http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Lego House ‡флеш


Lego House ‡флеш

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

http://ecx.images-amazon.com/images/I/91Pv76bx9FL._SL1500_.jpg

[audio]http://pleer.com/tracks/50772865K1T[/audio]http://sh.uploads.ru/H9c1n.gif

Время и дата: последняя декада августа, 2016 год
Декорации: Марсель, Франция —> Нью-Йорк, США
Герои: Raul Rainier, Rita May Sorel

I'm gonna pick up the pieces
And build a Lego house.
When things go wrong we can knock it down.

But I've got ya to keep me warm,
And if you're broke I'll mend ya
And keep you sheltered from the storm

Отредактировано Rita May Sorel (01.10.2016 11:53:37)

+2

2

Oh, so get in the car - we can ride it
Wherever you want, get inside it
And you want to steer, but I'm shifting gear
I'll take it from here

-------------------

В обувной коробке под кроватью, обернутый в мятую упаковочную бумагу, лежал фотоальбом. Коробка здорово припала пылью, так что по ней можно было чертить пальцем узоры, и пыль эта взвесью поднялась в воздух, когда Рауль вытащил коробку и открыл ее. Тогда он еще не знал, что найдет внутри, но хорошо понимал: если отец застанет его за этим занятьем, их и без того хрупкую семью ждет очередной скандал. Все из-за того, что кровать, коробка, упаковочная бумага и завернутый в нее фотоальбом находились в комнате матери. В той, где она жила последние свои месяцы, когда уже не спала с отцом в одной спальне.
В эту комнату Рауль заглядывал нечасто. Обычно он дожидался, пока отец уйдет из дома – чаще всего он ходил на кладбище, раз в неделю встречался с друзьями, и совсем редко просто куда-то уезжал. Говорил всегда, что в магазин, и потом действительно возвращался с покупками, но отсутствовал слишком уж долго, чтобы сын принял его слова на веру. Однажды Рауль пришел сюда, когда отец спал. Было четыре или пять утра, стены комнаты казались нежно-розовыми в лучах восходящего солнца, все здесь было будто законсервированным, как ожившая старая открытка или снимок из журнала. И вещей никаких не было – все следы пребывания тут матери заканчивались на покрывале кровати и картине формата А2 на в остальном пустой стене. На картине изображался сад с цветущими кустами, фонтан и фигура сидящей в тени женщине – это и была мама. Картина висела в доме сколько Рауль это помнил, но ей никогда не придавалось большого значения. Даже теперь Рауль только иногда бросал на нее взгляды: рисованная мать прятала лицо под полами шляпки, так что выглядывали только щека, нос да губы, и фигура выглядела отстраненной, не интересующейся реальной жизнью.
Только недавно Раулю пришло в голову заглянуть под кровать. Он не помнил теперь, зачем. Помнил только, что увидел коробку и немного удивился. Что в тот раз даже не тронул ее, но пришел в следующий, проверить, до сих пор ли она там стоит. Когда он пришел в третий раз – отца снова не было – наконец решился достать коробку и открыть, тогда-то его и окутало пыльной взвесью, искрящей в солнечных лучах, будто волшебный порошок фей.
Коробка, упаковочная бумага, коричневая, в заломах. Потом фотоальбом с изображением ромашки на обложке. Рауль положил его на пол, упрятал призывно шуршащую бумагу обратно в коробку, а уже ее затолкал под кровать, будто все так и было, а сам подхватил альбом подмышку и закрылся в своей комнате – замок там поставили совсем недавно, когда психолог в приватном разговоре с отцом это разрешил.
Фотоальбом был таким старым, что Рауль еще помнил его. В то время, когда цифровых камер не было, когда снимали на пластиковые мыльницы с шумно перематывающейся пленкой, когда обработанные снимки получали обратно в плотных фирменных конвертах – именно тогда был куплен начат этот альбом. Сейчас Рауль видел там в основном виды Марселя. Иногда попадалась мама, тоже такая, какую он помнил. Часто рядом с ней стоял маленький он, всегда недовольный, если мать брала его за руку. Совместных с отцом фотографий почти не было. А где-то на середине альбома человеку, его составлявшему, надоело, и он оставил снимки кучей между страницами, не став засовывать каждый в отдельное окошко. Эту порцию кадров Рауль тоже внимательно посмотрел, откладывая один за другим, но ничего принципиально нового там не было.
Никакого знака свыше.
Никакого привета из прошлого.
Только несвежая уже новость о том, что Рауль упустил в жизни.
Он аккуратно рассовал фотографии по кармашкам, еще раз просмотрел альбом. Теперь он доставал некоторые снимки и поворачивал к себе изнанкой. Кое-где маминой рукой был проставлен год и месяц, но большая часть оставалась пустыми, даже фирменные логотипы пленки успели стереться и совсем исчезнуть. Чисто, как и в его памяти. Законсервированная комната, законсервированные воспоминания.
Рауль спрятал альбом назад в коробку, ему стало почти нечем дышать, и опомнился он только на улице, у порога собственного дома, который был для него наполовину чужим, а на другую половину…

- Она твоя девушка? – спрашивает отец, разглядывая фотографию Риты Мэй.
Это современная фотография, потому мужчина изучает ее на мониторе компьютера, а Рауль стоит позади его стула и переминается с одной ноги на другую, будто не решаясь полностью встать на одну из них.
На снимке у Риты Мэй опущена голова, хорошо видно, что ее интересует только блокнот, лежащий на коленях, и несколько карандашей, половина из которых уже затерялась в складках юбки, а другая половина только готовится туда соскользнуть. Лицо ее видно совсем немного, и по такому ракурсу сложно было сказать, красива она или нет. Точно можно судить только о возрасте, но отца, конечно же, интересовали другие вещи.
- Кто она по образованию? Она приезжая?
За спиной мистера Ранье его сын закатывает глаза. Если это – самые важные вещи, касающиеся человека, то с Ритой Мэй все в порядке. Проблема с ним – и с его образованием, и с местом жительства. С тем местом, которое он называет своим домом. Точнее, с его отсутствием. Но отца интересует не Рауль, а девушка на мониторе: ее холодное отображение, реплика, которая все равно не сможет передать и капли той жизни, которая есть в Рите Мэй.
Рауль рассказывает о ней. Не то, что сам о ней думает, а то, что хочет слышать отец. Рассказывает, где и на кого Рита училась, но умалчивает, что она любит сочинять сказки и проводить время с детьми. Рассказывает, что у нее есть собственная яхта, но умалчивает, что они проторчали на ней сутки во время первого летнего шторма. Рассказывает немного о ее семье, и тут вдруг папа говорит:
- Сорель? Я где-то слышал эту фамилию.
И поэтому Рауль замолкает, обижаясь на то, что отцу не интересно то, что важно по-настоящему, но тут же внутри себя прощая ему эту обиду – потому что сам нанес своей семье куда большую.

В их почти новую двустворчатую дверь с золотым ободком вокруг окошка стучат. Стук настойчивый и сильный, уже по его звучанию можно многое сказать о том, кто стоит по ту сторону, но в тот момент, когда Рауль слышит этот стук, у него из головы пропадают все мысли. Четыре часа дня, отец только что вернулся и сейчас приводил в порядок летние туфли на террасе позади дома. Больше тут никого нет, да и не может быть. Там, где папа сидит сейчас, стук вряд ли слышен, а Раулю очень не хочется открывать.
Он не знает, кто ждет на пороге. Друзья отца могли бы позвонить. Психолог тоже мог бы позвонить. Рита Мэй стучит всегда иначе – хотя в эту дверь она никогда и не стучала прежде. Соседей у семьи Ранье уже пять лет как нет.
Рауль у себя в комнате, на втором этаже. Окна выходят к моря, крыльцо отсюда не разглядеть. Он ждет, ждет – никого нет дома – и ждет, но стук повторяется еще раз.
И еще.
Тук-тук-тук.
Тук.
Тук.
Тук.
- Ты откроешь уже, или мне вставать? – голос отца с террасы прямо под окном комнаты слышен очень хорошо, и Рауль невольно заливается краской. Встает, сжимая кулаки от злости на самого себя, выходит в коридор. Идет к лестнице. Проводит пятерней по начавшим отрастать волосам. Спускается вниз, одергивая футболку с «Металликой».
Тук-тук-тук.
Окошко на двери плотное, из дымчатого стекла, к тому же витражное, потому все, что сквозь него можно увидеть – это темные очертания фигуры.
Дверь открывается на десять сантиметров внутрь, и Рауль чувствует себя восьмилетним, потому что на человека у порога он смотрит снизу вверх, как и в детстве. Человек в костюме, будто и не август сейчас, только бабочки или галстука не хватает. Человек смотрит на него, в его руке солнцезащитные очки. Он смотрит, будто советуясь с кем-то изнутри своей головы, стоит ли разговаривать с Раулем, а потом все же решает:
- Ранье? Рауль? Ваш отец дома?
Его отец как раз появляется в конце длинного коридора, у противоположной двери. Его брови сведены вместе, как будто он зол, но Рауль не оборачивается, чтобы взглянуть, хотя и слышит, как по полу стучат подошвы его только что почищенных летних туфель.
- В чем дело? – спрашивает папа, и Рауль может расслабить плечи – он больше не один. – Кто вы такой?
«Что ты натворил?» - слышится в его тоне, и плечи снова становятся напряженными.

А через минуту они уже садятся в черный седан, на заднее, и отец курит в открытое окно, а Рауль смотрит в другое окно, с видом на город, а не море, и поправляет футболку с «Металликой», которую позабыл переодеть.
Он не беспокоится.

+2

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Синий кит рассекал по волнам молочно-лимонную реку, игнорируя облако из сливочного соуса и белкового крема. Он только что стал жертвой макового дождя, но по улыбающейся доброй мордашке это было совершенно не видно.
Рита Мэй не успевала. На секунду замерев у зеркальной поверхности холодильника, она окинула взглядом фартучек, шумно вздохнула и полезла в прохладное нутро за апельсинами. Мадам Сорель, Агнесса, сидела на барном стуле у кухонного стола, в который раз рассматривая соковыжималку и изредка бросая взгляды то на таймер, то на своего собственного мужа. Она по странной привычке перебирала тонкими длинными пальцами бывшей пианистки жемчужное колье. Мадам Сорель была крайне недовольна тем вопиющим фактом, что пока она и её родная дочь корячились ради не их же, собственно, затеи, месье Сорель не делал ровным счётом ничего. Хотя, Рита Мэй с радостью бы оспорила данный факт – он не просто ничего не делал, он попивал себе в гостиной Эрл Грей, закинув ногу на ногу и, покачивая ей в такт музыке в своей голове, почитывал газету, улыбаясь своим же мыслям.
Как только в поле зрения мадам Сорель попал пакет с апельсинами она, покачав головой и хмыкнув, принялась собственноручно готовить из свежих фруктов сок. А Рита Мэй, тут же вернулась к гипнотизированию самого последнего коржика в духовке, полагая, что, быть может, взгляд её хоть как-нибудь разгонит молекулы воздуха внутри духовой камеры, он станет горячее, и корж испечётся быстрее. Но ангелы воспели аллилуйя, таймер авторитетно пискнул, и Рита быстро извлекла виновника своих тревог. Но жаркое нутро не осталось пустовать в заслуженном отдыхе, совсем нет. В брюхо духовки был тут же отправлен индюк, замаринованный  и украшенный овощами лично Агнессой.
Такое уж было в их семье распределение обязанностей: мать семейства возилась с мясом и супами, дочь семейства возилась с десертами, ну а отец семейства воздерживался в стороне, томя в себе, словно в горшочке, хозяйское радушие. И вся семья Сорель знала, что свои обязанности они делают на ура.
И пока жена, явно проклиная тот день, когда вышла замуж за такого принципиального лентяя, доверяющего готовку только собственной супруге и дочери, пока Рита Мэй, высунув и закусив кончик языка, укладывала лимонно-маковые коржики и смазывала их кремом, месье Сорель, Родерик, вновь погрузился в свои размышления о проблеме, заставившей его мобилизовать все свои возможные и невозможные силы для того, чтобы данная встреча состоялась.
Началось всё ровно в тот день, когда его дочь, сообщив отцу, что отправится в море на яхте с каким-то своим товарищем всего на несколько часов, пропала из дома почти на сутки. Невероятное доверие и снотворное, подсыпанное в пятьдесят грамм виски женой, не позволили месье Сорелю поднять панику на весь Марсель. Вернувшаяся же на следующий день Рита Мэй наотрез отказалась разговаривать с собственным отцом о причинах отсутствия. И лишь мадам Сорель, указав мужу на статью в новостных сводках о том, что в водной территории Марселя случился шторм, дала нечёткое, но, всё же, объяснение. Но, в то же время, она посеяло зерно сомнения в сознании отчаянно любящего свою дочь папашки. Зернышко размером с просо прорастало, и, пустив корешки, заставило прийти за пояснениями – нет, не к Рите Мэй, она в последнее время была той ещё партизанкой – к собственной жене. И, услышав объяснение, всепонимающий отец семейства схватился за голову и завопил: «О, женщины!»
Женщины, эти самые женщины, полагающие, что отцы нужды для защиты, а матери – для секретов. Так, собственно, мадам Сорель знала, что в мае Рита Мэй завела себе… парня! Нет, конечно же, Рита всячески уверяла собственную мать, что они просто очень хорошие друзья, и ей с ним интересно. Но, по авторитетному мнению самой мадам Сорель, дружбой тут и не пахнет даже. Они встречаются каждый день или через день, много времени проводят вместе, много гуляют. А когда Рита задерживалась после полуфинала Чемпионата Европы, то она видела, как их дочь прощалась под фонарём с парнем. И то ли свет так лёг, то ли мадам Сорель начиталась Джейн Остин на сон грядущий, но воздух между ними ей казался удивительно романтичным. У месье Сореля была только одна претензия: «А почему, собственно, моя дорогая жена, вы мне не потрудились сообщить раньше?»
На следующий день был нанят частный детектив, проследивший за Ритой Мэй, ну а через день ему уже была известна личность предполагаемого парня его дочери. «Рауль Ранье, 27 лет». Покопавшись в базе и узнав много чего интересного о Рауле, Родерик, потирая задумчиво бровь и состроив на лице самую обескураженную гримасу из всех, пришёл к выводу, что лучше лично узнает так называемого друга собственной дочери, чем будет смотреть на имеющуюся на него документацию и чувствовать, как даже самые маленькие волосики на его многострадальной голове вопят от ужаса и просятся совершить самоубийство. Вот только остаться лысым месье Сорель никак не хотел. Всё же он бесконечно доверял Рите Мэй и никак не мог поверить, что в свои «друзья» она изберет плохого человека.
Ну а Агнесса, поглядывая на всё это действо, устроенное её дорогим супругом, лишь шумно вздыхала и недовольно качала головой. Ведь именно предугадывая подобную реакцию, Рита Мэй умоляла мать не сообщать отцу о существовании Рауля. Но тревога за дочь и вера в то, что её муж сохранит остатки благоразумия, заставила её нарушить данное слово. И не сказать, чтобы она уж очень жалела о содеянном, просто месье Сорель откровенно переигрывал с масштабом драмы.
О том, что происходило за её спиной, Рита Мэй узнала только накануне, когда утром нынешнего дня за завтраком месье Сорель гордо сообщил своим дамам о том, что семейство Ранье приглашено этим вечером к ним на ужин. Не сказать, чтобы мадам Сорель рассердилась, но она чуть было не раздавила тяжестью собственного взгляда своего дражайшего мужа, и в какой-то момент Родерику стало тяжело дышать. И пока Рита Мэй, чирикнув что-то на своём сказочно-птичьем, не доев, побежала проводить ревизию запасов еды, он услышал от своей спутницы жизни только одно:
- Тебе я не приготовлю ровным счётом ничего.
И отчасти именно поэтому месье Сорель, потягивая чай, довольно улыбался и нетерпеливо покачивал ногой: в скором времени его будет ждать пицца с морепродуктами, пока его жена, дочь и гости будут давиться изысками из индейки.
- И торт Риты тоже тебе не достанется. – Тогда же, за завтраком, холодно заметила мадам Сорель.
Вспомнив это, болтать ножкой месье Сорель перестал.
Но, натолкнувшись на мысль о том, как хитро он всё придумал, Родерик вновь представлял собой крайнюю степень довольства.
Семейство Сорель было достаточно широко известно в Марселе. Никто не знает, как часто месье Сорель благодарил бога за то, что дочь его – не тупая кокетка из поколения богатеньких золотых деточек. Пусть она порой бывает чудаковата и самобытна, она была сама собой, и дочь богатых родителей в ней опознать было практически невозможно. Но всё же, представить только, просто семейство Ранье посетит непростое семейство Сорель! А неудобств, зажатостей, деловых костюмов и прилизанных причёсок ему совсем не хотелось. Родерик пришёл к единственно верному выводу – отца и сына нужно доставить к нему в обстановке максимальной секретности. Конечно, попахивало криминалом, да что там, смрадило этим самым криминалом! Но зато они гарантированно получали в своё распоряжение семью Ранье, укомплектованную максимально по-домашнему.
В какой-то степени, месье Сорель считал свой план гениальным.
За этими размышлениями и шумом, доносящимся с кухни, время пролетело незаметно. Но как бы Родерик не старался храбриться, он немного боялся того, кого встретит, кого увидит… но самое большое – боялся увидеть, что его родная дочь, радостно сообщающая матери, что успела вовремя и даже украсила торт, всё же влюблена в этого самого Рауля – откровенно скажем, того ещё неудачника.
Он с любовью смотрел, как Рита Мэй полезла смотреть степень готовки птицы, а жена, довольно улыбаясь, попробовала сырный суп.
Сначала первое блюдо, затем второе, а десерт только в конце…
К тому моменту, как месте Сорелю сообщили, что они подъезжают к дому, Рита Мэй сменила фартучек на белоснежное лёгкое платьице. Она неуверенно подошла к отцу, а шаги её прятались в грохоте тарелок о столешницу – мадам Сорель вызвалась накрывать на стол самостоятельно, дабы дать время отцу и дочери поговорить перед прибытием гостей. Но вставший с кресла Родерик дал Рите понять, что они уже на пороге. А мадам Сорель, будто чувствуя, бодро сообщила, что суп она уже разлила.
- Пап, - Рита Мэй воздушной походкой подошла к отцу, взяв его за руку и смотря на него с большой надеждой, - он тебе понравится. Правда.
А он смотрел на неё, белоснежную, в их спрятанной в лабиринте комнат белоснежной гостиной, и хотел только одного – верить ей. Месье Сорель не сказал Рите ни слова, прекрасно зная, что она поймёт его, только кивнул и, натянув на лицо улыбку радушного, сообщил:
- Дамы, пройдёмте встречать гостей!

Они стояли на пороге, образец идеального семейства: месье Сорель впереди, всё ещё продолжая радушно улыбаться. По правую руку, чуть позади, мадам Сорель, глядящая спокойно и ровно, уложившая руки себе за спину. Не было видно, но она скрестила свои пальцы на удачу. По левую руку, на полшага дальше той линии, по которой стояла мать, находилась Рита Мэй. Она кусала губу, постоянно поправляла подол платья и выглядела ужасно тревожно. Всё казалось неправильным, тяжёлым, полным какого-то аристократического торжества, чужого самой Рите. Она тревожилась, боялась, чувствовала, как её разрывает от несоответствия реальности и привычки: встречаться с Раулем вот так ей претило. Но она пыталась надеяться, что всё же им удастся  добиться того самого домашнего уюта, которым она была окружена, находясь с другом.
По хрустящему гравию зашумели колёса чёрного седана. И Рита Мэй хоть и не избавилась от тревоги, мучающей её целый день, разулыбалась. Предстоящей встрече с Раулем она всегда радовалась, в каких бы условиях она всё-таки бы ни происходила.
Но когда из автомобиля вылез сурового вида личный охранник отца, Рита Мэй не смогла скрыть удивления, даже улыбаться перестала. Она покосилась на уверенную фигуру отца впереди, так и пышущую радушием, попутно отмечая, что надо будет мягко поинтересоваться, как именно он доставил Рауля и его отца к ним домой.
А тем временем семейство Ранье показалось из машины. Первым вылез хмурый, недоумевающий мужчина, в котором можно было бы угадать черты Рауля, будь он менее напряжённым. Рита, на секунду позабыв, что Рауль рядом, всматривалась в лицо его отца, пытаясь отыскать хоть что-нибудь ещё, пытаясь усмотреть в глубине глаз нечто особенное, но видела только одно – скорбь. Увидели это и родители Риты Мэй, но только месье Сорель понимал, откуда эта печаль. Да, Рита знала о кончине матери Рауля, но лишь один-единственный человек понимал, потому что, прочтя досье на сына семейства Ранье, на секунду представил, каково ему будет, когда однажды его дражайшей жены не станет.
Поэтому, дабы не создавать в вечере, который он планировал создать максимально уютным, драматичных пауз, Родерик  тут же прошагал к месье Ранье, протягивая ему руку:
- Добрый вечер, меня зовут Родерик Сорель. Приятно познакомиться!
Воспользовавшись появившимся правом, Рита Мэй и её мать двинулись с места, и девушка, оказавшись рядом с Раулем, уцепилась за низ его футболки.
- Привет. – Она поздоровалась шёпотом, глядя на знакомящихся друг с другом родителей, не скрывая собственного беспокойства. И пока месье Ранье, оказавшийся окружённым родителями Риты, двинулся вперёд, к дому, Рита Мэй, не отпуская себя Рауля, сообщала ему тревожным шёпотом:
- Это была исключительно инициатива отца! Но я думала, что он пригласит вас, как обычно приглашают гостей. А он, выходит, вас насильно притащил! Мне очень страшно, правда, ужасно страшно. А я-то думала, папа действует официально, через приглашения! Вы подвели меня, мои мозги!
Они попали прихожую с лестницей, ведущей на второй этаж. Завернув налево, они пришли в столовую, убранную соответствующим образом. Огромный стол, укрытый белоснежной скатертью, приборы на пять персон. Во главе стола уселся месье Сорель. По правую руку от него усадили месье Ранье, по левую – мадам Сорель. Рита и Рауль сидели друг напротив друга, Рита рядом со своей матерью, Рауль – рядом с отцом. Данное положение исключало любую возможность тихого и тайного общения между друзьями, но представляло собой огромную мишень для пристального и ищущего взгляда отца Риты. Всё казалось идеальным, но только одна мадам Сорель видела изъян – дверь в их белоснежную гостиную была приоткрыта, и бочок белого рояля любопытно выглядывал, будто бы сам напрашивался на званый ужин.
- Ну что же, Анри, Рауль, добро пожаловать в наш дом. – Подал голос Родерик. – Прошу, приятного аппетита, чувствуйте себя, как дома.
И он, подняв ложку, ослепительно улыбнулся, кивнул всем присутствующим и принялся за поедание супа, стреляя глазами в пространство впереди себя.
Рите Мэй же, как назло, казалось, что поперёк горла у неё встал ком. Кинув на Рауля взгляд, полный паники, она скрылась от взгляда отца за волосами и, взяв ложку в руки, зачерпнула суп из тарелки.

Отредактировано Rita May Sorel (29.09.2016 22:43:15)

+3

4

Раулю почти нравилась эта поездка. Она обещала быть недолгой, ведь он хорошо помнил, где живет Рита Мэй, да и машина ехала гладко, будто летела на дорогой. Светофоры с ней заодно, переключались как специально, и водитель, он же охранник, он же молчаливый мужчина в костюме, почти не притормаживал, разве что на поворотах, и еще один раз, когда проезжали мимо школы – здесь дорога была сплошь укрыта «лежачими полицейскими», на которых приятно покачивало: почти как на спине «Ночного дельфина» несколькими месяцами ранее. Папа на соседнем сидении все еще выглядел сердитым, но за поездку перекинулся несколькими словами с водителем, и они если и не нашли общий язык, то хотя бы пришли к общему знаменателю. Отец понимал, куда они держат путь, но не понимал, для чего была такая спешка и внезапность. По долгу службы он имел дело с официальными ужинами больше, чем с дружескими посиделками, и потому привык, что всегда есть время подготовиться, выбрать костюм и запонки, сменить два раза обувь – почти как женщины это делают, только с немного другой целью, ведь по его внешности, имиджу, будут судить не только его, но и его бизнес. О Сорелях отец знал, что они деловы люди, по крайней мере глава семьи, и ему не хотелось выглядеть перед ним простаком. Думая об этом, он немного забывал о том, что ужин затевается из-за младшего поколения, а не благодаря бизнесу, и что расклад в связи с этим получается совсем другой.
Итак, поездка Раулю почти нравилось. Конечная ее цель, правда, немало волновала: ведь Рауль сам выглядел непрезентабельно, а ему хотелось произвести на семью подруги хорошее впечатление. К тому же, он не подготовился, и не понимал, почему Рита даже сообщение не написала, чтобы он знал, чего ожидать. Они иногда говорили про родителей, но теперь Ранье не сумел вспомнить чего-то, чем бы увлекались мама и папа Риты Мэй, о чем можно было бы повести разговор.
«Значит, сами пусть разговоры ведут, раз позвали».
Будучи юным, Рауль прибегал всегда к одному и тому же способу, если ему надо было встречаться с кем-нибудь в первый раз. Обычно он звал людей в кино. Вариант был замечательным: два часа фильма, плюс тема этого же фильма для обсуждения после сеанса. Не нужно ничего придумывать, киноиндустрия придумала все заранее, нужно было только пользоваться ее дарами. Схема эта очень редко когда подводила Рауля, и поэтому в сложных ситуациях он на нее рассчитывал – а теперь ему будто почву из-под ног выбили, лишив не только привычного сценария, но и вовсе права выбора.

Вот езда замедлилась, автомобиль повернул, подъезжая к знакомому крыльцу. Рауль поправил футболку, хотя никакое одергивание не могло изменить ее преувеличенно домашнего вида и назначения, и повернул голову к отцу, будто ища у него поддержки. И, удивительно, нашел:
- Ну, брось переживать, она ведь твоя подруга.
Это было точное замечание. Что Раулю до отца Риты Мэй, что до ее матери? Для него в центре этой семьи и этого дома стоит именно Рита, а все остальное – только периферия, фон, который по определению не может оставаться пустым. И как бы с этим фоном Рауль ни взаимодействовал, центральная фигура останется прежней. Вряд ли Ранье настолько идиот, чтобы за один ужин испортить с кем-нибудь отношения.
Автомобиль остановился, и Рауль, пока тонировка позволяла ему оставаться незамеченным снаружи, принялся рассматривать родителей подруги во все глаза. Они выглядели опрятными и готовыми, в отличие от него и папы, но вместе с тем смотрелись радушными, будто принимали не незнакомцев, а давних знакомых. Это французское искусство этикета всегда поражало Рауля, который был для него абсолютно непригодным, однако некоторая рафинированность и шаблонность его отталкивала. Выбираясь из салона, он надеялся, что через полчаса – хотя бы – им с Ритой можно будет отсоединиться от «взрослых» и все как следует обговорить.
- Не тревожься, - Рауль почувствовал себя в чем-то ответственным за Риту, когда она оказалась рядом, и обнял ее за плечи. Потом отпустил, но не отошел: - И тем более не бойся. Я тоже удивился, что тот мужик сразу нас позвал, видишь, футболку даже не переодел. Но потом подумал, пускай это всем остальным будет из-за этого неловко, правда? Я ж не виноват. Могу вообще сказать, будто это моя счастливая футболка, специально для знакомства с родителями друзей. А если бы это было приглашение, то я бы ужасно заранее разволновался, и все вышло бы совсем плохо, ты уж мне поверь. Когда-то я был на официальных ужинах, - это он говорил уже после того, как поздоровался с родителями Риты, по пути в столовую, - уж поверь, мало приятного. Всегда надо думать, как правильно держать столовые приборы, как ты выглядишь со стороны, что произносишь, даже как держишь бокал и сколько из него выпиваешь. Я возвращался оттуда еще более голодным, чем приходил.
На самом деле, этот ужин не обещал больших отличий от тех, прошлых. Рауль знал только одно – Рита Мэй на его стороне, а все остальное… Ну, они как-нибудь справятся. Справились же они на яхте, когда все вообще было плохо, тяжело, страшно. Что этот дом по сравнению со штормом в океане? После того дня и Рауль и Рита вряд ли вообще имели право чего-нибудь бояться – а уж тем более людей, которых они звали родителями.
Столовая у Сорелей была красивой, будто с картинки в дизайнерском журнале. Красивой и очень чистой, опрятной – как все с той же картинки. Но по убранству она подходила Рите Мэй, Рауль сразу подумал, что шторы выбирать помогала она, и люстру на потолке тоже – потому что та располазалась ветками к углам комнаты. И много других похожих вещей: сложно было обратить внимание на каждую, когда общий интерес был сосредоточен на накрытом столе. Рауль немного расстроился, когда пришлось сидеть рядом с отцом, а не рядом с Ритой, но она оставалась напротив, и поэтому друзья могли обмениваться красноречивыми взглядами в то время, как их родители нашли общую тему для разговора:
- Я иногда готовлю, но такой суп делать еще не пробовал. Это что за сыр? Не буду строить из себя профессионала, но настолько много советов было с осторожностью использовать пармезан, что волей-неволей задумаешься, что в нем такого особенного.
Рауль выразительно посмотрел на Риту Мэй, имея в виду, что таким образом папа именно профессионала из себя и строит – но этого у него было не отнять. Пожалуй, одна из главных черт, перешедшая к Раулю от отца, это именно такого рода самолюбование. «Я не эксперт, но…» - сейчас, когда Ранье посмотрел на это со стороны, ему хотелось улыбаться, но он старался сдерживаться и кушать суп, которым вправду был очень даже ничего. Ему поначалу тоже не слишком хотелось кушать, и он видел, что Рита Мэй тоже черпает ложкой через силу, ощущая неловкость: даже немного было жалко ее, ведь это ее дом, и именно она должна ощущать себя хозяйкой положения.
«А ты что готовила?» - Рауль вопросительно приподнял брови, перехватывая взгляд подруги, и потом покосился на стол. Он мог легко спросить вслух, но почему-то нарушать начавший складываться между родителями диалог не хотел. Но по ответному взгляду девушки он тоже ничего не понял, так что одними губами проговорил «Что?» - и это не укрылось от взгляда мадам Сорель.
- Рауль, а чем вы занимаетесь?
Пауза. Все взгляды вдруг оказались сосредоточены именно на его лице: взгляд Риты очень обеспокоенный, снисходительный взгляд отца, и два любопытных, слегка оцениающих – от родителей Риты.
«Что они знают?..» - он облизнул губы, положил ложку на стол. Понятное дело: нельзя просто взять и рассказать о том, что он проходит терапию у психолога, потому что однажды год назад чуть не убил человека, потом побывал в тюрьме и в психиатрическом центре, а потом еще и едва не наложил на себя руки, да плюс к тому же, возможно, гей. Такое он только Рите и рассказывал – а другим людям мог рассказать разве что они тоже будут находиться на грани жизни и смерти, посреди шторма в море. А не посреди столовой, нет, конечно нет.
- Готовлюсь поступить в парижскую консерваторию, я хочу закончить обучение. Я уже учился там на композитора и дирижера оркестров, но не закончил, потому что направленность казалась мне чересчур узкой, и куда больше мне хотелось писать и исполнять музыку, а не контролировать то, хорошо ли ее исполняет кто-нибудь другой.
- Парижская консерватория? – голос месье Сореля звучит с оттенком одобрения, но никто не смог бы сказать, не напускное ли оно. – Серьезное заведение. Туда не берут абы-кого.
- Да, я знаю, - Рауль почему-то нервничает, бросает взгляды на Риту Мэй, ища у нее поддержки. – Возможно, я уеду обратно в Нью Йорк, там есть учебные заведения с более гибкой программой, но мы еще не обсуждали это.
Под конец фразы он перевел взгляд на отца. Тот сохранял невозмутимость, но Рауль знал, что для него стало большой новостью то, что у сына вообще имеются какие-то планы на будущее. Он-то наверняка считал его пропащим по всем фронтам, да и сейчас втайне думал, что тот просто пытается сохранить лицо в глазах родителей своей подруги.
- Рита почти не рассказывала о том, как именно вы познакомились, хотя о тебе она говорила часто, - замечание от мадам Сорель разряжает обстановку с одной стороны, но накаляет ее с другой. Рауль смущенно улыбается и снова берет ложку в руки, потому что на этот раз отвечать ему порядком легче.
- Я был в центральном парке, играл на гитаре, а Рита Мэй слушала вместе с другими людьми, и потом мы разговорились. Еще ели сладкую вату, кажется, голубую. А потом она пообещала познакомить меня со своим приятелем Полем, к которому иногда ходит, и мы пошли к нему, но это был уже другой день.
Никто в целом мире не смог бы уличить Рауля во лжи, и ему самому очень нравилось то, как он повернул правду – чтобы она выглядела обыкновенной, полностью приличной и совсем не предосудительной. Ну не говорить же было, что Рита Мэй однажды попросту испугала его внезапным появлением? И что он потом несколько раз видел ее то тут, то там. В такое взрослые все равно толком бы не поверили, и ощущения от ответа у них остались бы смазанными, неконкретными.
Еще один взгляд на Риту Мэй – теперь уголки ее рта улыбались. Рауль тоже улыбнулся. Ну и что, что они сидят не рядом – зато они все равно замечательно могут друг друга понять.

+2

5

Идеальная система самоуправления в семье – равноправие. Но как и любая система, она всё же склонна к периодической дестабилизации. Так случилось и со званым ужином. Месье Сорель, прекрасно осведомлённый о прошлом Рауля и стремящийся изучить его больше, как личность, не стремился выуживать слова и поддерживать разговор, в то время как мадам Сорель, знающая лишь малую долю внешней стороны проблемы, искренне надеялась получить всё, что ей было необходимо из первых рук. И пока Родерик был абсолютно расслаблен, довольствуясь едой и предвкушая пиццу, Агнесса же перебирала в голове нужные вопросы, способные стать последующей темой для насыщенной беседы, богатой на рассуждения. Она и стала негласным лидером среди Сорелей.
Но вопрос со стороны отца Рауля застал женщину врасплох.
Женщина ощутимо напряглась и перевела тяжёлый взгляд на Ранье-старшего. Тут же, словно по тревоге, встрепенулись Рита Мэй и её отец, готовые в любой момент начать отводить едкие замечания разозлённой мадам Сорель. Но она же, проявив верх эмоционального контроля, лишь чуть холодно улыбнулась и ласково заговорила:
- Для приготовления каждого блюда существуют свои хитрости. И если, Анри, Вам когда-нибудь захочется приготовить сырный суп, то позвольте же оставить Вам свои контакты, я Вам всё подробно разъясню. Как и Вы, я не являюсь профессионалом, но ежели Вы сочли данное блюдо достойным Вашего вкуса, то думаю, и о превратностях его приготовления мне бы стоило с Вами поделиться. 
И как только они поняли, что тревога оказалась ложной, Рита Мэй вернула своё внимание Раулю. Да, было сложно разговаривать, когда сидишь не рядом, а напротив, и понимать собеседника нужно лишь по жестам. Приподнятые в немом заинтересованном вопросе брови, плавное изменение наклона головы, лукавый взгляд, отведённый чуть в сторону, последовав за которым, Рита наткнулась на блюда на столе. Вопрос понятен, вот только как дать ему ответ?
Рита Мэй чуть-чуть отклонилась, спрятавшись от отца за фигуру матери, которая пока всё ещё была сосредоточена на отце Рауля, наклонила голову в сторону кухни, чуть-чуть приподняв брови, а затем, с лукавой улыбкой бесшумно причмокивала губами, как бы отвечая: «Стоит и ждёт на кухне. Обещает быть вкусным».
А месье Сорель, молчащий себе в тряпочку, со своей позиции видел всё и сидел на стуле, будто довольный филин на жёрдочке, только что глаза не щурил. Происходящее его крайне забавляло и, что странно, убеждало в том, что для его дочери Рауль не представляет никакой опасности. Хоть кто-то, с кем она старается говорить, хоть кто-то, кто сможет расширить границы её маленького мира, а остальное, можно сказать, лишь пятна, порочащие солнце.
Но, кажется, в умении понимать друг друга без слов и оставаться незаметными друзья довели до совершенства лишь на совсем крошечный радиус действия, ибо Агнесса, оставив Ранье-старшего, тут же переключилась на Ранье-младшего.
- Рауль, а вы чем занимаетесь?
Рита Мэй если и не подскочила на месте, то только потому, что она сидела за столом, и, что более важно, испуганно замерла. Месье Сорель же насторожился, глядя на Рауля серьёзно, пытаясь приметить хоть каплю лжи, что он умел в совершенстве. А Рита боялась как минимум повторения шторма, который они пережили на яхте, а, как максимум, бури, которая может разразиться между старшими из-за проблем Рауля в прошлом.
Но он зря боялась. Опыт Рауля на светских раутах, видимо, был действительно огромным, раз он так умело увернулся от жадном до информации о нём мадам Сорель. Рита одобрительно ему улыбнулась и вновь взглянула на суп. Сколько нервов, а они просидели от силы минуты две-три! В таком случае, скоротечная кончина Ромео и Джульетты – вполне логичное явление, так как родители, мирно расположенные друг другу, готовые довести пару друзей до состояния нервного срыва, а что же говорить о враждующих родителях двух влюблённых? Рита Мэй за этими размышлениями и не заметила, как активно заработала ложкой, и когда Рауль закончил свой ответ, тарелка Риты была уже пустой.
Вот только мама девушки не унималась. Рауль заработал несколько очков в свою копилку тем, что ответил на её вопросы достаточно полно, и тем, что учился в Парижской консерватории. Да, Агнесса не была успешной выпускницей, наверняка уж запомнившейся преподавателем, но кое-что она всё же знала и помнила до сих пор. Альма-матер объединяет выпускников разных поколений, ведь они дышали одним воздухом, стучали каблуками ботинок и туфель по одним и тем же дорожкам, смотрели на одно и то же небо, разорванные десятилетиями, единые местом. И теперь мадам Сорель хотелось знать больше, как же протянулась та самая нить, что соединила её и так и не окончившего обучение Рауля.
Рита Мэй, откинувшись на спинку стула, слушала и тихонько улыбалась. Простая история, укладывающаяся в простые слова, но сколько всего за ними стояло… Калейдоскоп эмоций, целая россыпь, сияние нового мира, заключённого в человеке напротив, открывшего для неё и футбол, и звёздную ночь в укутанной морем тишине. Им было дано так мало времени, а сколько они уже смогли сделать друг для друга.
А однажды, много лет спустя, она напишет о том, что Грустный Принц стал счастливее всех на свете. Может даже, она это увидит. И услышит лишь одно слово. Спасибо.
- Ну а что на счёт того путе… - Месье Сорель, наконец, понял, что настало его время для вопросов, способных поставить в тупик, но мадам Сорель понимала своего мужа почти идеально. Она умудрилась тихо и почти незаметно дать мужу под столом знатного пинка, в это же время премило улыбнуться семейству Ранье и, тронув за локоть Риту, сказать дочери:
- Пойдём на кухню, поможешь мне со вторым блюдом. И прошу вас, Рауль, сыграйте нам что-нибудь. В гостиной стоит рояль, обернитесь, он подглядывает за вами. Прошу вас.

- Ты не говорила мне, что он ещё и пианист. – Хмурясь, заявила мадам Сорель своей дочери, как только та, всё ещё как будто пыльным мешком стукнутая, объявилась на кухне со стопкой тарелок.
- А это имеет какое-то значение? – Всё же сумела подать голос девушка.
- Нет, конечно… - Агнесса села на стул и тяжело вздохнула, пока Рита дошла до раковины и поставила туда принесённую посуду. – Просто… ты сказочница, девочка моя, но ты ещё и юрист. Образование накладывает свой отпечаток на личность. А он – всецело человек искусства, понимаешь? И мне бы бояться за тебя… - Рита Мэй обернулась и внимательно посмотрела на мать, чуть строго, будто прерывая ту мысль, которую мадам Сорель могла бы огласить. И женщина поняла свою дочь без лишних слов. – Но вы же всего лишь друзья.

Отправив дочь в столовую со словами: «Вот, неси это аккуратно и поддерживай светскую беседу», Агнесса столкнулась один на один с привычными душе звуками рояля, по которому она всё же скучала, пусть и не давала себе в этом отчёта. То, что она слышала, было особенным, потому что мадам Сорель была точно уверенна в том, что слышит оригинальное произведение, которое когда-то сочинил Рауль, а, может, сочиняет на ходу. Крайне заинтересованная, она по одному из коридоров зашла в их белоснежную гостиную, где за белоснежным роялем сидел Рауль, полностью отдавший себя музыке – возможно, главной и единственной своей любовнице.
- Я знаю это выражение лица, - Агнесса остановилась рядом с роялем, и Рауль удумал было прерваться, но женщина кивком головы попросила его не останавливать мелодию, - когда отдаёшься нотам без остатка. Единственная любовь, единственная радость в жизни. То, что я слышу, безусловно прекрасно, невероятно талантливо, но… пропитано твоей бедой. Отсутствие выдержки и умения сдерживаться привело тебя к тому, что ты блистаешь только за счёт своего таланта, но никак не техники. Я пианистка, я заканчивала ту консерваторию, в которой учился ты. И я не была талантлива. Но каждый звук я шлифовала до совершенства, этим и заслужила своей диплом. Ты хороший мальчик, и если Рита верит тебе, значит, ты того заслуживаешь. Но учись быть ответственным по отношению к себе и своему будущему. Рита Мэй заслуживает этого, возможно, даже больше, чем ты сам.
Она замолчала ненадолго, пытаясь оценить произведённый своим монологом эффект, а потом, тепло улыбнувшись и лёгким движением пригладив Раулю прядки волос, попросила.
- Не злись на меня. И поиграй ещё немного, талант твой блистает ярко и возвращает меня к старым-добрым временам моего обучения. Я могла бы рассказать тебе о них, но какое это имеет значение, когда есть музыка, что берёт начало из души?

Кряхтя и пыхтя, Рита Мэй с горем пополам ввалилась в столовую под сопровождение звуков белого рояля. В правой руке её она удерживала, как могла, поднос с птицей и овощами, в левой руке – четыре тарелки и четыре столовых прибора.
«Ты сказочница, девочка моя, но ты ещё и юрист». Ничерта подобного! Я ещё и официантка!
- Рита! – Возопил месье Сорель, когда увидел, что в одну свою мордочку тащит невообразимо много. А Рита Мэй, свалив всё на стол, рухнула на место матери, вздохнула тяжело и, неопределённо махнув рукой, сообщила:
- Знаете, месье Ранье, пока мамы нет, можно и без всего вот этого вот. Если хотите, я вам наложу, а если не хотите, принуждать не стану… - Монолог усталой Риты прервал звук вибрации. Родерик взглянул на телефон и радостно сообщил Анри:
- Или же мы можем наплевать на все эти изыски в отсутствии Агнессы и разделить друг с другом пиццу с морепродуктами. Считайте, что у нас просто встреча старых-добрых друзей.
В дверь позвонили, и месье Сорель, извинившись перед Ранье-старшим, упорхнул расплачиваться за пиццу. Но Рита знала, что, в столь благодушном настроении, её отец умудрится и побеседовать с курьером за жизнь, и отвесить ему хорошие чаевые, и даже пиццей его угостить, хихикая и сообщая, что пока он не удостоверится, что всё съедобно и не отравлено, он ничего подписывать не будет. У неё было несколько минут, чтобы хоть немного переговорить с отцом Рауля один на один.
- Месье Ранье, - начала Рита, легко поднявшись, обогнув стол по короткой дуге, так же легко присесть рядом с Анри, взять его за руку и, тепло улыбаясь, попытаться донести до него немного важных вещей, которые, казалось бы, просты и понятны, но всё же нуждаются в напоминании, – быть может, вы сочтёте меня слишком маленькой, чтобы давать вам советы, но… Пожалуйста, очень вас прошу, будьте милостивы к Раулю и снисходительны к его ошибкам. – Его отец хотел было что-то возразить, но Рита, зажмурившись и помотав головой, затараторила ещё быстрее, - пожалуйста, подождите! Я знаю, он мне рассказал, в какой кошмар превратил свою жизнь по собственной воле, и я также знаю, что он очень плохо поступил с вами, но простите его. Вы же ему нужны, он вас ценит. Как маленький ребёнок, что стоит в углу и боится сказать слово в свою защиту, так и он сейчас. Но вы же ему папа, вы приняли его, так и дайте ему то, зачем он сюда вернулся. Дайте ему родительской любви и прощения, иначе он просто не сможет идти вперёд, не оглядываясь назад.
- Прошлое к мёртвому, Анри, - Родерик стоял рядом с Ранье-старшим и Ритой, удерживая коробку пиццы, - а живым – прощение и будущее. И пицца!

Мадам Сорель и Ралуь показались в столовой ровно в тот момент, когда довольная Рита Мэй, размахивая большим блюдом, прибежала к своему отцу и Ранье-старшему со словами:
- Вы были правы, месье Ранье, им ужасно понравилось! Налетели и растащили всё очень быстро! А косточки я… Мам?
Агнесса, приподняв бровь и недовольно скосив рот в сторону. Наблюдала следующую картину: центральное положение на столе занимала пустая коробка с пиццей, и что у её мужа, что у её гостя, были в руках куски этой самой злополучной итальянской лепёшки с добавками, присыпанной сыром, рядом с мужчинами стояло по невысокому гранённому бокалу, наполненному, видимо, виски, бутылка которого красовалась своим хрустальным бочком недалеко от пустующей ныне коробки.
- Рита, вы скормили мою птицу… кому?
- Собакам… - Рита Мэй, выставила вперёд блюдо, двинулась по направлению к матери, но стоило ей сделать два шага, как Агнесса жестом остановила её.
- То есть, я зря пыталась сделать из этой чёртовой пиццы хоть что-то разумное, что могло бы понравится гостям?
- Но собакам же понравилось. – Беззаботно вмешался в тихое возмущение Ранье-старший. Мадам Сорель оценивающе взглянула на него, а затем, прикрыв рот ладошкой, тихо засмеялась.
- Рита, неси свой торт, - сквозь смех, попросила Агнесса, - раз уж не получилось сделать всё важно и официально, будем есть всё подряд и не задумываться о последствиях. а в следующий раз когда мы соберёмся, я обещаю, я накидаю всё, что найду в холодильнике, и подам это месиво на стол! Вы ж всё равно пиццу закажете, ахаха.

Отредактировано Rita May Sorel (30.10.2016 20:06:49)

+2

6

Просьба сыграть не оказалась для Рауля неожиданностью: он заранее заметил рояль, хотя со стороны тот выглядел больше произведением искусства или элементом декора, чем рабочим инструментом, к которому позволено прикасаться незнакомцам. Будь он сам на месте хозяев этого дома, то такого красавца… нет, не прятал бы куда подальше, он точно достоин лучшего обращения, но и не выставлял напоказ – потому что у некоторый подчас недостает чувства такта и они не ждут особого приглашения, сразу садятся и марают клавиши цвета слоновой кости своими пальцами. Рауль некогда и сам был таким, особенно остро и ярком ему вспоминался эпизод полуторагодовой давности, когда он прямо на банкете музыкантов ньюйоркской академии сел за рояль и сыграл, хотя это там вообще было запрещено. Но тогда он был абсолютно другим человеком, личностью, которую теперь не мог понять даже наполовину. Всякий раз, когда он сейчас погружался воспоминания, по спине пробегал холодок от мысли о том, каким человеком он прежде был.
Просьбу, собственно, Рауль даже предвидел. Отчасти ради нее он рассказал о себе так много – по всем канонам вежливости кто-либо из старших Сорелей обязан был предложить Раулю продемонстрировать его умения. Одно выбивалось из красивой схемы – Рауль боялся играть, глубоко внутри себя боялся.
Стоило лишь раз подумать о том, что он не прикасался к клавишам уже полгода, а то и больше… Хоть краем сознания зацепить эту мысль… Он в последний раз играл еще до того, как все это случилось – выстрел, тюрьма, больница. Это было чем-то из другой жизни, и даже странно, что в голове оставались ноты, понятные и звучащие, а пальцы не казались чужими, непослушными и негнущимися, когда он садился за рояль. Ему нужно было немного времени, чтобы привыкнуть к черно-белой дорожке перед глазами, к лакированной поверхности, в которой фантасмагорической фигуркой отражался он сам. В черных роялях можно было детально рассмотреть лицо, пусть во многом и искаженное – будто отображение в кривом зеркале. Белый цвет пожирал краски и смазывал контуры сильнее, он оставлял только отпечаток, только саму суть. Когда-то Азазелло играл на белом, и Рауля неприятно кольнуло это воспоминание. Он тогда исполнил «Полет шмеля» без единой ошибки, и пальцы его не дрожали, а потом…
Он полуприкрыл глаза – не хотелось об этом думать. Лучше было сыграть, мадам Сорель ждала этого, и он уже сидел напротив инструмента. Непозволительно садиться, открывать клавиши и потом вставать, да и Рауль – новый Рауль, то есть – не любил оставлять дела незаконченными, обрывать их на половине. Так делают только законченные неудачники, а Рауль теперь верил, что у него есть немаленький шанс выписать свое имя из их списка и вписать в какой-нибудь попрестижнее.
Коснувшись клавиш, он сперва заиграл вертевшееся в памяти вступление – это была не классическая увертюра, а что-то чуть более современное, но все равно чужое. Потому, буквально через несколько секунд, ветреная натура Рауля передумала, и тон музыки сменился – он перешел ближе к басу, изъяв из музыки все тонкие и веселенькие нотки. Его всегда в пианино больше тянуло на мрачность, тяжесть, тревогу или хотя бы светлую грусть. От этого следовало избавляться, потому что профессионал должен уметь оперировать всеми эмоциями, и пальцы его обязаны знать каждую клавишу, будь она высокой или низкой, но сейчас Рауль решил пойти у собственных желаний на поводу. Играть так, как играется, и то, что приходит в голову.
Это была импровизация; Рауль играл и не запоминал ни единой ноты – все они непрерывным потоком просто проносились через голову. Пальцы двигались полуавтоматически, они хорошо помнили эффекты музыки, помнили, когда нужно наращивать темп, а когда стоит сбавить его и пустить мелодию плавно, успокаивающе. Это были обычные приемы, стандартные методы, но каждый мог применять их к тому, к чему захочет, и так, как именно захочет. Раулю всегда с легкостью это удавалось, он чувствовал музыку, почти видел ее воочию, и единственное, что было не так – это забывчивость. Вряд ли он сумеет повторить то же самое даже спустя полчаса: настоящие музыканты так не работают.
«Настоящие музыканты…»
Начавшуюся было мысль прервало появление мамы Риты. Рауль в первый момент отпустил клавиши, но звук не успел раствориться в воздухе раньше, чем он продолжил по ее сигналу. Она казалась ему сильной женщиной, и Рауль слегка ее побаивался, но ни за что бы в этом не признался. Все из-за того, что ее голос был строгим, вид был строгим, и даже имя ее отдавало той же самой строгостью. Просто чудо, что Рита Мэй выросла на нее непохожей.
- Я знаю, где у меня трудности, мадам Сорель, - Рауль улыбнулся, стараясь ничем не выдать того, что он ужасно напряжен сейчас. – И где сильные стороны – тоже знаю.
Нет, он на нее не злился. Он вдруг отчетливо представил, как должна себя чувствовать эта женщина, видя перед собой молодого человека с талантом, которого ей недоставало, с открытыми дорогами впереди. Она, запертая в клетке семьи, владеющая великолепной техникой игры на пианино, годящейся лишь для повторения уже написанных произведений… Не странно, что она закончила консерваторию. Шла вперед, любила добиваться своих целей. Рауль не такой – его цели не измерялись дипломами и общественным признанием, но социум таков, что эти атрибуты просто необходимы. В этом мире ты никто, пока твое имя не вписано в документ, утверждающий, что ты все же кто-то. Это было одновременно грустно, но и заставляло двигаться вперед, хотя бы ради соблюдения формальностей.
Закончив играть, он некоторое время молчал, глядя на клавиши и слушая, как растворяются в воздухе звуки – казалось, это происходило очень долго, а, может быть, ноты продолжали звучать внутри головы. Мадам Сорель стояла рядом, думая о чем-то своем, но потом она встрепенулась, улыбнулась – Рауль удивился тому, что ей идет улыбка, - и предложила возвращаться. Даже, кажется, поблагодарила, но Рауль не понял, ведь не видел ничего такого, что могло бы стоить благодарности. А вот вернуться обратно к Рите он был очень даже не против – в ее присутствии он начинал чувствовать себя увереннее и уместнее в этом доме.
В гостиной обстановка переменилась – не только внешне, но и внутренне. Стала расслабленной, более уютной, словно две семьи уже были знакомы некоторое время и чувствовали себя нормально друг при друге. Рауль догадывался, что у мужчин возраста их с Ритой отцов это все происходит быстро и легко, достаточно только найти один-два общих интереса. Здесь в качестве общего выступила пицца, которую, к великому сожалению Рауля, уже съели, не дождавшись его – а ведь он все-таки тоже мужчина, и тоже любит пиццу!
- Ну хотя бы торт собаки съесть не успели, - Ранье подмигнул Рите, и вдруг понял, что словно заразился общим настроением, и тоже наконец расслабился. Это ему очень нравилось, однако все равно не терпелось оказаться с девушкой наедине, и отчасти поэтому он предложил: - Я помогу, сейчас.
За его спиной мадам Сорель уже о чем-то говорила с папой Рауля, и ее тон теперь тоже был намного дружелюбнее, чем когда она объясняла про суп. Рауль ухмыльнулся, поторопился и догнал Риту Мэй на кухне, но разбираться с тортом не торопился.
- А ты и не рассказывала, что твоя мама пианистка, - не зная, что почти в точности повторяет слова мадам Сорель, проговорил Рауль. – Сперва думал, что хотел бы услышать, как она играет, а потом наоборот – она сказала, что оттачивала технику, так что наверняка фору в сто очков мне даст. Она показалась мне строгой. А твой отец… не знаю, мой папа рядом с ним наконец живым человеком выглядит.
Под конец Рауль снизил тон, чтобы из гостиной их наверняка не было слышно, но оттуда доносились оживленные голоса взрослых, так что за конфиденциальность можно было не беспокоиться.
- Даже не помню, когда он в последний раз при мне с кем-нибудь общался нормально, да еще и смеялся, и шутил. Может, там в заказанной пицце было что-то подсыпано?.. Торта хочется, это ты сама делала, значит? – торт выглядел более чем аппетитно, особенно для Рауля, которому за обеденным столом и кусок в горло не лез. Он подошел ближе и легко мазнул пальцем по боку торта, а потом быстро сунул палец в рот, пока Рита не успела его остановить. – О, сладкое, мне нравится. Бери торт, ты же его автор, а я принесу тарелки с вилками. Да никто не заметит, что я попробовал, ты поверни этим местом к себе!
Когда они вернулись в гостиную, мужчины оживились еще больше – торта хотелось каждому. Мадам Сорель, наверное, тоже его хотела, но манеры не позволяли ей открыто выражать радость. Они все расселись на прежние места: Рауль делал это с невеликой охотой, потому что разлучаться с Ритой даже на метр скатерти ему не хотелось… но ради торта можно было и потерпеть. К тому же, он собирался закончить со своим куском достаточно быстро, а потом попросить Риту показать сад. Ее родители вряд ли побояться оставлять их наедине, так что никакого подвоха с их стороны можно было не ожидать: да и наверняка они понимают, что в обществе друг друга Рите и Раулю намного интереснее, чем со своими родителями.
Так оно и вышло – минут десять светской беседы, большая часть которой состояла из хвалебной оды в три голоса в адрес торта, и они с Ритой, отнеся тарелки обратно на кухню, прошли через заднюю дверь и спустились с трех ступенек в сад позади дома. Сад, должно быть, был очень красивым, но сейчас Рауль находился в таком состоянии, что не замечал ничего вокруг – если бы на него летел во весь опор груженый бревнами грузовик, он и его заметил бы только в последнюю секунду, ослепнув от света фар. Все мысли просто были сосредоточены уже не здесь, а в будущем, и единственное, что Рауль еще мог воспринимать – была сама Рита Мэй.
- Слушай, вот у меня какая мысль появилась… Ты никогда не хотела увидеть Нью Йорк?

+2

7

Такими уж они были. Они что-то сотворили сегодня, здесь, сейчас, когда, под смех Агнессы Сорель Родерик Сорель, блеснув белозубой улыбкой, отсалютовал Анри Ранье стаканом с виски и получил в ответ тот же признательный и полный благодарности жест. Не взрослые, а выросшие дети, которые, как бы то ни было, всё же способны творить маленькие чудеса.
А, может, это было самым большим чудом на свете? Ей бы волшебника сюда, который разъяснил бы Рите Мэй все премудрости чудес, но она всё же понимала, в каком мире живёт, и что хоть какого-нибудь магистра волшебного мира она не дождётся.
И мысли эти девушка разделяла напополам с беспокойством, как только увидела, что к роялю её мама последовала за Раулем. Она немного боялась того, что может случиться там, в белоснежной гостиной, но сейчас они стояли бок о бок и улыбались чему-то общему. Значит, повода для беспокойства нет. Повернувшись, Рита, тихонько улыбаясь, направилась на кухню за тортом.
Маленькое чудо, а может и большое, которое они сотворили, к которому она была причастна и которому не хотела мешать. Зайдя на кухню, Рита Мэй остановилась на пороге, вздохнула и чуть было не подпрыгнула на месте, громко взвизгнув от неожиданности. Рауля она не ждала и не слышала его из столовой. Но была всё же рада ему – а как же иначе? Что же ещё она может чувствовать, когда он появляется я вот так внезапно, обрушивается на неё со своими рассказами, эмоциями? Было в этом что-то невероятно заразительное, обаятельное, и это самое «что-то» превращало маленькое чудо в самое большое на свете. И хоть где-то на границе, разделяющей бережно хранимые деньки и события, которые необходимо рано или поздно забыть, показалось воспоминание о той эмоции, которую он обрушил на Риту во время матча Франции и Исландии, девушка прогнала это глупейшее сравнение из головы. Ведь совершенно точно есть вещи, которые при чрезвычайной похожести имеют всё же разную суть.  Рита Мэй слушала Рауля, смотрела на него и улыбалась, но видела вместо него маленького мальчика, который вновь начинает радоваться жизни, глаза которого засияли, стоило только в поле зрения появиться торту.
- Мама строгая, но очень добрая. А папа больше справедливый, и он всегда ведёт себя так, как того заслуживает его собеседник. Значит, твой папа просто заслуживает моральный отдых в доброй компании. Тебе не кажется? – Всё это время Рита искала по кухне чайный набор, который так и не могла найти, но, молча придя к выводу, что он родителям и не понадобится, плюнула на это дело, развернулась к Раулю и, замерев, выпучила на него и без того огромные глаза. Он без зазрения совести уминал крем с торта, полностью нивелируя всё её старания! И ведь не объяснишь, что Рита Мэй потратила огромное количество времени, выписывая кренделя на боках торта. Она нахмурилась, что сделало её невероятно похожей на Агнессу, вздохнув, Рита Мэй подошла к Раулю, встала возле него и, прикрыв глаза, с громким хлопком уложила ему руку на плечо. – Чтобы ты знал. Над этим тортом я билась с самого утра, а крем по бокам был большим испытанием. И вот прямо сейчас ты изничтожил все мои старания. И пусть тебе будет стыдно! – Финальным штрихом, как намёк, что Рита всё же не злится, она показала ему язык, зажмурившись, затем быстро схватила торт и бодро прошагала в гостиную. Кажется, Рита Мэй вредничала в первый раз, но иногда ей казалось, что Рауль, как и папа, готов простить ей многое.
Она не послушалась Рауля и поставила торт повреждённым боком к нему – вот пусть любуется на свои старания! Довольно улыбаясь своей маленькой победе, Рита Мэй тут же и забыла причину своего крохотного недовольства, которое окончательно смёл вкус торта. Да, он получился на славу, но всё же такое количество похвалы, которая вылилась на Риту, казалась ей излишней. Торт как торт, бывали и лучше. Поэтому она как можно быстрее умяла свой кусок, и стоило только Раулю обронить полунамёк, как она тут же подскочила и радостно засуетилась, убегая от слов, казавшихся ей совершенно точно незаслуженными.
Как это обычно и бывает, задняя дверь оказывается порталом в другой мир. Позади осталась утренняя суета, за спиной остались родители Рауля и Риты. Всё это, словно по мановению волшебной палочки, осталось запертым в недосягаемости стен и окон, оставив Рите Мэй ничего другого, кроме сада, полного густого аромата последних дней августа. Тонкими нитями в него вплетались тугие, пряные запахи засыпающих цветов. Шорох гравия тихо рокочущим громом согнал слышимое жужжание насекомых и песни ветра, запутавшиеся в кронах отцветших яблонь и ровно подрезанных шапках декоративных кустов. День готовился ко сну, чтобы стать чем-то новым, похожим на вежливую ночную даму, укутанную в бархат звёздного неба. А пока же её будущий наряд горел алыми мазками на горизонте, выжигая ярко-голубой шёлк и превращая его в тёмно-синий.
В этой особой, вечерней вселенной можно было бы молчать часами, стать её частью и потеряться в ней, но Рита Мэй и думать забыла о том, что у Рауля в голове мысли текут совсем в ином направлении. Она улыбнулась ему и, сев на ступеньки и вытянув ноги, похлопала Раулю на место на ступеньке рядом с собой и уставилась на носки туфель, пытаясь представить, какой он, Нью-Йорк.
Но всё, что она представляла, было лишь кадрами из фильмов. Стремительно пролетающие под ногами оператора, что снимал виды с воздуха, небоскрёбы. Суетливый город, полный величия, жёлтых такси и копошащихся в серых стенах людей.
Могла ли она представить себя частью одного большого муравейника под названием «Нью-Йорк»? Нет. Сколько Рита Мэй себя помнила, она была лишь в пределах Марселя, и пусть это её клетка, но это клетка с самым тёплым и ласковым морем, часть Французской Ривьеры, если не её лазурная жемчужина. Так как она может променять свою синюю бесконечность, полную сказок и магии, полную тепла, солнца, волн и облаков, на нечто абстрактное, серое, холодное? Как Рита может просто помыслить о том, чтобы променять вечера, подобные этому, на сталь небоскрёбов, из-за которых не видно неба?
Перестав изучать Нью-Йорк в своём воображении, Рита Мэй наконец смогла дать Раулю ответ на его вопрос:
- Если честно, то совсем нет. Я не могу представить места лучше Марселя. Это мой дом, мой маленький сказочный домик с морем и неработающим маяком. А Нью-Йорк – место для стальных гигантов и великанов. Да и не ждёт меня там никто, а всегда лучше возвращаться туда, где тебя ждёт. А ещё… - Рита, вдохновленная, хотела было продолжить говорить о том, как прекрасен Марсель, но взглянув на Рауля, будто запнулась о собственные слова. То, что она заметила в его глазах, напугало её. И Рита Мэй ничего не смогла сделать, как пойти на попятную.
- Но я, может, ошибаюсь. Ты уж прости. – Рита Мэй, мягко улыбнувшись, взяла Рауля за руку и, совсем по-детски, начала играть с его пальцами, переплетая их друг с другом. – Расскажи мне про свой Нью-Йорк, может, он лучше того, чем тот, что у меня в воображении.

+2

8

Ступеньки нагрелись за день так сильно, что сидеть на них было одним удовольствием. Это, а еще запах наслаждающегося августом сада, свежего воздуха и примешивающийся к нему аромат выпечки, оставшийся то ли от пиццы, то ли уже от торта, создавало вокруг Рауля и Риты атмосферу уюта и покоя. Глядишь вот так вперед, и словно нет за спиной никакого дома, никаких людей в нем, а снаружи никакого города с бесконечным потоком автомобилей, вечно занятых людей и их финансовых проблем. Все равно что вырваться на отдых в предгорье, или куда-нибудь в саванну, или на широкие просторы прерий: ни в одном из этих мест Ранье прежде не был, природу он не очень любил – даже в Австралии только из окна автомобиля наблюдал за равнинами и холмами. Сейчас он был здесь и чувствовал, как меняется. Теперь ему хотелось в Австралию снова, чтобы увидеть ее настоящую, такую, которую он упустил в прошлый раз. Еще – в Шотландию к ее зеленым просторам, в Швейцарию к горам, в Африку за джунглями… Куда еще?
Но он говорил о Нью Йорке, городе с настолько редкими вкраплениями природы, что ее приходится брать в аккуратную рамку парков. Каким бы красивым оазисом ни был Центральный парк – а это всего лишь выдержка, выжимка, засунутая в аккуратную рамку небоскребов. Победа человека над жизнью; и человек оказался достаточно гуманным для того, чтобы не убивать своего соперника, а посадить в плен, а затем показывать другим, словно обезьянку в зоопарке.
О Нью Йорке, где за день можно увидеть такое количество людей, которого не увидишь за весь год жизни в Марселе. Нью Йорке, который впустил в себя жителей всех стран, всех национальностей и вероисповеданий, и не выпускает их теперь, держит в стальных объятиях работы и кредитов. А люди и рады – это ведь Нью Йорк. Что-то в нем есть такое, что ты готов выложить душу ради того, чтобы просто жить там на правах местного, чтобы смотреть на туристов свысока, чтобы считаться там своим.
С Раулем это было, но он распорядился неправильно каждой из вложенных в его руки возможностей, и поэтому теперь сидел в Марселе и дышал настоящим воздухом, таким, которого ни за что не встретишь за океаном.
- Я тоже не могу представить места лучше, - признался он, понимая, что не все здесь так просто. То есть, для Риты Мэй, должно быть, легко, ведь она не знает ни одного другого дома, кроме Марселя. У Рауля же дома были где угодно, чуть ли не по всему миру – и то ли он сглупил, называя каждое это место домом, то ли действительно обладал способностью чувствовать себя на своем месте, куда бы ни приехал. Сейчас это изменилось, и место Рауля было здесь, но…
Где – «здесь»? Прежде он сказал бы, что в Марселе, но теперь понимал, что нет. Плевать на город, на страну, даже на континент. Если рядом будет Рита Мэй, Рауль сможет жить хоть на самой Луне, но проблема была в том, что внутренне Рауля тянуло в Нью Йорк больше, чем куда бы то ни было. И в том, что он не мог отправиться туда без подруги.
- Нью Йорк, между прочим, тоже стоит на море. Точнее даже на океане. Там есть набережные, есть пляжи… А если отъехать немного дальше от города, то наверняка и маяк есть. И да, там очень высокие дома. Такие, что в хмурые дни поднимаешь голову вверх и не видишь, где эти дома заканчиваются. И еще там есть смотровые площадки, на самом верху – так вот, когда стоит туман, то оттуда кажется, будто ты на айсберге посреди белого моря из облаков. Тебе бы это точно понравилось.
Раньше Рауль и не подозревал, что может найти так много интересного в этом города – а вот же, находил, и даже не приходилось специально придумывать и подыскивать слова. С расстояния Франции Нью Йорк терял свою обыденность и укутывался в флер очарования, и для Рауля не составляло труда разбирать этот флер на элементы и выдавать каждый из них Рите, один за другим.
- Некоторые улицы там довольно узкие, но обычно все прямые, особенно на Манхеттене, и на первых этажах всегда много разных кафетериев и магазинчиков. Есть крупные, конечно, но с ними все понятно – а вот маленькие… Каждое кафе сделано в совершенно особенном стиле, внутри так красиво, что можно ходить по ним как по музеям. И у каждого есть какое-нибудь свое фирменное блюдо или напиток. А еще много очень маленьких точек, буквально на два-три столика, но там обычно самый вкусный кофе, или булочки, или что-нибудь еще. Например, я жил рядом с кафешкой, где делали только какао, нам там его было тридцать разных видов – с мятой, с черникой, с виски… Можно каждый день ходить в новое место, и даже за год ты не обойдешь их все. Даже за два года… Да что там – очень долго придется ходить.
Рита Мэй явно не хотела туда ехать. Рауль не знал, как ее убедить, и не хотел просить – не хотел, чтобы девушка согласилась только ради него, ведь тогда он ощущал бы себя не только обязанным, но еще и виноватым. Ему хотелось, чтобы Рита увидела этот город по собственному желанию: и тогда сразу было бы понятно, что она полюбит его еще больше, чем полюбил Рауль. И дело было вовсе не в Нью Йорке, а в самой Рите Мэй – любовь заранее жила в ней самой, только и ожидая объекта, на котором себя реализовать.
- Когда впервые оказываешься в Нью Йорке, тебе начинает казаться, будто ты уже тут был. Фильмы, знаешь… их столько там было снято: идешь и видишь, что вот здесь на углу офис охотников за приведениями, чуть дальше стоит отель, в котором жил Кевин из «Один дома», а потом еще здание, где работал Питер Паркер, и штаб-квартира людей в черном. И сами улицы, по которым кто только ни ходил и не бегал, и которые кто только ни разрушал. Хотел бы я хоть раз глянуть, как это все снимают. Хотя, наверное, на компьютере рисуют… Не знаю.
Рауль не закрывал глаз, он смотрел на свои пальцы в руках Риты Мэй, но перед его мысленным взором все равно стоял тот город – и был именно таким, каким француз его описывал. И чем больше Рауль говорил, тем сильнее ему хотелось туда вернуться.
- Но самое классное в Нью Йорке – это Рождество. Ты даже не представляешь себе, как он преображается к празднику. Улицы будто заново рождаются: все сияют огоньками, елки повсюду, снег, даже если искусственный, светящиеся олени… Это все настолько красиво, что можно гулять по улицам весь день и любоваться. И запахи, Рита! Так нигде и никогда не пахнет, как в Нью Йорке под Рождество. Я даже не смогу тебе описать, это нужно только почувствовать. Но, поверь, когда ты оказываешься там в это время, то тебе сразу становится ясно, что чудеса существуют. Сам этот город – как чудо.
Он наконец выдохнул и сжал пальцы Риты в своих. Марсель тоже под Рождество преображался, да и любой уважающий себя город, но сравнивать их с Нью Йорком… Нет, никак. И ни один фильм, ни одна съемка не сумеет передать того ощущения, которое охватывает тебя на улицах Манхеттена, когда ты действительно там стоишь.

+2

9

Можно было бы найти тысячи слов против, миллионы причин, чтобы прервать Рауля и отказаться его слушать, но Рита Мэй, склонив голову, молчала и слушала.
Прекратив попытки плетения из пальцев Рауля косичек, Рита, развернув его руку к себе ладонью, вглядывалась, словно заправская гадалка. А сама слушала и, глядя на ломаные линии, думала, воображала.
Вот оно, чужое прошлое, в её руке, все ошибки, все проступки, все привязанности. Вся боль, изрезавшая одну из линий мелкими поперечными чёрточками. Стоит только тронуть одну – попадёшь в человека, оставившего в его сердце отметину. Ей было интересно, где на ней Киллиан? И появится ли на ней когда-нибудь она сама? Кто они, те линии, что пересекутся и сольются в будущем? Столько вопросов, наполовину мистических, наполовину сказочных, и все о людях, и все о судьбе. Все о чувствах. О чувствах, которые Рауль, видимо, привык или привыкает сдерживать. Иначе Рите никак не объяснить, что он с таким пылом рассказывал о Нью-Йорке.
Что в нём? Лишь серая клетка, в пасмурные дни накрытая облачным колпаком. Серая клетка, обещающая золотые горы и море возможностей. Но именно Нью-Йорк изуродовал Рауля, Рита Мэй вдруг внезапно уверовала в это, и позволь она себе немного вольности, то тут же высказала бы это своему другу, уверено высказав свою позицию – даже если бы ей пообещали золотые горы или даже больше – издание её сказки – она ни за что не отправилась бы. Здесь, в Марселе, её свобода, её жизнь, укутанная самым тёплым на свете морем, которое не заменит никакой океан, укрытая самым высоким небом, которое не заменит серое полотно с подпорками в виде небоскрёбов. Даже в Рождество, когда весь мир, быть может, наполнен чудом, Рита не хочет знать, какой он, Нью-Йорк.
Но Рауль сжал руку Риты Мэй…
И внутри Риты будто переключатель щёлкнул, и она, вдруг отринув свою точку зрения, взглянула на всё, происходящее здесь и сейчас по-другому.
Есть места, непонятные для близких, с виду невзрачные, порой даже нелепые, огромные или крошечные, в которых еле развернуться можно. В этих местах, собранных из частичек воспоминаний, мелодий, в них оставленных, улыбок, подаренных какому-нибудь случайному гостю, занесшему утреннюю почту, случайно попавшую в его почтовый ящик, обитает самое ценное, что может только найтись у человека – его сердце. И пусть сердце Рауля, словно конструктор лего, собрано по кусочкам, он не будет чувствовать себя хорошо, если не окажется частью того, что полюбил искренне, чем стал его частью.
Описать так ярко и красочно можно лишь то место, к которому привязан всей душой, к которому хочешь вернуться.
Описать с такой любовью и преданностью можно только лишь дом.
- Без людей не бывает чудес, Рауль. – Мягко поправила его Рита Мэй, чуть улыбнувшись и, вздохнув, прижавшись боком к другу и оперевшись об него. – Так, может, если Нью-Йорк кажется тебе чудом, то самое большое чудо всё же в тебе?
Стало как-то ужасно тяжело. Быть может, накатили усталость и напряжение сегодняшнего дня. Сколько страхов, сколько нервов, один торт, который Рите Мэй больше всего хотелось сделать идеальным, забрал ужасно много сил. И теперь эти тяжёлые разговоры, которые ужасно не вовремя. Но самое тяжёлое, что легло на её плечи – груз внезапно принятого решения, не спонтанного, но не обдуманного. Но всё было просто, элементарно до невозможности, просто до болезненной обиды, способной застрять комом в горле, если Рауль оставит Риту здесь, в Марселе. Одну.
Внезапно самая маленькая вселенная в её воображении приняла его, словно родного, словно Рауль и правда тот самый потерянный Грустный Принц, и теперь без него просто никак. Первый, единственный друг Риты Мэй, способный раскрыть ей глаза на то, что мир может выкраиваться не только из историй, но и звуков, мелодий, способный спрятать её от самого ужасающего шторма, способный поделиться самым болезненным… способный впустить её в свою жизнь. Риту Мэй никто и никогда не впускал в собственную жизнь даже на правах друга, и это оказалась так же ценно, как и все морские сокровища, как и все её сказки и фантазии.
И не стоит бояться, решила для себя Рита, это всего лишь время перемен. Время, когда нужно идти туда, куда дует попутный ветер. Время расставаться с тем, что находится за спиной. И вот уж ирония, за спиной Риты Мэй и Рауля находился её дом, их родители, которые, кажется, всё же решили укрепить своё знакомство путём распития чего покрепче в немного больших количествах, чем было принято. А впереди небеса, самые голубые, самые высокие в её жизни, сейчас, правда, вымазавшие себя красками заката.
- Но если твой дом такой чудесный, то ты мне его покажешь? – Рита оторвалась от Рауля и, встав, спустилась со ступенек на усыпанную хрустящим, белым гравием дорожку. Она прошла немного вперёд, сцепив руки в замок за спиной, и затем, резко обернувшись, мягко улыбнулась ему. – Твой дом. Нью-Йорк. Я съезжу к тебе домой в гости, и ты мне его покажешь. Правда, думаю, я плохой гость, я задержусь настолько, насколько тебе будет нужно. Может, твой дом и мне чем сможет помочь, как думаешь? Или, - Рита Мэй лукаво улыбнулась и покосилась на горизонт, за которым, по её личному мнению, и скрывалась та самая судесная серая клетка, обещавшая золото, подпиравшая серое небо серыми небоскрёбами, - может, господин Нью-Йорк сочтёт, что я для него недостаточно хороша? Но как бы там ни было. Один ты туда не поедешь. Когда бы ни захотел. Одного я тебя не оставлю.
Каким бы эгоистичным это желание ни было.

Возможно, после этих её слов, произнесённых при Закате-свидетеле на заднем дворе, в Рауле проснулось нетерпение, смешанное с желанием жить и радостью возвращения домой. И Рита была невероятно рада такому повороту событий, причём настолько, что даже не заметила, как они невольно окружили свой отъезд тайной, превратив его в подобие побега. А, может, это и был побег, но не от чего-то, а к чему-то. В новую реальность, в новую жизнь, в город, хранимый океаном.
Рита Мэй втайне от отца разобралась с визой, а загранпаспорт у неё и так был, месье Сорель сделал его для дочери на непредвиденный случай. Но знал ли он, что обеспечивает её инструментом для побега? Но ни Риту, ни Рауля уже было не остановить. Через интернет они подобрали себе жильё на Манхеттене, забронировали билеты на самый конец августа, ночным рейсом. На этом уже настояла Рита Мэй – убегать от родителей, которых, кажется, любишь больше всего, проще ночью, когда они спят и видят радостные сны. Она не хотела представлять, как их будет не хватать, не хотела понимать, сколь огромный кусок своего сердца оставляет рядом с папой и мамой, но Рауля она не оставит, не дождётся.
В назначенный час девушка не стала собирать чемодан. Просто скинула документы и необходимые на первое время вещи в свой саквояжик, блокнот со сказкой по привычке прижала, несла в руке, прижимая к груди, а на боку висела маленькая сумочка, в которой теперь была спрятана ещё и фотография семейства Сорель и семейства Ранье – приятное воспоминание о том, чем закончился вечер их знакомства. И шляпка на голове, куда же без неё, она сохранит последние воспоминания о ночном Марселе, о так и не заработавшем маяке, о тихом скрипе входной двери, о быстром беге до такси, в котором её будет ждать Рауль. Взмах тёмно-фиолетовой, почти чёрной, почти траурной, ленты на прощание. А громкий хлопок дверью – уверенное: «До скорой встречи» тем местам, в которых выросла и которые искренне любила.
Но Рауля Рита Мэй не оставит. Не дождётся.
Уложив саквояжик себе на колени, Рита первым делом улыбнулась другу, а затем, кивнув в голове своим мыслям, тихонько заключила на английском с ужасным, просто отвратительным французским акцентом:
- Зато там, за облаками, прячется мой Синий Кит. Мы увидимся.
Водитель такси, наблюдавший за этой странной сценой, даже не подал виду, что чему-то удивлён.
Была поздняя ночь. Он устал. А то, что могло твориться в душах тех, кого он отвозит до пункта назначения, ему было совсем не интересно.

0


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Lego House ‡флеш