезд на постоянное место жительства в другую страну, выбил почву из-под ног, лишая остатков влияния на непутевое отродье. Прежнее место работы из-за постоянных конфликтов с начальством стало невыносимым. Его видение глянца, его идеи пресекались на корню, как нечто неугодное, неуместное по отношению к старой доброй классики, и едва появился слух об его увольнение практически сразу поступило предложение с другого материка в тогда еще неизвестный ему «Подиум». Душа требовала перемен, сбор вещей занял меньше часа, как и покупка билета в один конец. Он знал, что будет скучать по родной стране, по привычному серому Лондону с вереницей его улочек, по двухэтажным красным автобусам, спевшим по дорогам, по английскому завтраку в действительно родном для такой традиции месте. Но оставаться и дальше там, где нет возможности творчески раскрыться, где матушка способна капать ему постоянно на мозги, что пора бы подумать о свадьбе, мужчина больше не мог и ухватился за предложение руками и ногами. Поначалу Штаты поразили его резким контрастом с чопорной Британией, везде шум, яркие вывески, люди спешат, врезаются, крича – абсолютно все в движении и привлекает к себе внимание. Это было подобно глотку свежего воздуха. И именно тем, что было нужно.
Следующим потрясением стали его коллеги по работе. Выделать отдельно ту же Амелию от работы он не мог, они познакомились в «Подиуме», подружились там же и, несмотря на то, что уже несколько лет англичанка не занимает кресло главного редактора, это ничего не изменило в их дружбе (разве что Дэвид основательно пару раз вынес ей мозг, в конце концов, смирившись с неизбежным). И Каролина. Тут у него был полный и, наверное, самый громкий провал за всю жизнь. Если с Мориарти у них был недолгий курортный роман, после которого они поставили дружбу выше и поэтому не желали о проведенном времени вместе, то Уир… это была просто Уир. С самого начала Дэвид не находил ни одного разумного решения в своем поведении, ни одного довода в пользу того, что он поступил правильно. Он стал действовать на эмоциях, его задевали за живое, он бил так же в ответ, его провоцировали – аналогично, каждое действие имело точно такое же противодействие и никогда не оставалось незамеченным. Было бы куда умнее просто не реагировать на статью, на дурацкий ежедневник, на нее саму, но где шлялась эта хваленная логика, когда так была нужна? Где были все доводы против?
Проигнорировать статью. Как и всегда.
Забыть о ежедневнике. Какая разница вообще?
Не пытаться отомстить за незаконное соблазнение у него в кабинете. Тут…
Нет, тут невозможно было оставаться равнодушным. Да и какой нормальный мужчина бы стал?
Впрочем, это абсолютно не помешало Стэнли делать вид, будто ничего не было пару недель назад в застрявшем лифте, и не мешало иногда отчетливо слышать страстный шепот «А ты уже забыл?» О, как бы он мечтал стереть себе частично память и дальше жить спокойно. Вот что ему мешало? У него прекрасная работа, близкие друзья, он обеспечен материально, даже завел себе питомца, но нет, надо же чтобы что-то ворвалось в жизнь подобно урагану, все перевернуло с ног на голову и внезапно исчезло. Арт-директор горько усмехнулся своим мыслям, действительно, несносная американка была как разрушающее явление природы. И пора бы перестать думать о ней и вернуться к работе.
Несмотря на внезапное равнодушие к мельканию в прессе и в объективах фотокамеры, на мероприятия он худо-бедно пинал себя, как и сегодня планировался какой-то показ какого-то модельера. Удивительно, как он даже не помнил этого, хотя всегда предпочитал быть в курсе и держать ухо в остро, и надеялся, что вылазка поможет ему отвлечься, проявить во всей своей красе язвительность и забыть об одной особе.

I know I'll fall in love with you, baby
And that's just what I'll do

+2

10

Каролина тянулась кончиками пальцев к молнии на спине черного платья, но та была слишком далеко. Эта пытка продолжалась уже минут десять и никакая йога женщине не помогала. Уир обреченно вздохнула и взглянула на себя в зеркало, наклоняя голову и придирчиво рассматривая шею, на которой только-только прошли следы долгой поездки в лифте с коллегой. Больше недели шелк разномастных шарфов скрывал от посторонних глаз двусмысленный синяк на шее выпускающего, а вот прокушенную губу маскировать было куда сложнее. Впрочем, в «Подиуме» никто и никогда не задавал лишних вопросов, предпочитая придумывать самые нелепые версии в кулуарах у кулера, нежели задавать прямые вопросы, что играло выпускающему на руку. Ни один нелепый домысел о ее личной жизни все равно даже близко не будет похож на правду. Холодная война, развернувшаяся в стенах редакции, длилась уже слишком давно, чтобы хоть одному человеку мог прийти в голову ее неожиданный поворот или новый виток. Женщина накрыла ладонью воспоминание о синяке и устало запрокинула голову, прикрывая глаза. Долгожданное чувство абсолютной победы и мимолетной, но все же пьянящей власти над арт-директором, стоило ей синяков на шее и запястьях, прокушенной губы и болезненной отметины на ключице, она же оставила Стэнли в отместку глубокие царапины на спине.
Женщина открыла глаза и спустя еще несколько попыток, которых в общей сложности уже перевалило за второй десяток, все же смогла до конца застегнуть молнию на вечернем платье. Сейчас ей не хотелось думать, как его придется снимать, она думала лишь о том, как будет нежиться во вспышках фотокамер, накидывая на плечи меховую горжетку и сдувая с лица непослушный локон волос, прежде чем выйти из дома.
В две тысячи седьмом, когда Каролина стала редактором раздела «Светская хроника» ей нужно было учиться появляться в свете. Сначала она боялась вспышек камер и жестокой прессы, с замиранием сердца рассматривая колонки особенно желтых изданий в поисках собственной фотографии. Однако когда ее начали замечать журналисты, она уже была уверена в себе, отточила взгляд, которым стоит смотреть в камеру, улыбку, с которой стоит отвечать репортерам. Спокойно рассказывала свои впечатления от показов на камеру, с любопытством ждала собственного появления на экране, но и на экране она появилась значительно позже. Звезды глянца были к ней достаточно благосклонны, чтобы ее имя не гремело феерическими неудачами внешнего вида или дефектами речи,впрочем, лишь до тех самых пор, пока ее не угораздило споткнуться рядом со Стэнли. А дальше, как по накатанной, ее мир постепенно стал разрушаться до самых основ. Каролине даже было страшно выходить из машины, ведь ей снова начало казаться, что она выглядит как-то неподобающе, а потому репортеры набросятся на нее как стервятники, чтобы разорвать беззащитную, ослабленную произошедшим за последние полгода женщину в клочки, растащить на последние сплетни, пригвоздить к колонке новостей. Она проскользнула на красную дорожку, привычно чуть поднимала подбородок, удлиняя шею, когда ее целовали вспышки фотокамер. Каролина оказалась в своей стихии, снова вдохнула полной грудью, пока кислород не выбил появившийся тут же Стэнли.
- П'роклятие, - пробормотала сквозь стиснутые очаровательной улыбкой зубы. Ей следовало бы догадаться, что это может произойти, и что арт-директор может встретиться ей и вне стен «Подиума», но Каролина, кажется, уже разучилась просчитывать свои шаги на несколько шагов вперед. Обида, зерно которой Стэнли обронил в женской душе, вывести было уже не так просто, она душила и не давала мыслить здраво. Ей не было достаточно лишь одного признания ее, Уир, превосходства, ей нужно было больше. Она хотела заставить Дэвида почувствовать хоть каплю того, через что Каролина прошла сама.
Единственное, что она не любила в подобных собраниях, так это знакомые лица. Казалось, она так или иначе была знакома с каждым, кто был этим вечером на показе. Никого нового или интересного, а все окружающие ее были такими же пресными и скучными, как и сам показ. Женщина вальяжно закинула ногу на ногу и уже мечтала поскорее оказаться дома с бутылкой любимого вина, когда случайно заметила вовсе нескромный взгляд на собственном оголенном колене. Улыбка скользнула по губам, Каролина прикрыла глаза и качнула головой в сторону, предлагая после окончания шоу познакомиться поближе.
Ей понадобилась всего полчаса, чтобы убедиться в его непроходимой глупости и окончательно разочароваться. Вечер после показа только набирал обороты, но Каролине уже стало немыслимо противно. Она уже было попрощалась со своим спутником, имя которого даже не успела узнать, но тут случайно заметила знакомую фигуру арт-директора и его почти прожигающий взгляд.
- Быть можем, найдем место потише? - тихим шепотом на ухо предложила продолжение знакомства, ныряя ладошкой под мужской локоть и доверчиво позволяя безымянному кавалеру ее увести прочь от разговаривающей о высокой моде и возвращении трендов толпы, а, главное, от пронизывающего взгляда который, казалось, ее теперь преследовал. Она чувствовала его прожигающую красную точку прицела взгляда между лопатками, нервно оглядывалась, но не замечала знакомую фигуру. Каролина сделала глубокий вдох, дожидаясь, пока незнакомый кавалер возьмет ее пальто. 
- Поехали ко мне? - горячий влажный шепот щекотал шею прикосновением меха с ее же горжетки. От одной мысли о еще хотя бы минуте в обществе этого человека женщину натурально бросило в дрожь.
- Пожалуй, в д'ругой 'аз, - без зазрения совести взяла его визитку, чтобы через пару кварталов выкинуть ее из окна такси, в которое она скользнула на выходе и в котором в одиночестве отправилась домой.

+3

11

You know our love would be tragic,
So you don't pay it, don't pay it no mind.
We live with no lies,
You're my favorite kind of night...

музыка**

Как и большинство людей Дэвид Стэнли терпеть не мог, когда им манипулируют. Оказаться в чьей-то власти было равносильно самому громкому поражению, которое ему только доводилось испытывать. Он вырос на неудачах в школе, на бесполезных попытках наладить контакты с ровесниками, стремясь вырваться из злополучного круга, разорвать его на части, делая собственный ошибки и учиться на них, а не находиться под вечным строгим взглядом матушки. Закрытая школа стало персональным адом, где за его шагом следили внимательные глаза преподавателей, обожающие указывать на любую ошибку и промах, делая это публично, чтобы чувство стыда не покидало неделями. Отличный ход для превращения личности во что-то подобие послушного робота, мозговитого и хваткого, жесткого, не разделяющего чувства жалости и сострадания. Одновременно с этим и помнящего о манерах истинного джентльмена. Неудивительно, что он решил пойти своей дорогой, самостоятельно принимать решения, а не чувствовать, как на его поведение и суждения кто-то влияет прямо или косвенно.
К тридцати девяти годам англичанин преуспел в том, чтобы никому в голову не пришла безумная затея манипулировать Дэвидом Стэнли в угоду своих целей. При малейшем подозрении на попытку навязать ему свое мнение, мужчина словами разносил в пух и прах оппонента, открыто просчитывая все его ходы, и наградой ему служило разочарование в глазах и на лице.
До тех пор, пока…
- Далеко собралась? – его рука резко перегородила выпускающему редактору путь, заставляя чуть ли не врезаться в него. Каролина шарахнулась в сторону, скорее от неожиданности, в конце концов, прокаженным он не был. Только очень злым. 
Не слушая ее ответа, не дожидаясь малейшей реакции на свой не в меру наглый и возмутительный поступок, Стэнли хватает женщину за локоть, до боли сжимая его, и толкает в первую попавшуюся дверь, за которым оказался небольшой офис для совещаний, погруженный в приятный полумрак от стремительно приближающегося вечера. Ранние пташки, что приходили с рассветом на свое рабочее место медленно, но верно двигались в сторону выхода, стремясь побыстрее оказаться дома в объятиях любимого человека, или укутаться в плед и прилечь перед телевизором, расслабляя свой мозг приятными думами вместо статей, фотографией, вычитки и прочего. Постепенно за ними тянулись и остальные, лишь самые стойкие сидели допоздна, среди которых и была Каролина. Стрелка часов давно перевалила за шесть вечера, вряд ли американка вообще обращала внимание на время, живя в каком-то собственном мире, где все подчинялось ее правилам. И Дэвид не собирался становиться его частью.
- Не знаю, что ты там себе возомнила, Уир, но даже не думай… - видя, что Каролина хочет что-то сказать, он впечатал ее в стену и закрыл рот рукой. - … не воображай себе, что у тебя есть какая-то власть надо мной, - голубые глаза англичанина опасно сузились, плохо скрывая едва сдерживаемое бешенство. – Понравилась вчерашняя выходка? – женщина попыталась вырваться и зубами укусить его за ладно, это попытка позабавила, но и не заставила забыть об осторожности с этой гадиной. – Знаю, что понравилось, я прекрасно помню, с каким чувством превосходства ты меня поцеловала в лифте, - он был ослеплен, и совершенно не понимал, «что», главное «кому» говорит. – О, это пьянящее ощущение власти, кружит голову настолько, что напрочь забываешь о последствиях, которые последуют сразу же… Не дергайся! – ей почти удалось вырваться, на крохотные мгновения отлепить себя от стенки, чтобы в следующий момент слиться с ней окончательно. Британские манеры пали под ревностью, которую он отказывался признавать, и что пожирала его изнутри, чтобы окончательно свести с ума столь сдержанного представителя сильного поля. – Расскажи мне, поведай, дорогая, тебе понравилось? Тебе понравилось внимание, которое ты на себе ловила? Эти взгляды, проникающие под тонкий черный шелк – мечтающие содрать с тебя жалую тряпку? – Дэвид всматривался в лицо, перекошенное отвращением лицо, полыхающие праведным гневом глаза. Он унижал ее, приравнивал к доступным женщинам или стервам, он и сам не понимал, как сильно хочет ее задеть, что для этого нужно сказать. Откровенно говоря, Стэнли вообще плохо знал, что из себя представляет коллега, за исключением уникальной особенности изводить его по щелчку пальцев. – И ты знала, что я смотрю на тебя, это особенно отчетливо было по насмешливому взгляду ответ и вызывающей улыбке, по тому, как ты положила ногу на ногу, когда садилась на чертов стул поразительно удачно напротив меня. И переходим к моей любимой части вчерашнего шоу после увлекательной программы «заставить меня видеть только себя» к эффектному завершению «заставить меня видеть себя с другим». Я не побегу за тобой, Уир, я даже пальцем ради твоей шкуры не пошевелю.
Он не кривил душой. Вчерашняя выходка задело его сильнее, чем он рассчитывал, уязвляя гордость, самолюбие, заставляя отвернуться от столь мерзкой его взору картины  и залпом осушить бокал шампанского, которое англичанин терпеть не мог. Его стало раздражать буквально все вокруг: атмосфера, в которую он ранее погружался с удовольствием; окружение, где часть боялась, часть уважала, кто-то презирал, восхищался, в любом случае было обожаемое им внимание; вспышки камер стали слишком частыми и ослепляющими, а мода... мода не изменилась, и его критика была бы беспощадной, если бы только мысли не занимала это чокнутая американка. Да, какого… на ней свет сошелся клином? Гордость не позволила скрутить нахалку и поставить ее на место, она же и удержала от глупости воспользоваться способом Уир для выброса пара. Зато сейчас утихла, забилась в дальний темный угол и жадно наблюдала за разворачивающейся сценой: как арт-директор вжимал строптивую коллегу в стену, заткнув ей рот рукой.
- Но удовлетвори мое любопытство, ответь на несколько вопросов и можешь катиться обратно в ад, - Стэнли совсем забыл, что Каролину сложно отнести к хрупким и слабым женщинам, о чем отчетливо говорили впечатляющие царапины на его спине, приносившие дискомфорт всякий раз, стоило откинуться на спинку кресла. – Он прикасался к тебе так же, как это делал я? – его пальцы прошлись по открытому участку шеи, опускаюсь на ключицу, едва задевая край блузки. – Заставлял тебя вздрагивать лишь от звуков своего голоса? – он крепко стиснул черную ткань, потянув ее вниз. – А эти чудные царапины от твоих когтей украшают его спину? – Дэвид погрузился в омут с головой, сам добровольно сделал шаг в бездну, что моментально его поглотила, стоило впустить в легкие знакомый аромат духов. Уир не изменяла своим привычкам. Гадина. – У тебя перехватывало дыхание от его поцелуев, что приходилось жадно ловить ртом воздух, боясь задохнуться?
Мужчина совершил первую ошибку, упустил тот момент, когда его ладонь больше не закрывает ей рот, а большой палец очерчивает контур губ. Он жаждал ответа, больше всего на свете ему хотелось слушать отрицание, пусть это проявится в форме возмущения, битья, потока ругательств на его голову, но только не согласия, даже намека искры, что могла промелькнуть в потемневших от гнева глазах, что дерзко смотрели на него. Ему просто надо было подождать, проявить хваленную выдержку и терпение, но стоило Каролине открыть рот, как он жадно прильнул к ее губам в поцелуе, и боясь ответа, и не в силах противиться самому себе.

Отредактировано David Stanley (08.11.2016 00:16:07)

+3

12

Она так и не взглянула на визитку, что протянул ей несостоявшийся кавалер, не узнала его имени, не взглянула на чернила на плотной бумаге, лишь отправила бумагу в свободный полет над канализационным люком, когда ночное такси везло ее домой, даже не увидев, как колеса следующей машины впечатали ее в грязную лужу на дороге. Каролина не изменяла своим привычкам и по возвращении домой пила в неизлечимом одиночестве терпкое сухое красное вино, стойко ассоциирующееся с пустой квартирой, как и еле различимый запах пыли, что селился здесь регулярно и застарелый аромат сигаретного дыма, а потому утром у нее в очередной раз болела голова отголоском привычной уже бессонницы и лишнего бокала французского вина.
В замкнутом пространстве своего кабинета Каролина глотала таблетки от головной боли и похмелья, запивая их шипучей минералкой из округлой бутылки зеленого стекла, чтобы через полчаса не морщиться от звука собственного голоса, когда придется в десятый, сотый раз объяснять одно и то же. А потом остаться в блаженной тишине после официального окончания рабочего дня и после того, как почти все покинут редакцию: пустой "Подиум", на взгляд выпускающего, привыкшей к колосcальным переработкам, обладал куда более рабочей атмосферой, чем переполненный ленивыми сплетниками. Каролина возвращалась в свой кабинет, когда ее путь резко перегородил арт-директор.
- Дэвид?.. - от неожиданности женщина забыла о формальностях, о том, как нужно называть коллегу тут, в стенах редакции: она помнила только об имени, которое невольно слетало с губ на рваном выдохе в проклятом застрявшем лифте.
Но договорить она не успела, задохнувшаяся от возмущения и неожиданности, когда оказалась в давно опустевшей переговорной. Она только успела набрать в легкие воздух чтобы разлиться тирадой о невероятной наглости и полном отсутствии границ арт-директора, когда он впечатал ее в стену и закрыл рот, не давая напомнить о субординации и корпоративной этике. Каролина безуспешно пыталась вырваться, чтобы восстановить чувство собственного достоинства, но ей это не удавалось. Не помогал ни яростный укус ладони, что закрывала лицо и не давала вдохнуть, ни попытки оттолкнуть. Она умела управлять мужчинами, взглядом, жестом привлекая к себе и резким словом вызывая отторжение: ей не нужна была физическая сила, чтобы заставить кого-то признать свое превосходство. Уир давно забыла те времена, когда ей приходилось стоять за себя, отбиваться мысками тяжелых, клепаных ботинок в барных потасовках, чтобы выбраться целой из тех передряг, в которые она сама себя загоняла, но сейчас на ней были остроносые туфли на шпильке, но причинить реальную боль арт-директору она не хотела, да и вряд ли смогла бы: узкая юбка не позволяла резко поднять колено, чтобы заставить мужчину согнуться, и выиграть время для побега. Выпускающему оставалось только надеяться, что она  прожжет мужчину взглядом.
Он хотел ее задеть, стараясь каждое слово превратить в хлесткую пощечину, но ни одна не попала в цель: Каролина прекрасно знала, какими путями она добивается внимания, знала, как сесть и улыбнуться, знала, когда темной пряди надо упасть на оголенное плечо. А Стэнли шипел о том, что на него все это не действует. Уир в очередной раз торжествовала: она чувствовала ту же жгучую обиду, что уничтожала ее изнутри долгие осенние вечера, то же унижение. Ему не понравилось то, что к ней прикасались. И, не будь ладони поверх губ, она бы самозабвенно врала, как ей понравилось быть с другим, чтобы прокрутить загнанный под ребро арт-директора нож женской, изощренной мести. Она бы говорила, что дрожала от каждого прикосновения, что кричала имя, которое бы несомненно придумала, но ее заставляли молчать, оставляя только настоящие мысли, лишенные налета придуманной мстительной лжи. И от каждого слова, сказанного ей в невероятной злости, от каждого прикосновения к обнаженной, горячей коже, внутри живота сжимало страшной правдой: никто и никогда не прикасался к ней так, как прикасался он, заставляя гибкое тело податливо прогибаться навстречу. Она мечтала только о том, чтобы снова обрести голос, и пожелать коллеге гореть в аду, в отдельном котле с гвоздями на дне, но с каждым его словом все сильнее хотела освежить в памяти его касания, оставить недвусмысленный синяк на его шее, что пустит в редакции новый шорох сплетен и пересуд. Она уже набрала воздух в легкие, чтобы пожелать Стэнли скорейшего путешествия куда-нибудь подальше, но не успела. Его поцелуи сводили с ума и заставляли забывать о гордости и чувстве собственного достоинства в угоду всепоглощающей страсти. И с каждой секундой желание оттолкнуть арт-директора, язвительно напомнив ему о том, с кем он имеет дело, отходило на задний план, сменяясь пресловутым «последним разом», после которого, непременно, Стэнли отправится как можно дальше в указанном направлении. Еще только раз...
- А что, если он - был лучше? - на самое ухо спрашивает тем самым шепотом, которым ночами признаются в искренних чувствах, чтобы забыть их наутро. Ее губы тянула кривая, мстительная ухмылка, хищный оскал осознания собственного превосходства, пока пальцы вслепую шарили по мужской груди, поддевая мелкие пуговицы рубашки и пытаясь их расстегнуть.

+3

13

I'm your finish line, I'm the one for you,
If you do me wrong, if I'm cruel to you,
You're a fool for me, I'm a fool for you...

[audio]http://pleer.com/tracks/12333966cCig[/audio]

- А что…
Тонкая ткань полупрозрачной черной блузки натянулась до предела, зажатая в кулаке мужчины, что пытался выместить злость на неповинной шмотке, представляя, как его рука сомкнулась бы на тонкой шее. Она никогда не скрывала ее ни под толстыми воротниками тёплой кофты, ни под тяжестью массивных украшений, словно оставляя девственно чистой, как ненавязчивое приглашение впиться губами, зубами в кожу, укусить, прокусить, почувствовать вкус крови и сойти с ума, чтобы каждый, как и он сам видел не просто отметку после бурной ночи, а отметину, что это его женщина. И сейчас все это спрятано под шёлковым платком, словно что-то постыдное и неуместное, чего стесняешься и не хочешь даже видеть сам, стараясь убрать любое напоминание, как кошмар, частично остающийся в памяти и преследующий по памятям несколько дней подряд. Он ненавидел ее за это. Он хотел сделать ей больнее. Он бы чувствовал, как пальцы сильнее давят на кожу, смотрел бы в широко распахнутые темные глаза, манящие, соблазняющие, вызывающие, мечтал бы увидеть в них страх и ужас, а видел бы только усмешку. Как и в первую встречу, Каролина никогда не показывала ему что-то, кроме неуважения, как бы он ее не задевал, как не заставлял бы трепетать от одних его ласк, даже перед тем, как сорваться в пучину наслаждений, его имя звучало из ее уст подобно собственной победе в их нескончаемой войне. По всем физическим преимуществам - рост, сила, вес, англичан мог сломать ее как тростинку, какое бы упрямство и нежелание подчиняться не пряталось бы внутри соблазнительных изгибов тела, переломать и выбросить, оставить позади и идти дальше, но каждый раз он возвращался к ней вновь и вновь, словно околдованный чарами умелой ведьмы, не в силах сбросить эти оковы. Она стала его наваждением, преследуя во сне и наяву, мучая в фантазиях и реальности, издеваясь над остатками разума, что он так силился сохранить, проигрывая каждый раз какую-то часть себя прежнего, встречаясь каждый раз с незнакомцем глазами в зеркале собственной ванны.
Дэвид стал жесток. Не только внутренне, но и внешне, он всегда был язвой и известным критиком, угодить ему было что-то сродни невозможному, но каким-то образом ему удалось собрать вокруг себя сплоченный коллектив, привыкший к поганости его характера и окупающему это профессионализму, терпя начальника и его причуды. Арт-директор всегда справедливо относился к своим подчиненным, не забывая раз другой пройтись по их недостаткам, пару десятков обозвать крестинами и криворукими идиотами, не позволяя переступает грани профессиональной этики. Так было, сейчас же стало просто невозможно работать с ним. Любая промашка означала публичное унижение, жёсткий выговор, лишение всех привелегий, угроза реального увольнения без возможности устроиться на работу куда-либо и когда-нибудь. Стэнли стал беспощадным. Не прощал, не давал вторых попыток, малейший косяк и можно легко вылететь с насиженного и теплого местечка. Он и раньше не славился поддержкой и любовью к ближнему своему, сейчас про него не смели и заикаться о подобном. Упоминание личной жизни – собирай манатки и надейся, что найдешь заработок хотя бы по интернету после оглушительных рекомендаций арт-директора. Мужчина мешал работать журналу в привычном русле, не желая больше заниматься своей деятельностью, более того ненавидя своё привычное ремесло, без которого раньше не мог представить не то что своей жизни, а самого себя. Он менялся и это было неумолимо, пугающе быстро и без возможности остановить, притормозить процесс. Его швыряли в незнакомые ситуации, не давая ни советов, не объясняя правила, ставя перед фактом свершившегося. И это все вело к началу его безумия – к Каролине Уир.
К женщине, что смела оскорблять его, сравнивая с собакой.
К той, что швыряла ему под ноги свои побрякушки.
К единственной, смеющий доказывать свою власть над ним.
Несколько слов подогрело зарождавшееся безумие, англичанин запускает руку в копну темных волос, заставляя откинуть ее голову назад, срывая платок, призванной спрятать следы их недавнего рандеву, бросая его на пол, где ему и самое место. Он должен видеть свои триумф в виде укуса на нежной коже, напоминание о собственном падении и власти, которой, как ему казалось, он обладал над ней.
- …если он - был лучше?
Если это и есть грань безумия, после которой не остается ничего, кроме бесконтрольных эмоций, то Дэвид только что переступил ее с поднятой головой и без оглядки назад. Дернув на себя сопротивляющуюся женщину, он успевает свободной рукой перехватить ее изящную, но такую сильную, чтобы избежать удара в лицо. Голубые глаза англичанина опасно сузились, не предвещая ничего хорошего, хоть он и так не собирался ее отпускать, пока не утолит свою жажду подобно бродящему в песках отчаянному, что увидел перед собой оазис – прекрасный и убийственный мираж. Он толкает женщину в сторону стола, на заботясь о нежности или манерах, приподнимает ее за талию, усаживая на стол, игнорируя треск узкой юбки, облегающий ее бедра подобно второй коже, не позволяет сбежать, заставляя упасть спиной на гладкую поверхность одним лишь несильным толчком ладони.
- Я хочу сломать каждую кость в твоём теле и слушать эти звуки, ласкающие слух, - он склоняется над брюнеткой, растравляя руки по обеим сторонам от ее распластавшегося тела на столе, не прикасаясь к ней, сдерживаясь, ради того, чтобы добиваться своего – услышать признание, слетающее с ее губ, увидеть поражение в чёрных как ночь глазах. Дэвид не угрожал, он давно смирился со своими внутренними демонами, шепчущими о мерзких желаниях ему на ухо, стоило появиться в поле зрения знакомой фигуре или уловить запахи неизменных духов с нотками горького кофе и сигарет, на одном лишь интуитивном уровне предугадать ее появление в коридоре или за поворотом. Схвати ее. Ударь. Задуши. Сломай. Уничтожь. Избавь себя от мучений. – Я хочу содрать с тебя кожу, чтобы никто не смел прикасаться к ней, - цепкий взгляд скользит по шее и бьющейся жилке. – Хочу услышать из твоих уст признание поражения, Каролина, четко, внятно, с осознанием собственного бессилия и того, насколько ты жалко сейчас выглядишь, - он не в силах больше сдерживаться, его рука обхватывает шею, наслаждаясь биением ее пульса, чувствуя его в своей ладони, чувствуя, как у него самого он скачет галопом.

...forever under the greatest possession.

Отредактировано David Stanley (11.11.2016 13:38:10)

+3

14

Every time I rise I see you falling
Can you find me space inside your bleeding heart?

Вдох. Выдох. Ее тяжелое дыхание пружинило от мужской скулы, растворялось в стремительно раскаляющемся кабинете. Она ждала его реакции, последствия которой с таким трудом заживали на тонкой коже.
Каждый мужчина, с которым она хотела развлечься на одну ночь, казался ей теперь невероятно скучным. Один не мог связать и пары умных слов, и в сон клонило лишь от выражения его лица, испарина со лба другого, тягучей каплей собравшаяся над бровью и сорвавшаяся чтобы приземлиться на ее ключице, вызвала настоящий приступ тошноты, который скрыть удалось с величайшим трудом. Ей теперь не хотелось меньшего, претила банальность и отсутствие хоть сколько-нибудь развитого воображения, раздражало отсутствие неожиданностей, но отношения с коллегой были обречены на провал с самого начала, они и провалились с феерическим треском и грохотом во всех желтых изданиях, несмотря на то, что оставались неофициальной тайной, бережно сохраненной двумя людьми, дорожащими своей репутацией. Разумом, что всегда был на ее стороне, она понимала, что совершает очередную ошибку, что не должна даже думать о том, чтобы в очередной раз поддаться соблазну. Дверь где-то за спиной арт-директора с легкостью можно было открыть и уйти из переговорной так же быстро, как ее сюда втянули, но разум давно растерял все свои логические цепочки, оставив только с силой бьющуюся в висок тяжелым пульсом мысль о том, что хуже уже не станет.
Все, что в редакции журнала знали о Каролине Уир - было ее личным достижением, которым она гордилась даже больше, чем стремительным карьерным ростом в рамках издания или ежемесячными достижениями, которые расхватывали с прилавков газетных киосков. Первые годы, когда каждый второй спешил напомнить, что ей не место здесь, не смогли расположить ее к откровенности с коллегами; прошлым гадкого, забитого утенка в сравнении с несостоявшимися дивами с обложек глянцевых журналов никто особенно не интересовался, а в мисс Уир не было желания им с кем-то делиться. «Подиум» десять лет назад был для нее временной подработкой, от которой она бы непременно избавилась, как только подвернулась бы более интересная работа, но Каролине вдруг захотелось доказать, что она сможет дотянуться до своих самовлюбленных коллег и переплюнуть их высотой каблука и внешним видом. Осторожно перелистывая журнал, в котором ее имя даже не значилось, она смотрела на истощенных булимией моделек и искала в магазинах вещи, похожие на те, что висели на их ключицах. И в тот момент, когда ей хотелось послать воздушный поцелуй редакции и пожелать коллегам и редакторам поцеловать ее задницу прежде, чем захлопнуть дверь за собой и скинуть осточертевшие каблуки, когда на горизонте маячила работа в литературном издании, ей предложили повышение. Место редактора «Светской хроники» оказалось привлекательным скорее возможностью расправить плечи и встать в один ряд с теми, кто еще пару лет только и делал, что пытался ее унизить, а потому Уир с радостью заняла его, постепенно упуская из вида то, что собиралась сбежать от проклятого глянца как можно скорее и не оглядываться на этот период в своей жизни, как не оглядывалась на неудачные подростковые влюбленности и неудачные знакомства с алкоголем.
Ее спина резко встретилась с гладкой, ледяной сквозь легкую и полупрозрачную ткань, столь актуальную в этой сезоне в среди корпоративной Америки, блузки, что Каролина со звонким полустоном втянула воздух. Юбка трещала по шву и неохотно ползла вверх по бедрам.
Мисс Уир долго, упорно и методично создавала образ во всем идеальной, безукоризненной женщины, не позволяющей себе плохого вкуса и опозданий. Она сама поверила в этот образ так истово и рьяно, что даже не могла представить себя другой. Слова «методичность» и «пунктуальность» давно заменили ей второе имя, но она не учитывала лишь одного: можно бесконечно долго притворяться кем угодно, можно ездить лишь в пределах допустимой скорости или возвращаться домой на заднем сидении такси, но ощущение от выброса адреналина в кровь ты не забудешь никогда. Тот, кто единожды почувствовал гулкий и восторженный рваный сердечный ритм, тот уже никогда его не забудет. Тот, кто обхватывал широкую спину байкера, когда мотоцикл несется по ночной дороге между штатами с такой скоростью, что даже в шлеме слышен свист ветра, не сможет всегда придерживаться скоростного режима лишь ради того, чтобы вспомнить это чувство скорости и восторга. Тот, кто возвращался темными кварталами неблагополучных районов домой, отчаянно сжимая в кулаке кастет, никогда не забудет, как страшен бездомный кот или крыса, уронившая что-то из помойки. Каждый, кто хоть раз чувствовал нечто подобное, навсегда останется зависим, сколько бы он не прошагал километров на высоченной шпильке, сколько бы ни стоила одежда, расходящаяся с треском по шву.
- Ты п'равда думаешь, что я этого не хочу? - ее губы потянула улыбка: женщина уже с трудом ловила ртом воздух, со свистом втягивала его в легкие, чувствовала, как Стэнли сжимает ее трахею, но она ни за что бы не признала свое поражение. Адреналин заставлял сердце биться в ребра так, как не заставляет передозировка кофеина. Ни один мужчина в ее жизни ни на сантиметр даже не приблизился к этому полузабытому ощущению восторга и ужаса, что настигает на краю крыши, стоит взглянуть вниз за мгновение того, как головокружение заставляет отступить и искать спасительный поручень, когда подкашиваются ноги.
- Ты п'равда думаешь, что я не знала, что ты сделаешь? - ее улыбка привычно превратилась в хищный оскал, хотя шея уже нестерпимо болела, а следы мужских пальцев грозили проступить синеватыми кровоподтеками под кожей на следующее утро.
- Ты п'равда думаешь, что я — п'роиг'рала? - тонкие пальцы обвились вокруг галстука, так заманчиво мазнувшего по груди. Она попыталась притянуть арт-директора к себе, но от этого хватка на шее стала только сильнее, заставляя Каролину с трудом ловить ртом воздух, который отказывался проходить в прокуренные легкие, пальцы на дорогой ткани разжались, она вцепилась ногтями в пальцы Стэнли, пытаясь избавиться от этой проклятой удушающей ловушки, которая переставала быть забавной и заставила обычно нахальную женщину на мгновение действительно ужаснуться.
It falls apart...

Отредактировано Caroline Stanley (27.11.2016 11:49:31)

+2

15

No I don't want anyone else
To look at you the way I do

музыка

Каролина не сдавалась до последнего.
Дерзость – порок, присущий наглецу, который настолько же глуп насколько и уверен в том, что терять ему нечего, даже если его будут предупреждать или, еще хуже, он сам прекрасно осведомлен о предстоящей опасности, продолжая с ярым рвением лезть на рожон. Многие ошибочно принимают дерзость за смелость, еще и доблестную, с ней рыцарь идет в пасть к дракону, чтобы спасти принцессу из высокой башни, забывая упомянуть о награде за героический поступок, приданное и все царство, так как за одним простым человеком может скрываться намного больше чем кажется. И речь идет не о внутренних демонах, не о душе или мыслях, а именно о том, по какой причине совершается поступок. Отбрасывая положительные качества, остаются гордыня, алчность, уныние, и остальные смертные грехи, с легкостью находящие в душе обычного человека себе местечко. В душе Дэвида Стэнли жила Гордыня. Эта высокомерная дама убеждала в том, что один может гораздо больше чем в тандеме с кем-либо, сам себе на уме, полное доверие, самостоятельность, и в конце всегда будет ждать успех на блюдечке с голубой каемочкой. Возможно, последнее раньше было лишь мечтой, но с каждым принятым решением не по настоянию родителей, англичанин все больше видел свое будущее, как успешного человека, с чьим мнением будут считаться, даже если благодаря своей высокой должности. Он всегда был одиночным игроком и не стремился обрастать каким-либо связями, полностью удовлетворенной своим образом жизни, а уж тем более менять свою линию поведения на работе.
Какое можно дать определение для слова «коллеги»? Люди, работающие вместе, создающие комфортную атмосферу для рабочих будней, крепкую ячейку в большой компании, стремившейся сделать все для успеха и блага и своего, и начальства, бессовестно гребущего деньги лопатой, не заботясь ни о ком, кто стоит ниже по статусу. Это не в компетенции большого босса, он всего лишь человек. Впервые попробовавший вкус власти, не сможет перед ним устоять и пойдет по известной протоптанной дорожке. Прожигать свое существование, ни в чем не нуждаясь, ни считая каждый центр, чтобы можно было отложить на дорогую покупку или заплатить по счетам, это мечта любого, просто не думать, сколько денег на карте и покупать сразу, как только приглянулась какая-то побрякушка. Но то босс, сам по себе, а те, кто идут после него, всегда вынуждены сталкиваться со своими прямыми конкурентами по совместительству коллегами, бороться за свое место, в ужасе представляя крах карьеры, подставляя, унижая, оскорбляя, делая все и не гнушаясь ограничениями или совестью. Совесть? В современном мире? Мифическое качество, изредка приписываемое, когда человек отступает в силу соображений или видя на несколько ходов вперед, ведь лучше проиграть одну фигуру и выиграть всю партию, и приписывает себе этот великодушный жест. Рекламные буклеты, плакаты, кричащие о дружном коллективе казались издевкой. Удивительно, как многие еще умудрялись на это вестись, пока не сталкивались тем, что старший работник присваивает все самое лучшее себе, кидая объедки со стола как жалкую подачу во избежание жалоб в суде за неподобающее поведение в рабочей сфере при предъявление трудно добытых доказательств.
В мире моды все было еще хуже. Там ты всегда на виду, всегда на видео или аудио записи в свете софитов, где нельзя допустить и малейший промах, приводящий к мгновенной кончине блестящей карьеры, построенной годами. При наличии коллег, которым абсолютно чуждо понятие взаимопомощи, за исключением тех моментов, когда они сами могут вылететь в мгновение ока на улицу, это еще хуже. Словно в бассейне с акулами, в нем нужно держаться на поверхности и не уходить под воду, на дне ждут осколки, о них легко порезаться и это мгновенно превратит амбициозного работника в мясо, а все его идеи будут присвоены другим. В отличие от Штатов, в Лондоне не было настолько нездоровой конкуренции, там действительно не поощряли подобные вещи, стараясь направлять неутомимую энергию сотрудников в благое русло. Ему повезло, подобное отношение он испытал на своей шкуре еще в закрытой школе, где всегда стремился быть сам по себе, не делился мыслями и не боялся открыто высказывать свое мнение, за это нередко огребал по полной. В университете история продолжилась, но только в этот раз его замечания были более болезненными, без всяких смягчающих обстоятельств, зато отвадило попытки устроить ему темную. Если он не могу силой ответить на силу, то использовал свое умение наблюдать и делать выводы, наносящие противнику непоправимый урон словесно. В свой первый рабочий день в Подиуме, он сцепился с Джейкобом, на тот момент имеющим уже крепкое и устойчивое положение выпускающего, указав на косяк, что едва не попал в печать. И ладно бы, он просто подсказал, так еще и язвительно отметил о невнимательности сотрудника, сидящего так долго в своем кресле. Он не знал как иначе, поэтому с первых минут прославился язвительным и беспрекословным британцем, который не желал ни с кем идти на контакт. Стэнли знал эти правила игры, хоть они и отличались от его прежнего места работы, особенно самое главное – нельзя вести бизнес с друзьями. Высокое положение или низшее, подобные чувства всегда вредят одному и превозносят другого, и при всем своем обаянии, осторожности и успехе, на каждого найдется подобный добрый самаритянин, воткнувший нож в спину в мгновение ока. Что и греха таить, он ждал этого от Мэл первые полгода, с тех пор, как приметил ее среди стажеров, хотя за десятки лет дружбы ни разу об этом и не сказал. Такая женщина, как Мориарти, понимала все без лишних слов, сумела добраться до кресла главного редактора и теперь была иконой стиля, несмотря на оставленный пост и новую работу.
Их тандем, золотое время для Подиума, никогда не разделялся на начальницу и подчиненного, они даже сами не замечали разницы в должностях. Вопреки своей гордости, Дэвида полностью устраивала его должность и прыгать выше он не задумывался по трем причинам. Во-первых, на его плечи легла бы полная ответственность за происходящее в глянце, малейший промах какого-то остолопа, а отвечать и разгребать последствия придется ему. Ему хватало своего отдела кретинов, как ласково звал их арт-директор, с которыми приходилось нянчиться. День и ночь сидеть на телефоне, заставлять отчитываться каждого начальника, выбивать из него признание, спрятанное за попыткой прикрыть свой зад, совсем не улыбалось. Он ценил время, особенно свое время, и не собирался тратить его на работу, будь она хоть трижды любимая, больше положенного. Во-вторых, он твердо был уверен, что эту должность следует занимать женщине. Взлет Анны Винтур только подтвердил о способности противоположного пола успешно справляться с управляющими должностями в мире моды. Более критичный взгляд, более смелые решения в купе с легкой безбашенностью, сильная привязанность к любимому детищу – все те качества, что раньше высмеивались, приобретали другое значение, стоило лишь направить их в нужное русло. В-третьих, он уже добился того, к чему стремился. Внезапная страсть к фотографиям переросла в хобби, заложившему основу всему его будущему, стремлениям, и уже в кресле арт-директора Гордыня отступила, практически не тревожа его. Это был высший пост, которого можно добиться в издательстве, если имеешь отношения к тому, чем будет оформляться текст и как будет выглядеть обложка. Стэнли этого было достаточно. С Амелией они работали слаженной командой, он совершенно не стеснялся открыто высказывать свое мнение, и не боялся того, когда подруга поступала по-другому. Главное, от него не отмахивались, не противостояли в открытую, не смели спорить на глазах его же отдела, старательно показывая, что мужчина не имеет авторитета даже у собственных коллег.
До того момента, пока в кресло выпускающего не села Каролина Уир.

Your lips I trust
Never let me down
We've got that faithful touch
Never hurt us now

- Ты правда думаешь, что я этого не хочу?
Хочешь. Именно поэтому и постоянно провоцируешь.
Дэвид мог по пальцам одной руки пересчитать женщин, что могли с изящной легкостью и грациозностью выбить из него эмоции, их было всего две лучшая подруга и строптивая коллега. Ему нравилась репутация хладнокровного британца, которому сложно залезть в голову, еще сложнее заставить повести себя нетипично для сложившегося образа. Если Мориарти изучила его вдоль и поперек за столько лет, то Каролина словно читала его, как открытую книгу. Зная, что нужно сказать, что сделать, как посмотреть, чтобы медленно сводить его с ума. А вот он ее не узнавал, как бы ни силился понять, не мог. Американка всегда оставалась за той чертой коллег, своеобразных акул, просто подплывала ближе всех и умудрялась кусаться, но никогда не заходила за черту позволенного, кроме как палок в колеса, споров и прочих моментов рабочей конкуренции. Загадка, что мужчина был не в силах разгадать с помощью запутанного служебного романа.

When we lose touch
Words burn to the ground
You're always fighting love
I'm always upside down

- Ты правда думаешь, что я не знала, что ты сделаешь?
Знала. Поэтому и не сопротивляешься.
Все люди немного мазохисты. И в каждом есть нечто темное в душе, он либо старательно прячет это, либо отпускает на волю, не заботясь о последствиях. Бывали моменты, когда Дэвиду хотелось придушить остолопа из своего отдела, или скинуть с крыши благотворительного приема ту же Винтур, шальные мысли, совершенно непричиняющие вреда. Ни ревность, ни злость не были ему знакомы. Пока в его жизни не возникла чокнутая американка. Знакомо до боли. С ее появлением он стал совершенно преображаться и узнавать о себе что-то новое, причем о некоторых вещах даже было страшно думать. Ему не была чужда ревность, сжирающая изнутри, до боли в костяшках пальцев, вместо обыкновенной драки пришлось с силой впечатать кулак в стол, представляя на месте неповинного предмета одно уж очень конкретное смазливое лицо. И ярость. Не такая, что срывает с человека любой покров приличий и сдержанности, а тихая, спокойная, тлеющие угли, способные вспыхивать раз за разом, никогда не угасая.

The chase it keeps me goin'
Shut up and kiss me now
I feel you always deep
You like this Filthy beat

- Ты правда думаешь, что я — проиграла?
Ты должна это признать. Вслух. Я выбью из тебя два проклятых слова, чего бы мне это не стоило.
Ее пальцы цепко хватаю его за галстук, движением настолько знакомым и привычным, отчего на мгновение Дэвид расслабляется. Он до боли привык к этой женщине, к ее движениям, к ее эмоциям в глазах, случайным или намеренным прикосновениям, легким или дразнящим, на секунду забыл о том, почему они здесь, они разорвали их тайный служебный роман и сейчас находятся на пороге холодной войны. Войны. Уир. Прием. Тлеющие угли ревности полыхнули пламенем, заставляя его руку сильнее сжаться на тонкой бледной шее, мгновенно сохраняющей мерзкий отпечаток. Несмотря на ее силу, кожа была столь нежной, что царапина превращалась в багровый рубец, заживающий долго и часто напоминающей о себе при случайном резком движении о шершавую поверхность. В ее глазах полыхнул страх, острые когти скользнули по дорогой ткани, выпуская ее. Вот он! Вот он этот момент превосходства и тщеславия, вместо нахальства неприкрытый ужас, ведь мужчина не остановится, пойдет дальше и придушит ее без всякого сожаления. За долгие месяцы, дни, минуты его мучения, за то, что поселилась у него в голове, в его мыслях, и не спешила оттуда убираться, несмотря на всякий конец их запутанным отношения, за наглость, с которой она смела перечить ему и ставить на место. Это отступает на второй план, долгожданный второй план, когда пьянящее чувство победы окончательно сносит ему крышу, заставляя вновь припасть к раскрытым губам и терзать их очередным поцелуем. Рука с горла скользит по ключицу, беспощадно вырывая пуговицы тончающей блузки с мясом, юбка трещит по швам, не выдерживая напора, его зубы сомкнулись на бьющейся жилке у горла, пока в голове стучала единственная практическая здравая мысль: «моя, моя, моя…»
- Признай, признай... - как в бреду срывается шепот с его губ.
Он победил. Она его трофей.

Honey trust yourself
Never mind what you heard about me

+3

16

Знал ли Стэнли, что такое гордыня?
Проходил ли он мимо одноклассницы, обрюзгшей и постаревшей, в растянутой футболке на высоких каблуках и в платье от оставленной на парковке машины к дверям дорогого ресторана, в котором предстоит важная встреча? Мерил ли он презрительным взглядом ее, коляску, в которой надрывался карапуз, и ее старшего сына, который сильнее растягивал футболку женщины, что выглядит в разы старше своих лет от бремени материнства? Она в свое время была красива: не из тех девчонок, что становятся звездами школы за выступления в составе болельщиц, а просто миловидная блондиночка, не обремененная особым интеллектом, но и не принадлежащая к местным субкультурам. На нее обращали внимание на вечеринках и, конечно, одной из первых приглашали на бал по принципу первенства. Там, в далекие школьные годы, Лори никак не могла даже сравниться, хоть немного дотянуться до Кортни, ее красоты и изящества, ее умения взмахивать пушистыми ресницами так, что мальчишки забывали, о чем отвечают у доски. Ловил ли он на себе завистливый взгляд человека, которому некогда завидовал сам? Каролина прекрасно понимала, что она олицетворяет для бывшей одноклассницы ту жизнь, в которую последняя не смогла пробиться, а самой ей было просто-напросто противно смотреть на жалкое подобие женщины, утонувшей навсегда в семейной жизни. Уир с трудом скрывает отвращение, что готово проступить на лице в дрогнувшей верхней губе и морщинке между бровей: стоит покинуть стены редакции и выйти из машины где-то в городе, вокруг появляются именно такие женщины, до отвратительного уродливые в своем нежелании следить за собой. Каролина боялась детей, как первопричину этой метаморфозы, а потому обходила коляски по параболе и уж тем более сторонилась подобных женщин. Она не подала виду, что узнала Кортни, проплывая мимо нее, словно вместо женщины и вовсе было пустое место и, мелодично звякнув стеклянной дверью о маленький колокольчик, скрылась в ресторане, оставляя одноклассницу с несбывшейся мечтой о лучшей жизни и так и не раскрыв ей тайну того, что каждый может добиться подобной высоты.
Знал ли Стэнли, что такое дерзость?
Приправленная упрямством и желанием всегда быть первой, не уступая это священное право, дарованное каждому американцу конституцией, она кипела в Каролине в опасной концентрации, всегда готовая взорваться — поднеси лишь спичку и выплеснуться наружу насмешкой прямо в лицо опасности. Смеялся ли он в глаза своему ужасу у самого лица, обдающего его зловонным дыханием? Говорил ли он прямо об ошибках тех, кто может вышвырнуть его с работы и, более того, лишь ждет повода это сделать? Отстаивал ли он до хрипоты свое мнение там, где его даже не собирались слушать и добивался ли успеха?
Знал ли Стэнли, что такое похоть?
Невероятное желание, что душило сильнее мужской руки поверх шеи, жажда, что превращала все внутренности в иссохшую, раскаленную пустыню с потрескавшейся от жара землей, огонь, что раскалял до предела тонкие кости...
Он знал. Демонов Дэвида звали точно так же, они точно так же разрывали своими когтями его душу, с той лишь разницей, что большую часть времени он этих демонов прятал под фальшивой маской идеального британского воспитания, которое исчезало, стоило лишним глазам исчезнуть из поля зрения. Мир моды диктовал свои правила поведения, оставлял отпечаток притворства на каждом из тех, кто смог к нему не просто прикоснуться, но остаться в нем надолго, мир моды учил обманывать, скрывая косметикой настоящие черты лица, расположением и шириной полос и узора изъяны фигуры, а милой улыбкой — невыносимый характер.
Сама Каролина никогда особенно не старалась казаться лучше для кого-то, не скрывала эмоции на людях и никогда не боялась нелестных эпитетов, которые пусть невесомым, но уже длинным шлейфом следовали за ней, стоило ей пройти по коридорам редакции, но теперь, когда она в очередной раз взглянула в лицо настоящего Дэвида Стэнли, она хотела смеяться. За безупречностью манер и сплюнутыми сквозь зубы завуалированными оскорблениями скрывался настоящий человек, жестокий и резкий, такой же неприглядный, как и она сама. И чем сильнее отличалось от ее привычной реальности, от того, что видели все остальные, лицо Стэнли, тем отчетливее Уир понимала, что сейчас его не оттолкнет, как мечтала еще несколько минут назад, когда злилась на бесцеремонность коллеги, когда хотела расцарапать ему лицо только за то, что он придумал себе вседозволенность. Сейчас же чувствовала невероятное упоение ее тайным, никому более недоступным знанием натуры арт-директора и, несмотря на сковывающий изнутри ужас, пыталась толкнуть его сильнее, дальше, лишь бы увидеть больше, найти глубину его падения, найти грань, за которую коллега уже не переступит. На мгновение у нее все же слегка потемнело в глазах от недостатка кислорода, в тот самый момент, когда англичанин целует требовательным поцелуем, которому она бы хотела сопротивляться, но не могла, все пытаясь ослабить пальцами хватку на горле, но уже через мгновение рука исчезла с ее горла, оставляя красные, горящие болью следы, позволяя, наконец, сделать глубокий, судорожный вздох, похожий больше на стон, почти вырывавший кислород из легких Стэнли. Ее одежда под его напором превращалась в бесполезные тряпки, но это последнее, о чем сейчас могла думать Уир. Дэвид сжимает зубы на ее шее, почти прокусывая кожу над сонной артерией, отмечая Каролину своим уже фирменным знаком, заставляя женщину по-змеиному извиваться, сквозь стиснутые зубы стонать от боли, но она не собиралась признавать свое поражение. По крайней мере сейчас. Его метки на ее теле совсем не достаточно, чтобы сдаться и потешить мужское самолюбие признанием собственной слабости перед ним.
Ее скулы стали настолько острыми, что, казалось, об них можно было порезаться, пока она до боли в челюсти сжимала зубы, лишь бы ни призвуком, ни словом не подать знак, что сейчас Стэнли имеет власть над ней всей: над гибким телом и над цепким умом, что не мог избавиться от навязчивой мысли о необходимости узнать, как низко может пасть коллега. Ее пальцы скользнули в мужские волосы, машинально сжимаясь в кулак. Она тянулась к мужчине в желании получить еще один поцелуй, но вместе с тем пыталась сесть на проклятом столе, чтобы оказаться в хоть сколько-нибудь равной позиции, но Стэнли резко впечатал ее назад в уже согретую ее спиной столешницу, прижал к ней тонкие запястья, на которых тоже останутся синеватые следы его пальцев — так сильно он их сжимал, не давая женщине даже повода усомниться в том, кто сегодня поставит мат. Она соблазнительно прогибалась в спине, демонстрируя во всей красе почти обнаженное стараниями коллеги тело, провоцируя его, пытаясь заставить сорваться и забыть о требовании капитуляции, но мужчина оставался непреклонен.
Каролина никогда не была святой и слишком давно, уже и не вспомнить когда, перестала быть хоть сколь-нибудь невинной или целомудренной: в угоду своим желанием и инстинктам она с легкостью кружила голову мужчинам, лишь бы развлечь себя на одну ночь и получить желанную легкость в конечностях, но она никогда им не подчинялась, не была полностью в их власти.
Она смотрела в прищуренные, голубые глаза, сверкающие нездоровым блеском, чувствовала мелкую дрожь нетерпения в сомкнутых на своих запястьях пальцев. Она знала, что любое терпение имеет границы и знала, что их можно найти, она уже находила их, пусть не нарочно у Стэнли, но сейчас она сама не могла ждать. Ее желание душило ее сильнее, чем его руки, заставляло пересохшими губами ловить воздух. Она пыталась вернуть себе руки, вернуть превосходство, но Стэнли ей не позволял, несмотря на то, что женщина извивалась подобно змее, попавшей на сковороду в попытке освободиться от стальной хватки.
-Сдаюсь, - хрипло прошептала, переставая сопротивляться и опадая на столе, - я п'роиг'рала, - почти неслышно произнесла заветную фразу, которая далась ей с невероятным трудом. Она впервые признавала чье-то превосходство, наступая на горло собственной гордости, уступала первенство, сдавалась перед чужой силой в мгновение томительного ожидания и мучительного желания. Она выдохнула последний воздух из слипшихся легких, но так и не произнесла признание, на которое не хватило осипшего голоса и раздавленной гордости. "Я твоя", - признание полной покорности в дрожащих ресницах полуприкрытых глаз, так и оставшееся неозвученным.

Отредактировано Caroline Stanley (27.11.2016 17:24:14)

+3

17

[audio]http://pleer.com/tracks/567202740aW[/audio]
Eyes like a car crash
I know I shouldn't look but I can't turn away.
Body like a whiplash,
Salt my wounds but I can't heal the way
I feel about you.

- Мы не укладываемся в срок.
Именно с этих слов начиналась летучка в середине февраля, когда уже к следующей пятнице выпуск должен был быть не то что готов, напечатан и издан, а лежать на прилавках и ждать того мгновения, когда кто-то его купит и изучит либо небрежно, либо от корки до корки. Все сводилось к тому, что издание представляло собой единый и живой механизм, и если что-то давало сбой, то оставалось два варианта – или успеть залатать пробоину, или прыгать в воду в надежде спасти свою жизнь, пока за спиной тонет корабль, некогда гордо именуемый Подиумом. За круглым столом – прозаично, не правда ли? – собрались руководители всех отделов, начиная от самого арт-директора и заканчивая выпускающим, и отчаянно спорили в извечных вопросах: кто виноват и что делать? Если первый всегда заканчивался перебросом ответственности подобно мячу, упоминая прошлые косяки, безответственность, обвиняя подчиненных друг друга, при этом не переходя на крики, предпочитая использовать сарказм приправленный остроумием. Пожалуй, подобные совещания представляли собой целое шоу, где победителем каждый раз выходил тот, кто быстрее всех сбрасывал с себя возможный гнев начальства, отчитывался о проделанной работе и успевал прикрыть задницу до того, как кто-то из дражайших коллег по цеху успевал детальнее придраться. И так до самого конца, раунд за раундом, пока не останется тот, на кого полетят все шишки. Стэнли обожал летучки именно за это, когда можно было беспрепятственно пройтись по каждому сотруднику вплоть до Джейкоба, размазать все его косяки, ничуть не сомневаясь ни в себе, ни в собственных оболтусах, которых будет прикрывать в любом случае перед вышестоящим начальством, а после… А после их будет ждать жестокая расправа. Не зря арт-директор Подиума прослыл занозой даже в собственном глянце, не уступая никому в критике. Конечно, после ухода Амелии и ее свободного плаванья, он бы вынужден один тянуть на своих плечах столь тяжелую ношу главного гада. Правда, так было раньше.
С начала года Стэнли стал безжалостным, не щадя даже свой отдел, не выручая их в сложной ситуации. Не везло тому, кто просто попадался у него на пути или смел обсудить хотя одну новость или слух, как мог лишиться работы, если бы не вовремя подпевающий главный отдела, чьего сотрудника англичанин распинал. Его перестало интересовать собственная работа, дело, которому он посвещал большую часть своего свободного времени и самого себя с подросткового возраста. Карьеристом Дэвид не был, как и отчаянным трудоголиком, это не мешало ему искренне любить свое ремесло, не пуская все на самотек. После разрыва помолвки он не помнил и дня, когда мог бы работать в привычном темпе, а не думая о чем-то своем. Что-то неизменно менялось, уже изменилось, и мужчину бесилл уже свершившийся факт, нельзя ни обдумать варианты, ни попытаться предотвратить, и лишь смириться. Несмотря на впечатляющие разносы, англичанина всегда считали сдержанным. Знали бы эти умельцы, какая холодная война разворачивается в стенах «Подиума» между арт-директором и выпускающим редактор. Безжалостная, стирающая все границы приличия, и каких-либо понятий профессионального общения. Не он это начал, не с попытки задеть флиртом или чем-то похуже… Рука Дэвида, до этого мирно лежавшая на столе и державшая ручку, сжалась в кулак с такой силой,отчего дешевый материал был готов вот-вот треснуть пополам. Его не заботили разговоры и перебранки, грозящие сделать крайним англичанина, как и подозрительное молчание любителя словесных перепалок, совсем не волновало, как уже дважды окликнули по имени в жалкой попытке привлечь внимание, волновала лишь спина с все еще заметными следами женских когтей двухнедельной давности. Не всякие военные действия заканчиваются с момента взаимного игнорирования, приводящему к неожиданным ночным рандеву в застрявшем лифте или пустом конференц-зале, бесконтрольным вспышкам агрессии, чистейшей похоти и желания причинить больше боли, унижая и растаптывая гордость, обращая ее в пыль, которую сдуваешь с ладони.
Каролина не была той, кого можно было с уверенностью отодвинуть с дороги, забыв о существовании спустя пару минут. Впервые он понял, что ошибался, когда она сцепилась с Амелией на глазах у всего начальства, хоть и не раз позволяла себе высказываться против при других сотрудниках. Не в силах успокоить разбушевавшуюся подругу, англичанин решил поставить на место сотрудницу из выпускающего и потерпел полное фиаско. Уир не испугалась, надерзила в открытую, буркнув про болонку и хлопнула дверью у него перед носом. Сказать, что Стэнли потерял дар речи, ничего не сказать, ему потребовались драгоценные секунды собраться с мыслями и отчитать хамку за поведение с непосредственным боссом и главное, с ним лично. Каждый знал, что портить отношения с англичанином себе дороже, так как и без дружбы с Мориарти сумеет устроить проблемы, приводящие к увольнению, но и ля этого нужно сильно постараться. Разбрасываться сотрудниками, как бы они не раздражали, было бы вопиющей глупостью и безответственностью, да и в таком случае, никого бы не осталось кроме тандема двух англичан. Каролина же попала в категорию противоположную, и вот уже больше трех лет он пытается понять, почему Амелия тогда остановила его от увольнения этой несносной особы. В ней не было присущего шарма, внутренней хватки, только умение дерзить и язвительность, на которых невозможно остаться в глянце, где внешний вид – это твое главное оружие. Тут оценивают и провожают по одежке, по уму, по умению выживать в среде, где каждый второй мечтает сжить и занять свободное место. Уир сумела не только удержаться на своем, но даже продвинуться и кардинально измениться. Как человек, привыкший подмечать малейшие детали у, казалось бы, безупречных моделей, Дэвид сразу оценил стремление соответствовать статусу и моде нового выпускающего. Правда будь он трижды проклят, если отпустит хоть отдаленный комментарий по этому поводу.
Каждый будний день напоминал собой минное поле, неосторожное движение и стены офиса впитывали в себя новые остроумные замечания, подкрепленные желчью с невысказанным пожеланием поскорее отравиться. С уходом Мориарти, с назначением этого несносного будущего мужа подруги, ему предстояло не только отставить прежнюю политику журнала, что приводила к небывалой популярности и успеху, но и бороться теперь с возомнившей себя властной американкой. Первые полгода они напоминали кошку с собакой, и как бы его не бесило сравнение с четвероногими и хвостатыми, но лучшего определения и подобрать было нельзя. К временному перемирию приводил только окончательный одобренный макет будущего выпуска, порой вымученный таким трудом и вечными спорами, что лучше, а что нет, пока кто-то один не принимал поражение и не убирался зализывать свои раны для нового боя. Единственное, в чем он не могу упрекнуть эту женщину, так в том, что она не пользовалась своей дружбой с Морроу, чтобы насолить ему. Они всегда играли только друг против друга и изредка мелких разгильдяев, подворачивающихся под руку, но еще никогда не ставили под сомнение свою работоспособность и вовремя поступающий тираж в печать.
До сегодняшнего дня, когда один откровенно решил испортить жизнь второму и не гнушался завалить выпуск.
- … скажет на это Стэнли?
- Что? – он отвлекся от своих дум и повернул голову к Джейкобу, безошибочно натыкаясь на внимательный взгляд темных глаз.

I watch you like a hawk,
I watch you like I'm gonna tear you limb from limb.
Will the hunger ever stop?
Can we simply starve this sin?

А он считал себя специалистом, умельцем, способным прочесть человека, всматриваясь в его лицо несколько секунд, по одной лишь изогнутой линии губ… Дэвид снова попал в свой персональный ад, стоило ему лишь вспомнить, с какой милой он прокусывал эти губы до крови, слушал срывающийся шепот и слова, которые он мечтал услышать столько дней, месяцев лет.
«Сдаюсь. Я проиграла...»
- Что там с фотографиями?
- А что с ними? – откинувшись в кресле, он посмотрел на зама. – Что может быть с тем, что выглядит как дешевая желтая газетенка? – в каждом слове звучал вызов и нескрываемое раздражение. Но совсем не на простаивание материала. - Не знаю, что там курили в отделе наших идейных гениев, но явно что-то просроченное.
Подача сработала и вновь перекинулась на коллег, опять посыпались насмешки и упреки, зато оставили в покоя англичанин, злящегося в первую очередь на самого себя. С момента отъезда в Штаты Стэнли пытался доказать всем, и в первую очередь самому себе, что в состоянии позаботиться о собственном благополучии и стать тем, кем он хочет себя видеть. Одно дело, когда в Лондоне за твоей спиной незримо известная фамилия, связи, статус, максимально облегчающие жизнь, другое – место, где нет ни одного знакомом лица. Поразительные различия чопорной Британии и бешеной жизни в Штатах вскружили голову, заражая необычными идеями, которых так отчаянно искало прежнее руководство Подиума. Тут можно было не боятся отказа только из-за несоответствия прежним и давно известным канонам, любая идея имело место быть, рассматривалась, оспаривалась, одобрялась или дорабатывалась, за редким исключением отметалась в самом начале. Для творческого человека порой важно, чтобы его выслушали и направили в нужном направлении, не пытаясь бросить привычное «не подходит», добавив пару оскорблений умственных способностей. И не стоило забыть о вечной конкуренции, дойти до большого начальника можно, но для этого требовалось не протупить и не сболтнуть лишнего, не поделиться с якобы доброжелателями и помощниками, чтобы не смотреть, как твоя идея обретает успех в чужих руках. Или коллеги находят другие способы сбивать с верного пути.
- Лучше спросить у выпускающего, почему она вечно чем-то недовольна, – неожиданно он слышит голос до боли похожий на свой собственный, с трудом понимая, что это его.
Дэвид поворачивает голову в сторону Уир, криво ухмыляясь. Его простой план испортить ей жизнь любимыми способами начал притворяться в жизнь. Ему было мало одних слов о ее проигрыше, как наркоман, попробовавший один раз дозу, он жаждал куда больше, не задумываясь ни на миг, что сам себя разрушит до основания. Он просто смотрел в какие глаза, замечал знакомые гневные искры и наслаждался осознанием того, как мало ему надо, чтобы вывести Каролину из себя.
Когда-нибудь они изведут друг друга до смерти.

That little kiss you stole
It held my heart and soul
And like a ghost in the silence I disappear.
Don't try to fight the storm,
You'll tumble overboard,
Tides will bring me back to you...

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » present perfect continuous ‡флеш