http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель

Алесса · Маргарет

На Манхэттене: июль 2017 года.

Температура от +25°C до +31°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Кровь - не вода. А жаль. ‡флеш


Кровь - не вода. А жаль. ‡флеш

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://savepic.ru/11652371.gif

Время и дата: 24 декабря 2009. Сочельник, мать вашу.
Декорации: небольшой домик в лесу, принадлежащий Грэму. Чертовски далёкий от города.
Герои: братья Монтгомери
Краткий сюжет:

Я ненавижу...
Я ненавижу тебя.
Забыть, но как все это выкинуть?
Я просто еще один труп.
Я убью тебя.

Отредактировано Ingram Montgomery (29.09.2016 22:42:59)

+3

2

В детстве Грэм никогда не понимал, почему Эйдану достаётся больше любви и терпения, чем ему. Может быть, он был каким-то слишком дефектным и проблемным, и родители уставали от этой ноши? Однажды он сказал брату своё первое: «Я тебя ненавижу», и с тех пор не мог остановиться, не мог замереть и сделать вид, что это не так. Он не то что бы питался этой ненавистью, но она стала важной составляющей его мира, без неё Ингрэм никогда бы не стал тем, кто он есть. Он добился всего только потому, что ненавидел своего брата – звучит до крайности жалко, но это было именно так. С самого детства он смотрел на старшего, который не нуждался ни в чьём одобрении, и дох от зависти и желания быть к нему ближе, потому что только тем, кого ненавидишь так истово, можно восхищаться. Но у них не получалось. Грэм не мог сдержать яд и желание причинить боль, а Эйдану, видимо, всегда было немножко всё равно на младшего. Впрочем, со Стефани у Грэма тоже не особенно задалось – сестра была из породы Эйдана, и общего у них ничего, кроме ген, не было.
Когда Эйдан увёл любимую девушку Грэма, в нём что-то конкретно так надломилось, сдохло от ярости и обиды. И хотя он считал себя сильным и самостоятельным, Монтгомери-средний пообещал себе, что сделает всё, чтобы Эйдан почувствовал вкус крови на своих губах. Может, именно тогда безумие впервые сделало первые тихие шаги в его сознании, потому что картинки того, как Грэм раз за разом вонзает нож в бездыханное тело старшего брата, стали его повседневным фоном.
Я просто хочу, чтобы ты страдал. Чтобы тебя не любили также, как не любили меня. Чтобы ты узнал, каково это – быть тем, кто никому не нужен. Я хочу, чтобы ты потерял всё также, как я потерял, когда Эбби сказала мне, что она теперь с тобой. Я хочу, чтобы ты умер, Эйдан, чтобы тебя просто не было.
Он так часто мечтал о смерти старшего, что когда тот умер на самом деле 11 октября 2008 года, Грэм просто не поверил в это. И может быть, именно поэтому он трезво смотрел на то, что происходит с Алессой, равнодушно наблюдает за племянницей, потерявшей отца. И даже родители и сестра не страдают так, как страдает Грэм, потерявший того, на кого равнялся и кого ненавидел. Господи, да разве могло всё разрушиться в один момент, а? Ингрэм стоял у могильного камня, смотрел на имя и на даты, на дежурно-равнодушную фразу, и понимал – это не может быть правдой, Эйдан не мог умереть.
Он всё ещё ненавидел брата, он всё ещё считал его самым большим мудаком в мире, но он никогда не хотел потерять его именно так – закрытый гроб, безразличие тех, кому он был дорог. Именно тогда мировоззрение Грэма пошатнулось: Эйдан не был так счастлив, как думал он думал до этого. Нельзя ненавидеть того, кто стоит на коленях, кто перестал быть человеком, став безликим: «Старший Монтгомери».
Теперь старшим был он – Ингрэм Оливер, и это знание нисколько не радовало его. Он не хотел быть заменой своему брату, в мире мог быть только один старший – Эйдан, и знание, что всё закончилось, заставляло Грэма испытывать боль. Он проводил долгие часы, раздумывая над тем, как строить свою жизнь дальше. Он был ещё очень молод – ему было двадцать восемь лет, он только начинал свой путь, но добился значительных успехов в работе, он мог считать себя успешным человеком, но не считал.
Потому что подпустить к себе кого-нибудь просто не мог, он всё ещё на закрыл эту страницу – «Эйдан Монтгомери». И когда в декабре 2009 года в его жизнь снова вошёл Эйдан, Ингрэм, пожалуй, был не особенно удивлён. Он чувствовал, что брат не мог умереть.
Ненависть снова подняла голову, Грэм чувствовал себя обманутым, преданным и разочарованным. За что Эйдан поступил так с ними всеми? Какого чёрта он вообще изобразил эту свою мнимую смерть? И главное, как сделать так, чтобы старший пожалел о своём решении?
Ингрэм понял – что делать, когда убрал в дорожную сумку пистолет. Эйдану нужно умереть на самом деле, раз ему настолько плевать на всё, что есть в его жизни. Может быть, это всё наконец закончится, и тогда Грэм сможет заняться своей жизнью без оглядки на тех, кому он никогда не был нужен.
Эйдан хотел поговорить - он получит разговор, который расставит все точки над "и". Закончится постоянная тоска и апатия, в которой до этого времени жил Ингрэм, закончится вечная необходимость быть лучше, чем старший брат. Для всех Эйдан Монтгомери был мёртв (Грэм не знал - сообщил ли брат бывшей жене и дочери о своём чудесном воскрешении), и это было только на руки Ингрэму Монтгомери. Он готов был отдать свою жизнь за то, чтобы прекратить эти никому ненужные соревнования, от которых он был только несчастлив. Он взял не свою обычную машину, а неприметный джип, который давно пора было отправить на стоянку и забыть о нём, но свою последнюю службу он с честью выдержит.
Посадив брата рядом, Грэм рассчитывал на то, что брат поймёт - злить его не стоит. Сейчас Эйдан целиком и полностью зависит от него, и он не намерен отпускать это дело на тормозах.
- Поездка в "Гнездо" - это только одно из условий, Эйдан, - сладко пропел он, выруливая на заснеженную трассу, всё больше погружая их во мрак и холод, в стекло били крупные снежинки, и на душе у Грэма пели и танцевали черти. - Ты сполна заплатишь за то, что оторвал меня от созерцания потолка в комнате, мой мёртвый старший братишка.
Сейчас он был даже не в ярости, а в состоянии какого-то тупого раздражения, которое то накатывало, то, наоборот, отползало куда-то назад, оставляя после себя выжженное поле.
- И каково быть мёртвым, Эйдан? Каково смотреть на близких людей и видеть их слёзы? - заинтересованно спросил он, засовывая в рот сигарету и подкуривая, отрывая взгляд от дороги впереди. Машина вильнула на гололёде, но Грэм вовремя выровнял джип, подыхать раньше намеченного ему не хотелось. - Тебе было лучше пойти в театральный, знаешь. Это было бы куда более удачным вложением средств, мой дорогой братишка.

Отредактировано Ingram Montgomery (07.11.2016 11:53:54)

+4

3

Ингрэм и Эйден. «Эй, ушлёпок» и «Чёрт бы тебя побрал». Две половины, которые никак нельзя охарактеризовать. Даже по цвету. Это вам не Инь и не Янь. Не чёрное и не белое. Не добро и не зло. А ведь, казалось бы, всего лишь два брата. Один чуть младше, другой – старше. Два биологических сосуда, вобравших в себя один ген, одну кровь, одну клетку. Оба вышли из утробы одной матери и были зачаты одним отцом. Но, господи, чтобы постараться найти в них что-то схожее, нужно отдать немало времени. И, смею расстроить, скорее всего впустую. Эйдан не похож на Грэма, Грэм не похож на Эйдана. Даже внешнее сходство между двумя родными братьями не прослеживается ни в чём. У Грэма высокий лоб, непокорные, иронично изогнутые, но в тоже время весьма утонченные брови. У него тонкие губы, чаще в презрительном изгибе, глубоко посаженные, весьма выразительные глаза. Он в детстве тоже был тонким, тоже был непокорным, вертлявым, но сильно неуклюжим. Он как огонёк, в догорающем костре, отчаянно цепляется за последнюю щепку, поедает её и неумолимо гаснет. Эйдан – другой. Он высокий, почти долговязый, с совсем другими чертами. У него неестественно густые брови, доставшиеся ему от деда, черные, как уголь, волосы – от него же, большой и некрасивый нос и пухлые губы. Он, в общем-то, менее привлекателен, чем его младший брат, но, кажется, более харизматичным, амбициозным, я не знаю.
А ведь всё могло бы быть наоборот, если бы их не разделило детство. Грэм всегда казался старшему брату слабым, немощным и капризным парнем. Был жалкий и недолгий период, когда Монтгомери старший (а я говорю про Эйдана в этом тандеме) пытался взять брата под опеку. Ему самому тогда не было еще пятнадцати, а Грэм не дорос и до десяти. В тот момент, под родительскими тисками, Эйдан вдруг решил, что недурно было бы оказать на младшего брата влияние. По большей мере положительное, укрепляющее, дисциплинирующее. Первые зачатки этой самой дисциплины сперва проступили в нём, а к младшему братцу, увы, не торопились. И от того, Монтгомери, тот что постарше, изо всех сил пытался доказать младшему брату свою важность в его жизни. Ингрэм всё отвергал. Он был словно капризный, болезненный организм, отторгающий любое вмешательство. Всё вокруг него было инородным, чужим, агрессивным и посторонним. Так что, чего кривить душой, Эйдан быстро бросил занятие по воспитанию брата, а позже решил, что тот вовсе ни стоит его внимания. И простые, почти безобидные детские драки, больше напоминающие возню, переросли в словесное пренебрежение, а позже вновь деградировали к дракам. Братья часто цепляли друг друга. Преимущественно, это делал Эйдан, забивая в могилу перспектив младшего брата, большой дубовый крест, именуемый комплексами. А Ингрэм терпел и, удивительно, но тем самым открыто демонстрировал свою исключительную силу. Он, видно, ждал подходящего момента, чтобы отомстить старшему, заставить его чувствовать себя таким же униженным, оскорблённым и обделенным. Удивительно, что Грэм вырос тем, кем, собственно, вырос. Не превратился в окончательное чудовище, убившее себя наркотиками, суицидом или случайной перепалкой на девятнадцатом году. Он довольно преуспел в жизни, достаточно, чтобы найти себе правильное место. Впрочем, его жизнью Монтгомери старший интересовался мало. Если не сказать иначе – не интересовался совсем. Оба брата дали ясно понять друг другу – мира не будет никогда. Даже в самую трудную минуту. В момент наивысшей слабости кого-то из них, рука помощи едва ли будет протянута. И оба укрепились в этом понимании настолько, что сумели прожить с этим достаточно лет. Убедились в достаточной мере. До недавних пор, когда судьба снова свела их и выпустила из глухой чащи на одну тропу.
Эйдан хорошо помнит свою «смерть». В его похоронах не было никакой помпезности. Из этого не делали густую, грубую трагедию, не приглашали сочувствующих родственников. Кажется, тогда на кладбище были только самые близкие ему люди. Безутешная, - ох ты господи, - овдовевшая женщина, супруга, мать. Вместе с ней, стоя чуть позади, была его дочь. Его милая Мэдс, единственная, кому Эйдан никогда не желал зла; были родители, но вот парадокс, Эйдан нисколько не жалел их, наблюдая со стороны за скупыми слезами отца и молчаливым горем матери. Это было жестоко, Эйдан был жестоким, но беспринципным. С первой горстью земли, брошенной на крышку гроба, обратного пути уже не было. А еще был брат. Мужчина. Крепкий, хорошо одетый, невысокий (он так и не пошёл в деда ростом) и, черт побери, довольный. Монтгомери не видел его лица, ощущал только коренастый, сбитый силуэт, слегка обезображенный сутулостью и осенним плащом, но даже со спины он чувствовал, как Грэм победно улыбался в тот момент. Тогда, когда его старшего брата, его занозу в заднице, забрасывали тяжелыми маховыми лопатами. И это вселяло в Эйдана надежду, на то, что Ингрэм не пропадёт в этом мире один. Не пропадал ведь раньше?

А через время, они встретились снова. Эйдан переступил порог его жизни с хозяйской вольностью. Широко шагая и озираясь по сторонам он, заметно похудевший, посмуглевший и при том почему-то осунувшийся, по-царски распахнул дверь тёмной души брата поздним вечером. И, Боже, видели бы Вы глаза Грэма, увидевшего мёртвого братца на подступах к его обители, к его личному пространству, выцарапанному потом и кровью, за все эти проклятые годы. Я тоже не видел. И мне очень жаль. И Эйдану жаль, что взгляд его младшего братишки не был увековечен на снимке, или хотя бы карандашном рисунке опытного графиста. Монтгомери хотел бы тогда съязвить, тесно прижимая к щеке телефон, заявить Грэму о неком звонке с того света, пошутить насчёт восставших мертвецов или ляпнуть какую-нибудь глупость о том, что грехи младшего недостаточно хорошо замолены. Но нет. Эйдан был слишком занят своим собственным выживанием инкогнито, он слишком рьяно отстаивал свои интересы, а потому, ему было всё равно, какой будет реакция Грэма, что он скажет, с какой стороны подберется сделать долгожданный болезненный укол. Эйдан был готов абсолютно ко всему: к череде проклятий в телефонную трубку; к её хладнокровному «броску»; к тому, что, в конце концов, Грэм пошлёт его к чёрту. Но нет, брат оправдал все ожидания Эйдана. Подтвердил все его ненавязчивые и скупые планы. Он проглотил крючок, заброшенный опытным рыбаком, и тот ловко подсёк его. За верхнюю губу. Чтобы без шрамов. Эйдан прекрасно знал об отношении Грэма к его скромной и подлой персоне. Он точно знал, что Монтгомери младший не оставит его плавать по этому миру свободно и беспечно. Младший найдёт способ, чтобы превратить его жизнь в ад.
Пожалуй, по этой самой причине, Эйдан охотно согласился на поставленные ему условия. В конце концов, перетерпеть от любимого братца можно всё, что угодно, если взамен он даст ему то, что нужно. Ослепленный верным зачином собственного плана, Монтгомери и представить себе не мог, чего больше всего на свете хочет этот коротышка. Любимый, чёрт бы его побрал, младший, коротышка.
---
Да-да-да. — Шутливо отмахивается Монтгомери, пробираясь к передней пассажирской двери джипа. Слова Ингрэма кажутся ему довольно безобидной, нелепой игрой. Все эти «Гнёзда», дальние одинокие поездки, безликие машины без номеров. Монтгомери не видит во всём этом никакой угрозы, считает себя достаточно ограждённым от навязчивых идей Грэма и не рассматривает его, как угрозу. Это мило. — Скажи мне, у нас будут позывные? В этом твоём "Гнезде"? — Отшучивается Эйдан, ныряя на переднее сидение джипа. Он молча пристёгивается, сокрушенно и насмешливо качает головой. — И сколько бы ты еще его созерцал, Грэм? — Он поворачивается к брату, любуясь его холодным и бледным профилем. Нет, серьезно вам говорю, Грэм – копия матери. Ничего от отца. Ничего от нашего густобрового, пышнобородого деда. — День, месяц, год? Старик, всё уж лучше подышать лесным воздухом, м?— Эйдан ухмыляется, вновь отворачивается к окну, изучая зимний пейзаж. Повторяя повадку младшего брата, он забирается в карман тесных джинсов, достает оттуда мятую пачку Ричмонда и, прихватив губами искривившуюся сигарету, чиркает зажигалкой. В этот момент брат соскальзывает колёсами джипа с колеи и ныряет вправо. Монтгомери поднимает глаза, скользит по дороге впереди, постепенно возвращающейся в ровную параллель, и косится на Ингрэма. Молчит. За окном посвистывает нешуточная метель, заставляя болтаться в судороге дворники лобового стекла. Некоторое время оба натужно молчат.
Я не видел слёз близких людей, Грэм. — Сухо отвечает на поставленный вопрос, Эйдан. Ему наплевать на чужие слёзы, ему наплевать даже на слёзы собственной супруги, которая не долго горевала о его уходе. Эйдану настолько отвратительна эта тема, что он скупо морщит нос, по-царски разваливаясь на переднем сидении и упирая ногу в пышную дугу переднего колеса внедорожника. — И даже если бы они были... не пытайся давить на мою совесть. У неё к тебе иммунитет. — Монтгомери сглатывает сладковатую от табака слюну. — И ко всему внешнему миру – тоже. — Решает всё же добавить, чтобы не делать собственного брата уникальным, пускай и в таком откровенном дерьме, как подстава.
Он жадно затягивается сигаретой, приоткрывает окошко, чтобы стряхнуть наружу пепел и молча смотрит на однотонный, белесый пейзаж за окном. Над дорогой медленно повисают тяжелые кроны снежных елей, дорога сужается до односторонней и ныряет колеёй в глухой лес. Эйдану хочется скупо съязвить о том, что младший брат решил грохнуть его в глуши и закопать взаправду. Кто бы знал, что шуточные мысли Монтгомери окажутся пророческими.
Послушай, братец. — Сухо бросает в сторону Грэма, старший и лениво поворачивает к нему голову. Не будь Ингрэм для него спасительной ступенькой или, как там говорится, проблесковым маячком, Эйдан был бы многим грубее. Но, увы, он вынужден держать себя в определенных рамках, чтобы соответствовать запросам и не лишиться шанса рвануть в «Трайселл». — Если ты приберег для меня остроумные замечания и подготовил их заранее, как речь на выпускной, то придержи их еще не на долго. Молча. — Раз желвак, два желвак – оба ныряют на мощную, выступающую челюсть старшего брата и ныряют бродить куда-то за уши. Эйдан глухо сглатывает. В гортани слышится задорный «чавк». — По крайней мере до той поры, пока мы не приедем в это твоё… «Гнездо». — Небрежно бросает Эйдан и отворачивается обратно к окну. Пепел срывается с кончика сигареты, ныряя в рукав. Проклятье.

+4

4

Погоди-ка, ты всерьёз думаешь, что ты выиграл, Эйдан, сука, Монтгомери?
Внутри Ингрэма заливается хохотом что-то мерзкое, сморщенное, скалящее остро заточенные зубы, покрытые жёлтым налётом от курева и усиленного пережевывания чужих хрупких костей.
Знаешь, в чём твоя проблема, старший брат? – хочет спросить Грэм, но не спрашивает. Ты ещё больший неудачник, чем я, а ведь я был рождён, чтобы быть лохом-героем. Таким героем, знаешь, у которых нет выхода, кроме как нести своё уродство, как хреново знамя мира.
Он клонит голову к плечу, острому и тощему, дорога закручивается лентой – серпантином – впереди, но будто в небо, скользящим, уходит. Грэму хочется остановиться, выйти, блевануть в снег бабочками и звёздами восторга, а потом вернуться и разбить лицо Эйдана о приборную панель, чтобы осколки зубов, сломанный нос и слюна заполнили салон, как в дебильном кино, с эффектом замедленной съёмки. Ненавижу.
Вместо этого он тянет губы в обманчиво приятной улыбке, пальцы жмут руль сильнее, сигарета почти до фильтра, черные в тёмно-серую клетку брюки в пепле. Придётся отдать в химчистку.
А если на ткани будет кровь, то и вовсе выбросить.
- Для тебя у меня один позывной, мой дорогой, – ухмыльнулся Ингрэм, глаза его влажно блеснули. - Не заставляй меня произносить это вслух, старший братишка. Нет предела совершенству, разве ты не знал? Мой потолок – мои правила, хах.
Когда ты умрёшь, Эйдан, твоё тело разрублю топором. Так, чтобы в воздух летели тёплые капли. А потом закатаю в бочки и засолю. Отправишься в морской круиз, когда будешь готов. Повидаешь мир, о котором знаешь только то, что написано в книжках по географии.
На самом деле, ему было плевать на всё, что происходило вокруг. Работа, семья, люди вокруг – просто элемент мира, в котором приходилось жить. Лживое красивое лицо Алессы, бледная безумная Мэдисон, родители, у которых осталась только дочь и то, что другие назвали бы отпрыском мужского пола. Ингрэм Оливер Монгомери, родившийся жопой к миру, с лицом, изуродованным заячьей губок. Ингрэм Оливер Монтгомери, который картавит, который не знает, как ставить ударение в слове «звонит», а потому не использует его.
Тот, кто не был Эйданом Монтгомери. Зато у них был холодный камень, у них были слёзы вдовы и сомнение Ингрхэма, чья ненависть эволюционировала во что-то настолько всеобъемлющее, чему название дать было невозможно.
- Упаси боже, Эйдан, чтобы я давил на твою совесть. Мне на неё плевать, знаешь ли, – недовольно говорит он, хотя немного расстроен тем, что печаль семьи брата волнует больше его самого. - Ты зануда, старший брат. Скучная зануда, вот в чём твоя беда.
Лес будто становится гуще, а небо нависает так низко, что кажется – машина сейчас взлетит, примнёт колёсами звёзды, а потом, может быть, вернётся обратно.
Может быть.
Или нет. Тут уж как получится.
- Ох, Эйдан, я так давно не разговаривал с тобой, ты бы мог проявить уважение к моей тоске, – с явным упрёком в голосе протянул Ингрэм, однако на некоторое время действительно замолчал.
Щелчок зажигалки, в машине уже просто нечем дышать. Радио давно не работает – да и разве не кощунственно слушать рождественские программы, когда едешь убивать родного брата?
- Помнишь один из самых последних сочельников, которые мы провели вместе? – глухо спросил он, дым выходил из ноздрей и окутывал лицом дымкой. - Мне было двенадцать, Эйдан. Двенадцать хреновых лет, когда я ещё смотрел на мир, как и положено мальчишке моих лет. Мама никогда не успевала накрыть на стол, но в этом году решила постараться, потому что… не вдруг малыш Эйдан в следующем году решит праздновать с друзьями в Кембридже? Я тогда жутко хотел получить в подарок записную книжку с настоящим кожаным переплётом и телескоп. Я даже был уверен, что что-нибудь точно найду под ёлкой… помнишь, чем закончился этот хуев праздник, Эйдан, братишка?
Ингрэм помнит очередную ссору, потому что он скуксился при виде совершенно не того подарка. Помнил, как навернулся с лестницы, когда ушёл к себе после совершенно несправедливых слов матери. Помнил, как им пришлось прерывать праздник и ехать в больницу, потому что у Грэма был перелом со смещением.
- Мой психоаналитик считает, что у меня комплекс несчастного ребёнка, – буркнул он, сворачивая на подъездную дорожку роскошного дома, запрятанного глубоко в заснеженном лесу. Там, где никто их никогда не сможет найти. - Но это вовсе не так. Это вполне взрослая адоптивная ненависть, Эйдан. Выметайся из машины, не забудь забрать из багажника сумку с праздничным столом, – говоря это, Грэм уже ёжится от холода на улице, поднимая воротник чёрного гладкого пальто повыше.
Моя проблема в том, что я не смогу отпустить это, пока не сотру из памяти всё то, что разрушает, Эйдан. Пока не сотру тебя, разрушающего мою безупречную взрослую жизнь.
- "Гнездо" - идеальное место для того, чтобы уладить все наши разногласия, Эйдан. Но прежде всего ты должен - ты обязан! - сказать мне, почему... Заходи-заходи, не стесняйся. Чувствуй себя как дома, но не забывай, что ты в гостях.

Дом

http://fotodomov.com/wp-content/gallery/zagorodnye-doma-zimoj/dom-zimoy27.jpg
http://www.remontbp.com/wp-content/uploads/7270.jpg

+4

5

Эйдан и Ингрэм Монтгомери, сидя в одной вонючей от табака машине, скрипучей, раздолбанной, такой же расхлябанной, как и её владелец, напоминали две головы одного ядовитого змея, которые не могут жить в согласии. Первая и последняя, допустим, из трёх. И вот, не видя покоя в своём существовании, эти головы плюют друг в друга огнём и ядом, не причиняя друг другу существенного вреда, но злясь от этого пуще прежнего. Вообще-то в таких случаях помогает гильотина, но здесь, смею подчеркнуть, надо решить, кого рубить. Эйдан не злился на Ингрэма, он не чувствовал к нему почти ничего. Колкие издёвки брата, которыми он силился отгородить себя от родной и, одновременно, ненавистной крови, не имели ровным счётом никакого эффекта. А хотя, подождите, нет – я лукавлю. Эйдан только и делал, что тянул заторможенную, усталую и наполовину равнодушную улыбку, пропуская мимо ушей добрую половину слов, которые брат щедро тратил на своего врага под номером один. Монтгомери старший никогда не воспринимал Грэма всерьёз. Наверное, в этом и была самая большая проблема их взаимоотношений. Будь Эйдан немного мягче, снисходительнее, - хотя тут спорно, - но совершенно точно добрее – всё сложилось бы иначе. Всё скорее всего сложилось бы иначе с самого детства. Монтгомери старший мог бы уделять брату больше внимания, мог бы делиться опытом и, что ещё лучше, мог бы не отбирать у Грэма девок. В те времена Эйдан хоть и был умён многим больше своих лет, но ум его проецировался исключительно на науку и учёбу. Что же касается человеческих взаимоотношений – тут Эйдан, не побоюсь этого слова, был шибко туповат. Эта тупость прошла с ним через года, через поступки, деяния и происшествия. Только из подростковой она преобразовалась во взрослую и превратилась в какую-то изощрённую форму мышления. Эйдан Монтгомери не видел людей перед собой. Он наблюдал только выгоду или бесполезную трату времени. Сейчас, подбрасываясь в машине, несущейся по зимней дороге, Монтгомери видел в Грэме нечто среднее. Ему, вообще-то, совершенно не хотелось отправляться в эту поездку, потому что Ингрэм едва ли мог быть ему действительно полезен настолько, насколько это нужно самому Эйдану. Однако противоположная чаша весов тоже имела некую тяжесть, всё же вынудив Эйдана сесть в машину. Грэм был не настолько пуст, чтобы пройти сквозь него, как сквозь эту паршивую метель. — К твоей тоске? — Эйдан удивлённо вскидывает густые брови, распущенно утыкает пятку сапога в крутую дугу передних колёс. Он фривольно разваливается в кресле и ровно точно также себя ведёт. Он выглядит расслабленным, почти равнодушным, но в ответ на потуги брата силится ответить аналогичной скрытой иронией. — А в тебе она вообще есть? — С насмешкой спрашивает Монтгомери, покусывая уголок ногтя на мизинце. Губы едва держатся, чтоб не размазаться по бледному, скуластому лицу Эйдана живописной улыбкой сытого шакала. — В тебе же нет ничерта кроме злости, — мягко резюмирует Эйдан только накаляя между этими двумя обстановку. Вот-вот от Грэма можно будет прикуривать, а если старший сподобится на пару нелицеприятных высказываний в его адрес, кресло из дешевого кожзама вспыхнет под костлявой задницей младшего брата. — Грэм, ты ведь как щенок английской болонки, — продолжает остервенело наступать на больную мозоль брата, Эйдан. Он прекрасно знает, зачем это делает и что чувствует младший, слушая подобные речи от родного брата. Эйдан говорит беззлобно, он словно подытоживает, озвучивает по списку голые факты. Уверенности в голосе Монтгомери столько, что её можно черпать вёдрами и выплёскивать за окно. — Злой. Тощий. Щенок, — Как молотом по наковальне, — Путаешься под ногами у хозяина, брешешь без повода и держишься позади, всё ждёшь, когда около морды мелькнёт голая лодыжка, чтобы хорошенько за неё укусить. — Густые брови Монтгомери сходятся на переносице, он морщит её на минуту демонстрируя внутренний механизм, хорошенько взведенный до гула в пружинах, — И чтоб обязательно до боли и крови, да Грэм?
Монтгомери слушает душераздирающую историю о прошлом. Он прекрасно помнит это рождество, потому что оно было действительно последним, проведенным в родительском доме. Эйдан прекрасно помнит суету в просторных домашних комнатах, помнит, как хлопотала мать и как важным индюком расхаживал отец, не желая принимать никакого участия в подготовке к празднику. Эйдан помнит, как у матери «убежал» картофель и молоко для пюре – вонища была та ещё. Эйдан помнит кислую морду Ингрэма, сидящего за рождественским столом с таким видом, будто кто-то только что умер прямо у него на глазах. Эйдан слушает и слушает жалобы младшего брата, глядя вперёд, на поворачивающую колею заснеженной дороги.
О да, я помню. Десяток спиц и увесистый гипс на твоей тощей ноге.
Монтгомери ворочается в неудобном кресле, приподнимается на руках, усаживаясь выше и поворачивается корпусом к брату. Выражение лица Эйдана такое, будто он готов срыгнуть всё, что только что проглотил и во рту у него очень-очень горько. Слова Грэма отдают такой непотребной дрянью и кислятиной, что хочется вымыть собственный нос, язык и глотку. Словом, всё, чем дышал и говорил с ним. — Послушай, старик, — Монтгомери делает выразительный вдох. — Хуев праздник, не тот чёртов подарок, сраное пюре с комками!— Эйдан старается придать как можно больше выразительности голосу, — Ты хоть слышишь себя? Вот в чём твоя проблема, старик. У тебя не комплекс несчастного ребёнка, а синдром девочки-обиженки пубертатного возраста! Всё у тебя всегда было не так! Я был не так. Родители-скоты не ценили! — Монтгомери всплёскивает руками. Когда он садился в эту машину, в нём теплилась редкая надежда, что хоть что-то всё же в этой жизни изменилось и, быть может, изменился всё-таки Грэм? Став взрослее, богаче и успешнее, этот чёрт из табакерки по всем жизненным канонам просто обязан был стать лучше. Но нет, Ингрэм по-прежнему наматывает сопли на кулак. — Ты думаешь, для того, чтобы тобой гордились, любили и почитали, нужно просто родиться? Всё остальное сделают за тебя? О! — Братец демонстрирует жест, эквивалентный «фиге». Автомобиль резко останавливается, буксуя на нерасчищенной дороге. Грэм выматывается из салона и Эйдан следует его примеру, выпадая из прокуренной машины в свежий, сочный зимний воздух, пропитанный остывшей хвоей, сырой землёй, озёрными водами и сучьим морозом за -20 по Цельсию. Монтгомери запахивает куртку с меховым воротником, сжимает мигом покрасневшие пальцы в крепкие кулаки и, загребая ботинками снега, идёт к багажнику. Тот со скрипом открывается, а старший брат выглядывает из-за машины. — Чтобы всё это получить, надо это сначала заслужить, Грэм! — Эйдан распахивает руки в стороны, раскрывая перед братом ладони. Невербальный акцент на сказанном, не больше не меньше. Монтгомери выхватывает из багажника спортивную сумку, забрасывает её на плечо. — И я взял на твою душу твой нелюбимый коньяк. Надеюсь ты расстроен. — С этими словами Монтгомери отправляется к дому, выросшему на лесной опушке, словно белый гриб после дождя где-нибудь в тайге. Картинка, представшая перед глазами, в буквальном смысле эталон рождественской открытки. Аккуратный, компактный, но дорогой внутри, охотничий домик в лесу, укрытый шапками белого снега на красной черепице. Пахнет сырым срубом, совсем скоро внутри будет потрескивать костерок камина, будет пахнуть горячей едой, дорогим алкоголем, а у камина будут сидеть двое и тихо ненавидеть друг друга, как в старые добрые.

+4


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Кровь - не вода. А жаль. ‡флеш