http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » I celebrate the day that you changed my history ‡флэш


I celebrate the day that you changed my history ‡флэш

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

Эйдан и Алесса.
Вопреки тому, что смерть уже разделила их, встретились поздним вечером,
20 декабря 2011 года,
в декорациях старого запустелого театра, затерянного на выезде из города.

https://66.media.tumblr.com/7e4331916bc1b4ae1fc6a4eed42fd8fc/tumblr_oeac68njyD1us77qko1_1280.png
[audio]http://pleer.com/tracks/4807412olic[/audio]
Oh, life and death
Will always lead you into love and regret,
But you have answers and I have the key for the door of...

Гардероб

https://67.media.tumblr.com/b108328d10baa17f90b0300e0a54e2b8/tumblr_oeac68njyD1us77qko2_250.png = https://67.media.tumblr.com/5f6dffe67aebdb26f16ba293de9a808b/tumblr_oeac68njyD1us77qko3_250.png
https://67.media.tumblr.com/e22d151b9c7ec304d9e823aee5668565/tumblr_oeac68njyD1us77qko4_500.gif
https://67.media.tumblr.com/93dcb5a0fc5f53b713ef65880d427fb8/tumblr_oeac68njyD1us77qko5_500.gif

[AVA]https://67.media.tumblr.com/b108328d10baa17f90b0300e0a54e2b8/tumblr_oeac68njyD1us77qko2_250.png[/AVA]
[STA]Bernadette[/STA]
[SGN]https://67.media.tumblr.com/e22d151b9c7ec304d9e823aee5668565/tumblr_oeac68njyD1us77qko4_500.gif
Fortunes won by the boys with the guns, we are alone,
Nowhere to run.
[/SGN]

+5

2

Энтони, сотрудник отдела вирусологии в "Зонтике"

http://media.filmz.ru/photos/full/filmz.ru_f_142109.jpg

ВВ Алессы, + черное классическое пальто; волосы свободно распущены естественными кудрями

http://thesuperslice.com/wp-content/uploads/2013/01/alexander-mcqueen-pre-fall-2013-09_110141329197.jpg

-… А потом оказалось, что это енот залез в бумажные пакеты и шуршал ими так громко, что проснулись не только мы с женой, но и соседи! – Энтони сиял и рассказывал бытовую историю из ряда «на самом деле, я прочитал о таком в книге, но мне показалось, что это будет интересно представить как происшествие из собственной жизни» не менее увлекательно и выразительно, чем рассказывал он об итогах уходящего года со сцены, перед сливками научного сообщества города Нью-Йорка; все собравшиеся вокруг даже не заметили, как их беседа перетекла в русло более непринужденное и отвлеченное, полностью заменив собой рабочие темы и дискуссии. Не исключено, что именно это и было причиной того, что Монтгомери, принимавшая активное участие в разговоре на четверых, внезапно умолкла, напряженно устремив свой взгляд куда-то поверх голов всех собравшихся, будто бы высматривала кого-то знакомого в чужих силуэтах. – Алесса, с тобой все в порядке? – обратился к ней Энтони, мягко накрывая ее плечо своей ладонью в жесте, лишенном какого-либо пошлого подтекста, но преисполненного искренними переживающими порывами, - Ты выглядишь так, будто бы мысленно давно уже нежишься в теплой постели дома. Мы тебя утомили? – он усмехнулся, взглядом обращаясь к остальным собравшимся в немой просьбе поддержать его, и те откликнулись, задорно усмехнувшись следом. Алесса, заправив выбившийся из прически темный локон, улыбнулась, отказываясь от предложенного другом шампанского, - Я за рулем, - напомнила она, - И нет, все в порядке, просто… - театральная пауза с чуть приоткрытым ртом; она хотела было сказать, что разучилась в течение долгого времени быть объектом повышенного внимания со стороны и что сейчас, как никогда ранее, ей хочется покоя, хочется быть незаметным сторонним наблюдателем, который остается в курсе всего происходящего, но сам по себе все равно держится обособленно, малозаметной фигурой, о которой не каждый из присутствующих бы вспомнил; она хотела было сказать, что не понимает людей, способных так легко и непринужденно перескакивать с животрепещущих рабочих вопросов и интересных околонаучных споров на банальные сюжеты из каждодневной человеческой рутины; она хотела было сказать, что ее не утомили, ей наскучили и все собравшиеся, и вся эта череда рождественских ужинов, приемов и балов давно сидит уже в печенках… Но добавляет лишь: - Голова что-то гудит, - и выдыхает тяжело, для пущей убедительности становясь на мгновение внешне какой-то изможденной и сонной, но только на мгновение, чтобы не все успели уловить неправдоподобность ее актерской игры.
- Это потому, что ты не приняли ни капли алкоголя за вечер, - раздается за спиной знакомый шелестящий голос, принадлежащий человеку, единственному из всей корпорации, на которого у Алессы Монтгомери была аллергия, и это вовсе не метафора. От цитрусового запаха туалетной воды, от выверенного до последней пуговицы на строгом жакете внешнего вида, от неискоренимого славянского акцента, от, наконец, моложавого лица, выглядевшего, несмотря на разницу в возрасте, гораздо свежее, чем лицо самой Алессы, Монтгомери начинала заходится мокротным кашлем, а чувство, что кислород уходи из легких и она задыхается, накрывало с головой каждый раз, стоило на горизонте появится фигуре Хельги Баум, к которой все вышеперечисленное и относится.
- Хельга, - кивнула в знак приветствия Алесса, разворачиваясь лицом к подошедшей коллеге, которая не постеснялась выбрать каблук не менее четырех дюймов длинной, чтобы смотреть на англичанку, возглавляющую отдел вирусологии вопреки желаниям Баум, свысока. Они никогда не опускались до откровенного противостояния и скольких нападок в сторону друг друга и даже пытались иногда симулировать подобие заинтересованного нейтралитета, диктуемое необходимостью работать рука об руку, но даже самые далекие от сплетен и ворошения чужого грязного белья люди подмечали, как атмосфера начинала вскипать, когда две эти женщины встречались в плоскости одной на двоих комнаты. – Я, право, не заметила тебя в зале… Ты прибыла чуть позже остальных? – губы Алессы дрогнули в саркастической насмешке, демонстрируя и тоном, и внешним видом то, как претит ей ведение беседы с тем, кто позволяет себе быть непунктуальным. Но Хельга не обращает на этого никакого внимания, сбивая тем самым Монтгомери с толку – она ведь рассчитывала, что русская вступит с ней в подобие словесной дуэли, после которой их дороги на сегодняшний день разойдутся по противоположным сторонам горизонта; по всей видимости, у Баум были другие планы, распознать наличие которых так сразу не смогла обнаружить англичанка.
- Я слышала, что у тебя болит голова, - Хельга легкомысленно подхватила Алессу под локоток, будто бы они с ней – закадычные подруги, и отвела ее чуть в сторону, одаривая Энтони и остальных мужчин извиняющейся улыбкой за то, что украла у них начальницу и собеседника, - У нас в России… Вернее сказать, оттуда, откуда я родом, принято говорить, что нет такой болезни, которую бы не вылечила водка, - блондинка рассмеялась, разводя руками в стороны под удивленно изогнутые брови Монтгомери.
- Но ведь ты не пьешь, Хельга, - скептически отозвалась Алесса.
- И ты не пьешь – выходит, в этот вечер мы с тобой чем-то да схожи. Может, за это и стоит выпить? – подхватив два бокала с шампанским с подноса, который в очередной раз пронес мимо дам официант, Баум протянула один из них коллеге, всем своим видом показывая, что не примет отказа. Алесса, право, растерялась: ее не столько настораживали внезапные перемены в характере Хельги и ее отношении к ней, сколько то, с какой легкостью она велась на все, что русская предлагала и куда вела. Это у русской выходило так естественно, что Монтгомери даже поймала себя на мысли о том, что в этот вечер ей не хватало именно этого – почувствовать себя плывущей по течению медленной реки и наконец-то не влияющей ни на что; ей не хватало ощущения свободы от принятия решений. Поэтому замешкавшись на минуту-другую, она все же приняла бокал из рук Хельги, усмехнувшись и качнув головой.
- Может, - согласилась Алесса, отсалютовав в сторону Баум.
- Вот и славно. Тогда предлагаю тост – «за приятные исключения из правил», - хитро улыбнулась Хельга, отвечая тем же жестом в сторону Монтгомери.
Они прикоснулись губами к бокалам одновременно, только вот пока англичанка, осмелев, решила осушить свою порцию залпом, русская украдкой наблюдала за тем, как колышется горло коллеги с каждым новым глотком, наблюдала за этим жадно, словно боясь пропустить момент, когда последняя капля покинет тонкое венецианское стекло и потечет по женским губам; сама же русская даже не попробовала напиток, ловко отвлекая внимание Алессы расспросами и ничего не значащими фразами, медленно прогуливаясь по залу, будто бы выжидая чего-то. А выжидала Баум одного – момента, когда ее ловушка захлопнется и отравляющий механизм запустит свои шестеренки, уже растворенные в крови Монтгомери, растерявшей остатки своей сосредоточенности и внимательности, коими так славилась, так славилась в стенах корпорации.
По правде говоря, Алесса с трудом помнила даже тот момент, когда решилась покинуть мероприятия – в ее голове бродили мутные картинки того, как она надевала пальто и поправляла длинные рукава своего бархатного платья, закатившиеся по локоть и того, как это жутко раздражало ее; а еще там же бродили всполохами обрывки диалогов, наполненных тревогой.
- Алесса, подожди, не садись за руль. Машина может остаться на парковке до утра, это не проблема. Если хочешь, я могу забрать ее завтра и привезти к тебе, мне ведь не трудно, я не раз говорил тебе…
- И я не раз говорила тебе Энтони – спасибо, но я сама в силах позаботиться о себе. Тут ехать минут двадцать, я выпила – меньше бокала… И время… - она пошатнулась, пытаясь открыть часы, которыми оказался кулон на ее шее, но попытки не увенчались успехом, - Не такое уж и позднее…
- Почти час ночи, - недовольно добавил Энтони, все еще придерживая начальницу за плечо.
- Неважно. Я доеду. Спасибо за беспокойство, но, правда, не стоит, - вытащив из кармана ключи от автомобиля, Алесса тыкнула два раза на кнопку блокировки дверей, улыбаясь на прощание Энтони улыбкой самой добродушной из арсенала ее эмоций.
- Аккуратнее там… На девяносто пятом есть участки, которые скверно освещены, - закончил небольшим напутствием Тони.
- Именно для таких случаев у машин есть фары, друг мой, - Алесса кивнула на прощание и скрылась в салоне своего Астон Мартина, едва не встречаясь макушкой с кузовом.
…Но, как оказалось, даже фары были бессильны перед темнотой, которая расстилалась не по пустому шоссе, а перед глазами водителя, то и дело заезжающего за белесую разметку на покрытом тонким слоем свежевыпавшего снега асфальта; Монтгомери из последних сил концентрировалась на дороге, отказываясь признаваться самой себе в том, что с ней что-то не так. Ей казалось, что до дома осталась пара поворотов – на деле она давно съехала с верного пути, свернув не в сторону Манхэттена, а на выезд из Бронкса, туда, где в случае чего ее вряд ли будут даже искать. Алессу не настораживало ни отсутствие машин на встречной полосе (хотя по мере приближения к неспящему острову их количество должно было резко увеличиться, несмотря даже на ночь), ни маячащий в зеркале заднего вида свет, исходящий от кого-то, уже вот минут пятнадцать идущего вровень с машиной Монтгомери. Пустынная дорога, которой должно было пугать сбившегося с маршрута путника, убаюкивала женщину в прямом смысле этого выражения, да так стремительно, что после очередного легкого поворота, темно-синий Астон Мартин пересек сплошную линию правой обочины и съехал в кювет, с грохотом натыкаясь на какое-то непреодолимое препятствие и переворачиваясь, в конце своего акробатического этюда, под аккомпанемент из металлического скрежета встречаясь с растущим внизу деревом.
Судьба водителя оставалась неизвестной, и, скорее всего, предрешенной… Если только кто-то, так же случайно свернувший на эту дорогу, не решится побыть вдруг героем, на самом деле и близко им не являясь.
[AVA]https://67.media.tumblr.com/b108328d10baa17f90b0300e0a54e2b8/tumblr_oeac68njyD1us77qko2_250.png[/AVA]
[STA]Bernadette[/STA]
[SGN]https://67.media.tumblr.com/e22d151b9c7ec304d9e823aee5668565/tumblr_oeac68njyD1us77qko4_500.gif
Fortunes won by the boys with the guns, we are alone,
Nowhere to run.
[/SGN]

+6

3

г-н Монтгомери одет не по сезону

http://sf.uploads.ru/dGJEL.jpg

Это здесь. Останови. Останови. — Свистящий шепот трелью разливается по салону. Мужская рука, украшенная дорогими наручными часами, прихватывает угрюмого водителя за локоть. Автомобиль медленно притормаживает у обочины и сворачивает на парковочную зону, гася фары и выключая мотор. В салоне еще несколько секунд слышно цоканье остывающих поршней, отработавших без малого полтора часа на дорогах необъятного Нью-Йорка. Автомобиль замирает в тени и становится такой же тенью, мрачной и незаметной. Он не выдает себя блеском, этим агрессивно-выпяченным значком марки «Мерседес». Он абсолютно черный. Чернее просто некуда. И матовый. Нет блеска, нет лоска, нет заметности. В салоне машины четверо. В салоне душно и резко пахнет мужским одеколоном и отсыревшими сигаретами.
Монтгомери жадно выдыхает спёртый воздух, подкручивает печку на приборной панели и туго сжимает руки крест на крест на груди, сползая по спинке кожаного сидения автомобиля. Почерневший, как матовый бок мерседеса, взгляд, напрочь лишённый блеска и живости, буравит тонкий рядок припаркованных машин у главного входа в ресторан. Спутники Монтгомери покорно молчат и хмуро смотрят по сторонам. Есть в них что-то от скуки и удушающей галстуками усталости. Парням надо отдать должное, свои деньги они честно отрабатывают: не задавая вопросов, не получая никаких ответов. Нанимая людей себе на перманентную службу, Эйдан требовал от них покорности, смирения и беспрекословного выполнения любых поставленных перед ними задач. И мужики не из простых. Крепкие плечи обтянуты дорогими пиджаками, под пиджаками бугристые, тугие руки, видавшие и физической силы, и перестрелок, огня и пороха, ножевой и рукопашной. На руках татуировки. У кого-то морпехи, у кого-то подводники, у кого-то что-то от тюремного, но Монтгомери никогда не вглядывался. Ему было всё равно, лишь бы служили. И служат. И получают жалование, какого не видали ни в ссаной армии, ни в бандитских разборках, ни в правительственных охранных структурах. И не спрашивайте меня «откуда», «зачем» и «почему». Эйдан сутулится, смотрит сквозь лобовое стекло. Оно с завидной периодичностью вздрагивает от мотающихся туда-сюда дворников и потеет от дыхания вчерашнего виски и горячего чая с лимоном и сахаром полчаса назад. Из внутреннего кармана плаща не по сезону, Монтгомери достает сигареты, опускает окно на сантиметр, впуская в салон сырой зимний воздух Нью-Йорка. Он нервозно щелкает зажигалкой, прикрывая ладонью кончик сигареты от сквозняка.
У кого-нибудь есть зажигалка? Моя не работает. — Он сухо прерывает гробовую тишину салона, бегло смотрит в сторону парней, демонстрируя испорченную Zippo. Ему протягивают красный крикет из супермаркета. Щелчок тугого колёсика, Монтгомери жадно втягивает щёки так, что его лицо становится безобразно нелепым, некрасивым и неестественно вытянутым. Кажется, что дым сигареты, зардевшейся после первой сочной затяжки, пойдёт у него из ушей, носа и даже глаз, сквозь набухшие от холода слёзные железы. Эйдан выдыхает, слышит, как скрипит кожа кресла под ним, пускает струи дыма прямо в печку, отчаявшуюся прогреть салон до нужной температуры. И снова тишина.
Опять пошёл снег. — На матовый капот автомобиля в размеренном танце опускаются белёсые хлопья, таят быстро – капот всё ещё прогрет. На их смену приходят новые, мелкие, как крупа и крупные, как кукурузные хлопья для завтраков. Снег усиливается, кружит вокруг и ложится на крышу машины, выдавая её присутствие сырым блеском. Англичанин цокает языком о нёбо. — В Нью-Йорке всегда снег под рождество. Сколько себя помню... — Монотонно говорит Эйдан в пустоту. Ему даже не важно, слышит ли его кто-то, слушает ли его кто-то. Ему тем более не важно, какой смысл несут его слова. Он стряхивает пепел через окно, затягивается новой порцией горького никотина, подается вперёд, опуская ладони на печку. За окном, у входа в ресторан, украшенный по-рождественски пёстро и весело, появляются трое. Две дамы среднего возраста, мужчина – по старше. Монтгомери поправляет очки за правым ухом, подслеповато щурится, хмурит густые брови на переносице, раздувает ноздри так, словно отсюда чует нужный ему аромат, сплетение уникальных запахов, как уличный пёс, силящийся старательно рассмотреть и унюхать бросившего его хозяина в толпе незнакомых людей. — …даже если вчера ты ходил в рубашке и дивился затянувшейся осени, к сочельнику всегда идёт снег. — Интонация голоса Эйдана мягко меняется. С незаинтересованной, монотонной и лишенной всякой выразительности, на игриво-ласковую, словно Монтгомери убаюкивает на руках ребёнка, рассказывая ему истории невероятных погодных метаморфоз в «Большом Яблоке». Он неотрывно следит за тем, как двигаются впереди фигуры. Как мужчина поправляет даме пальто, как открываются двери автомобиля, и гости постепенно разъезжаются с банкета. Следом выходят две молоденьких светловолосых девочки, закуривают. Одна игриво поправляет туфель, соскочивший с пятки, держится за плечо подруги, болтается туда-сюда на этих нелепых шпильках и громко смеётся. Эйдан удивлённо приоткрывает рот, забывая вовремя моргать. Он напоминает сейчас человека, выведенного из пробирки, неудачно клонированного, брошенного в толпу людей, рождённых и взращенных естественным путём. Он бросается глазами к каждому, силится впитать в себя их повадки, эмоции, читает по губам слова, стараясь запомнить их как можно лучше. Какая дикая до социума жадность.
Проходит ещё полчаса.
Тихо! — Плевком звучит в застывшем салоне. На заднем сидении вяло разлепляет веки человек в дорогом костюме. Монтгомери выбрасывает в окно третий окурок, растирает ладонями колючие щёки, чувствуя, как неприятно немеет лицо. Он снова трогает водителя за локоть и показывает пальцем вперёд сквозь стекло мерседеса в сторону парковки. На пороге ресторана появляются двое. Мужчина средних лет пытается поправить пальто у воротника, оно неестественно завернулось в спешке. Напротив него, в неисполненном до конца жесте прощания, женщина. Тёмные кудри вьются на концах, опускаются на аккуратные покатые плечи, укрытые кашемировым пальто. На теплую тонкую ткань игриво ложится снег и не тает. Словно она сама соткана изо льда. Эйдан расплывается в холодном оскале. Кадык, агрессивно выпирающий из глотки дрожит в маниакальном нетерпении. Он узнал её. Её фигуру, осанку. Ему кажется, он даже слышит её речь отсюда, даже за плотно закрытыми дверями автомобиля, даже за шумной улицей, даже за глухо ухающей музыкой ресторана. Она немного пьяна? – Монтгомери удивленно вскидывает бровь, сжимает губы, в бессмысленной попытке скрыть улыбку. — Давай за этой машиной. — Впереди вспыхивают габаритные огни, двойной выхлоп выплёвывает порцию отработанного топлива, агрессивный и, в тоже время, идеальный для любого перфекциониста, значок раскрытых стальных крылышек Астон Мартина, ловит на себя отблеск закрывающейся стеклянной двери здания. За ней скрывается фигура мужчины в пальто, сокрушённо покачивающего головой в ответ на легкомыслие женщины. Монтгомери растирает озябшие ладони, поправляет плащ на плечах так, словно готовится прыгать из собственного автомобиля и ловить её в прыжке, на ходу. Астон Мартин трогается с места, выдерживая дистанцию трогается и мерседес, тихо подкрадываясь к дороге от обочины. На дороге кроме них нет никого, только редкие проползающие автомобили такси. И то, они теряются где-то на выезде из Бронкса. Эйдан молчит. Нетерпеливо поджимает губы, удерживает себя от непреодолимого желания остановить слежку, открыть карты, подойти к её машине и тихо постучать костяшками пальцев в окно, чтобы она обернулась и посмотрела на него. Эйдан хочет всеми фибрами души увидеть, почувствовать и впитать в себя этот остановившийся взгляд, полный ужаса, сомнения, растерянности. О, как он хочет увидеть её в растерянности. Как он хочет сказать ей, прошептать на ухо «я следил за тобой всё это время, я видел тебя в крови, в слезах, обнажённой, ослабленной, сильной, трогательной и жестокой, я видел тебя всю». И Эйдан почему-то думает, что этот шёпот должен быть обязательно горячим, с природным мужским придыханием, он должен ей понравится. Обязательно.
Мерседес сворачивает на шоссе, плывёт почти бесшумно следом за английским восьмицилиндровым жеребцом, и упрямо не отстает. Поворот за поворотом и шумный город во всей своей красе почти остаётся центральным блестящим как ёлочная игрушка районом, позади. Впереди идущий автомобиль вдруг вздрагивает, резко набирая скорость. Монтгомери вспыхивает румянцем на бледной коже, - заметила хвост? Он бросает короткий взгляд на водителя, тот невозмутим. Ему приходилось сопровождать конвои куда более капризные и непредсказуемые. И вместо ледяной ладони шефа, у него на плече холодел автомат. Мерседес спокойно плывёт по шоссе дальше, сворачивает на дублёра и теряет...резко теряет из виду машину, только что вильнувшую хвостом прямо перед их "носом". Монтгомери кусает щёку зубами изнутри, оборачивается назад, влево, вправо, выглядывает вперёд и цепляет взглядом взметнувшуюся вверх пару задних колёс. — Она слетела в кювет, она слетела в кювет. — Сухо повторяет Эйдан, отстёгивая ремень безопасности. И есть в этом жесте что-то отчаянно нервозное, но хорошо скрываемое. Ох уж эта английская педантичность, аккуратность и обязательность. Человек-инструкция, человек-правило.
Тормози здесь, Купер! — Едва мерседес успевает затормозить на пешеходном узеньком тротуаре, Монтгомери вываливается из салона, цепляясь поясом плаща за дверцу автомобиля. Плащ приходится сбросить и прыгать через небольшую оградку во всей своей официозной красе. Блестят начищенные воском туфли, остекленевшие глаза Монтгомери. Следом за ним в кювет бросаются еще двое, сминая пиджаками дорогие сорочки и галстуки. Астон Мартин лениво качается на крыже, демонстрируя пробитое, шипящее пузо. Передняя пара колёс отчаянно крутится в попытке перевернуть автомобиль на «все четыре лапы». Эйдан ударяется о двери машины, поскользнувшись на талом первом снеге и грязи, коей в этой канаве больше, чем достаточно. Ему сейчас совсем не жалко костюм и туфли и даже самого себя, такого чистого, аккуратного и сокрытого от глаз знакомых людей траурной вуалью мертвеца. Пусть она видит всё.
Астон Мартин сильно качают, не заглядывают в разбитое окно водительского места. Его бережно переворачивают на бок и с лязгом валят на колёса. Эти спортивные машины ничерта не весят. А эти крепкие ребята, голыми руками выдавливающие жизнь из душманов, способны танк перевернуть. Что уж говорить об искорёженном, лёгком как пушинка, спорт-купе. Эйдан жадно хватает ртом воздух прежде, чем занырнуть в салон. Он словно планирует окунуться на глубину, с головой и долго не выныривать из этого омута. Тёмная пара глаз мечется по мятой крыше автомобиля, Монтгомери сжимает и разжимает пальцы, унимая бешеный трепет сердечной мышцы. Он, если честно, не знает, что увидит там, за дверцей. Не этого он хотел! Он хотел шептать, пугать и влюблять в себя заново. Как много-много лет назад. Вдох.
Алесса… — Ладонь, украшенная обручальным кольцом и дорогими наручными часами, подобно змее пробирается в тёмный салон. Машина по-английски праворульная, но Монтгомери настолько привык к американским леворульным машинам, что пробирается через искривленную дверь сейчас пассажирского сидения, будь оно проклято.
Помогите мне оторвать эту чёр-р-ртову дверь. — Эйдан впивается пальцами в разбитую раму окна, рвёт на себя покривившуюся дверь. Механизм автоблокировки замка от чего-то сработал при ударе и заблокировал разбитую дверь. Рывок, ещё один и за ним ещё. От машины недобро пахнет палёной проводкой, тянет дымком. Монтгомери хватает ртом воздух. Нижняя губа блестит от набежавшей от натуги горькой слюны. Еще рывок, за ним ещё – дверь поддаётся, и англичанин ныряет в салон едва ли не рыбкой. Ему в спину доносится с опаской «Сэр, позвольте я». У левого глаза Монтгомери, по ту сторону треснувшего стекла вспыхивает искра, топит снег, расплывается грязь по блестящему капоту цвета мокрого асфальта. В салоне становится теплее.
Я обнял бы тебя и заснул.
Эйдан хватается за ремень безопасности, предусмотрительно застёгнутый наискось груди Алессы. Ладонь нащупывает тугой механизм застёжки. Монтгомери устремляет вздёрнутый взгляд к промятому потолку машины, поджимает губу. Давай же, давай… Щелчок, ремень отползает к плечу, бросая Алессу на руль. Монтгомери ловит, подставляя руку.
Помогите мне вытащить её. Эй. — Водительская дверь срывается с петель. Трещит пиджак Монтгомери, зацепившийся за проклятую алюминиевую шпору разбитой приборной панели.
Вот так...осторожнее, держите голову.
Ему подают руку, в ладонь Эйдан утыкается собственным локтем, высовывается из салона, выволакивает из него супругу, хватает под руки, как перебравшую с коньяком, загулявшую даму, подхватывает под колени, кивает ребятам – к машине. Минутами позже, обессиленно ныряет в тёмный просторный салон мерседеса. Здесь душно, пахнет резко мужским парфюмом и отсыревшим табаком сигарет. Теперь еще вот духами женскими и копотью относительно.
В больницу?
Нет. Нет. — Эйдан в смятении трёт раскрасневшуюся щёку, отбрасывает ладонью мокрую челку с лица. Кивает. — На тридцать вторую поехали, к нам. Ей там помогут. И позвоните…— Неопределенный жест рукой, а точнее, пальцем, по кругу, словно Эйдан просит набрать номер на этом старом американском таксофоне из будки. — …чтобы убрали здесь всё. Прямо сейчас. Звоните! — С нажимом произносит англичанин. Ему кивают. Звонят. Трогают с места машину, унося её в неизвестном для Алессы направлении.
Уйди вперёд. — Шипит мужчина. Бережно, словно куклу, он укладывает Алессу назад, втискивается рядом, укладывая её голову себе на колени. Грязные, наперекор чистоплюйству Монтгомери, пальцы, утопают в густых каштановых волосах, пачкаются кровью, и снова грязью и в волосы опять. — Езжай быстрее и не смотри по сторонам. — Хлёстко говорит Монтгомери, когда замечает на себе взгляд в зеркале заднего вида.
Всё хорошо. — Лицо Монтгомери меняется с остервенело жесткого и угловатого, на неестественно доброе с присущим ему «подвохом». Монтгомери улыбается. Он рад, наконец, этой встрече. Им столько всего нужно обсудить!

+6

4

Она была аккуратным водителем, и ее поведение за рулем всегда было через чур правильным, на грани с плохо скрываемой трусостью и недоверием – к механизму, над которым, по мнению Алессы, у человека все равно не бывает полного контроля. Контроля – того, чего в жизни Монтгомери в последнее время было слишком много, как с ее стороны по отношению к близким ли людям или подчиненным, так и в отношение ее самой, а потому это быстро стало сродни одержимости. Никогда ранее женщина не уделяла столько внимания малозначимым на первый взгляд мелочам, надеясь уличить кого-то в попытках установить за ней слежку или заставить ее попасть в умело замаскированный капкан, из которого без посторонней помощи будет не выбраться; возможно, это, как и подчеркнуто аккуратное вождение, было своеобразнм выражением заботы о дочери и ее безопасности, что в свете недавних событий, произошедших с ней, Мэдисон и школьным учителем, было весьма логичным. Две тысячи одиннадцатый стал годом, когда все шкафы в доме семьи Монтгомери заполнились скелетами настолько, что вот-вот норовили быть раскрытыми кем-то посторонним, кем-то, для глаз которых скелеты эти не были предназначены. Почему, почему же сегодня Алесса разрешила себе быть такой, какой она была когда-то – скромной, простодушной, наивной... Алисой (ведь именно так звал ее Эйдан, пытаясь убедить не убегать от своей сущности)? Вопрос этот мог остаться риторическим, если бы не череда событий и лиц, внезапно вклинившихся в выверенное Судьбой течение времени, потому как зная имена новоиспеченных героев, нетрудно догадаться – Алесса разрешила себе быть такой для того, с кем ей придется сегодня встретиться; для того, кто полюбил ее до всего произошедшего и оставившего уродливый неизгладимый след на всем женском естестве. Это была реакция на уровне первобытного инстинкта, что сработал, как только матовый новенький Мерседес припарковался около ресторана, заказанного для корпорации с громким именем в обычный декабрьский вечер – для всего мира; и вечер, что изменит в корне две судьбы, перевернет их и без того шаткие мирки с ног на голову. Что-то щелкнуло, «заслонка» опустилась, отгораживая бессознательное и здравый смысл внутри женщины, позволяя выпить ту, необходимую для встречи со своим супругом, дозу. Она и правда думала, что встретится с ним, но не рассчитывала на то, что это случится в этом мире, а не в Ином.
Сколько раз за свои тридцать с небольшим теряла Алесса сознание? Сколько раз погружалась в тошнотворную темноту, в которой ты связан по рукам и ногам и не можешь даже самостоятельно мыслить – голоса и слова берутся в застенках черепной коробки из ниоткуда, возникают сами по себе и начинают сливаться в оглушительную какофонию звуков, от которых ни за что не избавиться, покуда твое тело остается в обморочной ловушке? Быть может, пара-тройка раз и наберется – от солнцепека в детстве, от волнения на университетском выпускном, от счастья, на свадьбе, впервые увидев себя в белом платье… Алесса перебирает в памяти моменты, когда контроль ускользал от нее, как вода ускользает сквозь широко расставленные пальцы, буквально за несколько секунд до того, как ощутить эту малоприятную гамму эмоций снова; темнота раскрывает объятия в приветственном жесте и женщина готова поклясться – последнее, что ей удалось услышать и запомнить в эту ночь, это раскатистый смех, доносящийся откуда-то из глубины зияющей непроглядной пропасти, раскинувшейся перед глазами.
Она не рассчитывала на то, что попадет в Рай – это было бы по-детски наивно предполагать, учитывая пестрый букет из всевозможных грехов и пороков, которые с недавних пор стала Монтгомери коллекционировать; не то забавы ради, не то окончательно тронувшись рассудком, и без того помутившимся после того, как она самолично кинула горсть земли на лакированную крышку гроба, в котором лежало тело ее мужа. Перечень ее «проколов» мог с легкостью сойти за послужной список, при предъявлении которого в Аду снимались всякие ограничения на непотребства, в которых твари там обитающие с удовольствием принимали участие. Ложь – по мелочи, но регулярно; возлечь с другим мужчиной, нося кольцо на безымянном пальце – о, это чертовски стыдно, но сладость ощущений, когда ладонь любовника скользит по обнаженным силуэтам тела, перекрывает все, и голос разума в том числе; убийство себе подобного – от безысходности даже это не звучит, как что-то запретное, а палец ложится на курок с поразительной уверенностью и легкостью. Алесса погружалась в самое сердце каждого из грехов так легко, будто бы всю жизнь делала это и не испытывала потом угрызений совести, а наслаждалась медленной пыткой ею устроенной, но разве была она такой?.. Разве такой ступила она на эту чужую землю, ставшую поневоле домом на долгие-долгие годы?.. Женщина и сама уже не помнила, потому как вместе со смертью Эйдана все теплое, искреннее и наивное истлело, превратилось в прах и рассыпалось, а образовавшуюся пустоту быстро заполнил холод.
Но когда ресницы на ее глазах задрожали, а губы приоткрылись в тяжелом бессознательном стоне, тело ощутило предельно низкую отметку в градусах Цельсия воздуха, заполнившего незнакомое помещение, в котором оказалось, и отреагировало на это целой волной мурашек, прокатившейся по рукам и спине аккурат под дорогим бархатным платьем, местами некрасиво порванном. Но, право, небрежный внешний вид и свежие раны разной глубины и степени тяжести, украшали Монтгомери – она наконец-то казалась человеком из крови и плоти, а не из денег, которые в нее вложил некто нуждающийся в красивом одушевленном аксессуаре подле своего правого плеча. Женщина вздрогнула, чуть приподнимаясь на старом диване и понимая, что лучше бы ей еще некоторое время провести без сознания, чем пытаться понять где оказалась и с чьей помощью, раз уж в нос ударил запах не медикаментов и больничных стен, а пыли и сырости, а еще – театрального сухого грима, душный, до омерзения сладкий. Алесса почувствовала привкус атмосферы, в которую угодила, кончиком своего языка и нервно сглотнула, открывая, наконец, глаза.
[mymp3]http://dl2.mp3party.net/download/1992130|Within Temptation - Frozen [/mymp3]
Занавес поднимается вместе с ее ресницами. Спектакль начинается.
Он стоял перед своей женой в точности такой же, как в последний их вечер, когда они поссорились, и она уехала, набирая прямо в лифте собственного дома номер Голда в поисках утешениях и успокоения, для которых как нельзя лучше подходили его грубые объятия. Он стоял перед своей женой в точности такой же, каким оставался все это время в ее воспоминаниях, и было невозможно поверить в то, что это не галлюцинации и не последствия полученного в аварии сотрясения. Алесса, медленно бледнея и сливаясь с меловыми облезшими стенами в одну эфемерную массу, приняла сидячую позу, спиной опираясь о что-то мягкое позади; ее дрожащие грязные ладони намертво прилипли ко рту, прикрывая и не позволяя проронить ни слова. Ей нужно прочувствовать этот момент каждой клеточкой кожи и сделать это в абсолютной тишине, разбиваемой лишь дыханием, которое, как она думала, навсегда прекратилось октябрьским днем две тысячи восьмого. И, боги, как она скучала. Но, боги, как она боялась. Боялась подобной, пусть и кажущейся ей невозможной, встречи.
- Три года… - она опустила руки от лица; ее взгляд был бесцветен и холоден, подобно прозрачной ледяной корке на поверхности замерзшего озера, но лед которого местами был настолько тонок, что даже неловкого движения хватило бы для того, чтобы воды вскрылись и утянули затем на дно попавшего в западню стихии зеваку; абсолютное отсутствие каких-бы то ни было эмоций на бледном полотне лица Алессы было самым первым и самым верным признаком того, что внутри нарастает ужасающей разрушающей силы вихрь из невысказанных обид и колких обвинений. - Три года подряд я ходила на твою могилу, оставляя там ветку белых лилий… - ее губы чуть дрогнули на последнем слове, и вместе с этим она чуть склонила голову вниз, задумчиво, но все так же механически переводя взгляд на собственные руки, обездвижено лежащие на пыльной поверхности старого будуарного дивана – цвет обивки был точь в точь тот же, что и кровоподтеки на болезненно-белой коже англичанки, и это небольшое совпадение показалось ей трагично-забавным; по щекам пробежала едва различимая в полумраке усмешка, ставшая первой настоящей эмоцией, которую позволила себе выпустить на волю из глубин своего сознания женщина. – Три года подряд, одиннадцатого октября, я заходила за цветами в ближайший к дому цветочный магазин и покупала эти чертовы лили, а маленькая седая женщина каждый раз спрашивала меня с улыбкой на лице: «У вас сегодня годовщина?», и я отвечала ей: «Не сегодня – завтра», стараясь сохранят спокойствие и невозмутимость, но каждый раз она добавляла мне в спину: «Вашему мужу, наверное, очень повезло… Счастливого вам праздника!», и выходила на улицу я уже с мокрыми щеками… - Алесса медленно начала поворачиваться в сторону Эйдана, поднимая взгляд, скользя по знакомой фигуре с опасением, будто бы ожидая, что вместо привычного и родного лица, которое уже никогда не рассчитывала увидеть перед собой, окажется изуродованная масса из опаленной плоти, ведь эта картина не единожды навещала ее в глубоких сновидениях, заставляя кричать в ночи и просыпаться с навязчивыми мыслями о том, что только шея в петле и подпиленные ножки табурета смогут положить этому конец. – Три года подряд, Эйдан, - прошептала женщина и, наконец, посмотрела в глаза законному, до этого момента числившемуся почившим, супругу, а потом, нервно дернувшись вперед, истерично закричала, бросаясь в слезы: - ТРИ ГОДА! – эти слова повторялись снова и снова голосом Алессы, будто бы проигрывались с испорченной временем виниловой пластинки, и кто знает, как долго бы пришлось старым театральным стенам слушать это, если бы Эйдан не схватил жену за запястья с силой, достаточной причинить ей необходимую для успокоения боль. – Почему ты так поступил с нами? – ее речь была неразборчива из-за рыданий, в которых Алесса захлебывалась с каждой секундой все больше и больше, не в силах успокоиться и остановиться; уже не кричала, потому как в тех местах, куда легли пальцы Эйдана на ее руках, наверняка на утро проступят синяки, и гудящая резонирующая боль, прокатившаяся по телу, заставила прикусить язык и перестать кричать, но замолчать – едва ли заставила бы даже хлесткая пощечина. – Почему ты так поступил со мной? Почему, почему, ПОЧЕМУ?!.. – судорожно мотала головой из стороны в сторону, пытаясь прогнать образ мужа, отпечатавшийся по ту сторону закрытых век, питаясь ветхой надеждой на то, что в следующее мгновение после того, как она откроет глаза, в пыльном зале не будет никого, кроме полумрака и декабрьской стужи, пробирающейся сюда сквозь разбитые витражные окна. И убедиться в этом она решила сквозь приоткрытые дрожащие ресницы, с ужасом и досадой осознавая, что Эйдан напротив нее – не призрак из ночного кошмара; он – этот ночной кошмар воплоти.
[AVA]https://67.media.tumblr.com/b108328d10baa17f90b0300e0a54e2b8/tumblr_oeac68njyD1us77qko2_250.png[/AVA]
[STA]Bernadette[/STA]
[SGN]https://67.media.tumblr.com/e22d151b9c7ec304d9e823aee5668565/tumblr_oeac68njyD1us77qko4_500.gif
Fortunes won by the boys with the guns, we are alone,
Nowhere to run.
[/SGN]

Отредактировано Alessa Montgomery (02.10.2016 00:59:43)

+5

5

Poets Of The Fall - Sleep Sugar
[audio]http://pleer.com/tracks/4866687AFvl[/audio]

---
Beat a frantic pace
And it's not even seven AM
You're feeling the rush of anguish settling
You cannot help showing them in
Hurry up then
Or you'll fall behind and
They will take control of you
And you need to heal the hurt behind your eyes
Fickle words crowding your mind

---

Краску взгляда господина Монтгомери можно описать одним выразительным вопросом: «Чего хочет мучитель Эйдан?»
К несчастью, желания черного кардинала, застрявшего в теле среднестатистического мужчины с крайне изощрённой фантазией, не совпадают с реальностью. Сжимая в руках бледное лицо собственной супруги, Эйдан думает о том, как славно было бы уменьшить её, супругу, до размеров его собственного кулака. Тогда в его ладонях прекрасно помещалась бы она вся. Алису можно было бы спрятать от холодной предрождественской реальности в нагрудный карман, к примеру, и там продержать до самой тёплой весны, бережно прикрывая ладонью. Эйдану кажется, что она слишком бледна, и где-то за гранью обыкновенности человеческого взгляда, проскальзывает черной кошкой тревога. Он трогает пальцами шею, продавливает впадину на изгибе, ощущая сумасшедшее биение ритма сочной, налитой кровью артерии. Кивок и ладонь снова возвращается на бледную кожу щеки.
Почему так медленно? — Сухо бросает в затылок водителю Монтгомери. Человек за рулём расхлябанно бросает ему в ответ что-то о том, что дорога скользкая и замело трассу и ни одной снегоуборочной машины не видать за несколько миль. Эйдан получает растерянный взгляд в обмен на его нелицеприятную фразу о нерасторопности, водитель что-то говорит, но за шумом безобразной шиповки автомобиля не слышно ничерта. Впрочем, Монтгомери и не силится. Он как душевнобольной путается в своих желаниях: то прикрикивает на водителя, требуя ехать быстрее, то возмущается его грязной и опасной езде; ему хочется прикурить сигарету, но кажется, что едкий табачный дым разбудит её раньше времени. Монтгомери силится представить её крепко и спокойно спящей у него на коленях, он напрочь выбрасывает из головы скупую мысль о том, что его супруга без сознания. Не хочет верить? Или вид спящей жены будоражит его нутро куда сильнее? Ему кажется, смахни он неловко пальцами её прядь со щеки, как обязательно разбудит. Поэтому, он требует не трясти, не вилять, объезжать сучьи кочки и включить, ради всего Святого, эту проклятую печку!
Старое здание театра делает глубокий вдох, наполняясь морозным сквозняком. В гнилых щелях дощетчатых стен слышен болезненный свист старых лёгких. Ветхие деревянные бока-перекрытия раздуваются пузырём, впуская вместе с мерзлым воздухом и жалким плевком талого снега, несколько человек в тёмном. Внутри приятно тепло, через чур сухо и сыро одновременно. Под ногами похрустывает деревянная стружка, осколки старых кресел, труха с обшивки и почему-то опилки, но стоит сделать жадный вдох, как в носу появляется знакомое свирбение от неприятной сырости и затхлости старого помещения. Тут пахнет мокрой бумагой, старыми рояльными струнами, дряхлой, гибкой фанерой и пылью, намертво застывшей в ковровых дорожках и занавесе. Он, бархатный, тяжелый, перетянутый золотистой тесьмой толщиной со слоновий хобот, остался висеть здесь до конца. До того самого момента, как это здание падёт под мощным ударом всеразрушающей гири бульдозера. А пока это место – берлога. Логово чудовища, скрывающегося здесь в приступах неконтролируемой ярости среди глубокой ночи зимнего Нью-Йорка. Сейчас на его руках та самая сказочная красавица, прекрасная в своём безмолвии, трагичная в этой безвинной крови. Сколько её было пролито до сего момента и сколько ещё прольётся? Сколько силы в этой женщине, что ей снова и снова хватает…выживать?
---
Эйдан молча курит, сидя в первом ряду. Череда покосившихся кресел уходит в мрачную темноту, освещен только подступ к сцене и бледное, словно высеченное из камня, лицо англичанина. Монтгомери вял и кажется совершенно безразличным к тому, как Алису латают «свои люди», бережно залечивая каждую её рану, ссадину, даже мелкий синяк, не имеющий никакого отношения к аварии. Эйдан смотрит на сцену с видом утомлённого трагедией зрителя, но есть в его глазах что-то особенное, что-то, что выделяет его из прочих театральных критиков, недовольных постановкой. Он заинтересован. Он взволнован и взбудоражен. Ему думается, а как жена представляла эту их первую встречу и представляла ли? Быть может сейчас, в этом старом театре, творится её сон наяву? Сколько раз она просыпалась по ночам в поту, вскрикивая от слишком резкой картинки перед глазами? Сколько раз она утирала горькие слёзы не в силах смириться с кончиной мужа.
И почему эти мысли заставляют Монтгомери улыбаться? И улыбка эта холодная, страшная, она ничуть не похожа на улыбку доброго, любящего человека. Он, как маньяк – то подаётся в кресле вперёд, сжимая в зубах мягкий, скрипучий ватный фильтр сигареты, то откидывается обратно на кривую спинку, обшитую красным, потёртым бархатом. Эйдан раскидывает руки на соседние кресла, жеманно кладёт ногу на ногу, посматривает на часы лишь «для галочки». Ему остается только ждать и смотреть это немое кино ровно до тех пор, пока её веки не вздрогнут в первой попытке проснуться.
Все вон. — Сухо говорит англичанин, бросает под ноги окурок, втирает его в пол до липкой каши тонкой подошвой черных, лакированных туфель и поднимается с места не сгибая спины. Он словно боится напугать её резкостью собственных движений. Колени хрустят при подъёме по невысокой лестнице, ведущей к сцене. Монтгомери крадётся, не сводит глаз с фигуры, безвольно брошенной на софу. Он лижет черными, как пуговицы, глазами её зашитую ссадину на виске, её набухшую голень, бережно уложенную на подушку, её ладонь с глубоким порезом, сейчас аккуратно утянутую повязкой. Он словно сквозь бархат этого дорогого платья видит её синеющие от удара рёбра, пробирается за них, наблюдает, как кровь неестественно сильно припадает в особом приступе нежности к ушибленному лёгкому.
Монтгомери останавливается. Свет красиво подбирается к его ногам, ползёт по узкой брючине, неприятно бьёт в сторону бликом от тонкой пряжки дорогого ремня. Англичанин отбрасывает лёгким движением руки замкнутую петлёй пуговицу пиджака, позволяет себе глубокий вдох и нависает, сделав шаг, над порозовевшим лицом супруги, чтобы в первом ряду наблюдать игру одного актёра. И будь у него эта безумная возможность записывать взглядом картинку на вечную память, он хорошенько бы сосредоточился, сфокусировал бы слегка подслеповатый взгляд, поражённый астигматизмом, словно проказой, и запечатлел бы под коркой эти глаза. Они вспыхивают изумрудами, разливаются бурными реками, горят погребальными кострами, отражаясь в толстой прозрачной линзе очков Эйдана. Он невольно облизывает губы, с трепетом ожидая пробуждения. И оно наступает.
Не хватает только оркестра. Симфонического. Чтобы и струнные, и духовые и даже ударные. Чтобы шипели тарелки, подчеркивая прыжковый ритм четыре четверти, и чтобы обязательно надрывалась скрипка в тандеме с горделивой виолончелью. Дайте только волю, Монтгомери взмахнёт руками, как дирижер. Она приходит в себя и прячет глаза за бледными ладонями, исчерканными метками прошлого, Монтгомери хватает воздух ртом, не видя её глаз, рывком пальцев подтягивает брючины и присаживается на корточки. Он силится забраться под эти пальцы, украшенные обручальным кольцом не на той руке, - о бедная, овдовевшая Алиса, - и забраться под тонкое, синеватое веко, чтобы вгрызться зубами в глазные яблоки, выпить до дна эти навернувшиеся горькие и сладкие одновременно, слёзы. Он молчит. Три года. А если точнее, три года и почти сорок дней. Какая дата. Она повторяет – три года, а он в уме добавляет еще почти два месяца. Она взрывается снова, кидается к нему дикой ланью, вынуждая отпрянуть назад и ухватить её руки, с крючковатыми в агонии пальцами, такими музыкальными. Ей бы владеть скрипкой, а не перебирать пробирки и ласкать чужие мужские телеса. Она взрывается вопросами, рвёт кисти из его цепких ладоней. Эйдан держит слишком крепко и не думает отпускать, без зазрения совести оставляя на тонкой коже кровоподтёки и синяки. Они не будут заметны, на этой трагичной общей картине измученности и отчаяния. Она рассказывает о цветах, об одиноких походах на кладбище к могиле любимого мужа, она льёт горькие слёзы и говорит о том, как лила их тогда, как упивалась своим горем, как страдала и выстрадать не могла эту глубокую душевную боль. А Монтгомери раздирается противоречиями. Ему противно слушать и горько одновременно. Противно от того, что…
Так ли сильно ты оплакивала меня, Алиса. — Его голос удивительно мягок и нежен, словно Эйдан сейчас признаётся в любви, а не тыкает острой иголкой под ногти. Он щурит один глаз, лукаво вздёргивает уголок губ в усмешке, он корчится в этой своей паранойе, которая, увы, реальностью стала. — Так ли горевала ты о своей утрате? — Он пуще прежнего щурится. Кажется, к концу этого бессмысленного диалога, он превратится в многоликое существо. Одна мина будет кисло ухмыляться, вторая – грустить, третья – биться в отчаянии и боли, четвертая не будет чувствовать ничего. Только равнодушно хмыкать. — Тебя ведь было кому утешить. — Улыбка, лисья, холодная, мерзкая и злая сходит с лица, как по команде. Монтгомери словно мим, принимает то настроение, которое ему загадали зеваки. Его лицо становится непроницаемым, под глазами затаившись устраиваются глубокие тени, выпирают желваками скулы, губы, прежде живые и выразительные вытягиваются в горизонтальную, беспризорную черту. — И получалось это весьма недурно, верно?Ну расскажи мне, как ты кричала в чужих руках. От боли ли? От страха и страдания? Покажи мне, как горели твои щёки, когда чужие крючковатые пальцы стискивали их до боли? Как пересыхали искусанные твои губы? Как под каждым грубым толчком вспыхивало твоё сердце, сжигая тоску по усопшему мужу! 
Монтгомери тянет руку. Его движение отрывисто, словно он хочет ударить её по щеке, выбить всю эту чёртову актёрскую игру, так она ему противна. Но ладонь замирает. Она освобождает её руку из плена, вздёргивается судорогой от прерванного желания ударить и нежно касается мокрой щеки. Эйдан прерывисто выдыхает, словно этот выдох должен стать последним. Глаза впиваются в бледную кожу, пальцы касаются глубокой ссадиной со швами. — Как ты прекрасна, Алиса. — Не успокаивается он, меняет интонации, как перчатки. Он только что кипел гневом и что теперь? Срывается на сухой страстный сип, проглатывает жгучее желание закричать и шепчет так, как шепчут влюблённые до безумия, не способные толком шевелить языком, жарко признающиеся, трепещущие от неудержимого желания. — Как же ты могла…раздать всю себя… разбросать в эту грязь…— А вот на сцену выходит разочарование. Оно громко вздыхает, смиренно складывает руки в паху, чашечками-лодочками крутит пальцы и грустно тупит взгляд. Монтгомери остывает, делает вдох глубже и сильнее. Секунда и она перед ним сорвётся, в его руках и под его взглядом страшной, раздирающей истерикой или напротив, застынет в страхе, ступоре, ужасе; а быть может ей станет всё равно, она захочет смерти мужа теперь по-настоящему, она проклянёт его, если уже не сделала этого. Его Алиса.

Отредактировано Aidan Montgomery (02.10.2016 03:08:03)

+6

6

Lana Del Rey - Gods & Monsters
[mymp3]http://storage.mp3.cc/download/22507081/b0JCTTJRb0RlUk9CR2p4RkNESVFrb29aMDF4Vmw2VlFDdEJGWWZqelhxMWdMaUE2Um9QSEJNQjl0MitYK2FncVhHb0czd1pZMkF2S3N6TlVieHlSQ0VMb0NUbElkYzEwd3F1QU1ST2djNDFJZTlqVXg5YVZXaTlORUU5OXgvakg/lana-del-rey-gods-and-monsters_(mp3.cc).mp3|Lana Del Rey - Gods & Monsters[/mymp3]
...Put your hands on my waist, do it softly,
Me and God, we don't get along, so now I sing.

«Я могу рассказать тебе о том, что было, пока тебя не было.
Я могу рассказать тебе об ужасах, творившихся в нашем доме, но только вот ты ведь скорее всего видел все сам, не так ли?
Я могу рассказать тебе об ужасах, живущих в моей голове все это время, но станешь ли ты слушать или усмехнешься, безоговорочно уверенный в своей маленькой победе надо мной и удовлетворительной актерской игрой своей неверной жены?
»
Если бы только она действительно преследовала цель оправдаться… Не бывшая никогда актрисой по своей сути, Алесса в совершенстве отточила навыки игры своей мимикой, голосом и жестами в зависимости от ситуации – ей так часто приходилось изображать горе, отчаяние, радость, и, чего скрывать, наслаждение, что ее жизнь стала сплошной игру в имитацию, и зачастую, просыпаясь утром, она и сама не знала, кем будет сегодня и какое из настроений придется ей разыграть перед миром. Но было в сегодняшнем дне одно отличие, перечеркивающее предположение о неискренности Монтгомери пару мгновений назад – ни одно из произошедших после выпитого бокала шампанского (да и это событие тоже) не было частью заранее прописанного сценария. Точнее, было, но не ее. Можно ли обвинять ее в том, что она слишком быстро сменила слезы на негодование, а безграничное чувство вины и стыда, которые испытывала при каждом новом взгляде на воскресшего мужа, на скребущую где-то в районе солнечного сплетения обиду?
«…Но я могу рассказать тебе еще и о том, что происходило за тяжелыми темными портьерами в номерах невзрачных отелей, в журнале посещений которых числится хорошо знакомая тебе фамилия, и она не моя. Скажи, об этом ты станешь слушать? Скажи, это ты не ожидаешь услышать от меня, не так ли?»
- Ты предпочитал не замечать таких очевидных вещей, - Алесса проводит кончиком языка по губам, усмехаясь, будто бы было это уместно здесь и сейчас, показывая тем самым внезапно охватившее ее… Безразличие? Возможно, но только вот напряженные до неестественной остроты скулы выдавали, что она далеко не так холодна и бесстрастна к тому, как жонглирует обвинениями, не предъявляя ни одно прямо, Эйдан. – Тебе понадобилось побывать одной ногой в могиле, чтобы, наконец, прозреть? – она все еще сидит в крайне неудобной позе, ведь иного не позволяет ей перетянутая тугими бинтами голень, отзывающаяся тупой болью на любое движение; руки, которые поддерживают корпус, побелели в пальцах и занемели, а еще – чуть подрагивали, и мышечный спазм сейчас казался ничем иным, как слабостью, вызванной одним лишь чувством. Страхом. И Алесса боялась, но, почему-то, продолжала нападать, считая, по всей видимости, что это может внести коррективы в идеальный сценарий сегодняшней ночи, автором которого был ее муж. -… Чтобы прозреть и увидеть, насколько я «прекрасна»? – не стесняясь быть острой в постановке акцентов в каждой из своих фраз, Монтгомери точно копировала один в один, прием за приемом Эйдана; в его зрачках плескался гнев – в ее уже давно танцевали языки яростного пламени, вот-вот грозящего вспыхнуть и спалить к Дьяволу этот театр до основания, за считанные секунды превратить в пепел и ветхие стены из прогнивших насквозь досок и крошащегося бетона, и ветхие чувства, с которыми некогда любящие друг друга больше всего на свете супруги, встретились после долгих лет разлуки; в его зрачках – отвращение, в ее – оно отражается, пожалуй, даже ярче, стирая границы между брезгливым отторжением и омерзением, подкатывающимся к горлу вместе с вязким и горьким комком желудочного сока; он упрекает ее в неверности – она отвечает ему встречным обвинением в том, что ему не нужна была верная жена, а точнее, ему вообще едва ли кто-то был нужен, кроме работы и иллюзорных научных вершин, куда ни один из его безумных проектов не смог бы пробиться. – Увы, но оказались те, кто смогли разглядеть это гораздо раньше… - и тут следует добавить «чем ты», но что-то мешает Монтгомери сделать это; быть может, она сомневается в том, что сама так считает, ведь любовь к Эйдану не была обманом, просто… Все сильно изменилось. Поэтому губами шепчет почти что беззвучно в театральную пылю темноту: -…Чем стало слишком поздно, - и мрачнеет в момент, а обрывки воспоминаний, выдранные из общей стройной картины, смешиваются между собой: и светлые, и наполненные грустью, и отчаяньем, и похотью – из всего этого выходит коктейль, который хочется скорее сплюнуть на пол, не чувствовать его «вкуса», забыть, не вспоминать! «Неужели все это было со мной? Неужели всем этим я была одержима и движима?..» - пытается отыскать ответ у своей совести Алесса, а та смеется ей в лицо, оставаясь безмолвной, и в этом вся Монтгомери – разве может женщина противостоять соблазнам, разве способна дать бой противнику, превосходящему ее по силам, когда даже внутри нее нет гармонии и согласия, будто бы все то, что составляло личность человека, враз разделилось на две половины, так и не научившиеся жить в мире между собой?.. Она может только последовать за тем, кто обещает ей не золотые горы, не роскошь и славу, нет – умиротворение; и наслаждение жизнью, которого уже забылся за годы невнятного и лишенного цели существования вкус.
«О, я могу в красках описать тебе этот вкус, мой милый, так, что ты и сам почувствуешь его на своих губах прежде чем примешься яростно сплевывать его, только подкрепляя мои догадки о том, что на самом деле причиняет тебе непереносимую боль – боль, рождающуюся из ревностного огня. Это едва уловимые медовые ноты на кончике языка, медленно превращающиеся в приторную сладость, как от крепкого миндального ликера; орехи в меду - вульгарное сравнение, но именно таким на пробу оказался грех. Стоит мне раскусить крепкое ядро фундука, и я чувствую, как медленно, где-то в районе бедер и выше, к низу живота, все наливается приятной сладострастной тяжестью, и руки сами скользят туда, где уже давно мешается нижнее белье.»
- Занятно, ты даже говоришь его же словами, - ей хочется рассмеяться в голос, когда осознания того, как, в сущности, похожи ее и любовь, и любовник, доходит до нее во всей полноте своего нелепого совпадения, аккурат после того, как затхлый воздух сотрясается фразой о том, что она «раздала всю себя», - Мне уже не вспомнить, когда это было точно, но, кажется, совсем недавно… Да, буквально пару месяцев назад, - Алесса расслабила спину и аккуратно передвинула ногу ближе к краю софы, меняя ее положение, а пальцы рук ее согнулись в картинном пересчитывающим что-то жесте, - Алистер сказал мне, что я еще чуть-чуть и я вся «раздарю себя на сувениры». Вы что, до сих пор вместе репетируете важные речи? – рассмеялась Монтгомери в голос, полностью отдавая во власть своей безумной и бездумной злости, в которой сгорала сейчас по мере того, как мысль о том, что Эйдан – жив, укреплялась в ее голове; ей было все равно даже на то, что супруг может в следующую секунду крепко ударить ее, это был бы предсказуемой исход такого выступления от примы вечера. Все, что делала сейчас Алесса – била в ответ, проверяя заодно то, где находятся границы терпения ее воскресшего благоверного, и это был почти что научный интерес: неужели возможно похоронить самого себя и остаться прежним?.. Эйдан, к слову, умудрялся поддерживать иллюзию того, что и правда мало чем отличается от того человека, коим был три года назад. Только вот от Алисы не осталось ничего; а Алессу было не за что любить – не тогда, когда она сошла с трапа самолета в JFK, и уж точно не тогда, когда целовала в макушку дочь, а затем этими же губами целовала любовника в лифте, когда он запирал грудной стон ладонью, второй рукой сводя женские руки над головой, вжимая податливое тело в холодную металлическую стену.
- Не смей обращаться ко мне так, - все еще нездорово улыбаясь и глядя горящими глазами прямо в глаза Эйдана, процедила сквозь зубы Алесса. – Не смей думать, что это поможет что-то исправить… Я свои ошибки не отрицаю, а ты свои? Ведь на вопрос ты так и не ответил. И я спрошу еще раз, но немного по-другому… - она, не взирая на боль в поврежденной голени, подползла по софе к самому ее краю и склонилась вперед, так сильно, что остались какие-то жалкие сантиметры до столкновения кончиками носов с мужем; она почти не дышала, но ощущала знакомый аромат, который не могла перебить ни осевшая на их с Эйданом волосы и одежду гарь, ни сырой и тяжелый запах плесени, поразившей, кажется, все вокруг в этом темном логове. – Почему ты вернулся?
Немигающий взгляд темных и вязких, как вскипяченная до критической отметки смола глаз, гипнотизировал и ввергал в состояние испуганного оцепенения – казалось, что в следующий момент единственное, что сделает Эйдан – это достанет из-за пояса пистолет и одним точным выстрелом заставит свою жену замолчать. Казалось, что именно этого Алесса и добивается.

. . .
No one's gonna take my soul away, I'm living like Jim Morrison,
Headed towards a fucked up holiday, monitor, squeeze, squeeze
And I'm singing: «Fuck yeah, give it to me,
This is heaven, what I truly want, is innocence lost

[AVA]https://67.media.tumblr.com/b108328d10baa17f90b0300e0a54e2b8/tumblr_oeac68njyD1us77qko2_250.png[/AVA]
[STA]Bernadette[/STA]
[SGN]https://67.media.tumblr.com/e22d151b9c7ec304d9e823aee5668565/tumblr_oeac68njyD1us77qko4_500.gif
Fortunes won by the boys with the guns, we are alone,
Nowhere to run.
[/SGN]

Отредактировано Alessa Montgomery (04.10.2016 21:16:00)

+7

7

Монтгомери был «по ту сторону» достаточное количество дней, месяцев, лет, - чтобы, как говорит его обожаемая супруга, прозреть; чтобы впитать в себя всю тайну людской сущности, до последней буквы и до последней, чёрт бы её подрал, запятой. Удивительно, но стоит тебе «умереть» - и новые горизонты, как новая книга с хрустом оплётки по швам, раскрываются перед тобой и дразнят красноречивыми строчками из каких-то неизвестных романов и драм. Ты садишься за стол, раскрываешь эту книгу тайн, трогаешь языком кончик пальца и медленно переворачиваешь страницу за страницей. И прозреваешь.
Монтгомери прозрел. Он испытал всю гамму чувств, какую может только испытать слепой, внезапно обретший зрение – чистое и ясное. Вся эта гамма красок, все образы, которые когда-то были непросто догадками, они были абсолютно неизвестными – всё это хлынуло с острейшей жадностью в одну единственную голову. И та готова была лопнуть как воздушный шарик, накаченный воздухом с чрезмерным усилием и разлететься на тысячу мелких совершенно бесполезных ошмётков, если те не собраны воедино. Эйдан держал собственную голову ладонями, кипел изнутри от распирающего чувства гнева, ярости, от острого желания уничтожать всё на своём пути до последней уцелевшей вещи, до последнего разбитого человека.
А потом всё ушло.
Как океанский отлив. Постепенно, шёпотом, со скрытой, но реально существующей покорностью. Всё отступило приблизительно за один жалкий час, за ничего не значащие шестьдесят секунд гнев внезапно сменился на милость, а после – безразличие. И это последнее чувство в списке пережитых Монтгомери эмоций, хранится до сих пор. Оно подчёркнуто жирным и переписано на следующую страницу, как самое первое и ведущее. И оно властвовало бы на самой вершине, в душе англичанина, оно заметно облегчало бы ему жизнь, превращало бы в беспристрастного, хладнокровного исполнителя и заказчика в одном лице, оно делало бы из него идеальную машину. Претенциозную машину.
---
Макс Фадеев - Лети за мной
[audio]http://pleer.com/tracks/5738265WPXp[/audio]

Не-ет. — Сухо тянет Эйдан, щурясь на один глаз. Его выражение лица становится вдруг скомканным и угловатым. Глубокие тени сомнительного освещения старого театра, собираются на шабаш у него под глазами, играют с бликами, отражающимися от толстых линз очков в аккуратной оправе, и порождают неприятную, словно высеченную из камня, гримасу. Такие можно встретить в старых итальянских или французских соборах, когда над мощами святых, склоняются в хищном оскале морды демонов. Эта морда поправляет очки на переносице, жадно затягивается только что закуренной сигаретой, да так, что щёки, впавшие под ровные ряды зубов, прилипают друг к дружке; Монтгомери сжимает пальцами до хруста сигаретный фильтр, но от этого дым только крепче и слаще и туже… — Чтобы прозреть и увидеть, насколько всё вокруг... — Щурится лоб, покрытый испариной, здесь просто очень влажно, щурится Эйдан, хмурит черные густые брови, прячет гримасу явной физической боли, словно ему сломали ребро, — пло-охо, фальшиво. — Он подбирает слова, это исповедь грешника, который осмелился и сам пойти на подобную фальшь. Так негуманно было инсценировать собственную кончину, играть на чувствах людей, больно бить в самое сердце близких и не оборачиваясь идти прочь от кладбища, прячась в тенях, убедившись в собственном упокоении и помпезности церемонии; прячась за высоким воротником пальто. Но все эти чужие слёзы, горе близких, отголоски дружеской, - о не смешите насчет друзей, - скорби того стоили. Это фальшивая монета, подброшенная старику Харону, показавшему Монтгомери новый мир – мир лицемерия, лжи и порока. Те, кто мнил себя друзьями оказались подлыми врагами; те, кто клялся в вечной любви, попали в капкан измены и добровольно остались там. Вся людская сущность, словно дерьмо, всплывшее из канализации в сточные воды городской речушки, всплыла на поверхность, смердя нечистотами за версту. Монтгомери теперь знал, чего стоит мужское рукопожатие, брошенное небрежно «друг», но вроде, как и со смыслом и это женское «люблю» из-под полуприкрытых ресниц. Эйдан невольно вспоминает эту интонацию, улыбку, взгляд и думает, как же можно было так умопомрачительно играть тогда и так бездарно имитировать сейчас?!
Англичанин склоняет голову к левому плечу, кажется, будто правым глазом ему куда удобнее следить за собственной супругой, а левый притворно щурить, теряя в нём драгоценный фокус. Он видит бледное лицо Алессы, испещренное ссадинами, словно в плохой кинокартинке, в недописанной картине, в непереданном до конца театральном образе. Она для него предстаёт во всей своей красе «наполовину». Но Монтгомери считает это весьма символичным: эмоции, вздрагивание острых крыльев носа, дрожание тонких бледных губ, надменность взгляда – всё это вроде бы и существует, да не совсем. Она упрямо, но слишком хорошо прячет свою вторую половину в сжатых кулаках, только что отпущенных Эйданом из смертельной хватки.
Британец опускает глаза на собственные руки. Со стороны, возможно, словно чувствует вину и прячет взгляд, чтоб скрыть очередной прилив злости. На деле, он чувствует, как нестерпимо зудят самые кончики пальцев. Кажется, будто он прижался подушечками к раскалённой плите, или резко опустил руки в кипяток, обваривая кожу кистей. На деле – это острое желание махнуть ладонью, расслабив её для пущего эффекта, и приложить её о ледяную женскую щёку. Не с целью навредить, но с мыслью о том, что эта женщина еще способна чувствовать боль и выпадать, как птенец из гнезда, из этой выдуманной истерики, накрученной всплесками собственного характера, собственного эго.
Монтгомери улыбается. Улыбка кривится и превращается в усмешку. Она сама плавно, будто в танце, раскрывает перед ним мягкие подробности её неодинокой жизни. Она смотрит прямо, он – тоже. Она говорит громко, чеканя по-английски каждое слово с привычным акцентом, он – молчит и разжимает в судороге пальцы, она хлёстко смотрит, делает жадный взмах ресницами – он не моргает. Он демонстрирует невероятную для его чёрного характера, стойкость внешне, а на деле кипит изнутри. И бурление это никак нельзя остановить, оно вот-вот вырвется из Монтгомери нескончаемым потоком брани, взорвётся внутри его тела, заставив британца, наконец, мотать руками, метаться по сцене, играть!
Нисколько. — Вдох-выдох, — В английском языке, — Монтгомери проглатывает натужную паузу, морщится, словно из глотки слова выдираются с исключительной болью, а мысли, с тем же ощущением - из черепной коробки. Он щёлкает пальцами - вспомнил, — один миллион пять тысяч слов – этого ничтожно мало для того, чтоб выразиться правильно и подчеркнуть свою индивидуальность. Приходится делить эти слова с другими. — Он глухо сглатывает, рассеяно жмёт плечами, сладко потягивает сигарету, чуть опускает голову, безразлично выдыхая под себя едкий дым и двигает стул, приближаясь к Алессе на опасно близкое расстояние. От неё пахнет шампанским, духами, каким-то сладким кремом от которого саднит нёбо. Монтгомери жадно вдыхает, поднимает глаза, впиваясь сквозь бликующую линзу в широко распахнутую лазурь.

Почему ты вернулся?
Он не торопится отвечать. По-прежнему непозволительно медленно курит, а в голове вопрос отражается горячим эхо. Монтгомери владелец завидно богатого воображения. Он кренит голову к другому плечу и в голове повторяет её вопрос, добавляет придыхания и ему нравится, как эта фраза звучит в столь интимной интонации. Он улыбается и не прячет эту улыбку, а быстро сметает её с лица, меняя на жесткое равнодушие и хлёсткий взгляд – в его голове вновь звучит голос Алессы, но сухой, черствый, а потом монотонный, а следом и он пропадает, добавляя к гримасе Эйдана нескрываемой жестокости, желания порвать на части, заостряет скулы, брови, растягивает плоские губы в длинную, уродливую струну, - Эйдан слышит в своей голове, как удовлетворённо стонет его жена, выдавливает эту фразу снова «зачем ты вернулся?»,не может договорить, срывается на хрип, изгибается змеёй, впивается пальцами – когтями в чужую кожу.
Стул, на котором только что сидел британец с лязгом переворачивается. Глухим, но метким пинком, Эйдан отправляет его в зал, разбивая старую древесину вдребезги.
Зачем я вернулся? — Гнев мгновенно сменяется покоем. Монтгомери прячет в карманы руки, вытягивается в статно-стройную струну, ровняет по идеальной линии собственные плечи, горделиво вскидывает подбородок. Секунда и он сутулится, ломая картинку бесподобного перфекциониста, горбится словно старик, горой нависает над Алессой, скрывая её лицо за собственной тенью. Он стоит у её плеча, смотрит вперёд, на дрянную обшивку дивана, на отёкшую лодыжку, демонстративно выставленную вперёд. Он ловит себя на мысли, что сомкни он на отёкшем суставе два пальца и нажми хорошенько на эту болезненную шишку, она вскрикнет, и замолкнет навсегда. И, быть может, стоит так и сделать? Взамен, Монтгомери касается бинтов, удерживая себя от неутолимого голода, от жажды, от тяги больного наркомана, причинить боль.
Боль.
БОЛЬ!
Затем, что ты летишь в пропасть, Алесса. — Мурлыкающий тон, вмещающий в себя нежность, сухость, мелодичность, баритонистость, сарказм, улыбку, искреннюю и не очень. — И, если ты полагаешь, что тебя подхватит в танце твой любовник...— Монтгомери медленно наклоняется ближе к её уху, не скрытому тяжелыми локонами. На мочке выразительный порез. Ухо красное. Сочное. Монтгомери жадно сглатывает. — Ты глубоко ошибаешься. Он сам тебя туда толкнул... — Голос срывается на шёпот. Манящий. Жаркий. Сухой, как будто при тяжелой лихорадке.
Ах, да. А где он был сегодня? — Эйдан распрямляется, передаёт вопрос двум людям в дверях. Те молчат.
Где он сейчас? — Британец демонстративно озирается. Заглядывает за пыльный занавес, поднимает голову, глядя на старые деревянные перекрытия потолка – может быть там скрылся герой-Алистер? — Где же был мой милый верный друг, когда ты без сознания летела в кювет? — Давит на больное Монтгомери, шагает вперёд, навстречу собственной жене, бросает собственное тело на диванную кушетку у её ног, двигается – ближе, ближе, ближе. — Может рассматривал «прекрасное» в другой? — Бледные губы Монтгомери кривятся в довольной улыбке. В такой, какую выжимают из себя социопаты, маньяки, убийцы, мучители. Но он такой лишь на словах, едва ли – на деле. Сохранность и благополучие его супруги, его семьи, его девочек превыше всего. И для того, чтоб отогнать оголодалых по весне щеглов, стоит выступить из собственной сырой могилы. Хотя бы раз. И остаться здесь на всегда.
Монтгомери лукаво щурит оба глаза. Ему не страшно, даже если она сейчас от всей души ударит его по щеке ледяной тяжелой ладонью.
Ему не страшно.
Он жаждет этого сейчас больше всего на свете.

Отредактировано Aidan Montgomery (09.10.2016 23:10:13)

+4

8

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
[audio]http://pleer.com/tracks/13996932uYe3[/audio]
I am siren, I am ivy, I am no one, I'm nobody,
I am longing for your honey, I am longing for your love.

«Мой дневник мог бы начаться со слов, например, таких: «Прошло уже четыреста двадцать два дня, а я все еще люблю тебя, как прежде.», только вот такая откровенная ложь мне претит – странно, наверное, подобное слышать, ведь моя жизнь целиком и полностью соткана из поддельных фактов и гнусавого вранья, но, справедливости ради, это никогда не приносило мне удовольствия. Я играла – да, притворялась – почти что всегда, но делала это больше механически, ежели по зову сердца; я подчинялась импульсам тела, а не души, потому-то и стою сейчас на краю обрыва, за которым зияет чернильная пустота, готова поглотить меня с головой и не оставить ни строчки в память о том, что когда-то жила женщина с таким-то вот именем. Наверное, это и к лучшему, потому что ушедших поминают либо чем-то хорошим, либо никак. Никак – то идеально подходящее мне слово, оно описывает меня всю, от макушки до пят, от первого изданного мною звука и до последнего вздоха; я –  эфемерное нечто, плывущее по течению будних дней, я – выцветшая фотография, на которой и лица-то не рассмотреть сквозь уродливые шрамы времени на глянцевой бумаге, я – дырявая душа, по пустоши которой уже давно гуляют одни лишь холодные сквозняки. Именно с таких слов начинался бы мой дневник – предельно честно, немного грустно, но все же правдиво. После такого вступления, обвинять меня можно было бы разве что только в чрезмерной жалости к себе, и я не стану даже спорить – мне действительно чертовски обидно за то, кем я стала, когда ты оставил нас, ведь это заставило меня прозреть. И я прозрела, но отмыться от совершенного уже не представлялось возможным, а жить с грызущим чувством вины – наказание вышей меры своей возможной жестокости. Идет уже четыреста двадцать третий день, а я все еще борюсь с желанием проверить, принесет ли мне воссоединение с тобой, пусть не на этом свете, на где-то там, за чертой, того покоя, что я жажду. Надеюсь, что если в ближайшее время эта наша встреча случится, ты будешь готов простить меня за то, что я тебе расскажу…».
В голове Алессы почти никогда не бывает тишины – если вдруг пропадают гудящие голоса, если утихает отбивающая тревожный ритм кровь в венах, вздувшихся на бледных висках, если становится внезапно тише зловещая какофония, в которой различим детский грудной смех, женские стенания, мужской сладострастный шепот над самой мочкой уха и чьи-то неразборчивые крики, то на смену приходит эхо собственного же дыхания, в котором всегда различима одно лишь чувство – чувство страха. Но даже оно не способно было удержать взметнувшуюся в воздухе женскую кисть, в жесте полном одновременно привычного изящества и дикой ненависти – пощечина острая и точная накрыла мужскую щеку и глухой хлопок от соприкосновения кожи к коже разлетелся по мрачному залу, переворачивая и поднимая в воздух стройный столпы пыли. Мимолетный порыв без предшествующих размышлений о том, к чему это может привести – именно так женщина жила последние несколько лет, так есть ли хоть какой-то смысл пытаться изменить что-то сейчас? Пусть увидит, что от некогда спокойной и покорной супруги его осталось.
- Ты пытаешься ранить во мне то, что уже давно мертво, - сквозь плотно сжатые зубы, но не от переполняющей злости и обиды, а для того, чтобы боль в деснах хоть немного, но отвлекала от творящегося вокруг театра абсурда, процедила Алесса, непрерывно смотря на медленно меняющееся лицо мужа. Отсутствие нормального освещения и скудные отблески закрытой дырявыми облаками луны на бархатных обшивках ветхой мебели оказались тем, что воссоздало идеальную обстановку для возвращения из мира мертвых такого человека, как Эйдана. При «жизни» бывший весьма скрытным, восставший Монтгомери, судя по его постоянно бегающему взгляду от одно края сцены до другого, по кратким зрительным контактам со стоящими в тени запасных входов наемниками, так и не смог освободиться от своей паранойи, но приобрел весьма занятную способность – быть перевертышем, жонглером собственных эмоций, и достиг в ней того уровня, когда знавшая ранее супруга, как свои пять пальцев, жена, сидела сейчас всего в нескольких сантиметрах и осознавала бессилие и неспособность угадать, что же скрывается за ползущей, подобно змее, по тому месте на лице Монтгомери, где все еще алеет след от женских пальцев, стиснутых вместе для удара, улыбкой.
«Я все еще остаюсь предсказуемой для тебя, мой милый? Ты расстроен? Ты удивлен?» - Алесса чуть склоняя голову на бок, неосознанно, но в точности копируя повадки Эйдана, но если у него получается одним точным взглядом забираться глубоко под кожу и сливаться воедино с мыслями своей женушки, жадно вдыхая полной грудью смердящее амбре из кисловатого страха и чувства стыда, что от нее исходит, то у самой Монтгомери не хватает силы духа для того, чтобы заглянуть в глаза своему спасителю и своей погибели в одном лице, и лицо это – родное, горячо и страстно любимое и столь же страстно некогда ею же преданное.
- Имя твоего «милого верного друга» на моих губах - истлевшие давно угли, - усмехнулась горько Алесса, отодвигаясь чуточку дальше, почти что капитулируя пред безупречно спланированной словесной атакой Эйдана. –… Что потухли, угасли, остыли – так бывает, так очень часто бывает, когда следуешь за вспыхнувшей искрой, но со временем понимаешь, что она не сможет греть вечно, - в этом она, Алесса, вся. Талантливая актриса, достойная звания примы шекспировского театра, излишне патетичная там, где неуместны красивые речи и драматична там, где никому не интересны чужие переживания. – Мне нет дела до того, что и в ком ищет сейчас Алистер, мне нет дела и до того, почему ему вздумалось толкать меня в пропасть, - она переводит взгляд на Эйдана вновь, изо всех сил пытаясь держать подбородок высоко, ровно и гордо, будто бы ей совсем не страшно, будто бы надеется на то, что подобием властного взгляда сможет одурачить своего мужа, - Но мне есть дело до того, почему в момент, когда я почти что достигла, скажем образно, «дна», ты вдруг оказался рядом и подхватил меня за секунду до… - Алесса запнулась, замолкла и стыдливо потупила взгляд вниз, - Зачем? – ей не нужно пояснять, что она имеет ввиду – Эйдан бы понял ее и без слов, по одному только взгляду затянутых влажной соленой поволокой глаз, молящих не то о прощении, не то об искуплении грехов. Только вот для первого Монтгомери, скорее всего, был слишком зол на свою жену, а для второго не имел за пазухой рясы священнослужителя.
- Зачем? – повторила Алесса, снова приближаясь к Эйдану и дотрагиваясь дрожащей рукой до его ладони; она неуверенно, но все же накрыла ее своей ладонью и потянула к себе; она положила его руки на свою шею, призывая будто бы сжать ту крепко-крепко, до глухого хруста ломающейся чужой жизни. Ее щеки снова намокли, а веки налились свинцом, опускаясь и погружая Алессу в темноту. Она была уверена, что через пару мгновений сроднится с ней всегда. Она будет рада принять это от рук того, кого предала вопреки данному перед именем Божьим слову.
«Ты вернулся для этого? Ты вернулся для того, чтобы поменяться со мной местами. Ты вернулся для того, чтобы бросить горсть земли на крышку гроба, в котором будет лежать мое, отмеченное печатью твоей ревности, тело…Не так ли, мой милый?».

...Goes through my head and back, gunshot, I can't take it back.
My heart cracked, really loved you bad,
Gunshot, I'll never get you back.

[AVA]https://67.media.tumblr.com/b108328d10baa17f90b0300e0a54e2b8/tumblr_oeac68njyD1us77qko2_250.png[/AVA]
[STA]Bernadette[/STA]
[SGN]https://67.media.tumblr.com/e22d151b9c7ec304d9e823aee5668565/tumblr_oeac68njyD1us77qko4_500.gif
Fortunes won by the boys with the guns, we are alone,
Nowhere to run.
[/SGN]

Отредактировано Alessa Montgomery (22.10.2016 14:12:22)

+5

9

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
A Perfect Circle — Judith(Renholder Mix)
---
[audio]http://pleer.com/tracks/4634689sxNv[/audio]

Старая сцена театра будто создана во всей своей ветхости для острой, искромётной игры одного актёра, распаляющегося над хрупкими дощетчатыми полами, отбивая их тычковым, размашистым шагом. Эйдан невероятно живой в своем тёмном воплощении. Он меняется на глазах, искажается саркастической ухмылкой и в следующую секунду резко разворачивается на пятках являя Алессе оскудевшее на мимику, остывшее и неприятное лицо – оно всё в мелких росчерках мимических морщин от еще свежего волчьего оскала уродливой улыбки, но теперь совершенно неподвижно. Скулы – как острые углы, о которые легко можно переломать рёбра, как лезвие ножа, только что снятого с точильного станка. Монтгомери уродлив и красив в этой своей игре. Да только не понять, где на самом деле рекой льётся истина из суетливых и беспокойных уст британца, а где она искажается под цветастой призмой тайн, лжи, лести, сарказма и безразличия. Монтгомери падает обратно к кушетке, усаживается на неё, втыкается, заставляя испуганно поджимать разбитые лодыжки. Кушетка делает вялое «Пуф», из-под неё вырывается сноп древесной пыли, оседающей на безупречно начищенных туфлях Эйдана Монтгомери. Трагично-драматичная пауза повисает в воздухе вместе с запахом старых кресел, дорогой, но веткой обивки, изношенных косяков, плинтусов, увесистого, пыльного занавеса. Где-то на бельэтаже что-то отламывается, падает, скрежещет об пол, заставляя глаза англичанина затравленно дёрнуться в сторону. Нет, это не страх. Это привычка защищать свою собственную шкуру от любого беспардонного вмешательства, от любого вреда. И, знаете, не только свою.
Монтгомери опрометчиво отвлекается на посторонний шум. В ту же секунду, едва Алессе удаётся проглотить каждое слово собственного супруга, раздается звонкая пощёчина. Голову британца жадно откидывает к противоположному плечу, очки в блестящей роговой оправе соскакивают на кончик носа, демонстрируя весьма недурное, гармонично сложенное лицо, лишенное постороннего аксессуара. На покрытой щетиной щеке, моментально всплывает алый отпечаток пощёчины. Это не просто женский каприз, демонстрация характера или изощрённая форма флирта, это вложенная в удар ярость. Ярость, которая не способна силой заставить сжать кулак и ударить по-настоящему. Но это Алесса, её внутренний мир, её внешняя хрупкость, её необычный склад ума не похожий на другие, не позволяет ей ударить крепко сжатыми пальцами. Не позволяет ей ударить так его. Эйдан поджимает губы, не поворачивая головы. По выпуклым скулам ползут желваки, он накусывает зубами собственную челюсть, ощущая, как всё горит под кожей. Она не пожадничала, вложила в удар всю силу, которая только может собраться в одной изящной руке этой женщины здесь и сейчас. И её достаточно, даже несмотря на то, что она едва может стоять на ногах от слабости и страха? Монтгомери вытягивает губы вперёд, закрывает глаза и шумно тянет воздух крупными, раздувшимися ноздрями. Во рту наворачивается неприятная жидкая слюна, которая мгновенно наполняется приятным привкусом крови. Приятным и Монтгомери жадно глотает эту слюну вместо того, чтоб демонстративно сплюнуть её под ноги собственной супруге. Ладонь минует собственную щеку в секундном порыве прижаться к собственному лицу, чтобы кожей впитать силу звонкого удара. Но вместо этого, Эйдан плавно поправляет на переносице очки, разжимает окаменелую челюсть, хищно приоткрывая рот так, что из-под верхней губы выступают белоснежные кончики клыков. На его лице нет ни одной эмоции, позволившей бы сейчас Алессе расслаблено опустить плечи. Монтгомери находится в сбитом положении тугого, колючего комка, бесцветного на вид, но угрожающего взрывом тысячи острых иголок. Он медленно поворачивает голову в прежнее положение, чтобы взглянуть на неё прямо. В театре так тихо и недвижимо стоит воздух, что слышно, как хрустят его шейные позвонки, хлёстко отброшенные в сторону вместе с головой. Эйдан приоткрывает рот – и хрустят верхнечелюстные суставы. Он весь, как гуттаперчевая кукла, как болтающаяся фигурка марионетки, такой же дребезжащий и, кажется расхлябанный минутой раньше, но собранный до безобразия строго сейчас. Пауза затягивается и становится смертельно напряженной. Кажется, будто британец вот-вот выбросит вперед ладонь и цепкими пальцами вопьётся в её лицо, схватит за подбородок сминая щеки, притянет к себе до боли в зубах и прорычит ей прямо в губы о том, как следует вести себя женщине зрелой и разумной. И это самое «кажется» начинает превращаться во вполне вероятную реальность. Вот Эйдан разжимает на собственном колене пальцы, он наверняка готовится к броску, вот медленно выдыхает после затяжного вздоха, отпуская натянутый округлым животом ремень. Мышцы под дорогим костюмом сжимаются в угловатые, разноразмерные камни, но…
на бледном лице, очерченном грубой черной щетиной, такими же густыми насыщенного цвета бровями, вдруг проступает улыбка. Она зарождается на кончиках губ, вздрагивает, дергается в попытке сбежать с этого некрасивого лица куда-то за уши, но вместо этого цепляется за щеки и тянет их, тянет назад, обрисовывая скулы и глубокие впадины на щеках, романтично именуемые ямочками. Она озлобленно рычит ему в ответ, как волчица, загнанная в угол вместе со своими щенками. Она отчаянно обороняется, не теряя чувства собственного достоинства, демонстрируя свою силу, только не применяя её, просто огрызаясь. Даже морщинки на переносице и хмуро сведенные дрожащие брови – всё выдает в ней затравленного зверя. И этот рычащий голос из-под плотно сжатой челюсти не пугает, он заводит охотника, готового вскинуть ружьё для рокового выстрела. Монтгомери поджимает губы, глотает горькую слюну, бродит в судороге тёмными глазами по её бледному лицу, замирает взглядом на скривившихся губах и ничего не отвечает. Ему куда приятнее быть созерцателем здесь и сейчас и не размениваться на слова до тех пор, пока этого не потребует случай. Она заговаривает о Голде не сразу. Прежде, её разбирает явная внутренняя борьба, за которой пристально следит Монтгомери. Будучи обманутым однажды, он ждёт подвоха снова даже тогда, когда, казалось бы, лгать не следует. Не в выигрыше сейчас миссис Монтгомери, со всем её шармом, яростью, и чрезмерной решительностью, которую ей удаётся бесподобно играть. Эта сцена не для Эйдана, эта сцена для неё. А, вероятнее, для них обоих и англичанин плывёт в злобной широкой улыбке. Она заговаривает, может не смело, может отстранённо, говорит красивыми эпитетами, навевающими драматизма. — Егеря, проходящие службу в заповедных лесах, тратят бесконечные часы на долгие походы по хоженым тропам в поисках непотушенных кострищ. Знаешь ли ты, на что способны едва занявшиеся угли, плохо затоптанные чьим-то сапогом? Знаешь. — Делает вывод Эйдан, чувственно вскидывая брови, изгибаясь лицом в угловатой, но на удивление мягкой улыбке. Не хватает разве что ладони, которая ласково погладила бы женщину по щеке. Его руки покорно сложены на коленях, спина вытянута в струну и только лицо играет наибольшую роль в этом представлении. — Угли рождают пожары. Пожары поедают всё. Выжигают всё. Не оставляя ничего живого. — Она отстраняется от горящего взгляда Монтгомери, он так увлечен, что сам не замечает, как меняется в лице. Но замечает, как расстояние между ними теряет свою интимность, а потому, настойчиво двигается ближе следом. — Если кажется, что угли гаснут и искры больше нет, подойди ближе…и убедись…что они действительно погасли. — Голос британца медленно падает интонацией, тембром, громкостью. Он переходит на вкусный, тёплый шёпот. И если бы Монтгомери был способен дотянуться, то шептал бы ей это прямо в лицо. Нос к носу, не давая сделать и шага назад, отползти, отстраниться. — А если нет… — Брови дёргаются вверх, также выразительно содрогается верхняя губа, заставляя от чего-то сделать прерывистый сильный вдох. Ажиотаж. Возбуждение. Всё и сразу. — Угли надо топтать. Заливать водой до тех пор, пока они не станут холодными на ощупь. Ты понимаешь меня, Алесса? — Вопрос в глазах, секундная пауза и она, вопреки его словам силится прикончить свои, вытягивая вереницу гласных и свистящих согласных дальше его сложносоставного предложения. Она опускает глаза, но говорит о безразличии и неосведомлённости, зовёт свои угли по имени и настойчиво прячет взгляд, что перестает нравиться Монтгомери ровно тогда, когда это случается. Он сжимает челюсть, слышит, как скрепят резцы друг о друга, но терпит, он понимает. Всё прекрасно понимает. Она не даёт ему ответить, отвлекает случайным прикосновением к его рукам. Титанический труд не отнять их с опаской прочь, поджав ближе к собственной груди, а оставить покорно лежать на коленях до тех пор, пока ледяные пальцы Алессы пробираются под угловатые треугольные костяшки его пальцев и сжимают ладонь. Британец опускает глаза и наблюдает весь путь своих собственных рук, бережно уложенных на её тонкую, изящную шею. Монтгомери шумно выдыхает через рот, покрывается прохладной мелкой испариной, чувствуя беспощадно бьющуюся кровь о стенки выступающей артерии. «Ух-ух-ух» тонкие ткани глубоко под кожей, как голубки, заключенные в строгую клетку для фокусов, бьются о прутья в бесполезной попытке выбраться наружу. Им хочется пробиться сквозь тонкую кожу женщины и просочиться по линиям «жизни» ладоней Эйдана под кожу к нему и забить там проклятый набат. Чтобы всё пылало и сжигало его изнутри. Монтгомери трогает большими пальцами уголки её губ, хотя по всем принятым канонам и правилам, он должен беспощадно стискивать ладони на шее, ломая хрящи. И он стискивает, да только меньше, чем в половину силы, до этого приятного головокружительного удушья. И пока кожа скрипит на коже, становясь плотным ошейником-аксессуаром для неё, она – плачет, медленно закрывая глаза. По сухим холодным щекам бегут солоноватые теплые дорожки. Их хочется жадно слизать шероховатым языком, как собаке. Провести им от ямочки на подбородке вверх, через всё лицо, даруя наслаждение, отвращение, брезгливость и странный изощрённый экстаз. — Затем, что никто… — Змеиный шепот вместе с руками пробирается под одежду и кожу. Монтгомери садится так близко, что собственными ушами слышит, как стучит внутри неё кровь. Прекрасная мелодия жизни. Подумать только – одно движение и её можно резко прервать. Нажать на кнопку «стоп». — …никто не может причинить боль моим девочкам… — Алессе лучше зажмуриться, потому что раскалённый шепот опасно касается её губ. На последнем слоге первого слова фразы, прозвучавшей нараспев, губы касаются её подбородка, нижней губы, кончика носа. Монтгомери ищейкой ведет носом по её лицу до самого лба, мокрого, рассеченного. Опускает глаза к глазам, стискивает ладони, даря цветные круги перед плотно сомкнутыми её веками. — Ты так красива в этом своём отчаянии…— Большие пальцы на ладонях пробегают по щекам, размазывая слёзы через мелкие порезы на тонкой коже. Её начинает беспощадно саднить. Наверняка, ей неприятно, больно и страшно. Это лучшие чувства, чтобы знать наверняка – ты жив. — Я хочу танцевать в нём…с тобой…Я заслужил. Я вытащил тебя со дна. — Эйдан оправдывает своё невнятное геройство, просит плату. Дорогую и даже слишком. А потом снова повторяет, — Потому что никто не может причинить боль моим девочкам… — И проводит ладонью по волосам, пряча их с лица. Хватка на глотке ослабевает в ту же секунду.
[icon]https://67.media.tumblr.com/5f6dffe67aebdb26f16ba293de9a808b/tumblr_oeac68njyD1us77qko3_250.png[/icon][sign]https://67.media.tumblr.com/93dcb5a0fc5f53b713ef65880d427fb8/tumblr_oeac68njyD1us77qko5_500.gif[/sign]

+7

10

За музыку благодарим Дейну, а лучше - еще раз смотрим то самое видео.
[audio]http://pleer.com/tracks/564981734FE[/audio]
I'm sick and then I'm well,
So full, so empty still,
You leave me wanting.

«Ты хотел, чтобы я всегда была верна тебе и мне казалось, что ничто не сможет помешать мне сохранить данную клятву, ведь весь мой мир сузился до одного твоего образа – куда ни глянь, везде видела твое отражение, черты твоего лица на мутной глади залитого дождем стекла, тени твоего силуэта, ускользающие от меня в сумраке пустынных улиц, они следовали за мной даже тогда, когда нас разделяли океаны, они обнимали меня и просили, чтобы я не боялась темноты, ведь она говорила твоим голосом. Ты хотел, чтобы я посвятила всю свою жизнь лишь одному тебе, хотел, чтобы возвращаясь домой, всегда мог взять мое лицо в свои ладони и обнять крепко-крепко, чувствуя, как моя любовь, выраженная через горячие касания и искренние улыбки, становится самой надежной опорой и лучшей поддержкой в любых из твоих начинаний. Ты хотел стать для меня всем. Ты заменил собою целый мир, который был открыт передо мной, а потом решил просто вычеркнуть себя из моей жизни – не одномоментно, но достаточно для того, чтобы я перестала ощущать себя нужной и защищенной. Чем глубже ты погружался в свои несбыточные мечты и безумные идеи, тем меньше тепла от твоих прикосновений я чувствовала, а без него я умирала, как цветок, жадный до солнца, умирает со временем в темноте. И однажды я поняла, что ты… перестал быть тем человеком, которому я клялась в верности; а иному хранить ее я не была обязана.» - закрывая глаза в момент, когда руки Эйдана коснулись ее шеи, Алесса представила, что внутри нее сейчас – море; бесконечная лазурная гладь, не тронутая ни одной шальной белогривой волной, гладь зеркальная и пугающе прекрасная в своей обманчиво-прозрачной бесконечности. Внутри нее – смиренное спокойствие, с которым встречаются лицом к лицу со смертью люди, истоптавшие дорогу жизни вдоль и поперек, уставшие от бесконечной прогулки и готовые обручиться с вечностью в обмен на освобождение от бренных костей, которые стали непомерно тяжелыми. Внутри нее – штиль, и кажется, будто бы вся та буря эмоций, одолевавшая ее всего несколько мгновений назад, просто растворилась, сгинула в безмятежной синей пучине – даже в светлых прожилках глаз нет былого огня и искры, готовых спалить к чертям этот проклятый старый театр вместе со всеми гостями, приглашенными и нежданными. Штиль – обманчивое спокойствие, потому что после него непременно грянет…
Шторм. Внезапный, безудержный, величественный – водоворот, утягивающий в чернильную бездну корабли, попавшие в западню могучей стихии. Шторм – ревут под мужскими пальцами вены на женской шее, кипит кровь, все тело напрягается, сопротивляясь, пытаясь бороться, но больше для вида и потому, что «так заложено природой», ежели потому, что действительно хочется хвататься за ускользающее из легких дыхание. Ощущения сменяют друг друга слишком быстро, так же, как и яркие, но бесцветные всполохи перед помутившимися от асфиксии глазами, но Алесса чувствует, как восхищенный страх захлестывает ее с головой и заставляет все внутри кружиться на дьявольской карусели – она никогда не испытывала подобное от Его рук, ведь он предпочитал ласкать и окутывать нежностью, возможно, доказывая самому себе, что он может контролировать своих демонов хотя бы в моменты близости с хрупкой женщиной, которая может сломаться, если надавить чуть сильнее, если укусить чуть крепче. Она никогда не испытывала подобное от рук своего мужа, и потому не боялась сейчас, нет – восхищалась, что он наконец-то смог быть честным с ней до конца, и если эти же пальцы, что некогда (но память говорит, что уже очень и очень давно) гладили, сейчас сдвинут позвонки и переломают их одним резким движением, то это будет значить, что он действительно этого хотел.
«…Потому что никто не может причинить боль моим девочкам», - маленьким, металлическим, сверкающим шариком отскакивает последняя произнесенная мужем фраза в сознании Алессы; она не просто повторяется по кругу эхом, наслаиваясь с каждым разом звук на звук и смешиваясь во что-то едва различимое, нет – она звенит, с каждым новым «ударом» о стенку черепной коробки, где-то глубоко в подкорке, становясь все громче и громче, до противной рези в ушах, до цветных кругов перед глазами и отчаянных попыток схватить ртом хоть немного воздуха. До дрожи на кончиках пальцев рук и ног, до дрожи в губах – вся боль, весь страх, все наслаждение и все мысли, роящиеся в голове Алессы с момента ее последнего пробуждения, слились воедино, в тот самый момент, когда хватка Эйдана на ее горле стала до больного удушающей и приятной, как самый страшный из грехов. Сколько их было на счету Монтгомери? Кажется тому, кто следит за всем происходящем из поднебесья, нужно записать еще один к уже имеющимся, ибо вряд ли она сможет теперь отказаться от в точности такого же чувства.
-…Кроме тебя, - хрипло и сипло шепчет Алесса, обхватывая шею своими холодными ладонями и смотря на Эйдана в свысока, запрокинув голову назад, а по ее губам ползет усмешка: и как только она раньше не смогла этого понять, как только не заметила присутствие кого-то некогда близкого, а теперь – лишнего, в своей жизни, в их с Мэдисон жизни. Эйдан смог сохранить верность своему слову даже после смерти – не этому ли он вернулся научить свою нерадивую женушку, которая столь высокими моральными принципами не отличается?
- Однажды тяга к контролю над всем, до чего ты можешь дотянутся, утянет-таки тебя в могилу, и нас, твоих девочек, вместе с тобой, - с интонацией безумца и уродливой широкой улыбкой от уха до уха шепчет Алесса, все так же растирая то место, где сомкнулись ранее пальцы Эйдана в испытании для его истинных желаний и намерений. – Будешь ли ты винить себя в этом так же, как я винила себя в твоей смерти? – она щурится, но быстро отводит взгляд, не успевая заметить и разгадать новых намерений Эйдана. Он подается вперед и хватает ее за предплечье, притягивая к себе – она не сопротивляется, теряясь в догадках относительно того, что произойдёт дальше. Монтгомери перехватывает ее за руки и тянет вверх, призывая встать – Алесса шипит, выворачивается, но вдруг так же резко, как и начала свое сопротивление, сдается. Закусывает губу, когда ей приходится встать на травмированную ногу. Закусывает сильнее, до крови, когда ей приходится сделать шаг. Второй. Третий – на середину сцены.
Она будет танцевать с ним так долго, как он хочет. Она будет двигаться в такт той мелодии, которую он прикажет сыграть для них. Она будет даже улыбаться, если ему вздумается увидеть на ее лице улыбку – ни единого возражения, ни слова против, лишь немое и слепое подчинение на грани с раболепством. Она будет его марионеткой – следовать за велением его руки даже против собственной воли. Она сделает все, что ему нужно.
-… Так что же, - ладонь в ладонь, вторые ложатся на женскую талию и мужское плечо, - Что тебе нужно? – вопрошает Алесса, стискивая зубы в ожидании первого шага в их танце и первого хода в игре ее мужа – эту партию ей не выиграть, но, быть может, представится со временем шанс взять реванш?

Save me, It's our only chance.
Take me, there's no going back.

[AVA]https://67.media.tumblr.com/b108328d10baa17f90b0300e0a54e2b8/tumblr_oeac68njyD1us77qko2_250.png[/AVA]
[STA]Bernadette[/STA]
[SGN]https://67.media.tumblr.com/e22d151b9c7ec304d9e823aee5668565/tumblr_oeac68njyD1us77qko4_500.gif
Fortunes won by the boys with the guns, we are alone,
Nowhere to run.
[/SGN]

+6

11

You only see what your eyes want to see
How can life be what you want it to be
You're frozen when your heart's not open
You're so consumed with how much you get
You waste your time with hate and regret
You're frozen when your heart's not open

---
[audio]http://pleer.com/tracks/4615695WueR[/audio]
Madonna - Frozen

Ладони Эйдана тёплые и неприятно влажные, окольцовывают побелевшую шею супруги, сжимая до неприятного покраснения собственной кожи. Руки чувствуют слабые, хрупкие хрящи под тонким слоем эластичной, словно чулок, кожи. Монтгомери с дрожью выдыхает, закрывая глаза. Ему кажется, что он падает, доверчиво отклоняется спиной назад и проваливается в ту самую пропасть. В холодную, синюю, густую бездну, в которой топят непокорных жен. А теперь летит и он сам. Сейчас, как никогда, он ощущает собственную силу на жалких кончиках пальцев. Удивительно, сколько мощи может хранить в себе уникальный отпечаток кожи, тонкая косточка фаланги, хрупкое и такое многогранно-прекрасное в своей анатомии, запястье. И Эйдан, жадно поджав губы представляет, как ладони его медленно, словно тиски, сходятся на шее, давят с жадным чавканьем гортань, ломают хрящи. Они хрустят, словно свежий картон, за ненадобностью сминаемый в руках, рвутся на две ровные половины – в каждой руке по одной, тёплой, влажной, бьющейся в агонии сонной артерии. Британец жадно тянет носом спертый пыльный воздух. В нём он чувствует сладковатый запах удовольствия, страха, бьющего в кровь отрывистыми толчками, желтоватого липкого адреналина. И этот коктейль заставляет пот проступать на висках, а губы довольно подрагивать в бессвязных звуках, словах, буквах или фразах.
Эйдан летит спиной назад, широко раскинув руки, как крылья. И если у её ног плещется рокочущая пучина, его спина встречается с прозрачным голубым льдом Антарктики. С сухим, перестылым снегом, который будет ему подушкой, что твёрже самого бетона. Англичанин слышит, как с хрустом лопаются позвонки в его спине, как с лязгом сжимается челюсть, как отбрасывает голову в сторону от удара, как обессиленное тело растекается ледяной, почти черной и безжизненной кровью по этому голубому льду, источаемому магический свет, из самого сердца этого проклятого холода.
Да. — Монтгомери жадно растягивает одну согласную, за ней тянет гласную. Так протяжно и так медленно, словно распускает стальной прутик-удавку в собственных руках. Так томно и так сладко, словно не держит супругу на грани абсолютной асфиксии, а жарко шепчет на ухо непристойные слова. Ему кажется, что его тело готово выплёвывать это короткое слово снова и снова, до тех пор, пока не устанет язык и не высохнет окончательно глотка. И он поддаётся этому секундному порыву сумасшедшей рекурсии. — Да. — Повторяет Эйдан спустя несколько долгих секунд тишины. В них он наслаждается громким дыханием Алессы, вслушивается в музыкальность сдавленных связок, узкой, свистящей и воспалённой глотки. Есть в этих звуках, что-то удивительно прекрасное, будоражащее каждое кровяное тельце, прячущееся под венами.
Монтгомери открывает глаза медленно, словно он просыпается от летаргического сна, продлившегося целую вечность. Его глаза напоминают две безжизненных пуговицы от смокинга. Черные и блестящие. Блестящие и черные. Жадный неприятный зрачок, не имеющий ни породы, ни оттенка, по-свойски забирает тёмно-каштановую радужку, пожирает её, превращая глаза англичанина в большие, расплывчатые точки инопланетного существа. И они так жадно блестят, так пронзительно смотрят, так впиваются в ответный холод глаз Алессы. — Кроме меня… — Смакуя каждое слово шепчет Монтгомери. Пальцы стирают с щёк соленые дорожки женских слёз – они совсем не трогают его сейчас. Он ведь умер, помнишь? Глотнул свежей взрытой земли. И просто изменился. Где тот глуповатый Монти, по самые уши влюблённый в свою супругу. Способный выдавливать из себя только концентрированный сахар и запуганные белозубые улыбки? Где его нелепость черт? Где его мягкость характера? Где его дрожащие в неврозе руки? Недосып в глазах? Слабость и юношеская угловатость тела? Всё осталось в чёртовой могиле. Всё там сгнило. Растворилось. Впиталось и отравило землю. И из этой отравы вышло нечто новое. Крепкое, сбитое, озлобленное, возбуждённо до неприличия сильно этими выпирающими скулами и узкими брюками костюма. Эйдан худой, словно нарисованный старой глеевой ручкой, такой же весь в росчерках, в небрежных художественных царапинах. Даже чернявая чёлка, как липкая от геля стрела, топорщится, подрагивая кончиком где-то у макушки.
Когда-нибудь мы все окажемся там. Кто-то раньше… — Выдох пунктирным прерывом обжигает остывшие щёки супруги. Скрипит этот старый диван, когда британец разгибается, поднимается на длинные, худые ноги, хрустит коленными суставами, выпрямляет неестественно сильно поясницу. Руки змеями сходятся над глоткой на щеках, Монтгомери вновь склоняется над супругой, стоя теперь над ней высоко и властно. Как символично и неприятно одновременно. — Кто-то позже…. Но тебе надо знать одно… — Он тянет её за руку на себя. Вынуждает подняться на ноги. На эти слабые разбитые ноги. На эту посиневшую отёкшую лодыжку, которая едва способна держать вес тела на себе. Но Эйдан знает, что способна. Алесса способна на всё. Сколько бы ей не пришлось выдающимся образом пострадать, она перестрадает всё. И даже саму себя. И потому британец крепко сжимает её за пальцы и медленно пятится спиной. Она наступает на ногу, припадает, морщится, жмет вспухшие губы, морщит глаза и от того рассечения на лице растягиваются до красивых геометрических линий. Эйдан снимает очки, стягивает их с переносицы, сгребает в ладонь, едва не ломая, и прячет куда-то в карман. Торчат беспомощно только черные душки. Она делает новый шаг и вновь припадает, а потом снова и снова. И Монтгомери жадно глотает сладкую слюну, застрявшую теплым комком где-то в горле. К центру сцены он уже торопится, всё потому, что медленной волоките больше тут нет места. До тех пор, пока не начнется танец. В нём Эйдан торопится не желает.
На том свете…нет чувства вины, Алесса. — Ладонь, как сухая, разлезшаяся веревка, обтягивает стройную талию. Пальцы расползаются в стороны, нелепо растопыриваются на крупной руке, силясь завладеть всем тем, что чувствуют, что ощущают. — Там нет ничего...я знаю, я был там. — Монтгомери опускает глаза к её соколиному профилю, подёрнутому гримасой боли, цепляется взглядом за морщинку на носу, за дрожащий подбородок, за стянутые напряжением губы. Рука плывет по выпирающим острым лопаткам, пальцы западают в ровную линию ложбинки позвоночника, чертят в параллель свою линию, выше её кожи, дотрагиваясь только самыми кончиками до податливой ткани этого ненужного, но красивого платья, до бархата её собственного тела.
Когда он брал тебя по твоей же воле в лифте, ты помнишь, чем дышала и чем задыхалась? Что забиралось тебе в лёгкие, насыщало твою кровь кислородом? — Мурлычет Монтгомери, двигаясь в сторону и назад, а потом плавно вперёд, поддевая коленом внутреннюю сторону её бедра, прожигая глубокую язву собственным дыханием на её виске. — Это был я…— Шаг назад и Эйдан наказывает за проявленную дерзость сухим выпадом назад, заставляя наступить её на ногу снова и снова. Но боли не суждено разлиться в полную силу, принести за вспышкой долгожданное, растянутое ощущение мышечной судороги. Всё потому, что Монтгомери делает резкий шаг и подхватывает супругу под спину, сам, по собственной воли, снимая с её лодыжки проклятое напряжение, опору забирая на себя. — Когда ты смывала запах чужой кожи с себя...что омывало твое тело, Алесса? Твоё бесподобное молодое тело?— Поворот, шаг, её тихий полустон и его удовлетворённый вдох, наполненный запахом её волос и влажной кожи. Это мгновение его триумфа, наивысшая точка наслаждения, это пьяное, медленное вальсирующее вращение в медленно взмывающей вверх пыли. Этот запах старых опилок, этот глухой звук его голоса, напевающего что-то невнятное, но наверняка красивое, этот скрип старых половиц, её дыхание – шумное и горячее, шелест подола её проклятого платья и хруст его коленей. — Это был я… — Повторяет Эйдан, подаваясь вперёд, подминая под собой, вынуждая отступать, ныряя коленом в кровавом подбое вечернего одеяния. — Кровь…шлейфом тянущаяся за твоими босыми ногами…ластящаяся твоя жестокость, Алесса, это всё я… — Низкий голос с природным хрипом, срывается на шёпот. Монтгомери облизывает пересохшие губы, вспыхивает черными зрачками, вздрагивает крыльями крупного носа, дрожит подбородком. Рука в руке чувствует скупое сжатие, секундную судорогу, вздрагивание одной из сотни мышц единого механизма Эйдана Монтгомери. Он сбит в комок, напряжен весь до скрипа ниток в пострадавшем пиджаке, до хруста тонкой подошвы дорогой обуви под его весом, до шелеста светлой сорочки, обтягивающей раскалённую кожу. Кажется, словно она вся изнутри покрыта мелкими зазубринами, цепляющимися за поры. Одна, вторая, третья, до нестерпимого зуда и жара.  И виной тому совсем не синтетика.
Жадная до ощущений рука, целомудренно застывшая где-то между лопаток, медленной, сонной змеей стекает ниже в надежде найти открытый, глубокий, сладкий вырез. Пальцы цепляют аккуратную молнию, скрытую где-то за тканным отворотом; они тянут её вниз, как скрипит её рельеф под медленным давлением. Едва ли она доберется и до середины. Лишь на жалкие несколько сантиметров распахнёт воспалённую кожу к которой жадно прикоснутся пальцы, нырнув под плотную, тёмную ткань.
Бледное, влажное от испарины лицо Монтгомери дёргает сумасшедшая улыбка. Какой живой и выразительной становится его мимика. Не знайте вы её этимологии, Эйдана можно было бы счесть обаятельным, привлекательным в чём-то, необычным. Но улыбка продолжает красться, сминает щёки, вздёргивает нечеловеческие кончики ушей и застывает где-то на полуслове. Монтгомери медленно раскрывает рот, словно готовится жадно укусить сочный стейк, вгрызться островатыми зубами в сырое, налитое кровью мясо или просто в лицо собственной жены. Он раскрывает рот шире, так, словно она пробирается ему под кожу, доставляя невообразимое удовольствие. Кажется, сейчас у него закатятся глаза и Монтгомери забьётся в агонии.
Но он в себе. Горячим лбом вдавливает курчавый локон, застывший непослушной челкой на её лице, выпуклой переносицей ныряет в вогнутую. Где-то здесь, совсем близко её пылающее лицо, залитое бледностью, болезненностью, родное лицо, которое хочется поглотить в себе, как и всю супругу, шире раскорячить собственную пасть, пройтись со скрежетом зубами по лобной кости, разгрызть с хрустом височную. Но вместо этого просто накрыть распахнутыми губами холодную скулу в прерывистом дыхании.
Мне нужна… ты…
---
If I could melt your heart
We'd never be apart
Give yourself to me
You are the key

[icon]https://67.media.tumblr.com/5f6dffe67aebdb26f16ba293de9a808b/tumblr_oeac68njyD1us77qko3_250.png[/icon][sign]https://67.media.tumblr.com/93dcb5a0fc5f53b713ef65880d427fb8/tumblr_oeac68njyD1us77qko5_500.gif[/sign]

Отредактировано Aidan Montgomery (31.10.2016 20:26:16)

+5

12

Музыка. Обязательно. Даже не столько слова, сколько мелодия.
IAMX - Kiss and Swallow
[audio]http://pleer.com/tracks/2507185eVS[/audio]

От его дыхания сводит рассеченную скулу – это происходит в тот самый момент, когда его горячие губы запечатывают сокровенные слова в смазанном поцелуе, который, если следовать канону древних детских сказок, должен был залечить все до единой раны и царапины на женском, болезненно-бледном лице, но вместо этого саднящая, скребущая будто бы изнутри тысячей старых, заржавелых иголок с обломанными остриями боль, лишь достигает своего апогея, и единственное, что остается, это поддаться захлестнувшей волне разномастных эмоций и ощущений. В этом коктейле, лучшее название для которого «сентиментальный оксюморон», раскрывается сокрытая глубоко-глубоко под панцирем из тонкой кожи, вздутых местами от ненормально раннего варикоза синюшных вен, за упругими прутьями реберной клетки, сокрытая ранее от глаз невнимательных и страшащихся заглянуть за темную завесу вожделения, настоящая сущность этой женщины – она и сама не знала о том, что в ней живет подобное существо, и столкнувшись с ним впервые, зареклась освобождать его когда-либо еще, потому что это создание было целиком и полностью соткано из густой и тягучей, как смола, черни, замешано в адском котле, из которого оно и вышло, с единственной целью – воспитать еще одного грешника на этой, пересыщенной соблазнами, Земле. И цель эта была достижима буквально по легкому мановению руки, ведь когда представилась подходящая возможность, Алессу Монтгомери не пришлось и толкать на встречу своему искушению – она нырнула в его объятия сама, распахнула свою душу для отравляющих греховных пут, что сковали ее изнутри. После, она пыталась убедить себя в том, что ей нужно покаяться, добрести до ближайшей церкви, нырнуть в полумрак тесной деревянной кабины с резной перегородкой, служащей неким «фильтром» между просветленным и чистым душой священником и смердящими грешниками, приходящими в это место за успокоительным для своей воспаленной совести; она пыталась убедить себя в том, что чувствует запах тела, не своего, чужого, даже после долгих часов проведенных под горячими струями воды, и что этот запах доносится и до ее мужа, когда она ложиться в их супружескую постель и засыпает поскорее, игнорируя любые попытки хотя-бы поговорить с ней; она пыталась убедить себя в том, что ей стыдно.
Но это была ложь.
- Если это все был ты… - веки Алессы тяжелеют, в то время как губы, напротив, становятся непривычно легкими и ползут их уголки вверх в широкой улыбке, что обнажает ряд зубов и кончик языка, с которого льется свистящий шепот, - Если ты был там, в лифте, когда мои руки… - она выдыхает ртом, жадно проглатывая новую порцию пыльного воздуха и еле сдерживаясь от того, чтобы зайтись тяжелым кашлем. Ее ладонь ползет вверх по ткани пиджака, по угловатому плечу до шеи и медленно, словно боясь прикоснуться и подарить супругу электрический разряд вместе шелкового тепла от ее ладоней, поднимается до щек, проводя по ним пальцами и замирая, - Точно так же обнимали его лицо… - она усмехается, наблюдая за тем, как Эйдан меняется в лице на уровне коротких мимолетных импульсов, меняющих пугающую остроту его взгляда, и за тем, как вздымается судорожно кадык, когда он проглатывает, возможно, навязчивое желание залепить хлестким ударом ладони рот своей жене, чтобы она не смела даже мысленно вспоминать чужое имя, когда находится столь близко к тому, кому принадлежала на самом деле. Но ничего не происходит. И Алесса продолжает, - Когда мои губы... – она приоткрывает их и, замерев на мгновение, дарит Эйдану короткий, ничего не значащий поцелуй, после которого заглядывает в кофейную гущу его глаз, пытаясь отыскать там хоть какую-нибудь скупую эмоцию. Но его взгляд остается прежним. – Целовали его гораздо более настойчивее… - и припасть к губам мужа снова, запечатывая в рваном, неаккуратном, несвойственном ей совершенно поцелуе всю обиду, ярость, и все выплаканные по его кончине горькие слезы, забирая вместе с солоноватым вкусом прокушенной намеренно плоти тлеющие угли тепла и человечности, которые итак были в дефиците у такого человека, как Эйдан, - Скажи… – она отстраняется и убирая ладонь со щеки, медленно разворачивается к мужу спиной, чуть пошатываясь и морща лоб, когда приходится наступить на поврежденную ногу. Бархатные складки подола тихо шелестят, разбавляя сгустившуюся тишину и нервное возбужденное дыхание двух единственных актеров, вышедших на сцену театра под светом лунного софита; в этих же лучах поблескивает холодным всполохом металлическая молния, вшитая в изысканное облачение Алессы. Она хочет вновь ощутить внезапное касание знакомых, но заметно схуднувших и огрубевших рук на своих лопатках и ниже. Она воспроизводит в памяти эту неожиданную вольность от Эйдана и украдкой прикусывает нижнюю губу, заканчивая, наконец, вопрос, - Тебе нравилось то, что ты видел? – взгляд через плечо, который не может больше улавливать метаморфозы лица супруга, но достаточный для того, чтобы продемонстрировать ему абсолютное отсутствие стыда на ее собственном. – Ответь, - продолжает вдруг Алесса, делая шаг назад и сталкиваясь своей полуобнаженной спиной с грудной клеткой Эйдана и чувствует, как мелкие пуговицы его рубашки царапают ее кожу. Она чувствует тепло, исходящее от Монтгомери и ловит себя на мысли о том, что оно до сих пор пьянит ее быстрее, чем даже молодое французское вино на празднике Божоле. – Ты хотел бы быть на его месте? – на одном дыхании, скомкано и неуверенно, будто бы почти передумала, но губы и язык сами отчеканили шальную мысль; Алесса и правда задумывалась о том, какова бы реакция Эйдана, если бы пред ним раскрылось, подобно страницам прочитанной вдоль и поперек книги, знание о том, какой еще может быть его жена, его верная, смиренная, скромная и кроткая жена, которая стеснялась обнажаться перед ним какое-то время даже после замужества, которая не раз говорила о том, что ей претит грубость, что она боится применения силы. Алесса задумывалась о том, что с неподдельным бы удовольствием пронаблюдала бы за удивлением, которое масляными разводами, словно пролитые на поверхность реки едкие краски, растекается внутри помутневших темных зрачков своего мужа. Скорее всего тот Эйдан, которого она знала до его же смерти, захлебнулся бы отвращением, но тот, что стоит сзади нее сейчас… Чем захлебывается он, не восхищением ли?
- Нужна ли такая я тебе? – шепчет больше в темноту, чем супругу, Монтгомери и тяжело дышит, будто бы задыхается, будто бы воротник на бархатном платье стал вдруг тугим ошейником, готовым раскрошить каждый из шейных позвонков в пыль, которая уляжется под ноги Эйдану послушными хлопьями – здесь, в этом театре, он был полноправным хозяином и дирижером, тем, кто не только ведет в танце, не только выбирает музыку и ставит свет, но и направляет даже дуновение случайного сквозняка в ту, ему угодную, сторону. Сквозняки – Алесса грешила на них, когда заметила дрожь в пальцах и россыпь мелких мурашек на оголенных участках кожи, грешила на то, что это они забрались под ее платье и слились воедино с красным бархатом внутренней отделки, которая теперь не грела, сколько ни кутайся в кусок дизайнерской ткани, сколько ни растирай ладонями предплечья. Но виной тому не декабрьские ветры. Виной тому разливающееся внизу живота раскаленным свинцом чувство ли, желание, отголоски вожделения – страшнейшая из одержимостей Алессы. Непреодолимая тяга к поцелуям, после которых хочется сплюнуть оставшийся на губах приторный вкус на пол. Непреодолимая тяга к повторению своих ошибок. Снова и снова.

…Echo Echo, I know it's a sin to kiss and swallow.
[AVA]https://67.media.tumblr.com/b108328d10baa17f90b0300e0a54e2b8/tumblr_oeac68njyD1us77qko2_250.png[/AVA]
[STA]Bernadette[/STA]
[SGN]https://67.media.tumblr.com/e22d151b9c7ec304d9e823aee5668565/tumblr_oeac68njyD1us77qko4_500.gif
Fortunes won by the boys with the guns, we are alone,
Nowhere to run.
[/SGN]

Отредактировано Alessa Montgomery (01.11.2016 11:45:27)

+5

13

IAMX - S.H.E
[audio]http://pleer.com/tracks/250711amvc[/audio]
---

Оставьте нас! — Слова звучат рвано и агрессивно, будто немые стражи, затянутые в строгие вечерние костюмы виноваты в том, что им приказано молча и неподвижно охранять. Серые, едва имеющие какую-либо материальную форму, тени, расплываются. Двое – исчезают за кулисами, один – молча уходит с балкона, двое – растворяются во мраке у пожарного выхода. Каждого представителя охраны Монтгомери провожает тёмным, острым и прямым взглядом. Этот ушёл – глаза взмывают вверх, ровно настолько миллиметров, чтобы увидеть балкон, - тот ушёл тоже, - глаза опускаются вниз, минуют бледный лоб Алессы и застывают у закулисья, где с покорным кивком исчезает последний вассал. Теперь никто и ничто не может им помешать. Монтгомери закрывает глаза, вслушивается в звенящую тишину, окутавшую старый зал театра сейчас; она – тишина, как женщина, ласково обнимает за плечи угрюмый мрак, напустивший черноты в углы, в зал с неровным рядом старых скрипучих кресел. Только у сцены пробивается жалкий зачаток света, как надежды на то, что эта конфиденциальность между двумя супругами так и останется между ними и не перерастёт во всеуничтожающую бурю. Иначе она, - буря, - окончательно похоронит этот старый театр и память о нём, как о культурном заведении, сохранившем драматизм своих актёров. Поверьте, так и случится.
Сейчас тут совсем другие игроки, топчут эту сцену, залитую бутафорской кровью и слезами.
И кровь и слёзы здесь сейчас…будут правдивей некуда.
Эйдан бессознательно демонстрирует открытую шею. Он танцует, говорит, чувствует и тяжело дышит, как самый обыкновенный человек, подверженный глубокому калейдоскопу человеческих чувств и эмоций, как самый обыкновенный возбуждённый человек. Слабость Монтгомери выдаёт его с потрохами, подчеркивает его медленный упадок сил, его осторожность и собранность, которую он не хочет потерять больше всего. Но медленно теряет. Сейчас – великолепный шанс отправить супруга на тот свет, прекрасный момент. Лучшего, пожалуй, уже не будет. Эйдан настолько усыплён магией глубоких тёмных глаз Алессы, шелестом её свистящего шепота, её движениями, что не заметит даже топор, спрятанный за ее спиной. Англичанин всегда говорит о дисциплине, о предательствах и тут и там, о внимательности и чуткости, захлёбывается правилами и задыхается от паранойи. Но сам свои правила и законы легкомысленно нарушает, к несчастью. А возможно, к своему же великолепию, которое упорно доказывает, что Эйдан не претенциозная машина и в его венах не течет свинец или мазут, а самая настоящая кровь. Пауза бесцельного кружения, затягивающего удавку на шее Монтгомери, постепенно сходит на нет. Одурманенным женщиной, взглядом, британец замечает, как вздрагивает её выразительная, живая верхняя губа, как приподнимается над тонким рядом белоснежных зубов, как привлекательно изгибается блестящий кончик розоватого языка, сплетается в незамысловатую форму, чтобы произнести первые слова.
Монтгомери терпит. Так терпит, как только может делать это, желая довести дело до конца. Она томно произносит это пресловутое «его» и перед ярким воображением мужчины вспыхивает проклятый самим господом Богом, мужской силуэт с тростью, бесстыже забирающийся ладонями под женское нижнее бельё. Эйдан медленно выдыхает. Мысленно признается себе, что свирепеет от одной только мнимой картинки перед глазами, он признается себе в том, что заводится…и решительно не важно, что за мужчина тогда был напротив его супруги. Не важно. Чужая высокая, слегка сутулая спина тает перед глазами, оставляя Алессу неестественно распластанной по зеркальной стене лифта. Она почему-то цепляется пальцами за блестящие поручни, также неестественно запрокидывает назад голову, словно что-то касается её чувствительной кожи; она податливо раздвигает колени, под этим невидимым похотливым натиском. Из её глотки выдавливается до одури сумасшедший и отвратительный одновременно стон, когда тонкая кромка шёлкового белья отодвигается в сторону под чьим-то незримым воздействием. В воображении Эйдана нет Его. Сейчас есть только Она, распалённая, одурманенная собственной похотью, злостью и хладнокровием. Те-стервы, слишком долго сидели внутри, слишком страстно желали вырваться наружу. Слишком хотели зрелища, воплощенного в дрожащей, возбуждённой дыханием, женской груди.
– Целовали его гораздо более настойчивее… -
Она силится уколоть его как можно глубже и больнее. И каждый раз, для укола она использует одну и ту же булавку. А этот инструмент со временем тупится, теряет свою остроту заточенный идеально кончик, уже не проколоть твёрдый панцирь Монтгомери, который он успел «надумать» себе за эти годы. Ему не важно, сколь много Алесса будет говорить о другом мужчине, Эйдан решил для себя абсолютно всё, выстроил план. Долго ли, коротко ли, но он дойдёт до его последнего пункта и, вытирая кровь с ладоней, вычеркнет карандашом последний пункт, именуемый «Алистер». Поэтому, в нём нет открытого отвращения, злости и ревности. Вероятно, самодовольно и слишком надуманно, Монтгомери считает, что он - единственный, твердо засевший под коркой её мозга. Только он заставляет вздрагивать, просыпаясь в кошмаре, лить слёзы, пребывая в глубоком горе и трогать себя, фантазируя о больном прошлом с ним, и таким же больным будущем. Британец тяжело дышит, когда губы касаются его лица, едва держит себя, чтобы не скривиться, как от слишком ощутимого, чувственного прикосновения к коже, словно кончиком пера, а не другими губами. На переносице проступает морщина, Монтгомери жадно приподнимает верхнюю губу, но силясь не измениться в лице, застывает ладонями в далёких миллиметрах от её напряженного тела, бесстыже выдыхает ей в лицо горячий, спёртый воздух собственных трепещущих лёгких. Влажные, раскрасневшиеся губы женщины, испещренные мелкими рассечениями после случившегося, отлипают от его кожи так, словно весь Эйдан в клею до самой головы. С трудом. С сухостью. Кажется, что сейчас они прилипнут к нему и уже никогда не смогут быть отняты. Только через силу, оставляя на себе его кожу.
Монтгомери выдыхает, прерывисто, не в силах делать это плавно и спокойно. Он делает один выдох, а сердце ударяет около трёх десятков раз, так быстро оно спешит вывалиться из груди на этот старый деревянный пол. Она оборачивается к нему спиной, вращается медленно, как балерина на музыкальной шкатулке, - ей не мешает даже тяжело травмированная лодыжка. Перед взглядом, явно затуманенным женским шармом, открывается напряженная, но всегда прямая спина. Эйдан помнит её слишком хорошо для человека со слишком хорошей фантазией. А знаешь ли ты, сколько раз он представлял эту спину обнажённой? Вспоминал, как ладно складываются лопатки, когда она заводит руки назад, как безупречно прям кант позвоночника, выпирающий из-под тонкой кожи, как одинаковы и симметричны плечи с этими бугорками ключиц. Эйдан помнит эту прямую шею, не изуродованную офисным остеохондрозом. Он помнит, как пахнет её кожа у самого уха, немного влажная от волнения. Солоноватый запах с далёким оттенком мандарина и корицы, а еще её любимого парфюма, немного горького, терпкого, без этой пошлой подростковой слащавости. И под гнётом этой проклятой памяти, британец тянет вниз блестящую молнию, будто силится вытащить её из платья раз и навсегда. Но упрямый механизм доходит до крестца, дразняще демонстрируя грань ямочек бёдер и замирает в «тупике». Ладони протискиваются между плотной, искусственной тканью, так сильно напоминающей бархат к бархату настоящему, к теплу и нежности её кожи. Руки плывут по выступающим мышцам спины, ныряют под лопатки. Кажется, что пальцы становятся длиннее, проворнее, им доступны каждые микроскопические изгибы, каждые выразительные впадины и пригорки, бьющиеся в агонии, венки. Ладонями Монтгомери сейчас, кажется, способен ощутить душу, не то, что это вибрирующее в странной пляске, тело. Она отступает назад, впивается спиной в его грудь, вынуждая вытащить руки прочь, избавить от грязного прикосновения собственной кожи. Монтгомери скалится ей в затылок, крепко стиснув зубы едва не шипит. Густые брови сходятся на переносице в недовольстве, в секундной вспышке разочарования, гнева, но тут же приходит блаженство. Оно появляется, когда не просят и не зовут, но становится невероятно приятным сюрпризом. Тонкая, тесная ткань платья не портит очертаний её бедер, опасно прижатых к его паху в танцующем, настырном движении. И нужно ли теперь говорить в слух о том, чего он хочет на самом деле и насколько сильно? Но она всё же спрашивает.
- Ты хотел бы быть на его месте?
Я был… — Голос англичанина приобретает бархатистый трепет, будто он говорит через мелкосетчатый экран студийного микрофона. Интонации приобретают сладость, певучесть, Монтгомери готов замяукать, но от чего-то срывается на шёпот. Ладони, едва успевшие устроиться на её плечах, как верные соколы в ожидании команды к атаке, поднимаются вдоль шейных изгибов, минуют раскалённые уши и смыкаются, завершая эту электрическую цепь, на её висках. Указательный и средний слева, указательный и средний справа. И Эйдан чувствует, как между ними уже гудит её голова, — вот здесь. — И пусть она обернется к нему, довольно выплюнет «нет» в попытке уколоть в очередной раз, Монтгомери едва ли поверит этой женщине сейчас. Но, возможно, она будет честна с ним, признается, что вовсе не думала о супруге, что помышляла только о чужой плоти. Что никогда не вспоминала его поцелуи, когда касалась себя руками в сухом, кричащем одиночестве. Ну пусть…пусть она скажет правду!
- Нужна ли такая я тебе?
Она ждёт, что он кинется к её ногам? Крепко обнимет руками, утонет щекой в плоском, подтянутом животе и его жаре и будет лепетать «нужна-нужна», зацеловывая её холодные руки? Свои потребности мистер Монтгомери доказывает с некоторых пор совсем другими и менее гуманными способами. Он молчит, оставляя вопрос без ответа, но отпускает пальцы, перестает давить виски, трепещет фалангами где-то сквозь кольца завивающихся волос. Ладони опускаются на основание шеи так, словно он вот-вот примется за вечерний расслабляющий массаж для супруги. Но это вряд ли. Ныряют безымянные, - один из двух с кольцом, - под ткань платья на плечах, отошедшую от кожи из-за бросившей её «собачки» молнии. Под безымянным пальцем правой руки Эйдан чувствует глубокий, но тонкий рубец. О, это больное прошлое. Он тянет руки в стороны, ощущает суровое сопротивление этих дизайнерских новинок. Тугая ткань не хочет, чтоб эти плечи чувствовали его поцелуи, его сквозняк, идущий прямо из души. Эйдан тянет ладони ниже, ныряет обратно, под лопатки, нехотя отстраняет её спину от себя. Без стыда замечает, как ткань собственных брюк липнет в паху, как горит под лопатками не то сердце, не то лёгкие, как мусолит ярёмную вену остервеневший пульс. Как хочется всё это сорвать…
Руки сминают под собой края проклятой одёжки. Эйдан скалится, подобно одичавшему псу, и рвёт в стороны нежный бархат платья. Она прекрасна в нём, без сомнений. Но без него…
И что-то хрустит в шве, соединяющим две половины, разведенном сейчас расстёгнутой молнией. Но Монтгомери беспокоит это мало. Какая-то одёжка. Он стискивает в кулаках расползшиеся «плечи» платья, туго тянет в стороны, рывками, прочь, высвобождая эту ополовиненную наготу собственной супруги. И остается только утонуть взмокшим лицом в тугих, душистых волосах и похоронить собственные руки на её пылающем животе.
---
And so we meet alone
Two players in a public show
Don't cry for audience
There's no one that can take you home

[icon]https://67.media.tumblr.com/5f6dffe67aebdb26f16ba293de9a808b/tumblr_oeac68njyD1us77qko3_250.png[/icon]
[sign]https://67.media.tumblr.com/93dcb5a0fc5f53b713ef65880d427fb8/tumblr_oeac68njyD1us77qko5_500.gif[/sign]

Отредактировано Aidan Montgomery (01.11.2016 19:30:55)

+5

14

Lana Del Rey - Body Electric
[audio]http://pleer.com/tracks/5540874JbY1[/audio]

«Я всегда знала, что ты рядом. Чувствовала твое присутствие за моей спиной, но не могла уловить ни одного твоего движения – ты двигался во мраке, сливаясь с тенью, меня же темная бездна предпочитала обволакивать, обнимать, сжимать с мнимой нежностью до жадного хруста моих позвонков, заставляя хотеть стать ее частью, присоединиться к тысячам расплывчатых лиц, которые мерещатся иногда в ночи каждому из дышащих полной грудью людей, но вместо этого оставляла мое тело невредимым, и только разум, только мой разум был затянут плотной пеленой из стучащего по вискам желания. Желания быть увиденной, но неприкосновенной. Мне хотелось, чтобы ты запомнил каждое мое движение – то, как я медленно иду, обращенная спиной к тебе, то, как расстилаются по полу складки моего платья, то, как я собираюсь обернуться и посмотреть на затаившегося позади зрителя, но в последний момент передумываю и улыбаюсь, потому что знаю, насколько горячо в твоей груди от переполняющего чувства жадности и ревности. Скажи, есть ли на свете пытка более изощренная, чем видеть объект своего вожделения на расстоянии каких-то пары шагов, но не иметь возможность прикоснуться к нему? Я хочу внимать каждому твоему слову, хочу слышать, как ты задыхаешься от ярости, пытаясь рассказать мне о том, что чувствовал, когда увидел меня, уходящую в свете софитов все дальше и дальше, навстречу ослепляющей белизне, за которой ждал кто-то, кому не терпится сорвать с меня это платье. Китайский шелк – не припомню, надевала ли я подобное для тебя? Вряд ли, ведь мне, той мне, коей я была в нашей «идеальной семейной жизни», казалось, что такие ткани буквально пропитаны запахом секса, а мне он был чужд, я жила в коконе из стеснения и смиренности. Я никогда бы не позволила себе надеть что-то без нижнего белья, ведь это сделало бы меня незащищенной от случайных прикосновений, которые были запретными. Но, право, именно ради них и стоит носить шелк, ведь едва ли возможно удержаться от желания запустить пальцы под струящийся подол и пройтись вверх по голени до внутренней стороны бедра, когда льющийся на мою фигуру свет подчеркивает спрятанную под тонкой дизайнерской тряпкой наготу. Признайся, что ты уже было протянул руку, чтобы коснуться меня, чтобы потянуть за предплечье к себе и, заткнув своей ладонью мой рот, свободной рукой проверить, не галлюцинация ли это была несколькими мгновениями ранее и убедиться в том, что свет не врал и я действительно изящно скрываю за вечерним нарядом свой небольшой, заготовленный заранее секрет. Признайся, что готов был собрать в кулак всю ткань с моей груди и одним резким движением сорвать ее, чтобы заставить меня прекратить лгать, бесстыдно глядя прямо в глаза. Признайся, что тебе понравилось видеть меня такой – шлюхой из высшего общества, которая с царственной грацией будет танцевать со своим спутником весь вечер, чтобы потом он взял ее сзади в туалете того же ресторана, где ранее беседовал с деловыми партнерами о выгодных контрактах. Признайся в этом хотя бы самому себе, и, быть может тогда, и я смогу быть честной с тобой

Не нужно называть имен, чтобы знать, о ком идет речь – когда в игру двух человек вмешивается третье лицо, все знают, что говорить будут именно о нем; о предприимчивом негодяе, который подобно коршуну выжидал лучший для нападения момент; о коварном интригане, который готов пройтись по головам, чтобы забрать то, что считает своим; о разлучнике, из-за которого рушатся чужие жизни и вспыхивают адским пламенем кострища того, что осталось от некогда крепких связей. Не нужно называть имен, чтобы точно узнать о том, какие чувства испытывает каждый из главных героев расколотого тандема ко вторгнувшемуся к ним незваному гостю – в каждом из сдержанных (все еще пытается держать под контролем свое тело и мысли?) движений Эйдана сквозит ничем не скрываемое отвращение и бесовская ярость, в то время как одни лишь глаза Алессы говорят о том восторженном чувстве, которое ассоциируется внутри ее черепной коробки со знакомым буквосочетанием. А-лис-тер – даже звуки в этом имени звучат, будто бы взятые из иного языка, змеиного, да и самого человека, его носящего, нельзя сравнить ни с кем другим, кроме ядовитого чешуйчатого пресмыкающегося. Он ловко пробрался под одежду Алессы и одним укусом чуть ниже пульсирующей вены на шее, впрыснул в нее яд, который разбил ее фарфоровый кукольный образ, для того чтобы она разбила сердце своего мужа, ведь змею доставляет особое, изощренное удовольствие наблюдать за тем, как обращаются в прах светлые человеческие чувства, и любящие некогда друг друга с жаром, становятся двумя оголенными нервами, приносящими лишь боль при попытке коснуться и «все исправить». Но пытались ли вообще супруги Монтгомери что-то исправить?.. Алесса силиться это вспомнить, но перед глазами лишь хаотично мелькающие картинки бесконечной вереницы ссор, лжи, фальши и беспомощности – она чувствовала себя загнанной в угол своими же руками, но ущемленная гордость не позволяла попросить помощи, а уязвленное безразличием мужа самолюбие мешало прийти на покаяние и попросить прощения, пока на то еще была возможность.
Сейчас же в этом нет никакого смысла.
- Настолько уверенный в своей незаменимости… - шепчет на тяжелом выдохе Алесса и кривит свои тонкие губы в горькой ухмылке, блаженно запрокидывая голову, чувствуя, как тяжелеют виски под давлением на них теплых мужских пальцев. Гордыня всегда была к лицу ее мужу, он носил этот грех, как сшитый по индивидуальным меркам темный костюм необычного кроя, заставляющий смотреть вслед мужчине, на коем он был надет и удивляться тому, что вещь может настолько сливаться с телом человека и дополнять его. Эйдан Монтгомери никогда не кичился о своих успехах, но все до единого из его окружения знали, что каждое свое достижение этот мужчина приравнивает к пройденной ступеньке на крутой лестнице, способной вознести его над безликой толпой. Ему не нужно было говорить о себе, как о феномене – его поведение говорило за него, его высоко вздернутый подбородок оказывался красноречивее любых эпитетов, коими не мог похвастаться родной язык ученого. Он возложил на свою голову венец небожителя, но не учел, что его хребет может не выдержать столь увесистой ноши, потому что слишком быстро, слишком легко она ему досталась. Удивительно ли, что вскоре послышался судьбоносный хруст позвонков?.. И, по всей видимости, что-то внутри Эйдана сломалось настолько, что уже не подлежало восстановлению – Алесса видела метаморфозы, произошедшие с мужем, но не могла распознать их характер, и понимание, что сейчас, в этот самый момент, она стоит спиной к совершенно незнакомому ей человеку, заставлял сердце биться быстрее, а свинцовой похоти разливаться по телу в несколько раз стремительнее, даже быстрее настойчивых касаний мужских рук к ее коже, быстрее рваного ритма дыхания, которое ощущает Монтгомери на своем затылке. Ноги давно не слушаются ее, она готова просто опуститься на колени перед Эйданом и бессильно уткнуться в его дорогие ботинки, целовать их, умоляя прекратить весь этот спектакль, но заржавелый стержень и затаенной обиды мешает сделать последний, разделяющий ее от безоговорочной капитуляции, шаг. Поэтому она делает шаг в сторону, демонстрируя аккуратную выделку из белого кружева ее бюстгальтера поверх черного глянцевого атласа и будто бы вопрошает: «Сможешь ли ты удержаться от того, чтобы испортить это белье, я трепетно люблю этот комплект?..»; разворачивается лицом к мужу со вздернутым высокомерно вверх подбородком и прямой спиной; вышагивает из упавшего на пол веером платья; собирает тяжелые спутанные локоны в охапку и откидывает их за спину, открывая покрытые сеткой ссадин ключицы и худые плечи; не прекращает ухмыляться, - Откуда же в тебе тяга к такому откровенному вуайеризму, Эйдан? – шепчет она, будто бы боится быть услышанной и вместе с тем подходит ближе, перешагивая через мешающуюся под ногами ткань, стараясь не смотреть в глаза раньше времени, выжидая момента, но сама не до конца понимая, какого именно. Ее руки осторожно ложатся на плечи мужа, но не для того, чтобы прильнуть к родному телу в объятиях, а для того, чтобы с неким раздражением заставить пиджак упасть на пыльную сцену – теперь Алесса чувствовала жар, исходящий от мужского тела так ярко, будто бы горела изнутри сама. Она закрыла глаза и уткнулась носом в предплечье, приоткрытыми губами жадно вбирая в себя исходящий от Эйдана запах – тот самый, оставшийся неизменным несмотря ни на что. Выдохнуть бесшумно уже не получалось.
- Я все еще не верю, что ты – реален, - ее шепот превращается в полустон, а веки тяжелеют от скупых, но теперь настоящих слез, - Я боюсь, что это – просто сон, - целует руку Эйдана сквозь светлую ткань рубашки, сжимая пальцы, оставленные на плечах мужа все сильнее и сильнее, но в какой-то момент даже такой остервенелой хватки становится не достаточным для того, чтобы устоять на ногах – больная лодыжка дрожит и подворачивается, заставляя Алессу вскрикнуть и упасть.
Но Эйдан не дает ей этого сделать…в одиночку. Не сейчас. Никогда больше.

My clothes still smell like you,
All the photographs say, that we're still young.
I pretend I'm not hurt.

[AVA]https://67.media.tumblr.com/b108328d10baa17f90b0300e0a54e2b8/tumblr_oeac68njyD1us77qko2_250.png[/AVA]
[STA]Bernadette[/STA]
[SGN]https://67.media.tumblr.com/e22d151b9c7ec304d9e823aee5668565/tumblr_oeac68njyD1us77qko4_500.gif
Fortunes won by the boys with the guns, we are alone,
Nowhere to run.
[/SGN]

+7

15

IAMX - Under Atomic Skies
[audio]http://pleer.com/tracks/5666163v9mf[/audio]
---

Безумие Эйдана Монтгомери торжествует. Отголосками крови, бьющей набат в ушах, оно хохочет где-то глубоко в его голове. Безумие бездушно доминирует над страхом, вменяемостью, твердостью ума и походки. Англичанина пьяно пошатывает из стороны в сторону, будто он неразумно налакался дешевого бурбона из старой, обшарпанной бутылки. По бледному, скуластому лицу, ныне слишком угловатому и не настоящему как будто, плывёт одурманенная улыбка. Одурманенная женщиной, которая смеет стоять к нему спиной, обнажённой спиной, так безобразно притягательно пахнуть и выглядеть так, словно высечена из камня, а не создана из крови и плоти. Это сравнение с бездыханной статуей тает также быстро, как и рождается в уме Монтгомери. Ему стоит только прикоснуться к её спине где-то между лопаток. Мгновенный отклик, интимный трепет, вздрагивание беззащитности каждой мышцы, каждой клетки её тела, состоящей из миллиарда атомов. И каждый атом из этого миллиарда – также дрожит. И всё лишь от того, что Эйдан прикасается к ней. Это ли не ощущение всевластья? Это ли не повод слегка любить себя и тонуть в любви к ней?
А любви ли?
Странное чувство неохотно ворочается внутри. Оно недовольно, оно голодно и полиняло к зимовке. Ворочает своими плечистыми телесами, холодно рычит, в нетерпении взрывая землю, наброшенную где-то у желудка. Несомненно, когда-то это была настоящая любовь. Чистая. Искренняя. Человеческая. Такой сулят долгие счастливые годы совместной жизни. Такой сулят открытую и дружную семью. Такой сулят смерть в один день. И вот только последнему стоит действительно поверить. В остальном, высокое и наивное чувство, воспетое десятками поэтов, музыкантов и даже историков, превратилось в смесь колючего, болезненного и сумасшедшего безумия. Вот оно-то сейчас и надрывается лающим смехом где-то в голове Монтгомери. Это чувство сродни страсти, которую может испытать оголодавший до женщины, мужчина. Это чувство сродни ненависти, которую способен испытывать человек к человеку, предателю или предавшему. Это чувство сродни страху, который один испытывает к другому, опасаясь потерять, когда еще не потерял на самом деле. Возьмите всё это, сгребите в кучу, перемешайте с особой жадностью и вы увидите то, что свято гниёт под решёткой из рёбер внутри Эйдана Монтгомери.
В какой-то момент, своенравного, заносчивого и самолюбивого британца перестаёт, наконец, трясти. Сердце его не выколачивает больше ненавистное имя «А-лис-тер», которое праведным огнём горело во всём его теле эти годы. В одну только секунду, - в движение этой тонкой, бездушной стрелки, - Эйдан Монтгомери забывает. А если точнее и честнее – ему становится всё равно. Всё равно, когда она поворачивает к нему голову, стоя спиной. Всё равно, когда склоняет выразительный подбородок к острому плечу. Всё равно, когда в её профиле появляется нота загадочности и беззлобной иронии. Плевать. Ему становится плевать, когда Алесса выскальзывает из его рук, оставляя на коже сладкий аромат своей, и отходит прочь, бросая мягкое:
Настолько уверенный в своей незаменимости…
Монтгомери не видит смысла отвечать. Это не вопрос. Это даже не риторический вопрос. Это уверенное, сладкое утверждение, с которым она согласна. А имеет ли остальное значение от слова «в принципе»? Монтгомери замирает руками в том месте, где только-что по-хозяйски блуждал пальцами. Мгновением раньше, подушечками он нащупал на висках упругие жилки, бьющиеся в её собственной крови и жизни. Так сладострастно было ощущать, как её кровью бьётся с его в почти идеальном ритме. Но мужское сердце крепче и крупнее – анатомия, оно бьётся тяжелее, словно через силу, раздавая протяжное «В-ух» в уши. А женское, - мягкое, тёплое и едва ли не миниатюрное, - трепещет, как голубка. А сейчас – оно тот самый голубь мира, запертый в клетку их персональной холодной войны. Но скоро это пройдёт. Скоро всё это пройдёт. Эйдан провожает глазами, как может делать это исключительно восхищённый и почти одержимый человек. Боже, сколько женщин могло быть в его жизни? Скольким хотелось его плоти и души, сколькие готовы были предать, убить, разбить и поломать ради него (без лишней скромности)? Но все эти глаза, руки, губы – чужие и не имеющие высокой в себе ноты, - казались мутным, расплывчатым и безликим кадром, который в монтажной хладнокровно вырезают из общей плёнки. Зачем он нужен? В прошлой его жизни лишь одна женщина вызывала восхищение, только её грация, аристократическое воспитание, усидчивость, упорство и любовь играли роль для него. Она была матерью, любящей женой и безупречным другом. И переступая порог прошлой жизни, Монтгомери входил в настоящее со смутным пониманием того, что на этой стороне она не оставит его – тоже. И не оставила. Здесь она была проклятием, реверсом дорогой коллекционной монеты – страстью, близостью и недоступностью одновременно, наваждением, злом в безупречной плоти, соблазном, от которого нельзя отказаться. Здесь она была всем, что заволакивало неумолимо всё его сознание. Захватывало всё новые и новые территории его разума. Здесь она пробиралась в его голову, даже туда, где ещё не был сам Эйдан. И если Алесса Монтгомери считала, что супруг её изменился после своей безупречно подстроенной кончины, она сильно ошибалась. Она меняла его, здесь и сейчас, ускользая обласканная пыльными тенями театра, прочь от него, она ломала все его кости – те что остались целы вопреки перелому хребта. По её плечам струилось тёмное, как вдовая вуаль, платье, расплывалось на выразительных бёдрах и водопадом рушилось к ногам. И падение этой змеиной шкуры, вводит сейчас Эйдана в ступор.
Он смотрит так пристально на её нагие лодыжки и этот ворох бесполезной ткани у ног так, словно смотреть больше не на что. Будто чёртов фетишист, не способный устоять перед стройными, нежными женскими пальчиками ног. Он смотрит с восхищением и пока глаза его остаются где-то у пыльного дощатого пола, господин Монтгомери уже рисует в своём воображении полуобнажённый стан супруги. Воображение у него больное, голодное до соблазна и женских форм, до знакомого цвета кожи, любимого белья и этого деликатного выреза между бёдрами. И, Боги, что оно ему сейчас рисует!
Очевидно твоё целомудрие в прошлом. — Сухо подмечает Монтгомери. Он теряет всякую способность шевелить языком. Его речь пьяная, отрывистая и преимущественно на выдохе. Вдохи он не хочет тратить на слова. Уж проще выбросить их на отработанном свистящем сипе собственных лёгких. Так выходит драматичнее. Испытывали ли вы когда-нибудь чувство, будто вас облизывают глазами, раздевают, забираются под кожу? Алесса испытывает. Сейчас. Зрачки Монтгомери, будто под властью тяжелого наркотика, нездорово расплываются по глазу и забирают даже выразительную тёмно-каштановую радужку. Зрачки кажутся настолько крупными, что сам белок уже начинает казаться потемневшим от их излишнего присутствия. Он будто коричневеет, компенсируя отсутствие цветастого рисунка в глазу. Нервно дёргается на шее острый кадык. Кожа покрывается явной гусиной кожей. Эйдан исходит бурыми пятнами за ушами, на склонах мышц шеи, под подбородком. Краснота, нездоровая, полная возбуждения и одержимости, добирается до щёк и превращает англичанина в чахоточного. Он плывёт взглядом по ровным линиям ног. Они блестят безупречной, шелковистой кожей в свете двух прожекторов, наскоро закрепленных где-то у основания занавеса. Минует взгляд стройные, подтянутые напряжением, коленные чашечки. На правой – тонкий старый побелевший рубец. Взгляд плывёт выше, в то время как сознание рвет его еще выше и еще быстрее. Но Монтгомери не прочь поиздеваться и над самим собой. Глаза замирают на симметричном скосе узких бёдер, где клином сходится тёмное кружево. Ткань не настолько плотная. Эйдан видит красоту этих физиологических линий, которую так томительно приятно разводить пальцами, пробираясь сквозь одежду на заднем сидении машины.
Он глотает сухим горлом, сдерживает сухой болезненный кашель, но любую воду, что смочила бы его горло сейчас, он в силах еще променять на картинку перед глазами. Если позволить ему стоять так и смотреть бесконечно долго – от жажды он умрёт. Картинка выразительного дизайнерского жеста доброй воли для мужчин, сменяется худоватым провалом живота, аккуратным невыпуклым пупком, ровным скосом рёбер, ссадинами, рубцами. На этой женщине осталось ещё что-то живое, что может он по праву забрать себе? Осталось. Оно внутри. Монтгомери делает шаг навстречу, слыша, как под подошвой надрывно скрипит половица. Ему кажется, что вот сейчас она провалится под ним и старая ветхая сцена поглотит его напряженное тело навсегда. Похоронит в пыли, грязи и старых, перекошенных алюминиевых пюпитрах. Она делает шаг ему на встречу и заставляет остановиться. Эйдан боится делать ещё шаг – одна половица не выдержит их точно. Всё, что в них двоих успело вместиться за этот вечер не выдержит даже дно преисподней. Оно обессиленно проломится тут же, как эти двое ступят на прожженную огнём землю. Именно поэтому, сам люцифер не ждёт их двоих сразу в своём царстве.
Он морщится, когда она берет его за руку и целует предплечье. Хоть Монтгомери и стал той ещё надменной сволочью, влюблённой в себя не меньше, чем сам Господь Бог, он всё еще не терпит таких жестов. Он чувствует себя уязвимым, слабым, кренит запястье, обтянутое браслетом наручных часов, силится тактично вывернуть руку, мазнуть большим пальцем по её губам, тронуть мягкой манжетой дорогой сорочки по щеке, царапнуть по скуле – запонкой, добираясь пальцами куда-то за аккуратное ушко.
- Я все еще не верю, что ты – реален. Я боюсь, что это – просто сон
Тебя ущипнуть? — В доказательство собственной реальности спрашивает Эйдан. Его слова кажутся мягкой и безобидной иронией. — Если это и сон, Алесса, — Заговаривает он, ныряя пальцами сквозь пышную копну волос к её затылку, она впивается губами в его предплечье, а пальцами – в плечи, лишенные пиджака. Эйдан нервно тянет удавку галстука прочь другой рукой. — то мы оба его видим. Тебе нравится то, что мы видим?
«Лежим себе в постели, отвернувшись друг к другу спинами и видим сон». «Как в далёком 2002ом». Мелькнули мысли и исчезли. Её лодыжка скупо подворачивается, смазывая бледное её, залитое слезами лицо, вниз. Руки Монтгомери ловят её подмышки, пальцами впиваются в кожу. Поднимают, подкидывают как пёрышко, как невесомое, нереальное и не материальное. Эйдан не чувствует в ней никакого веса. Как, оказывается, легко нести свой грех в собственных руках? Он ничего не весит. И грех, подхватываемый теперь ладонями под расслабленные от неожиданности бёдра, тесно прижимается с холодной пряжкой ремня на его брюках.
И вот теперь настала пора целовать ему. Так, как этого не осмелилась сделать даже она – открытая, сорванная рана греха и похоти, во всей своей красе.
Монтгомери не целует – он жадно ест, шкрябая зубами по губам, щетиной по щекам, сминая носом хрящ её носа так, что невозможно сделать через него жадный вдох. Шаг – половица скрипит и держит на себе всё их проклятье из последних сил. Ещё шаг и снова шаг и этот «скрип» «скрип» под ногами ведет в бездну, в которую Монтгомери обрушивает Алессу головой вперёд и давит собой сверху, переваливаясь через вполне изящный подлокотник кушетки. Кушетка – бездна, хотя с виду, всего лишь опора. Но она, чёрт возьми, будет гореть под ней, когда она будет заниматься с ним любовью.
---
We burned our bridges
We loved under atomic skies
Rejoiced in the hopeless

[icon]https://67.media.tumblr.com/5f6dffe67aebdb26f16ba293de9a808b/tumblr_oeac68njyD1us77qko3_250.png[/icon]
[sign]https://67.media.tumblr.com/93dcb5a0fc5f53b713ef65880d427fb8/tumblr_oeac68njyD1us77qko5_500.gif[/sign]

Отредактировано Aidan Montgomery (10.11.2016 23:18:32)

+4

16

IAMX - Kingdom of Welcome Addiction
[audio]http://pleer.com/tracks/91231768Hq[/audio]

«И где-то вдалеке - колокола. Знаешь ли ты, по ком они звонят?
По нашему прошлому. Оно исчезает за пыльными кулисами безымянного заброшенного театра, который мы с тобой отстроили своими же руками - нужно ли удивляться, что наша жизнь сейчас один в один как эти мрачные стены, оплетенные по углам паутиной и запахом ладана? Осмотрись вокруг - нас уже отпели, возвели неказистую гробницу на месте, где мы должны были блистать. И мы пытались, но свет бьющих в глаза софитов только ослепил нас, не вознес над аплодирующим залом, как нам мнилось, а сбил с ног – кого-то вогнал по пояс под землю, уложил на лопатки в могилу и щедро забросал сверху мокрой землей, пахнущей дождем и гнилью; кого-то этот свет поманил сделать шаг вперед и упасть на взбитые влажные простыни, которые переворачивались под двумя телами, не чувствующими друг к другу ничего, кроме неутолимого вожделения.
Колокол звонит по нам, и с каждым новым ударом мы раскалываемся из одного целого на две половины, два осколка с неровными краями и вмятинами – посмотри, во что мы с тобой превратились и скажи: стоило ли оно того? Бессонные ночи над чернильными строками формул в исписанных до корки тетрадях? Ссоры и громкие скандалы на глазах у дочери из-за не сошедшихся мнений и озвученных впервые догадок о чьей-то неверности? Стоила ли безумная гонка за властью, славой, деньгами того, к чему пришли мы сейчас?..
Тоска и ненависть. Желание и отвращение. Что же ты чувствуешь, глядя на меня? О чем думаешь? Пытаешься ли услышать исходящий от моей кожи запах чужих прикосновений? Насколько сильно ты хочешь, чтобы я снова была только твоя?  Настолько ли сильно тебе хочется сомкнуть пальцы на моей шее до хруста, навсегда прощаясь со своим наваждением? Я видела, как ты любил меня - мне было этого недостаточно, вся та нежность и аккуратные поцелуи, благодарности, все это так быстро наскучило!.. Покажи теперь, как ты меня ненавидишь. Покажи, покажи, покажи!
»

So long you've waited in line.
Desire is a gift in life.
So long you've left and arrived,
It's time for you to stay a while.

Не так она представляла себе их поцелуй после долгой, едва ли не ставшей вечной, разлуки – не думала, что этот человек может целовать ее так по-собственнически привычно, но совершенно незнакомо грубо, балансируя на едва уловимой грани между болью сладострастной и невыносимой. Его поцелуй – клеймо раскаленным железом на вывернутом наружу нутре женщины, ревностная отметина, которая назавтра обратится в опухшую ссадину на всю губу. И Алесса отвечает ему тем же – шипит, отстраняется на мгновение, проглатывая соленую от стального привкуса крови слюну, утирает тыльной стороной ладони свой рот и резко, нежданно, в акте проявившейся агрессии, совершенно чуждой той женщине, которую знал Эйдан ранее, припадает назад к губам мужчины. Она обхватывает его лицо своими руками, тянет к себе, утягивает за собой вместе с невесомым поцелуем, который через мгновение станет яростным укусом – вместе с проскользнувшим внутрь женским языком, Монтгомери, наконец, может попробовать, каково на вкус то, что течет по венам его греха.
- Мне нравится то… - выдыхает она еле слышно в губы мужа, - Что я ощущаю, - и по ее лицу медленно ползет тень дурманной улыбки, -…Этому я доверяю больше, чем своим глазам, - и совсем не хочется поднимать веки, не хочется вновь щурится от лунного света, пробивающегося сквозь редкие чистые проплешины на мутно-серых оконных стеклах. С закрытыми глазами от медленных шагов Эйдана в неизвестность захватывает дух, и нечто вроде испуганного, но слишком протяжного для того, чтобы казаться искренним, стона, вырывается из груди Алессы, когда ее спина встречается с теплым бархатом обивки уже знакомой кушетки. На ней она предстала пред своим супругом в совершенно жалком обличии, на ней же попытается сыскать в душе Эйдана прощение за все то, чем ранее имела неосторожность наслаждаться. Возможно, он даже увидит смирение в ее глазах, но сейчас, сейчас в них только вызов и нежелание уступать – она приподнимается, руками крепко обнимая мужа за шею и спускаясь по спине, цепляясь за ткань белой рубашки – тебе стоит носить только черное, ты ведь умер, помнишь?.. – а в следующее мгновение раздраженно хмурит брови, потому как ткань мешает, препятствует контакту кожи с кожей, и женщина перемещается к пуговицам, расстегивая лишь часть – до того момента, пока дизайнерская тряпка не улетает в сторону, когда становится возможным без труда снять ее через голову.
Алесса убирает руки с плеч Эйдана и ложится назад, но выгибается в спине, когда чувствует, как мужская рука змеей забирается промеж лопаток в поисках застежки, все еще отделяющей тело женщины от абсолютной наготы; секунда, и вот уже металл царапает кожу вдоль позвоночника, а грудь тяжело вздымается вверх, купаясь в том скудном свете, что есть в зале и становясь от него мраморно-бледной. На античную скульптуру, впрочем, Алесса не похожа – слишком низкая, слишком худая, угловатая и лишенная юной упругости, но остающаяся, как и прежде податливой до прикосновений рук человека, от которого приняла когда-то предложение разделить с ним земную жизнь и кому родила дочь. Хватило одного лишь непродолжительного касания, чтобы по плоскому животу прошлась волна спазма, скрутившего внутри все в тугой сладострастный узел. Хватит одного лишь горячего поцелуя, оставленного где-то на шее, ближе к плечам, чтобы заставить эту женщину изнывать и выдыхать исключительно ртом, судорожно, учащенно, заходясь в бешеном сердечном ритме, пропускающим один удар за другим.
Она отворачивается в сторону, утопая в собственных волосах, зарывается в них сильнее, прикусывает губу – от стеснения или стыда? – смеется надрывно, и смех ее путается с тяжелым придыханием на грани вымученного тяжелого стона. Одна ладонь накрывает замершую на несколько секунд неподвижно грудь с темным твердым соском, который сжимается между указательным и средним пальцем, а вторая поднимается чуть вверх, затем вся рука отводится в сторону, ложиться тыльной стороной вниз, будто бы подставляя кожу с линиями-дорогами, по которым принято предсказывать судьбу, для распятия. Этот театр – ее Голгофа. Эта кушетка – крест, на котором мучиться ей от удовольствия.
«...Если ты предпочел вернуться с Того Света, значит тебе знаком вкус страха, застывший желчным комом посреди гортани. Что ж, добро пожаловать назад, в жизнь. Добро пожаловать. Увы, я не ждала тебя, но могу остаться. Я могу остаться с тобой, но хочу, чтобы ты заставил.
Заставь меня остаться с тобой.
Не оставь мне иного выбора.
Не оставь.
»

If you chose life, you know what the fear is like.
If you welcome addiction, this is your kingdom.

[AVA]https://67.media.tumblr.com/b108328d10baa17f90b0300e0a54e2b8/tumblr_oeac68njyD1us77qko2_250.png[/AVA]
[STA]Bernadette[/STA]
[SGN]https://67.media.tumblr.com/e22d151b9c7ec304d9e823aee5668565/tumblr_oeac68njyD1us77qko4_500.gif
Fortunes won by the boys with the guns, we are alone,
Nowhere to run.
[/SGN]

+4

17

[audio]http://pleer.com/tracks/5782347ycMx[/audio]
Everlast - Black Jesus
---

Сгореть во грехе для Эйдана – исключительная награда. Догореть до жёлтых, обугленных костей и рассыпаться прахом, разнестись ветром и не оставить после себя ничего. Очевидно, что Монтгомери желает этого всей своей сущностью, снова и снова нарушая главенствующие Божьи заповеди. И от этого приятный жар разливается по телу, словно щекочешь пятки самому Сатане, а он злорадно посмеивается над твоей смелостью и грозится не оставить в покое на Том Свете. Но Эйдан смело отвечает, поджимая скрюченные пальцы, что на Том Свете он уже побывал – там нет ничего страшного, там нет пустоты, там есть совершенно другая жизнь, которой можно наслаждаться. И существуют десятки тысяч способов лукавого обхода этой общепринятой Библии, которая жирным, раскалённым серебряным крестом каждый раз прижигает обнажённую кожу в попытке согрешить с самим Дьяволом. Но запах горелой плоти и её надрывное шипение, подобное хищному и змеиному только больше раззадоривает. Эйдан Монтгомери снял с себя нательный католический крест много лет назад, оставил его скупо в деревянном ящике родительского стола и простился с Верой, приняв за чистую монету только одну лишь фразу «Её не существует». У Монтгомери всегда была своя вера – холодная и единоличная. Он верил в то, что за его грехи ему воздастся позже, несомненно, каким-нибудь лютым проклятием. А смысл уберегать себя от него, коли уже слишком поздно? Если уже согрешил? И это по его душу лупит остервенелый колокольный набат под тонкими женскими рёбрами. Это по его душу ослабленно свистят изнеможённые её влажные лёгкие, это за ним по пятам несется разгоряченное, обезумевшее сердце, готовое в любую секунду пропороть тонкую, бледную кожу, усыпанную вязью мелких синеватых сосудов, и вырваться наружу. Вот, Эйдан, - скажет оно, раздираясь на части, - посмотри, это со мной ты играл все эти годы! Это меня ты хотел видеть у себя в ладонях. Так бери же, не отстраняйся, не бойся и не стыдись!
Стыдиться собственной супруги было чем-то из ряда вон выходящим. Было прошлым, жалким и наивным, юношеским, еще почти совсем детским, - когда взглянуть на обнажённую Алессу и получить в ответ такой же скромный взгляд было большим уже достижением. Но прошлое так и осталось в прошлом, сгорело в том страшном пожаре лаборатории, исчезло за толстым слоем земли, брошенной в могилу на красивую крышку гроба из красного дерева. В нём мистер Монтгомери похоронил своё скромное прошлое, наполненное настоящими счастливыми моментами жизни, искренней правдой, теплотой и нежностью. Всё это в одночасье стало для него чужим, мерзким и малоприятным. И Монтгомери не стал терпеть, раздраженно захлопнул крышку собственного гроба и отправил старые, подгнившие воспоминания прочь, сопровождая их жестом вытолкнутого из сжатого кулака, среднего пальца.
Жизнь его теперь была совсем другой. Люди вокруг него изменились. Изменился и он сам и сейчас, жадно демонстрируя собственной супруге, свою новую, тёмную натуру, Монтгомери настырно прижимает её к узкой, неудобной койке. Смотри, - в треске лопающихся пуговиц рубашки кричит его злое нутро, - смотри кем я стал, благодаря тебе! – звенит в брошенных на пол запонках, рассыпавшихся от одного только рывка аккуратного манжета.
И она перед ним – совсем другая. Такая, какой Эйдан никогда не смел себе её представить даже в самых грязных мыслях. Раскалённая, словно уголь; чужая, словно кто-то подменил её, пока он был «в отъезде»; дикая, как лесная кошка, которую схватили охотники и бросили в клетку. И эта Алесса нравилась ему больше прежней. Он успел насытиться скромностью, целомудрием, разумностью своей супруги с лихвой. Теперь пришло время её – совершенно другой, новой, скинувшей свою старую износившуюся кожу, словно змея.
- Мне нравится то…Что я ощущаю. Этому я доверяю больше, чем своим глазам.
Она жадно шепчет ему в губы за секунду до того, как мир перед её глазами внезапно опрокидывается, меняет свою плоскость и положение. И горящие жадностью глаза Эйдана Монтгомери, в этом незабываемом кульбите, сменяются на лысый, обветшалый потолок старого театра. Проходит секунда, за ней другая, и тёмная, густая тень её супруга хищно наползает сверху, закрывая такой чудесный, дырявый обзор. Монтгомери раздраженно сбрасывает очки на пол – без них он выглядит старше и мужественнее, но они чертовски мешают; он тянет удавку галстука прочь с аккуратного и ровного воротника, — Тогда знаешь, Алиса… — Он подобно змее жадно шепчет ей в губы, хищно растягивая бледное лицо в довольной улыбке, в предвкушении несоизмеримого ни с чем, удовольствия. Он словно готовится к совокуплению с божеством (или с самим Дьяволом, снова?), а не с его собственной супругой, с которой уже ни раз делил постель. — Просто закрой глаза. И не смотри. — Звучит его голос в тишине свистящим шепотом. Он перебивается капризным, ревностным дыханием, которое хочет занять все его лёгкие на крупном, жадном вдохе, и не хочет давать выдоха и слова. Сухая глотка Эйдана, пахнущая свежим табаком, вздрагивает в судороге, подпрыгивает острый птичий кадык, глаза блестят нездоровой, похотливой влажностью. Что есть сил Монтгомери тянет этот сладостный момент воссоединения со своим бесом. Тяжелая ладонь ложится ей на глаза, будто в подтверждение ранее сказанных слов. Неприятно давит на лицо. Дрожащие пальцы прикасаются к коже, оставляя на ней невидимый ожёг. Ладони Эйдана до безобразия горячие и неприятно влажные. Они будто вибрируют сами по себе, отдельно от него. Пальцы предательски расплываются, образуя между собой щели, как между досок в этом полу. Сквозь них она может видеть разве что мелькающую в опасной близости скулу, его макушку, его подбородок. Он силится закрыть ей глаза, но капризный поворот её головы, сбивает все его попытки, сводит на нет всё его стремление остаться для неё невидимым, нездоровым, похотливым призраком. Ладонь обреченно сползает по щеке, большой палец задевает искусанные губы, гибкое запястье ныряет за шею и шелестом расслабленных пальцев ускользает к плотно сведенным лопаткам. Эйдан знает на её теле все точки, которые заставляют её трепетать против её же воли: вот здесь, на ключице чуть глубже плеча; тут – совсем под подбородком, тонким и упрямым в своей манере; здесь - на груди в аппетитной ямке между; и ниже - на животе, сейчас усыпанном неприятными синяками. Эйдан тянет на себя удавку белья, стаскивает его без всякой эстетики с аккуратных плеч, выворачивает наизнанку шедевр женской красоты, обнажая вздыбленную возбуждением, грудь. Горячая, она испуганно вздрагивает от холода дырявого театра, от гуляющих сквозняков, от настырного дыхания сверху; она становится острее, привлекательнее, а от прикосновения пальцами к коже, мгновенно покрывается россыпью мурашек. Монтгомери замирает, облизывая взглядом тёмные круги сосков, жадно рвет зубами кожу между, поднимаясь к горлу, словно готовый укусить. Он хищно смыкает зубы прямо на выпирающей, худой ключице, до болезненных отметен на коже, которые останутся долгоиграющим следом и вынудят её стыдливо прятать их под тонким шелком шарфа.
Ты зря надела это бельё сегодня. Оно красивое...— Шепчет Монтгомери, огибая зубастым ртом ухо, подгиб челюсти, линию шеи и этот манящий, дрожащий хрящ, который ничего не стоит перекусить. Он ластится, словно любящий, изнеженный лаской, кот; настырно, но терпеливо прижимается к ней, силясь втиснуться между напряженных бёдер. А на деле – британец едва скрывает этот губительный, безумный порыв, который строит совсем другую картинку в его голове. Эйдан не выпускает её, крутит в голове как головоломку из цветных кубиков, представляет себе её совсем по-разному. Тянет себя в сторону от этого жадного, оголодавшего порыва, который не принесёт ничего, кроме боли и отвращения. Но рука, сведенная судорогой осторожности и нетерпения одновременно, выбирает этот порыв, цепляется пальцами за тонкое кружево на бёдрах. — Но…я куплю тебе новое. — Пальцы стискиваются в крепкий замок, Эйдан рвёт руку на себя и слышит долгожданный треск аккуратного, изящного шва, намётанного вручную. Как жаль, что этот кружевной шёлк такой ненадёжный. Он словно соткан из воздуха, плотного и сладкого – так он легко рвётся. Монтгомери довольно рычит, обнимает зубами её подбородок, как загульный кобель, подтягивает себя – обмякшего и ленивого теснее к её телу и тянет руку на себя. Хруст прекращается и между пальцев остаётся только жалкий обрывок дорогой тряпки с кричащей маркой, разорванной пополам. Её Эйдан брезгливо и недовольно отбрасывает прочь, меняя на большую ценность – обнажённое, худое, но такое подвижное и горячее бедро. Пальцы вжимаются в кожу, оставляя на ней глухие, красные борозды. Зубы скрежещут по несчастной ключице, искусанной в кровь, ползут оскалом, царапающим и неприятным, по нежной коже груди, до боли стискивают сосок, но ладонь успевает закрыть ей рот – не кричи! В награду за её терпение, бредёт следом ленивый поцелуй, ловкий лукавый язык покорно зализывает укус и Эйдан крадётся ниже, находит пересчёт рёбрам: первое…второе…третье; задерживает губы на четвертом, украшенном космического вида, синяком – оно возможно сломано, но Монтгомери не беспокоится за его сохранность, капризно упирает подбородок в самый центр ушиба, вздёргивая вверх глаза, так по-хозяйски кладёт ладонь ей на шею и прижимает, да только для того, чтоб ухватить кончиками пальцев за край подбородка и принудительно, так неприятно сильно и внезапно, повернуть к себе лицом. И сколь угодно может продолжаться эта пытка взглядом, руками и языком, но Монтгомери нетерпеливо прекращает всё, ныряет лицом к лицу, задевает носом – нос, мажет губами жадно её губы и щёки, бесстыже, будто неумело, суетится, выпутывая её тело из собственных рук. Финальным аккордом звучит пронзительный лязг пряжки ремня. Как будто кто-то точит топор гранитным камнем в сладком ожидании казни. До черноты потемневшие глаза британца впиваются прозорливым взглядом в её. И хватит ей сил отвернуться? Последовать его паршивому совету просто не смотреть? Ему не важно, каким будет её решение. Закроет она глаза, брезгливо отвернется, будет стискивать зубы или даже отчаянно отбиваться. Ему всё равно, он возьмёт своё. Он возьмёт её. Глухо рычит молния брюк, вновь дребезжит неуёмная пряжка, мешающая руке. Монтгомери крепко хватает Алессу за подбородок, обращая лицом к себе.
Дай только несколько секунд посмотреть тебе в глаза, позволь мне сделать то, что должно, во всём этом безумии. И ты поймёшь, на Той Стороне, живя во Грехе, намного лучше. Со мной.

[icon]https://67.media.tumblr.com/5f6dffe67aebdb26f16ba293de9a808b/tumblr_oeac68njyD1us77qko3_250.png[/icon]
[sign]https://67.media.tumblr.com/93dcb5a0fc5f53b713ef65880d427fb8/tumblr_oeac68njyD1us77qko5_500.gif[/sign]

Отредактировано Aidan Montgomery (24.11.2016 19:52:40)

+3

18

[audio]http://pleer.com/tracks/4526502OSzm[/audio]
I'll seek you out, flay you alive, one more word and you won't survive.
And I'm not scared of your stolen power - I see right through you any hour.

«Здесь слишком много света», - думает Алесса, и это последние мысли, которые она способна выстроить в стройный ряд. Дальше в голове будет один лишь тягучий эфир, который заполонит ее сознание и проберется дальше, в кровоток, разнося образы, от которых даже проступивший от возбуждения пот в ложбинке между ключиц вскипит, хотя, казалось бы, температура и без того критическая, больше сорока – еще на два градуса выше и агония. «Слишком много проклятого света…» - раздраженно хмурит брови Алесса, и сразу же после смыкает плотно губы, заглушая тяжелый стон, вздымающийся по ее глотке вместе с усыпанной мурашками грудью. Ей хочется, чтобы ее агония наступила как можно скорее. От ожидания только потрескались губы – они и без того были всегда сухими, раскрасневшимися, словно у девственницы после первого настоящего поцелуя на двадцатиградусном морозе, упрямо подставляя лицо горячему дыханию напротив и падающему колючему снегу. Только губы Алессы не пахли гигиенической помадой, они насквозь пропитались табаком и тяжелым парфюмом, которым она сбрызгивала свой шарф, а затем утыкалась в него носом, прячась от порывистого ветра. Ее губы не были созданы для нежных, как розовый шелк, поцелуев – они были созданы для того, чтобы терзать их, чтобы, нет, не высасывать душу, но подавлять волю женщины, которой они принадлежали. Но сейчас она прячет их, отворачивается упрямо и нагло, не желает торопиться, но сгорает от нетерпения – в каждом ее движение явственно видится вызов, это уже не провокация, не настолько изящно, хотя грации она не растеряла, ни один из прожитых годов под вуалью вдовы не смог навредить ей, только кожа стала тоньше, вены – синее, а лицо – бледнее. Или во всем виновата Луна, чей свет ластится к телу Алессы, но боязливо обходит стороной Эйдана, чьи только лишь глаза сверкают недобро, нечеловеческим магнетизмом в тени?..
-… Закрой глаза. И не смотри. – шуршащим шепотом, будто бы кто-то пробежал по опавшей листве и поднял их в воздух на несколько медленных секунд, в течение которых они будут падать, мягко соприкасаясь с холодной землей вновь. Эти слова так же заставляют все внутренности Алессы стать вмиг легкими и воспарить – но только лишь для того, чтобы потом тяжело рухнуть назад, скручивая тело новой волной спазма, заставляя выгибаться еще больше, заставляя вытягиваться на пыльном бархате обивки как струна на грифе виолончели – не оркестровой, а купленной виртуозным музыкантом для одиночных сессий в свое удовольствие. Она податливо разводит губы, когда палец Эйдана ложится на них и не отказывает себе в желании пройтись по соленой теплой подушечке языком. Сквозь сомкнутую ладонь Алесса не видит реакции, проступающей ядовитыми кляксами по всей поверхности глаз ее мужа, но слышит по его сбитому - как и у нее самой, - дыханию, что он думает, будто бы она готова поднять белый флаг… Или же расстелить его пред ним, как расстелилась сама? Что понравится ему больше? Может быть то, как ее рука движется параллельно его, путается в темных волосах, а он только и делает, что позволяет упиваться иллюзией того, что она может направлять?..

I won't soothe your pain, I won't ease your strain.
You've been waiting in vain,
I've got nothing for you to gain.

Сам Монтгомери казался сейчас его жене дымом, принявшим силуэт, похожий на человеческий только потому, что воздуха в помещении оказалось от чего-то катастрофически мало. И без того нечем дышать, но… Знакомо ли Вам чувство, когда воздух буквально выбивают из легких? Чувство, охватывающее неприятно и резко, в момент падения или сильного удара – именно его испытывает здесь и сейчас Алесса, стискивая зубы в бесполезной попытке заглушить боль, которую приносят ей касания мужа к посиневшей коже, натянутой на клетку из ребер. Кто бы там, наверху, ни приложил руку к созданию человека, знай – так себе вышла у тебя защита для самого важного органа, ее ничего не стоит сломать в два счета! И, кажется, именно этого Эйдан и хочет – раскрыть голыми руками грудную клетку женщины, лежащей перед ним, как священная лань, принесенная для жертвоприношения кровавым богам, вытащить наружу еще трепещущееся сердце и прижать его к своему уху, ловя с наслаждением последние звуки ударов его на этой грешной земле, улыбаясь в это время так же одержимо, как сейчас, когда пальцы цепляются за женский подбородок, больно сжимая до ярких отметин, заставляя посмотреть и запомнить каждый нервный спазм, который пробегает по лицу Монтгомери от изогнутых уголков напряженных губ и электрическими разрядами утопают в помутненной радужке темных, как вскипяченная смола, глаз. Эйдан смеется – попытки жены сдерживаться забавляют его, или, быть может, раззадоривают еще больше? О прекрасной в своей отвратительной низости черте Алессы, не подаренной ей с рождения, но приобретенной совсем недавно, он еще не знает, но по ее красноречивой реакции без труда догадается, что все, что ранит - разливается внутри женского похотливого тела красочным фейерверком. И даже несмотря на то, что сейчас его жена дышит почти что через силу, морщясь от отступающей медленно боли, она непременно попросит еще – быть может, не озвучит свое мазохистское желание, но подаст знак языком тела, который Эйдан, конечно же, знал. А еще наверняка увидел, как жадно до металлического звука загорелись глаза его жены, когда щелкнула пряжка его ремня – если бы он только мог заглянуть внутрь ее головы и увидеть то, что вообразила она в этот самый момент, то он посчитал бы, что спутал эту женщину со своей женой, потому как та Алесса Монтгомери, с которой обменялся кольцами, никогда бы по собственной воле не захотела бы быть униженной во имя наслаждения. Наслаждения, которое разойдется между бедер и вверх, к груди, зажатой в тиски его ладоней, острой резью – нетерпение или преднамеренное желание сделать больно? - он будто бы ждал, что она прокричит о том, как скучала.
Ее и без того низкий голос становится совсем грубым, и сорванный с губ стон, не запечатанный назад в грудную клетку неаккуратным поцелуем, разлетается тяжелым эхом по всему залу; она слышит, как он шепчет ей на ухо и просит быть тише – торопиться не стоит, не для того были все эти годы ожидания, чтобы все промелькнуло перед глазами за пару несчастных мгновений, - и от этого запрокидывает голову назад и отводит в сторону, оголяя шею, подставляя взору Эйдана пульсирующую жилку над ключицей, на которой уже оставлена одна из его собственнических меток – сколько их будет на утро? Наверняка каждую можно будет соединить с той, что по соседству тонким пунктиром, вырисовывая карту, по которой господин Монтгомери еще не раз будет выискивать новые пути-дороги, ведущие к абсолютному обладанию не только телом своей жены, но и ее души, ее мыслями. Он будет в ней всегда – не только в моменты, подобно этому, когда с очередным толчком она закусывает свою губу и силиться прижаться всем телом к телу мужа, обвить его руками так крепко, чтобы он задохнулся от ее объятий. Она выдыхает ему в плечо, закрывает глаза и шепчет что-то непристойное и едва разборчивое, пропускает необходимый вдох и падает назад, на спину, утягивая Эйдана за собой, сводя свои ноги вокруг него как можно сильнее, мешая двигаться так, как он того хочет и упиваясь этими рваными рывками внутри нее. Их сердца не бьются в унисон, и, в общем-то, никогда не бились – кто-то уступал в угоду другому, но никогда, никогда до этого дня, до этой роковой встречи, не были супруги соперниками. И именно ощущение противостояния, безумной гонки за призрачное первое место заставляло кровь в венах кипеть и бежать быстрее, а легкие сжиматься до размера теннисного мяча. От такого напряжение впору взвыть, но Алесса стонет, о, как она стонет – не стесняясь ничего и никого, не задумываясь о том, что ей нужно играть, не задумываясь о том, что придется уступить. Но если придется – она не станет сопротивляться, она податливо заведет свои руки за спину и прогнется в ней, запрокинет голову и подставит шею для хватки, которая может одним случайным движением свернуть ту. Она не станет сопротивляться – обратит карты ненужной ей масти в козыри, и преподнесет их в самый неожиданный момент. Она удивит своего восставшего, подобно не фениксу, а ожившему ночному кошмару, супруга. Если, конечно, все еще не сделала этого.

I'm taking it slow feeding my flame, shuffling the cards of your game,
And just in time, in the right place, suddenly I will play my ace.

[AVA]https://67.media.tumblr.com/b108328d10baa17f90b0300e0a54e2b8/tumblr_oeac68njyD1us77qko2_250.png[/AVA]
[STA]Bernadette[/STA]
[SGN]https://67.media.tumblr.com/e22d151b9c7ec304d9e823aee5668565/tumblr_oeac68njyD1us77qko4_500.gif
Fortunes won by the boys with the guns, we are alone,
Nowhere to run.
[/SGN]

+3

19

Kleerup feat. Lykke Li - Love Until We Bleed
[audio]http://pleer.com/tracks/6073808KmFn[/audio]
------

Где же то самое возрождение из пепла, восхваленное, описанное и высокохудожественно преподнесенное современниками, классиками. В прозе и в стихах. В кино, театре и на книжных страницах? Где же это торжественное преображение, сплетение рассыпавшихся в пепле частиц в прежнее, единое, такое хорошо знакомое? Врут книги. Лгут вдохновлённые фантазией, люди. Этого не существует. Хотите доказательств? Вот они. Чистые. Голые. Бесспорные доказательства. Такими не возвращаются. Такими не расцветают. Такими только зарывают себя в землю. Заживо хоронят.
Эйдан Монтгомери, переступая порог этого старого, поросшего пылью и ветхостью, театра, безоговорочно доказывал – ничто не может оставаться прежним. Его супруга бесподобно подчеркивала эту аксиому. Оба они уже не олицетворяли «былые времена» и не силились даже быть их синонимами. Эйдан, срывающий полупрозрачное бельё с собственной жены, не был и уже никогда не будет преисполнен той чистой, где-то даже наивной нежности, с которой он встречал супругу раскрытыми объятиями много лет назад. В них не осталось ничего того, что, хотя бы мельком, хотя бы между строчками, напоминало им о прошлом. И если он еще всё же сохранил на лице старые, прежние черты (было что-то в его улыбке, отдалённо напоминающее господина Монтгомери прошлого десятилетия, но слишком быстро оно уничтожалось жестокостью в глазах), то его супруга готовилась к торжественным переменам, которые совсем скоро, очень скоро превратят её лик в совершенно чужой, сохранивший, может быть, остатки того самого взгляда за бессменной радужкой глаз. Больше не было в их прикосновениях осторожности, девственного испуга. Такого, будто всё происходит в первый раз. Помнила ли она, интересно, тот давний, износившейся от времени, момент, когда она – совсем юная, нетронутая мужской рукой, с любовью и нежностью во взгляде отдавалась ему – чуткому и аккуратному не по годам, в их самую первую ночь? Ох, едва ли Алесса даже вспоминала об этом. Почему? Потому что об этом не вспоминал Эйдан.
В нём не осталось ничего ласкового, ничего бережливого. Он словно дотошный до эстетики гончар, оставшийся недовольным своими работами, жестоко и хладнокровно разбивает вазы, горшки и тарелки на мелкие, бесформенные, бесполезные черепки. Бьёт об пол и остервенело топчет своё потраченное время, свои кропотливые старания. Внутри него зажигается холодный, синий огонь, которым всегда желают гореть врагам; огонь, который болезненно и сильно обжигает, но почему-то не оставляет следов. Не оставляет следов там, где они уже есть. С каждым прикосновением Эйдан Монтгомери желает донести до супруги истину своего предназначения, своей любви. Алессу, вероятно, терзают смутные сомнения в отношении его чувств как таковых. Ей, возможно, кажется, что это существо с горящими нездоровым светом, глазами, едва ли может любить, сопереживать и страдать? Ей, вероятно, мерещится, что любовь и Эйдан – два несовместимых понятия, что в нём сокрыта только жестокость, неприятная, липкая, холодная страсть и неудержимая тяга к насилию в безупречном тандеме с твердостью его тела. Всё, что было в этом человеке, как она думает наверняка, сгорело в том пожаре. В той гнусной, бездушной фикции, заставившей её пролить столько слёз. Эйдану кажется, что Алесса уверена в том, что он бесчувственная, холодная машина, претенциозный ублюдок, кусок гранита, который опытный кукловод-кузнец-гончар-или кто еще там сумел превратить в форму человека, сумел вложить в него хлипкую стандартную душу и заставить двигаться. Расхлябано. С заносами. Так существует ли на самом деле внутри него «любовь»? И если да, то какая она?

Монтгомери хладнокровно раскурочивает ширинку дрожащими, бледными пальцами. Предвкушение новой порции сухих, жестких издевательств, захлёстывает его волной горячего упоения. Вздыбливает волосы на затылке, как слабое оперение у нахохлившегося птенца. Это есть – возбуждение, им привычно описывают похожие чувства у нормальных людей. Он медлит, потому что прежде хочет видеть свою супругу до того сокровенного момента воссоединения, которого ей прежде никогда не приходилось испытывать. Всё то, что когда-то было, в прошлом времени и осталось. Поймав размытый, затянутый белесой плёнкой теплого влечения, взгляд Алессы, он понимает, что вот-вот возьмет совершенно незнакомую ему женщину. Никогда прежде она не позволяла себе так смотреть. Никогда прежде, она не позволяла себя так целовать. Никогда прежде она так не любила боль. Через неё к ней приходит настоящее наслаждение. Стоит надавить на отекшее ребро, стоит ощутимее стиснуть зубы под идеальной линией её подбородка, стоит оставить тёмно-багровый след на её коже и отпечатать собственные зубы, как под сладким стоном мягкого, женского голоса, рождается настоящее желание, эхом разливающееся и внизу его живота тоже. Вгрызаясь в худую, ровную ключицу, Монтгомери чувствует, как смыкаются на его бёдрах её колени. Как непроизвольно она выворачивается и поджимается вся от внезапного, ощутимого прострела, как дрожит её нутро, огнём горящее так близко от него. «Это не нормально» - подумал бы прежний Эйдан. «И это прекрасно» - думает нынешний. Ему хочется вывалить весь свой язык, покрытый густой, жадной слюной и провести им от лобка вверх, до самого лба, прочертив влажную, теплую линию – черту его владений, за которые больше никто не в праве зайти и прикоснуться. Монтгомери сдерживает себя от этого омерзительного жеста, стискивает зубы, оскаливаясь прямо перед её лицом. По его скулам гуляет ряска мелких, неприятных желваков, коими всегда окрашивалось его лицо в моменты настоящей злости и напряжения. Сейчас всё не так. Всё по-другому. Он подаётся вперёд, от натуги издавая медленное, протяжное сипение прокуренными лёгкими, разводит ладонями её острые колени в стороны, чудом держится, чтоб не навалиться всем телом, сверху, доломав жалкие её остатки рёбер. Зубы находят кожу, скрежещут по ней с настоящим хищным напором, язык нащупывает косточку плеча, так выпирающую сквозь кожу из-за худобы. И там Монтгомери себя останавливает, сцепляет стальную челюсть, оставляя глубокий след, и грубым, хозяйским толчком, забирает жену себе. Больше она не принадлежит никому. Никому кроме него. Она оказывается не так податлива, как только что ему причудилось. Она упряма и сжата внутри в тугой протестующий комок. Алесса словно силится вытолкнуть из себя его отраву, избавиться от распирающего чувства чужого, болезненного и грубого влияния, чужого мужского тела, давно ею позабытого. Но Эйдан настырен, почти безбожен и через боль и её упорство, решительно протискивается глубже, отмахиваясь судорожно от её рук. Она рычит – а он рычит в ответ. Зажимает рот своим, стискивает губы губами, кусает больно в ответ на грубый недовольный стон и замирает где-то, на глубоком движении внутри. Из-за распахнутых вдруг век, появляется пара потемневших глаз. Зрачок, привыкший к темноте, сошедший с ума от этой нездоровой близости, расплывается до невиданных размеров, забирает за собой всю карюю радужку и, кажется, претендует на светлый белок – он кажется серым и грязным. Еще минута и, возможно, он исчезнет за этой ассиметричной чернотой, превратив Монтгомери в абсолютное чудовище. Эйдан медлит, ждёт и прислушивается. Она нравится ему такой, напряженной, озлобленной, острой, неприятно сжимающей колени на его боках. Вот-вот толкнёт ногой, начнет отбиваться, рычать и проклинать его самыми страшными словами. Но думается, что даже это не позволит ей вырваться из мёртвой хватки, покрывшего её супруга. Он ловит мимолётное движение бедром, обжигает дыханием её переносицу, ощущает, как сдувается сбившийся в камень живот. Она привыкает, капризно отворачивает голову, силится не издать ни звука и упрямо мнёт губы в тонкую, равнодушную полоску. Ей кажется, что она может это пережить. И Эйдан грубо рвется навстречу, заставляет вскрикнуть, зажмуриться, снова открыть глаза и бросить испепеляющий взгляд в его сторону. Движение назад и снова вперед. С каждым разом свободнее. Проще. Бездушное вбивание в бесшумную кушетку. Так это могло бы казаться со стороны. Пустое, упрямое сношение, лишенное всякого смысла. Но оно подобно затмению, на которое следует смотреть через темное мутное стекло. Только тогда картина вдруг приобретает совсем другие краски.
Вот. Тебе. Моя. Любовь. – С каждым капризным толчком говорит Монтгомери, кривя от напряжения губы. И чем реже она откликается на его «особое чувство», тем грубее, настойчивее, быстрее становится он. Алесса, кажется, понимает. Становится мягче и послушнее – или только делает вид? Худые женские руки вдруг набираются потусторонней силы, обретают цепкость, хватают его за плечи и лицо, оставляя глубокие борозды на коже. Только что она упрямо и молча сопротивлялась, стискивая его внутри себя, теперь - в крепкий замок берет его ногами, сжимая голени где-то на пояснице. Но Эйдану мало. Бледное, обострившееся чертами лицо, покрывается блестящей, прозрачной испариной. Эта скользкая, солёная плёнка покрывает всё его тело, словно выброшенный наружу недоразвитый эмбрион. Тело разбито на струны и камни. На жадном вдохе неприлично раздуваются бока, пузырём округляется живот, жадно вжимается грудь в грудь. Монтгомери, словно сослепу, ищет губами выступ из тонких костей, за который у него есть шанс уцепиться, пока она, словно назло, находит нужный ритм, чтобы больше не перечить. Но он упрямо заставляет – возмущаться, рычать и кричать. А она, снова на зло – шепчет ему что-то на ухо, хватая за загривок скользкими пальцами. Он кусает за плечо, рвёт зубами мочку уха, жестко и неуместно сильно давит пальцами на живот внизу, и бедро, оставляя глухие черные синяки, грубо пробивается внутрь, когда она теряет хватку и позволяет себе расслабиться.
Так. Я. Люблю. Тебя. – очередные четыре напряженных толчка и Эйдан сминает в ладонях её запястья, парализуя на узкой кушетке в безвольной позе греховного распятия. И этому безумию не суждено закончиться никогда. И едва ли теперь, после широкого шага с «Той стороны» кому-то другому дозволено будет просто претендовать на это тело и этот ненавидяще-испепеляющий взгляд.

Так существует ли на самом деле «любовь» внутри холодной претенциозной машины Эйдана Монтгомери?

[icon]https://67.media.tumblr.com/5f6dffe67aebdb26f16ba293de9a808b/tumblr_oeac68njyD1us77qko3_250.png[/icon]
[sign]https://67.media.tumblr.com/93dcb5a0fc5f53b713ef65880d427fb8/tumblr_oeac68njyD1us77qko5_500.gif[/sign]

Отредактировано Aidan Montgomery (27.11.2016 02:47:28)

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » I celebrate the day that you changed my history ‡флэш