http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » snow patrol ‡флеш


snow patrol ‡флеш

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

Время и дата: 1-2 марта 2014 года
Декорации: Кицбюэль, Тироль.
Герои: дядя и пельмешка Монтгомери.
Краткий сюжет:
Как ни крути, но семейные связи - это вещь. Грэм может ненавидеть людей, презирать детей, фейспалмить от тупых женщин, но вытащить любимую пельмешку в путешествие он просто обязан. Именно поэтому он берёт Мэдс с собой в поездку, обещая ей интересные выходные на горнолыжном курорте. Но ведь у него никогда не получается "нормально", именно поэтому они с Мэдс застрянут в стремительно темнеющем лесу, когда их снегоходы неожиданно помрут смертью храбрых. И что делать?

Отредактировано Ingram Montgomery (17.09.2016 18:17:17)

+3

2

Дорога завивается плоской серой лентой, тут и там припорошенной белесыми клочьями снежных шапок, плотно спрессованных в шляпки неких футуристически огромных серебряных гвоздей, забитых глубоко в промерзшую землю чьей-то исполинской твердой рукой. Мэдисон смотрит на нее рассеянным из-за яркого, бьющего со всех сторон белозимнего света взглядом, сидя на заднем сидении такси и прижимаясь к обитой мягким кожзаменителем двери, и лицо ее при этом настолько же безмятежно, насколько и бесчеловечно некой бессмысленной пустотой. Она выглядит одновременно и как недовольный чем-то подросток, и - когда лицо ее попадает в глубокие черные тени, проползающие за окном машины - как зрелая, погруженная в невеселые мысли женщина, но это, да еще то, что она молчит уже более сорока минут, едва ли хоть сколько-нибудь волнует ее спутника или водителя машины, распинавшегося на абсолютно чистом английском столько, сколько они были знакомы - а значит уже больше двух часов, с того самого момента, как они вышли из аэропорта Инсбрука. Иногда она скашивает глаз чуть в сторону, сонно фиксируя взглядом топорщащиеся в разные стороны темные волосы на макушке у сидящего впереди мужчины - нет, не водителя - и хмурится, будто силясь понять что-то, что ускользает от нее уже битый час: быть может, даже то, кто он, этот мужчина, и верно ли она поступает, сидя с ним в одной машине, несущейся неведомо куда сквозь припорошенные снегом горные пейзажи. Заканчивается этот анализ неизменно одинаково: Мэдисон невыразительно морщится, как от головной боли, и, словно укаченный тряской младенец, роняет голову на стекло; и взгляд ее, в обычное время столь осмысленный - иногда даже жесткий - деревенеет, превращается во взгляд чудесной фарфоровой куклы, не обременённой интеллектом или эмоциями. Понять, в действительности ли ее укачало, и клонит ли ее в сон, или же она испытывает неудобство и недовольство перед этой поездкой, решительно невозможно - и потому дорога вьется без ее участия, точно как и продолжается односторонний, но отнюдь не оскорбленный разговор водителя. Прямо сейчас он рассказывает о красотах Тироля и решительно живописует то, как много оттенков зеленого может разглядеть опытный взгляд на склонах этих мест, когда снег сходит, и солнце разбрасывает свои лучи так далеко, насколько хватит взгляда; Мэдисон не слушает его и не заботится тем, делает ли это ее спутник: Тироль волнует ее с чисто практической точки зрения, так как она, кажется, совершенно потеряла ощущение времени и пространства. Зависнув в статичном положении в теплом салоне машины, бесшумно прокладывающей себе путь куда-то вглубь малознакомых ей мест, Мэдисон размышляет над тем, что когда-то помнила - возможно, до тех пор, пока не оказалась в самолете, а может и того раньше - и над тем, что теперь ускользает от нее, словно мыло, упавшее в горячую воду. Она размышляет над этим отстраненно, перебирая собственные воспоминания с немалой долей брезгливости, словно человек, не питающий к самому себе никаких теплых чувств, но дорожащий тем, что может в себе открыть. Ей кажется, она думала о чем-то важном: о том, что отвлекло ее от цели их путешествия, его длительности и условий - словом, от всего, что составляет теперь ту реальность, что заключена в узком пространстве, пахнущем хвойным освежителем и естественными запахами двух других людей. Это раздражает ее точно так, как раздражает и заводит кошку шелест ускользающей игрушки, то подлетающей к носу, то уносящейся прочь, и потому она раз за разом морщится, не будучи в силах сдвинуться с места не желая показать свою растерянность. Тироль, верно?.. Что, черт возьми, она здесь забыла?..
В памяти всплывает некое размытое детское воспоминание - скорее намек на него - чтобы тут же исчезнуть вновь, оставив после себя лишь чувство недовольства и обиды. С трудом, свойственным долго находившемуся в полном покое человеку, Мэдисон поворачивает голову и, прищурившись, смотрит на соседнее сидение, где лежит ее плотно набитая вещами дорожная сумка с прицепленной к боку биркой, вполне однозначно гласящей: «Мэдисон Монтгомери». Что ж, во всяком случае, она не забыла свое имя. Кроме этой сумки, в салоне нет ничего, что подсказало бы ей конечный пункт их пути. И ничего - чего бы она не забыла со временем. С тихим стоном уткнувшись обратно в прохладное стекло окна, Мэдисон обнимает себя за плечи и сжимает руки, чувствуя, как за лобной костью вспухает очаг пульсирующей головной боли - красной, яркой и очень, очень сильной.
- А, мисс, мне казалось, вы уснули. Как вам Тироль? - голос водителя, в любой другой день показавшийся бы ей довольно приятным, ввинчивается в виски острой болью, отзывающейся молотьбой в зубах и ломотой где-то за глазами. Чувствуя, что вновь проваливается в вату, окружающую бессознательное, бессмысленное, нагруженное старинными страхами и заскорузлой болью воспоминаний небытие, Мэдисон мычит что-то неразборчивое. Она смотрит на серую ленту дороги, смотрит на то, как та вдруг отрывается от земли и всплывает в небо, исчезает в облаках и теряется за гранью ее зрения - бессмысленная, никчемная, комическая галлюцинация перед тем, как…

Они вышли из аэропорта Инсбрука в час пополудни - Мэдисон и Ингрэм Монтгомери. Нечасто переговариваясь, но явно не испытывая друг перед другом сильной неловкости, с невозмутимостью давно знакомых с недешевым отдыхом людей они наняли машину до Кицбюэля - взрослый мужчина и обезоруживающе невинная девочка лет шестнадцати или семнадцати. Родственники?.. Что ж, пожалуй. Принимая сумку из рук Мэдисон, водитель, явно расположенный к ней и ее спутнику, улыбался улыбкой человека, получившего работу и наконец не испытывающего неприязни к своим клиентам: эта девочка с ее рассеянным, подернутым поволокой взглядом и тяжелыми светлыми волосами была похожа на его собственную дочь манерой держаться со взрослыми и разговаривать, и это, хотя он и не испытывал подобного безоговорочного расположения к сопровождавшему ее мужчине, искупало даже долгую дорогу от Инсбрука до Кицбюэля. Он же - этот мужчина - верткий, словно поставленный на иглу деревянный волчок, с выражением франтоватой уверенности на лице, глубоким, сильным, но не слишком хорошо поставленным голосом, заставлял водителя невольно задумываться над тем, какой, в конце концов, должна быть мать этой светловолосой девчушки.
- Вам повезло путешествовать вместе, - сказал он, загружая вещи в багажник машины, - Моя дочь примерно того же возраста, что и ваша. Но я провожу с ней не так много времени, как хотелось бы…
Выражение отстраненной улыбки, подсвечивавшее мягкие черты лица девушки теплым светом, сменилось сначала недоумением, а затем - тщательно сдерживаемым недовольством; ее губы дрогнули, словно она собиралась сказать нечто очень резкое, а затем на мгновение сжались, прежде чем в следующее мгновение вновь разойтись в улыбке - куда более натянутой, нежели та, что была до этого. Она бросила на спутника короткий, ничего не выражающий взгляд, сморгнула, будто прогоняя какую-то тяжелую мысль, и ровно спросила:
- С чего вы взяли, что он мой отец?
Водитель замешкался. Что-то в ее взгляде, в самой глубине ее глаз, показалось ему странным - мертвым, пугающим и нечеловеческим.
- Должно быть, вы похожи. У вас одни и те же глаза. Да и лица… родственников не спутаешь, мисс. Не хотел вас обидеть.
Она кивнула, явно соглашаясь скорее с самой собой, нежели с собеседником - и, направив последний отстраненный, почти бессмысленный взгляд на пейзаж Инсбрука, села в машину; расположение водителя, хоть и не стало к ней менее горячим, немного утихло - тем более, что с того момента она не сказала ни слова, застыв на заднем сидении безвольной, погруженной в себя куклой, ничем не напоминающей ни его дочь, ни даже вообще человека. Стоило ли ему спрашивать, все ли с ней в порядке, у ее спутника?.. Он все равно не удосужился ответить, то ли и сам едва понимая, что происходит с его - кем?.. -  то ли и вовсе не желая этого понимать…

В голове у Мэдисон бессмысленная сумятица, напоминающая расплывшиеся в разные стороны пятна краски, пролитой на шелк; она прислушивается к себе и к той боли, что созрела у нее в голове, с отстраненным вниманием, как бывало слишком часто для того, чтобы она могла вспомнить каждый такой случай. Ингрэм, да - и как это она забыла?.. Сделав над собой чудовищное усилие, она поднимается, подается вперед и зарывается лицом в раскрытые ладони, и плечи ее при этом мелко вздрагивают, словно от озноба. Сейчас ей кажется, что пульсацию где-то глубоко в черепной коробке не способно утолить ни одно обезболивающее; и оттого лишь сильнее ей хочется сгрести длинные волосы на затылке водителя в горсть и опустить его лицо на руль, чтобы услышать треск ломающихся костей и захлебывающийся крик. Она все еще помнит свое отражение в стекле машины - не оно ли заставило ее вспомнить? - и против воли вызывает в своей памяти отнесенный от нее (их всех) на долгие годы взгляд знакомых глаз, так сильно похожих на ее собственные и на глаза сидящего впереди Грэма; она смотрела в эти глаза так часто, так часто видела их в зеркале, что может восстановить их образ, не задумавшись ни на мгновение. И она ненавидит это куда сильнее, чем можно было бы представить по прошествии стольких лет. Она ненавидела бы и Грэма за одно только то, как сильно его лицо похоже на то лицо - за то, каковы его чертовы глаза - если бы не понимала, сколь мало он похож на человека из ее воспоминаний; но даже теперь, глядя иногда на него или ловя на себе его взгляд, она не может не испытывать к нему иррациональной неприязни - короткой, как вспышки молний, и столь же яркой, как неприязнь к самой себе. Загнать знакомую, мутную темень тех глаз обратно внутрь самой себя, в воспоминания о давно ушедшем, не становится легче со временем: сколько бы лет ни прошло, она всегда будет выпрыгивать на Мэдисон из зеркал и отражений, она всегда будет смотреть на нее с лица иных родственников, многоликая, знакомая, обманчиво близкая и отравляющая, как пары смертельно ядовитого вещества - ненавистная, сколь бы много врепени ни прошло с тех пор, как она истлела и обратилась в призрак давнишней боли…
- Грэм? Дядя?.. - хрипло зовет она, запоздало, но без особого беспокойства спохватившись и припомнив, что, раз уж они числятся родственниками, то ей не стоит называть его по имени - так же, как и Алессу, чей образ уже давно не был связан с именем матери, ровно как и образ Ингрэма в памяти его племянницы никогда не был переплетен с близкими родственными узами. Она была по-своему привязана к нему - не больше, впрочем, чем к другим своим родственникам - но никогда не забывала о том, как мало ей может понравиться его взгляд. Возможно, решение отправиться с ним на эти выходные в Кицбюэль было продиктовано некой иррациональной частью ее самой: не привязанностью и даже не симпатией, не желанием вырваться подальше от Алессы, не скукой и не слабоволием - тем, что раз за разом заставляло ее признавать, что иногда она просто бессильна отказать ему. Эта инстинктивная потребность сравнить его с Эйданом, поставить между ними знак равенства или - на худой конец - знак подобия, заставляла ее испытывать к ним всем ненависть: к Грэму, к себе самой, к каждому из обладателей этой фамильной внешности, закрепляющей их родство, от которого Мэдисон отказалась бы, будь у нее хоть шанс разбить его так же просто, как все зеркала в своей комнате.
- Долго нам еще ехать?.. У меня сейчас голова лопнет, - бормочет она монотонно и устало. Водитель бросает на нее дружелюбный взгляд в зеркало заднего вида и, коротко рассмеявшись чему-то, заключает:
- Это все горный воздух. Вы привыкнете.
Мэдисон хочется сказать ему, что она никогда не привыкнет к этой боли, что ее не способно снять ни одно лекарство в мире, и ни одна горькая пилюля, ни одна чертова таблетка не может заставить ее выработать привычку к этой глубинной ломоте, мучащей ее, словно демоны - великую грешницу; ей хочется сказать, что она живет с этой болью уже долгие годы, куда более длинные, тяжелые и безрадостные, чем он может себе представить; она хочет поведать ему, как было бы прекрасно заставить его свернуть с дороги и остановиться, чтобы (она не хочет причинить боли себе или дяде) опустить его лицо на руль и почувствовать, как эта боль наконец уходит - растворяется, как пресловутые таблетки от головы, которые неизменно советуют врачи в подобных случаях. Но она не говорит ему ничего из этого - и только отворачивается к окну, изредка, когда тень падает на бок машины и скрывает дорогу, ловя взгляд собственных глаз в стекле - и ненавидя его привычно, равнодушно и монотонно.

+4


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » snow patrol ‡флеш