http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » я такой же - я хочу кричать ‡эпизод


я такой же - я хочу кричать ‡эпизод

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

https://66.media.tumblr.com/3e686bd2739067d853f3c46723f7db44/tumblr_og8f6dvnIk1qdqywso1_500.png

череда попыток сблизиться и больных воспоминаний
череда ударов в закрытые двери и выпитых стаканов
череда осенних, октябрьских вечеров две тысячи шестнадцатого
Джэйн и Мэтт Салливан вновь и вновь сбивают кулаки о стены гордости и страхов

Отредактировано Matthew Sallivan (07.11.2016 21:38:09)

+1

2

За окнами холодает. Фонарь стучит в стекла неровным светом, дробью, дрожит под листвой, ежится. На железной крышке его сидит сизый силуэт, глазами сверкает, греется. Он видит дальше, сквозь плотно задернутые шторы. Сквозь наглухо закрытые окна. Он колышется неестественной рябью, не в такт с листьями, не в ритм с порывами.
Джэйн знает, он там. Чувствует это не на подкорке даже, еще глубже, в самом жерле души. И дрожит так же, не в такт, сжимая белеющими пальцами штору.
По всей квартире громыхает седьмая симфония, громыхает так, что в пору по батареям стучать. Но соседи молчат, соседи привыкли к отголоскам эмоций с верхнего этажа. Да и она проложила звукоизоляцию, чтобы не трогали ночами чуждые звуки, не тревожили чужие вздохи. По крайней мере людские.
По квартире громыхает симфония, а она уже знает ее наизусть. Слышит лишние ноты, фальшивые трезвучия в строгом знакомом мотиве. И она бросается в темноту квартиры, распахивает шторы, включает каждый светильник, каждую лампочку. Прогоняет электрической люминесцентной метлой клубы вечерней мглы из углов. Она одна здесь. Она должна быть одна.
Фонарь, только было проникший внутрь, бросивший клетку теней на пол, шипит и прячет цепкие свои лапы. Как будто обожгли кислотой. Как будто тяжелыми каблуками прошлись по нежной коже.
Флейты осторожно тянут мотив, впускают в мир капельку просветления. Но музыка вновь громыхает. Литавры и виолончели бьются о стены, как тяжелые хищные птицы.
Она ведет пальцами дрожащую линию по стене. От выключателя до дверного замка. Касается пальцами ключа, но не успевает его повернуть. Шарканье шага на лестничной клетке. Глухие удары кулака в дверь.
Она замирает, как выслеженная добыча. Не знает, броситься ей прочь или не шевелиться - так точно не приметят. Почти детский ужас и сердце в пятки - одна дома, а к родителям кто-то пришел. Но она уже совсем не девочка. Да и родителей дома нет слишком давно.
Ей не нужно заглядывать в глазок, таить дыхание и прислушиваться. К ней никто больше не заходит, никто не поднимается так высоко, под самую крышу. Здесь только ее входная дверь, только ее кнопка звонка с торчащими перерезанными проводами. Но стоящего за дверью здесь вовсе не ждали.

-Джейн, открой! - наверное, он стучит уже каблуком, настолько резко и отчетливо вонзаются звуки в больное сознание. Она сидит, прижавшись спиной к двери, и сжимает виски в такт пульсирующей боли. Она молит его уйти прочь, не лезть к ней. Но чувствует уже, как сквозь ломаные щели замков тянутся его пальцы. Жаждут раскромсать грудную клетку, выставить напоказ, все, что прячет. - Открой же, я просто хочу помочь.
Что он знает о помощи. Повелитель человеческих душ и чувств. Против двадцатилетней девочки, грызущей подвеску с лисьим клыком на шее.
Он ударяет еще раз, она вскакивает и кричит навзрыд, чтобы он убирался. Отшатывается прочь - ей кажется, что дверь уже распахнулась. Что в руках уже сверкает скальпель. Сеанс душевного эксгибиционизма начался.
- Ты делаешь мне больно, уйди, - молит одними губами, отшатываясь все дальше в комнату, пока не касается спиной холодного стекла, пока не упирается поясницей в подоконник. Вот ты и в ловушке, Джэнни Салливан. Больше некуда отступать.
Она задевает ногой нечто холодное. Глухой стук чего-то тяжелого, упавшего на пол. Мгновенная реакция - секунда и бутылка уже летит в так и не открывшуюся дверь. Разбивается вдребезги, окропляет багровым стены и пол. Она в ужасе бросается вперед, просит прощения. Только когда касается мокрой и горькой от вина двери, находит грань новых видений. Чудом минует босыми ногами стекла. Уходит вглубь квартиры и выключает за собой свет. А за дверью все замирает, как будто и не было.

Она молчит. За ее бесполезным щитом шелест и шорох, тяжелый вздох. Кажется, он садится под дверью, как садился всегда. Кажется..
Джейн опускается неслышно на колени. Трогает неуверенно пол под собой, вдыхает поглубже воздух. Симфония снова стихает, робкие флейты поют о своем. Она хотела бы коснуться твоего плеча, Мэтт. Ты же знаешь. Но ей лучше здесь. Она бы хотела утешить, но все, что может - принимать твои кровью и потом заработанные деньги. Как будто спускаешь их в мусоропровод, правда?
Чудится, он говорит что-то. Рассказывает так, будто она может услышать. Джейн лишь поджимает губы - в ее берлоге отовсюду слышно стук часов, и только. Музыка стихла, шуршание иглы по неровным дорожкам пульсом бежит прочь в осенний вечер. Она встает и идет на кухню, заливать лед резким, хвойным джином. Разговор окончен даже не начавшись, как и всегда. И с первым глотком отступают все сомнения и страхи. Сегодня ей снова хватило силы и обиды не открыть собственному брату. Сегодня снова хватило страхов уйти от двери как будто ничего и не заметив. Еще одна победа несуществующей воли.
Кажется, где-то на пластинке затерялись аплодисменты.

Отредактировано Jannie Sallivan (24.10.2016 20:47:26)

+6

3

Я принес такую пустоту -
Не заполнишь, не заполонишь
Я несу сплошную наготу
Всего лишь лишь, всего лишь лишь.

На уроке биологии в школе на столах лежали белые, подрощенные на опыты лабораторные крысы. Моралисты, что вскоре отказались от мяса, тогда интересовались, как погибли их подопытные. Те хрупкие девицы, что потом стали носить те же белоснежные меха, подаренные их богатыми поклонниками, падали в обморок при виде мертвого зверька, а будущие врачи с нездоровым огоньком в глазах сжимали скальпели до белизны костяшек пальцев. И только Мэтт с сожалением гладил тусклый белый мех, сочувствуя зверьку, грудную клетку которого из любопытства или по необходимости разворотили, рассматривая содержимое, раздвигая неаккуратным движением внутренности и оголяя нервы. Через двадцать лет доктор Мэттью Салливан сам оказался на месте той подопытной белой крысы.
Дипломов на стенах кабинета ему всегда было мало: это стало походить на настоящий спорт. Разномастные бумаги с золотыми вензелями в стекле заменили коллекцию насекомых из детства, но ему всегда хотелось большего, ему было мало разномастных методик и наград. Стоило истечь положенному сроку самостоятельной практики, доктор Салливан решил вступить в Европейскую Ассоциацию Психотерапии. Это все казалось удачной затеей: ровно до тех пор, пока Мэтту не пришлось занять кожаный диван вместо привычного рабочего кресла. Часы собственной терапии и супервизии из забавного действа и замысловатого танца с обменом терминами с коллегой по цеху в уродливый театр абсурда, в котором Мэтта выворачивали наизнанку. По кирпичику разобрали его защитную стену, по кусочкам разодрали подсознание, вытаскивая на свет самые мрачные мысли, самые страшные тайны. Как подопытная крыса, Мэтт вдруг остался без кожи и каждый порыв ветра, каждое сказанное слово причиняло ему невероятную боль. Его мысли и чувства трепыхались в предсмертных конвульсиях, иссыхали под рассеянным светом в комнате пастельных тонов, которая ни при каких обстоятельствах не должна вызывать агрессию, только умиротворение. С той лишь разницей, что ему после этого еще было надо жить.

- Она снова бросила колледж!
- Она ищет себя...
- Ты видел ее комнату? Она изрисовала все стены! Иди посмотри — мы еще не переклеили обои!
- Она всегда хорошо рисовала.
- Но не на стенах же!
- Мама, мне кажется, ты преувеличиваешь проблему.
- Мэтти, ты не видел ее глаза. Она смотрит на меня так, словно хочет убить!
- Мама, она и пальцем никого не тронула ни разу!
- Ты должен что-то с этим сделать!
- Я не могу при всем своем желании: я не имею права, это противоречит всем правилам и  врачебной этике.
- Тогда ее нужно запереть в больнице!
- Ты хочешь засунуть Джэнни в психушку? Серьезно? Это твоя дочь!
- Если ты не отправишь ее на принудительное лечение, это сделаем мы с отцом!
- Я вам этого не позволю! Скажи мне, ты была хоть раз в психушке? Ты видела, КТО там проходит лечение? Моей сестре там не место.
- Замечательно, тогда теперь она только твоя головная. Она не получит ни цента от меня пока не станет нормальной!
- Мама!

- Джэнни! - жизнь движется по кругу: день сменяет ночь, осень сменяет лето, за понедельником следует вторник. Все возвращается на круги своя и только дверь остается закрытой.
- Родная, - ему бы оставить попытки: забыть, как страшный сон, кровное родство, оставив только безымянную дыру в бюджете, куда каждый месяц уходят деньги. Но чувство вины ведет его сюда каждый раз ради очередной бессмысленной попытки исправить то, что поздно исправлять.
- Открой! - повторяет у запертой двери знакомую мантру. Из года в год, из недели в неделю, вне зависимости от времени года и политики властей, а в памяти первый раз ничем не отличается от последнего.
Из-за двери чуть слышно доносится до боли знакомая симфония, тихо, почти неуловимо, как ее болезнь,  спрятанная за глухими, не пропускающими свет ставнями израненной ее души. Она проступала вместе с талантом, в рваных линиях туши на стенах, но Мэтт был глух, а теперь ему оставались отзвуки скрипок из-за стены.
- Я по тебе скучаю, - эта проклятая дверь теплее, чем ее тоненькие пальцы в его памяти. Она привычно принимает удар кулаком: Мэтт уже не пытается скрыть собственное бессилие. Салливан садится при входе как верный пес в ожидании хозяина и закрывает глаза.
- Прости меня, - за то, что не заметил вовремя то, что тебя гложет. За то, что дважды пожалел о том, что не послушал нашу мать. За то, что не смог помочь. За то, что подорвал твое доверие, моя маленькая. За то, что загнал тебя в клетку. За то, что совсем тебя не знаю. За то, что не мог быть с тобой рядом. За то, что не могу вернуть время вспять и все исправить.
- Прости...

+4

4

Лед стучит в стакане - она слышит это даже за сумасшедшими битами. Здесь шумно, здесь воняет потом, а из туалетов тянет куревом. Локти липнут к стойке, то ли от духоты, то ли от слоя чужих соплей. Ей плевать.
Вчера ее зеркало разбилось. Рассыпалось не осколками, но ровной трещиной, на тех, чей мир в пути. И тех, чья вечность - стоять у окна и ждать. Она смотрела в отражение и не могла понять - то ли она умеет уходить, как будто в этом вся земная суть, то ли ждать как никто и никогда. Она примеряла это новое осознание на себя, как маленькие девочки примеряют платья на новогодний бал: розовое или фиолетовое? Теплое или холодное? С пышным подолом или рукавами-фонариками? Да нет, это все надуманные взрослые сложности. Платье в сущности одно и то же. Она примеряла это осознание до легкого головокружения. Чтобы потом подняться среди ночи, выйти на улицу по колено в сизый туман. Очутиться здесь, за три квартала.
Лед стучит в стакане. Мерно и лениво. Качается от стенки к стенке, скатывается в воспоминаниях об алкогольных парах. Гнилым черносливом вместе с ним раскачивается новая маленькая мания. Пульсирует темным и липким, как отработка. Такое венозное кровотечение по пальцам и запястьям. Ждать или уходить. Обесцвечивать горящие ясным морозным небом глаза, вглядываясь в вибрирующую серость дорог. Или шагнуть вперед на перекрестки, за повороты, выключив за собой свет.
Перед ней ставят новый стакан, небрежно отбирают этот. Она дергается, взмахивает рукой, и тлетворно черный лед летит на бетонный пол.


Стекло разлетается на белые крошки. Как выпавший вчера снег по черному асфальту. Тонкие пальцы, дрожащие, пронизанные ощущением слабости. Она смотрит внимательно и пристально на свежий заусенец - здесь что-то не так.
Это ощущение накатывает не быстро. Но пускает свою сеть везде, тянется по волокнам каждой мышцы. Становится страшно.
Что-то не так - она активно вслушивается в свое тело. Дернулось незначительной судорогой плечо, как будто презрительно. Почти как nevermind. Но она не может уже не обращать внимание.
Сердце начинает биться быстрее. Что же это. Приступ, смерть? Куда бежать? Какие таблетки пить? Наслышана о разных диагнозах, знает про многие симптомы - и сейчас ей это явно не на пользу.
Сердце ухает запертой птицей. С силой, с отчаянием бьется о грудину, размешивает адреналин с кровью. Спина под футболкой уже взмокла.
- Джэнифер? Что случилось? - голос матери как раскат грома. Без угроз и вспышек ярости, только холодное непониме почему ее любимая тарелка в таком виде.
Джэйн уже не знает ничего об интогациях. Она вздрагивает, как будто ее в фильме ужасов нашел главный злодей. Она хочет крикнуть, но сердце бьется уже в глотке, бренчит на голосовых свяках. Она срывается с места и бежит, толкает мать. Запирается в комнату. Но за эту минутную пробежку пульс бьется уже в предсмертной агонии.
Она ныряет в угол, за кровать. Сжимает голову руками, но звуки вокруг становятся всё громче. Она слышит смешки и шепоты. Поверх этого тяжелой поступью идет ее мать. У нее назрел вопрос. Но у Джэйн нет ответов. Она просто шестнадцатилетняя девочка, умирающая от страха.
По стене скользнуло пятно. Она с размаху бьет ладонью по точке. По обоям начинает струиться что-то красное. Она забивается глубже в угол, а тоненькая струйка становится водопадом. Он разбивается о пол, брызгами летит во все стороны, попадает на щеки и губы. Она кричит, пытается забиться еще глубже. В ушах ухает оркестр из воплей и шепотов. Тело больше не слушается. Ее знобит. Тошнит. И кажется, слава богу, ее наконец, отключает.
Только за дверью в легком недоумении и раздражении остается мать.

Черная тварь издает визгливый вопль, жесткий и острый, как бензопила. Последний, прежде чем распластаться в осколках черной кляксой. Лужа несколько секунд подергивается, будто желе на сабвуфере. А потом начинает бурлить. Черный нефтяной пузырь вздувается, медленно, блестит в электрическом свете. Чтобы вновь лопнуть и забрызгать все вокруг. Разбросать маленьких, истекающих дрянью рыб. Они бьются в агонии, пытаются добраться до воздуха, или воды. кто их поймет.
Она прикрывает глаза и глубоко вдыхает прокуренный воздух.
Никто ничего не замечает, все идет своим чередом. Бармен ставит новый полный стакан. Она делает глубокий глоток. Прошло около десяти лет. Она выросла. Она научилась многому.
Спускается к полу, касается рукой осколков. Пальцы проваливаются в жижу, тьма бежит вверх по руке, обхватывает запястье.
- Привет, родная, - шепчет одними губами. А стекло впивается в палец. Ничуть не больно.

+3

5

Жди меня, жди.
Мы дети над обрывом во ржи,
Сто лет поодиночке кружим,
Как точки на щеках весны...

Мэтт не хуже других знает, что осенью количество психически больных на стационарном лечении становится почти в полтора раза больше. Он не понаслышке знает о весенне-осенних рецедивах, когда со сменой времен года зацикленный на мировом порядке человеческий организм тоже начинает перестраиваться. Когда деревья теряли листья и начинали тянуть истощенные как у нищенок ветки-руки к серому небу, у него обостряется чувство вины, а потому его визиты в квартиру младшей случаются чуть ли не в два раза чаще обычного. Доктор Салливан перед собой оправдывается тем, что его малышке-сестре становится хуже, а потому он старается заботиться о ней, ведь ей может понадобиться его помощь. Он может сотню раз повторить это вслух, еще больше сказать это про себя, но Салливану не станет лучше ровно до тех пор, пока он хоть раз, издалека,  разглядит блондинистую макушку.

Телефонный звонок взрывает больную голову. Возвращение в Нью-Йорк к старым друзьям после бесконечной юности, впустую потраченной за учебниками на другом конце страны в тихих университетских городках было громким, заставившим вздрогнуть несколько клубов. Мэтту и трем его давним приятелям удалось наверстать все костюмированные вечеринки и один мальчишник за те годы, которые Салливан пропадал за учебой, а потому сейчас ему хотелось умереть. Телефон зазвонил во второй раз, заставляя упасть с кровати и доползти до проклятого аппарата, чтобы в трубку буркнуть ни разу не жизнерадостное.
- Что?!
- Мистер Салливан, ваша дочь в участке, задержана за вандализм, - Мэтту понадобилось несколько мгновений чтобы попытаться вспомнить, где он мог наделать несколько детей, которые будут уже достаточно взрослыми, чтобы заниматься вандализмом, а потом, медленно и болезненно, отдаваясь горячим металлом в лобной доле, к нему снизошло понимание, что говорят совсем не о его вероятных детях.
- Где? - задал единственный вопрос, осматривая расплывающуюся под похмельным взглядом комнату в попытке найти штаны.

Он выплевывает огромный комок жвачки в пепельницу новенькой машины, подаренной ему родителями на окончание университетских пыток и смотрит на себя в зеркало заднего вида. Вероятно, пережившие зомби-апокалипсис выглядят лучше, но Мэтт понимает, что ему уже не двадцать, старость близко, а каждое похмелье фактически подталкивает к самоубийству. Ему остается надеяться только на три таблетки от похмелья, чтобы не оказаться с сестрой рядом за вождение в... неживом виде, и тогда точно придется рассказывать все родителям.
В участке каждый звук и каждый скрип отдается в голове дикой болью, голоса не расчленяются на слова, а офицеры так и норовят толкнуть плечом.
- Что произошло? - стараясь не выдыхать в сторону служителя правопорядка спросил Салливан пока пытался найти сестру взглядом.
- Она разбила несколько бутылок и отказалась выплачивать штраф. И покусала офицера при попытке ее задержать. Может, вызвать социального работника?
- Нет необходимости. Спасибо, офицер. Где я могу внести залог?

- Джэнни, что ты вытворяешь? А если бы меня не было дома? Часто ты так? - он не повышал голос, но озлобленно шипел. Голова все еще раскалывалась, а поездка в участок с похмелья не казалась ему пределом мечтаний.  Мэтт даже смотреть на сестру не хотел, только с силой открыл перед ней дверь машины,чудом не вырвав ручку.
- Я очень надеюсь, что родители не узнают, - он с силой вцепился в руль, стараясь не дать злости вырваться наружу, а когда смог с собой справиться увидел в зеркало, как она свернулась клубком на заднем сидении. Но Мэтт был слишком зол, чтобы что-то сделать.

Сегодня дверь кажется холоднее обычного. За ней — тишина, ни призвука, ни звона, ни рваных нот сонат безумных музыкантов, что призывают судьбу к своим дверям. Только холод. Он сразу представляет худшее за дверью: кровь у виска, запутавшуюся в белых волосах, безвольное тело со сломанной шеей, подвешенное за провод удлинителя к люстре, рассыпанные по полу таблетки и пролитые остатки вина, окровавленная ванная и вскрытые вены, - ей могло прийти в голову все, что угодно, и он прекрасно это знал.
-ДЖЭННИ! - с силой врезается плечом в дверь, но та остается неприступной. Плечо мгновенно начинает ныть дикой болью: Мэтт так и не научился рассчитывать силу, наносить правильные удары или выбивать двери. Боль вернула ему способность мыслить хоть немного здраво, и, растирая ушибленное плечо, Салливан задумался о том, что еще могло произойти с его сестрой. Мысль о том, что младшая ушла на работу показалась если не забавной, то, по крайней мере, фантастической, а потому у него был еще один способ попытаться ее найти. Два квартала, бар за баром строго на юг, прежде, чем отправиться в другую сторону от двери ее дома. В третьем на севере он увидел хрупкую, белобрысую фигуру. Он не помнил, как она выглядит, не знал, что стало с ней сейчас. Может, она вся покрыта татуировками или побрилась налысо. Он боится приблизиться и все вглядывается в фигурку, пытаясь признать забытые, но родные черты.
Она все не поворачивается, заставляя шаг за шагом подходить ближе. Он не знает, что увидит за копной соломенных волос и не знает, чего боится больше: забытых скул и вздернутого носа или какой-то незнакомки, из-за которой сейчас болезненно сжимается сердце.
- Джэнни? - ему никогда не нравилось имя Джэнифер, которое так любила их мать. Он хочет протянуть к ней руку, но мышцы ему отказывают и он не может ее даже поднять.

Отредактировано Matthew Sallivan (31.10.2016 14:16:42)

+3

6

Кольцо вокруг запястья, черный густой туман. Стискивается так, что немеют пальцы. Вены бьются в непостижимой попытке прорваться насквозь. Пока эта чернота сама не становится венами. Не начинает свою бесконечный марафон вперед и вниз к сердцу. Не окутывает его заботливо, не пеленает в жженые, обугленные шелка. Слышишь, дышишь? Дым погребальных костров.

- Эй, милашка, пойдем немного потанцуем, - тяжелая рука ложится на девичье плечо, пальцы недвусмысленно его сжимают, потягивая на себя. Это вопрос без отрицательных ответов, без отказов и капитуляций.
- Я не танцую, - она вцепляется в стакан, как будто он способен удержать ее на барном стуле около стойки. Ее уже дважды угощали какие-то люди, но они растворились в толпе. Теперь они, считай, один на один.
И этот "один" сдергивает ее со стула. В оцепеневших глазах видит ненависть и презрение. Получает в лицо содержимым стакана. И стервенеет.
Она уже перемахивает через стойку. Девочка с едва натянутым "удовлетворительно" по физкультуре удивляет своей прытью даже себя.
Обиженный обидчик подается в ее сторону, вытирая с лица джин. Вероятно, ему щиплет глаза, но кого это волнует. Сбоку кричит бармен, он хочет выставить нарушительницу из своих владений и ему, честно говоря, плевать, поимеют ее в местном грязном сортире или она успеет сбежать.
Только вот Джэйн не плевать. У нее уже наворачиваются слезы, у нее трясутся руки. Она задыхается и захлебывается своим истерическим страхом. Находит наощупь первую попавшуюся бутылку и швыряет ее вперед. Не попадает. Но из оскалившихся осколков виски уже растекается по полу.
Толпа расступается, никому больше не хочется иметь с ней дело. Но она кричит и рыдает. Забивается в угол. Оттуда кидает еще несколько бутылок: одну насмерть, две спаслись. Бармен уже вызывает копов и, на всякий случай, скорую. До приезда людей в форме никто не решается к ней подойти.
У нее перед глазами только черные пятна. Они движутся, шипят, машут щупальцами, отдаленно на руки похожими. Тянут к ней размытые корявые ветки.
Ее обволакивают черным дымом, тянут на себя. Она дергается, брыкается, кусается. Но почему-то ей слишком быстро заламывают руки. Куда-то сажают, куда-то везут. Она еще пытается кричать и вырывать, но все слабее, все нерешительнее.
К тому моменту, как ее имя эхом разносится по сырой камере, она уже успокаивается и смиряется. Сидит, обняв руками колени, и пристально смотрит в одну точку. Туда, где ждет ее маленький искус, маленькое наваждение.
- Мэтт, прости, - она тихо шепчет и смотрит вверх, ищет его глаза. Но он все отворачивается. Она молит о помощи, дергает за руку, но он слишком погружен в свои мысли.
Он швыряет ее на заднее сиденье ничуть не ласковее копов. Не оставляет ни одного шанса на оправдание.
Она сворачивает в клубок, промерзшая, уставшая, вымотанная. Ее жизнь тоже не первой свежести после вчерашнего джина. Но что уж там, об этом узнает только спинка кожаного сидения. После ночного срыва здесь только пустота. После утренней выволочки здесь только оболочка из кожи и костей.
А дома у порога уже ждут родители.
Она так и не узнала откуда им стало известно. Да и не слишком старалась. Ей хватило того, что Мэтт ни сказал им ни слова в ее оправдание. Ни единого слова.
Просто ушел.

Из-за спины веет холодом - раскрылась и закрылась дверь. Порыв свежести сдувает наваждение. Она неосторожно вздрагивает и вгоняет осколок в ладонь. Хорошо, что льда.
Сквозь шум и музыку она слышит свое имя. Слышит так отчетливо, как неделю назад, как все эти десять лет. Тот голос, что пронзает спинной нерв тотальным параличом. Слишком знакомый, чтобы быть правдой. Слишком тот самый, чтобы оказаться выдумкой.
Он нашел ее. Родная кровь. Родной прах.
Она поднимается. Встает на ноги так, будто это вовсе не кости и мышцы - овсяная каша с орешками. То ли липкая и густая, то ли растекается и распадается серой жижей. Впивается в стойку пальцами до скрипа. Смотрит прямо в глаза, обескураженные, потерянные, виноватые. Смотрит так, будто готовилась к этому не один месяц, не одну жизнь. Вокруг нее сгущается тьма. Собирается клубами, вьется, заставляет дрожать свет, гасит лампочки. Над ней вихрем кружится надрывный смех, сдирающий глотку. Он раскидывает волосы, уносит прочь все мысли. Подталкивает вперед. Шаг за шагом. Иди же, Джэйн. БЕГИ!
Она срывается с места сама не своя. Бежит сквозь дым и толпу. Врезается в мокрые, потные спины. Путается в щербатых лицах, все более и более похожих на резиновые маски цирка уродов. Она спотыкается о какой-то измазанный землей ботинок. Цепляется за пухлые руки с ярко-красными ногтями, чтобы не упасть. Получает болезненный тычок в бок, заходится кашлем. Этот побег от чужого участия хуже, чем бегство от себя.
Впереди тупик. Здесь стены сходятся в вертикальную прямую. Тупик. Дальше и дольше некуда.
Она прислоняется спиной к ледяному бетону. Тяжело дышит, на всю силу маленьких легких хватает горького дыма. Вглядывается в пелену. Но не долго.
Он появляется, как самый страшный кошмар. Перед ним расступаются все ее преграды, просто по привычке, и слишком сложно держать оборону. Зазнавшийся кретин. 
Знаешь, нет, не играй с ней в прятки, Мэттью Салливан. Все, что она находит - умирает. Только смерть еще дышит с ней, дышит на пламя. Все такая же. Верная. Родная. Недостижимая.
- Оставь меня в покое, - вместо "привет, я скучала". Первые слова за столько лет. Шепчет, почти плюет их ядом, как проклятием.
Видит как сзади проступает фигура бармена. За ним еще двое крепких парней. Лучше иди прочь, Мэтт. Лучше беги. Теперь здесь ее территория. Теперь на нее здесь многим не плевать.
Он пытается ей что-то сказать. Не замечает, не чувствует, не ощущает. Угроза все ближе, она уже дышит в спину. Тяжелая рука ложится на плечо. Зычно и четко звучит просьба оставить в покое их Дженни. Пока она здесь, она под защитой.
Не сопротивляйся им, Мэтт, пожалуйста, просто иди.
Она прикрывает глаза, ищет пальцами по ключице кулон, что забыла дома. Прикусывает губу и аккуратно отдирает с нее тоненькую полоску кожи. До дрожи вокруг каждой кости. Такое наслаждение, такое спасение.
Пока не раздается первый удар.

+2

7

there wasn't much I used to need
a smile would blow a summer breeze through
my heart
now my mistakes are hauting me
like winter came and put a freeze on
my heart

Мгновение, в которое светловолосая девушка поворачивается к нему, кажется Мэтту бесконечностью. Он бы не удивился, если бы нашел в своей копне еще парочку седых волос, появившихся за эту четверть секунды. Он судорожно сглотнул, когда к нему обернулась родная, повзрослевшая сестра. Повзрослевшая без него, в душных барах с плохим виски, который она покупает на его деньги. Он бы все отдал, чтобы повернуть время вспять, но вместо этого говорит единственное слово:
- Здравствуй, - негромко, неуверенно, как никогда не говорил со своей первой любовью. Но Джэнни, призрачная, маленькая Джэнни бежит от него прочь, в другой конец заполненного людьми пространства, заставляя сорваться и броситься следом.

- Мэтт! - маленькая ручка вцепляется в рукав, вызывая скорее недоумение, чем раздражение.
- Чего тебе? - за окном кружат снежинки; домашняя работа почти сделана, скоро наступит День святого Валентина и надо найти лучшую открытку в городе и отправит ее Одри анонимно вместе с крылатой почтой купидонов в школе.
- Поиграй со мной, - его удивляет, что она уже умеет говорить. Совсем недавно орущий комок мешал ему читать, спать и портил аппетит, размазывая овощное, воняющее пюре по всей кухне. Он поворачивается к младшей сестре и меряет ее презрительным взглядом: в воздушном голубом платье, она прижимает к себе любимую куклу и смотрит на него невероятно-голубыми глазами, похожими чем-то на глаза дворового пса, которого два дня назад увезла служба по отлову бездомных животных.
- Ты сама не можешь? - он хмурится и сурово смотрит на малышку. Та не отступает и расправляет плечи.
- Я хочу с тобой, - Джэнни надувает губы и упирает свободную ручку в бок, топает маленькой ножкой в белой туфельке по полу.
- А мне что сделать? - Мэтт празднует победу над неразумной малышкой: он старше и умнее, у него много планов на этот день.
- Поиграть со мной! - с абсолютной непосредственностью щебечет его сестра, улыбаясь от уха до уха, потому что брат не нашел повода ей отказать и она уверена, что прямо сейчас он с ней поиграет.
- Нет, - Мэтту, впрочем, повод не нужен.
- Иди отсюда, я занят, - он встает со стула и выталкивает сестру прочь из своей комнаты, запирая перед ее носом дверь.

- Послушай, - он молит о внимании, он готов упасть перед ней на колени, покаяться, услышать ненависть в ее словах, рассмотреть ярость на дне льдисто-голубых глаз. Он заслужил каждое несказанное слово за десять лет, но она лишь просит его уйти.
- Джэнни, - это уже мягче, с улыбкой, адресованной только ее чертам, стершимся из памяти под влиянием времени. Во времена до нового летоисчесления люди давали имена своим богам и возносили им молитвы. Мэтт же произносил раз за разом имя своего главного демона, что в клочья раздирал принадлежащую только ему душу. Он был готов молиться у его ног, готов был покланяться лишь для того, чтобы продлить мгновение непрерывного зрительного контакта, но сестра опускала глаза.
- Прошу тебя, - о немногом, о нескольких минутах, в которые он сможет уложить все годы, что слушал призрак ее существования в равных нотах за дверью, обо всем, что носил в себе. Он тянет руку, чтобы убедиться в ее реальности, но реальность нагоняет со спины.
- Дружище, девушка не хочет с тобой говорить, - Мэтт игнорирует руку на плече и перекрывающий биты хриплый прокуренный голос. Он неотрывно смотрит на сестру, пока его силой не разворачивают к ней спиной.
- Мне нужна всего минута, - он говорит это в сторону трех фигур, но обращается к сестре.
- Вы не понимаете... - попытку оправдаться прерывает отточенный множеством барных потасовок удар в челюсть. Мэтт отступает на шаг, глотая кровь из прокушенной щеки. Он выше на голову всей троицы, шире одного в плечах, но Салливан не умеет драться. Всю свою жизнь он учился решать проблемы словами, и сейчас умеет только разговаривать, а не махать кулаками. Он даже не осознает своих габаритов и физического превосходства, ему не приходит в голову, что если дать сдачи, еще можно выйти победителем из этой неравной схватки. Он проглатывает кровь и снова пытается решить проблему мирно:
- Это какая-то ошибка, Джэнни - моя сестра, - но никого не волнуют кровные узы, здесь каждый из них повязан с его маленькой сестренкой алкоголем и это стоит дороже, чем любое кровное родство.
- Свали в туман, девушка не хочет с тобой разговаривать, - упорного упрямства Мэтту всегда было не занимать. Он ненавидел сдаваться в принципе, и не собирался отступать сейчас, спустя годы безуспешных попыток поговорить с сестрой.
- Нет, - он выпрямляется и машинально ставит ноги на ширину плеч, чтобы быть устойчивее. И моментально получает удар в живот, который заставляет его согнуться пополам, коленом по лицу и локтем по спине. Голиаф гулко падает на грязный пол и растягивается во весь рост. Мыски тяжелых ботинок впиваются в ребра, сминают бок и попадают в челюсть. Мэтт тихо стонет и пытается подняться, но получает в живот. Мир вокруг состоит только из метких ударов. Салливан пытается подняться, но грязный ботинок пригвоздил его к полу.
- Чтобы я тебя тут больше не видел, - снисходительно бросает самый плечистый из троицы и скалится вне зоны видимости психотерапевта. Мэтта поднимают за руки и халат к выходу - кто-то благодушно придерживает дверь, за которую выкидывают мужчину. Щека едет по асфальту, когда тело встречается с тротуаром, но эту боль Салливан уже не воспринимает, не уловив момент, когда появляется новая ссадина. Он лежит, распятый на асфальте еще минуту, пока люди вокруг боязливо или с отвращением его обходят как последнего подзаборного пьянчугу. Невероятным усилием воли Мэтт заставляет себя подняться и с трудом садится на землю. Салливан не даже не пытается встать или отползти от потока вечно спешащих людей. Каждая клеточка избитого тела невероятно болит, мужчина сплевывает кровь на асфальт рядом с собой, но рот снова наполняется теплым привкусом железа. В кармане куртки он находит мятую пачку сигарет, вытянул из нее одну и закурил, оставляя на фильтре кровь из разбитой губы. Такая близкая, родная сестренка оказалась вне зоны досягаемости, за закрытыми дверями и теперь ему понадобится еще несколько лет, чтобы просто увидеть ее снова. Он выпускает дым из легких в вечерний воздух и думает о дверях, за которыми прячется, защищенная, его маленькая сестра.

Отредактировано Matthew Sallivan (19.11.2016 18:30:41)

+3

8

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Первый удар. Глухой, гулкий. Как будто она внутри колокола, а бьют по нему деревянным молотом.
Она распахивает глаза, глубоко и хрипло вдыхает дым с перегаром, который заменяет здесь всем воздух. Пронзительная синева безоблачного неба полнится слезами. Они толпятся в уголках глаз, как фанатки у закрытого входа в клуб. Ждут назначенного часа, толкаются, кричат. Дерутся между собой за право быть первой. Скользнуть вниз по строгой скуле, облизать контур лица, сорваться с тяжелого подбородка.
Она пальцами касается контура губ, кровящую ранку тут же начинает щипать и колоть солью и привкусом дрянного дубового самогона.
Второй удар. Она бросается вперед, вытягивает пальцы. Но чьи-то запястья впиваются в плечи. Ее дергает назад. Обратно к стене. Она узнает прикосновение, острое, как иглы. Она узнает голос - он шепчет ей не лезть на рожон. Ее дьявол-хранитель, что теперь бережно опутывает черными сетями ее сердечко. Утешает бешеный ритм, убаюкивает рвущие в клочья чувства. Кто он тебе, милая, - шепчет, - что он забыл в твоей жизни?
Старший Салливан уже лежит на полу. На том заплеванном и затоптанном, касается его алыми от крови губами. Она цепко обнимает себя руками, стекает вниз, отпускает собственные путы. Тонкие, сильные, гибкие. Они тянутся нарушить идеал нарисованной быдлом картины. Они тянутся, чтобы коснуться его руки. Как раньше. Поиграй со мной?

- Мэттю Салливан! - громогласный вопль матери проносится по квартире маленьким торнадо. Путается в углах, поднимает в воздух пыль. - Ты обещал поиграть с сестрой! Марш на площадку!
Тогда им еще не понятно было, зачем это нужно было. Тогда такие приказы резали обидой по детской душе. Недовольством, бунтарством, отторжением. Ей, конечно, еще не время на родителей обижаться. У нее в руке ее любимая кукла, без пучка волос и с раскарашенным маркером лицом - и ей, конечно, так нравится больше. Мэтт же мрачнее тучи, натягивает на нее куртку и сует ноги в ботинки. Ему вообще не сдались эти прогулки. И еще злее он становится от того, что начинает осознавать, почему это мама такая счастливая, а у отца как будто еще более прямой и гордой становится осанка после этих прогулок. Ему самому то точно не светит.
И вот он хватает сестру за руку, дёргает за собой. Джэйн быстро начинает перебирать ногами - гонка началась.
- Мэтт, почему нам нельзя завести собаку? - она смотрит на него вверх, ждет ответа. Не устает спрашивать, ведь в детском сердечке помимо вот этой вот куклы и плюшевого зайца, живет белый соседский щенок. И, конечно, она хочет такого же, только еще белее и еще пушистее. И, само собой, она будет с ним гулять. И, кто знает, может, она и правда гуляла бы, больше же не с кем. Но все мы через это прошли, все мы знаем цену детских обещаний. Особенно касательно животных. Так и ей просто отвечали "потому что". Брат даже бровью в ее сторону не дёрнул. Он просто хмурился и мечтал скорее дойти до площадки, где, возможно, удастся бросить мелкую занозу на попечение других таких же карапузов. Но Дженни такой ответ не устраивает. И она бы начала свои размышления, вот только их перебила кочка, о которую запнулась мыском своей туфельки. Повисла такой же куклой, что до того подметала асфальт, а теперь и вовсе лежала в пыли в своем когда-то белом платье.
- Какая же ты заноза в заднице! - брат дёрнул ее вверх и поставил на землю, поднял и всучил куклу. А она моргала глазами и пыталась представить что это за загадочная заноза и почему брат из-за этого ругается.
- А заноза - это больно или приятно?
Ответа она так и не услышала. И предпочла смотреть под ноги всю оставшуюся дорогу.
- Покачаешь меня? - она не готова принять ответ "нет", он это видит. Помогает забраться на качели, которые явно еще не подходят ей по росту. И с силой толкает.
Копна ее волос взметается в воздух, пальчики в цепляются посильнее в перила. Она смеется, она счастлива. Мэтт мрачнее тучи. Мэтт все сильнее толкает за седушку, как будто это она виновата во всех бедах. И так могло бы продолжаться долго, но чуткий слух улавливает смех, заливистый, девичьий. Слишком близко. Слишком знакомо. Смех той самой, из-за которой не спит ночами и запирает двери.
Его зовут. Предлагают бросить маленькую сестру на произвол судьбы. Предать, пока она доверчиво и бесстрашно взмывает вверх к облакам и обратно вниз к песку. Оставить беспомощную, неспособную дотянуться до земли.
Конечно, он уходит.
Над ним потом просто посмеются. Дома устроят скандал. Сестру он найдет в слезах.
Но маленькая Джэйн еще не способна на него долго обижаться. И завтра снова пойдет просить с ней поиграть. Доверчиво. Вполне соответственно возрасту.
Конечно, чтобы снова остаться ни с чем.

Потасовка окончена. Она калачиком на полу глотает остатки слез, что ворвались в эти барные клубы несмотря ни на что. Теплая, как будто живая и заботливая рука осторожно обнимает за плечи. Кто-то шепчет - тише, все хорошо. Он уже ушел.
Уже. Ушел.
Она гладит сетью бесконечно сплетенных своих рук то место, что сохранило еще тепло чужой крови. Или, скорее, родной. Отталкивает чертов танцующий перед губами стакан, проливает половину на себя, половину на сочувствующие рожи. В воздухе гулким роем звенят вопросы. Правда брат? У тебя кто-то есть? Тебе нужна помощь? Он выживет? Скорую? Куда звонить? Градус всеобщей истерики нарастает, это уже крик навзрыд. И закрыть бы уши. Только, если присмотреться, все давно уже заняты своими делами.
Джэйн вываливается из бара на непослушных своих двоих, будто выныривает с глубины. Так же режет горло, звенит и пульсирует в ушах. Так же шумит вокруг, толпятся люди. Но все больше мимо. Все чаще презрительно.
Мэтт лежит совсем близко. На три шага в бесконечную пропасть. Хотя, что может быть длиннее, чем ее вечное падение.
- Зачем ты пришел сюда? Я тебя не звала, - ее скорлупа трещит, как корка перезрелого арбуза. Хрустит сочно и сладко. Сворачивается, скручивается по краям как бумага или засохшая побелка. Осыпается все это напускное, пришедшее со стороны или из глубин. Рассыпается взрослое тело, оставляя десятки лет позади. Наивность во взгляде, язык по шелушащимся губам. Нет, она, увы, уже не та девочка с куклой.
Ее толкают в плечо как неудобную помеху на пути. Она теряет равновесие и падает на колени совсем рядом. Вся тьма, все закаты сознания и бесконечные дни кошмаров разбегаются по углам, как тени от полуденного солнца. Давно она не смотрела на мир так ясно. Не чувствовала себя так чисто и остро.
Она касается пальцами его волос, как будто спутанных от чего-то. Сначала нерешительно, словно пробуя на вкус эту боль под ребрами, сжимающую, душащую. Вторым, более уверенным глотком, хочет осознать уже весь букет этого эмоционального рислинга. Кладет осторожно его голову на колени, вытирает пальцами кровь. Наверное, ему больно. Но вряд ли она сейчас способна на эмпатию. Слишком чувственное восприятие себя, через край.
- Я хочу с тобой, - шепчет губами обрывки прошлого, удушающие, тошнотворные. Он принес их с собой большим заплечным мешком. Он вытряхнул все к ее ногам, а что не вытряхнул, то из него выбили. Джэйн Салливан, живи теперь с этим как хочешь. - Почему нам нельзя было завести собаку?

+5

9

Пусть будет в горле ком -
Я выбрал это сам
Смотри, какой закат!

Он кашляет так, что кровью окрашивается тыльная сторона ладони, которой он пытается прикрыть рот. Сигарета падает из дрожащих пальцев куда-то на асфальт. Его костяшки не сбиты, как и всегда — его позор в неспособности защитить себя от физического насилия. Рука, на которую мужчина перенес собственный вес, подламывается тяжестью разбитого тела, заставляя снова растянуться на асфальте, на сей раз лицом к осеннему, будто стеклянному небу, чтобы вдруг увидеть перед собой свою маленькую Джэнни, такую невозможную. Она слегка двоится, и кажется, что ее черты — всего лишь плод воображения воспаленного сознания.
- Привет, - он все пытается сфокусировать взгляд на кончиках блондинистых волос, пытается выдавить улыбку, но разбитая губа болит, а потому ему удается лишь кривая ухмылка. Мэтт смотрит на сестру, пытается запомнить ее взрослую, но видит лишь малышку с разукрашенной маркером куклой, которая его всегда раздражала, а потому он ее испортил, а ей так даже понравилось больше.
- Я снова тебя подвел, - он прикрывает глаза, тем самым стараясь остановить столь ощутимое сейчас кружение планеты вокруг своей оси, но планета не остановится ни ради него, ни ради кого другого. Маленькие ладошки касаются волос, поднимают голову, устраивая на подушке теплых колен. Кажется, она касается самой боли, забирает ее себе. Или, может, боль отступает сама, по старой памяти, оставшейся где-то на подкорке о временах, когда маленькие ручки были спасительным облегчением, константой, от которой считался весь мир. Ему с трудом удалось разлепить глаза, чтобы снова взглянуть на ту, что помнилась малышкой. Он тянет руку за голову, чтобы нашарить ее ладонь — она все так же вдвое меньше его пятерни, ничего не изменилось с тех пор, как он впервые с испугом коснулся тонких пальчиков орущего комка на руках у матери. Не изменилось с тех пор, как он с силой сжимал ладошку сестры, которую опять спихнули на него: прошло уже два десятка лет, а его рука все так же вдвое больше. Он сжимает ее руку, но все же пытается не причинить ей боль — она и так натерпелась от него. Мэттью тяжело и со свистом втягивает в легкие вечерний воздух, наполняя прохладой боль внутри грудной клетки. Он не хотел шевелиться, не хотел отпускать руку сестры, не хотел, чтобы она отпускала его и отчаянно боялся проснуться.

Громкий вопль разрывает барабанные перепонки. С трудом завязавшийся разговор прерывается толчком в плечо и указанием за спину. Он знает, что там будет, и не хочет смотреть назад, но сирена все так же воет, привлекая все больше и больше лишнего внимания.
- Достала, - бормочет Мэттью, сутулясь и поворачиваясь в сторону качелей, на которых оставил сестру. Он плетется назад неохотно, все так же надеясь, что она перестанет реветь сама собой, но его надежды себя не оправдывают — Джэнни все так же вопит, сидя на земле рядом с качелями.
- Не плачь, - так почему-то не работает — она смотрит на него пронзительно-голубыми, яркими-яркими от слез и заходится новым ультразвуковым писком, который прерывался на задыхающиеся всхлипы. «Какая же она уродливая» - думает мальчишка рассматривая красные пятна на лице своей сестры, но та никак не перестанет плакать, и ему приходится идти на крайние меры.
- Послушай, перестань плакать, хорошо? - он молит неумело у малышки, но она никак не может остановиться. Ей, наверное, больно, но Мэтт вообще не знает, что делать с маленькими девочками. Со взрослыми, впрочем, он тоже не умеет, но взрослые не ревут сидя на земле и надувая пузыри из соплей.
- Если ты перестанешь плакать, родители подарят нам собаку, - все средства, говорят, хороши на войне. Она мгновенно затихает и вытирает лицо рукавом, размазывая грязь.
- Но ты не должна говорить родителям, что ты упала, хорошо? - он внимательно смотрит в распахнутые, заплаканные глаза сестры. Она послушно кивает.
- Вот и молодец. Поднимайся, - так просто, оказывается, ее убедить. Он удивлен и рад, что додумался до такой простой и действенной методики. Мальчик грубо поднимает сестру и отряхивает ее платье.
- Посмотри на меня, - она поворачивается, и Мэтт видит, что мелкая засранка размазала по лицу слезы и грязь. Родителям это не понравится — и он это знает, а потому морщится от отвращения, но рукавом пытается оттереть ее еще красное, а оттого еще более уродливое детское лицо.
- Сегодня что-то произошло? - строго вопрошает над малышкой, когда она становится хоть немного чистой.
- Ничего, - послушно отвечает малышка, и Мэтт довольный ведет ее домой, мгновенно позабыв о своем обещании и, конечно, не подумав о том, что платье так и осталось грязным.

- Наша мама не любит собак, - эхом отвечает на вопрос сестры. Детей, кажется, она не любит тоже. По крайней мере, Мэтт часто задумывался об этом спустя много лет, когда научился рассматривать себя в ретроспективе. По сути, они с сестрой всегда должны были быть карманными взрослыми: им было запрещено вредничать и шуметь в доме, когда родители приходили поле работы, им нельзя было задавать детские, кажущиеся взрослым лишними вопросы, нужно было сидеть с прямой спиной за столом, резать стейк на мелкие кусочки и вежливо просить передать соус. Мэтт легко принял правила этой игры, стал симпатичной и молчаливой фарфоровой статуэткой, наподобие китайских собачек, которой родители могли гордиться и которой можно было хвастаться перед родней и друзьями на семейных вечерах: «Наш мальчик хорошо учится», «Наш мальчик поступил», «Наш мальчик стал доктором, представляете» - слышалось со всех сторон. Салливан очень быстро нашел подобное внимание приятным и вертелся рядом со взрослыми, ненавязчиво напоминая о своей исключительности, в которой он сам не сомневался, а потому никто вокруг тоже не должен был сомневаться. Джэнни всегда была другой — она не стремилась быть лучше всех и лишь просила внимания, но не добивалась его. Казалось, она просто не умела бороться и плыла по течению, а раздраженный Мэтт лишь отталкивал ее от берегов в бурное течение, заставляя учиться плавать или позволяя утонуть — он так до сих пор и не понял, что сотворил с сестрой от детской своей жестокости, которая всегда распространялась только на самых дорогих ему людей.
- Я сам завел себе собаку, - он помнит, как привлечь внимание его малышки, которая не хочет слушаться, он помнит, что ей надо пообещать, и что потом можно не сделать. Но только в этот раз дома и правда живет друг, что восторженно виляет хвостом, стоит появиться на пороге, и прыгает на грудь, выражая свою бесконечную радость.
- Хочешь с ним познакомиться? - быть может, хоть детская, такая чистая мечта удержит ее ненадолго от очередного побега. Он выпускает ее ладонь, пытается подняться, чтобы вызвать такси, чтобы показать на телефонном экране фотографии друга, чтобы доказать, что в этот раз — он не обманет, но земля ускоряет свой бег: у Мэтта темнеет в глазах, он не может удержать равновесие и падает, отключаясь в мгновение свободного полета.

Отредактировано Matthew Sallivan (19.11.2016 22:24:50)

+4

10

- Нас она тоже не любит, но завела же, - слово в слово, как в детстве. Старую кинопленку по сотому кругу, затершуюся, шумную, рябую. Она проговаривает то ли свои слова, то ли его мысли - трудно теперь уже разобрать. Как соединить два кровоточащих пореза на ладонях - не разорвать, не расклеить.
Она дрожит мелкой и частой дрожью. Трясется даже челюсть, стучат зубы. В посеревших глазах океаны слез ищут выхода, бьются о веки. Вокруг ее минутную ясность затягивает дымкой, серыми призраками. Перистые облака на солнце, то ли дают тень, то ли просто тают.
Она вытирает кровь с его лица рукавом, промакивает, пытается вернуть ему былую мягкость и бледность, без алых этих разводов. Да только не выходит ничего. Ее кожа крошится вместе с запекшейся кровью на щеках брата. Повисает в воздухе неуловимой пылью, бледным туманом. Как будто снег настиг их в середине октября. Зима уже дышит в спину.
Холодный асфальт пробирается к коже, кусает за колени. Облизывается и тянет вниз, манит, дышит ужасом в лицо. Черная могила, и слишком мертвенно на этом фоне светятся глаза. Матовые, без бликов: белок и бесконечный провал.
Пелена падает на глаза, как не послушная прядь волос - сколько не убирай за ухо, она все равно вырвется. Сам завел. Он сам завел. Почему не завела она? Почему ее детские чаяния и стремления растворились в психозах и пустой квартире,  как капля вишневого сока в стакане воды? Почему теперь ей уже так тошнотворно всё равно?
Без ответов на вопросы, она в цепляется пальцами в лисий клык на шее. Впивает его в палец, исследует все затертые до дыр изгибы. Что-то нужно сказать, но ей вовсе нечего. Она уже готова сорваться с места и одному ее дьяволу известно, почему она еще здесь, на асфальте среди улицы.
Она кричит в голос и вскакивает, когда Мэтт встречает затылком с размаху асфальт. Как будто со стеклянным шлепком перегорела лампа, как будто разом погасли все фонари и не слышно больше ни вдоха. И синеют мгновенно тонкие губы, что только что шептали о новых знакомствах. Щетина на скулах покрывается инеем, по нему течет единственная слеза. Из бара вываливаются через окна стаи черных грызунов. Голые хвосты, горящие желтым глаза. Ковром осенних листьев они заполняют все вокруг, бегут ему по груди, пищат и шипят. Окружают ее ноги, пытаются лезть вверх. Она хочет бежать, хочет укрыться. Но ее крепко берут за запястья, смотрят пристально в глаза.
- Вам нужна помощь? - больше вопрос, чем утверждение. За них все решили, набрали номер. Но она не видит кто. На нее смотрит огромная подслеповатая морда, скалится, щетинит и топорщит тонкие усы. Ее передние зубы уже подгнили и сточились, на носу запекшаяся корка гноя. Она толкает это в грудь, вырывается, захлебывается воздухом. Не может даже кричать. Смотрит на асфальт - там только черно-бурые спины, кишат и копошатся. Может, ей все это привиделось. И кровь на рукавах совсем не брата. Тогда кому нужна помощь? Тогда для кого вызывали врачей?
Оно столбенеет от ужаса, от осознания. Помощь для нее. Звонок для нее. А кровь.. Она трогает лицо, как будто в первый раз. Проводит пальцами по переносице, касается губ, ощупывает подушечками лоб и скулы. Хлопает дверь бара и она, вздрогнув, находит в ворохе мыслей еще одну догадку. Дергается к дверям, но крысы впиваются в ноги, вгрызаются в кожу. Цепляются друг за друга, и она спотыкается. Летит лицом вниз, выставив руки под недоумевающие взгляды прохожих. Споткнуться о лежащего человека - верх жестокости и бесчеловечности.
А она падает вперед, все ближе к текущей по крысиным усам пене бешенства. К подергивающимся от нетерпения ушкам. Они поглотят ее, шмотками будут сдирать куски кожи. Они голодны - их пустые желудки зияют дырами. Они никогда не будут сыты, сколько бы крови не стекало с их боков.
Она быстро перебирает содранными ладонями, старается скорее встать. Натыкается на чьи-то холодные пальцы. По щекам уже текут слезы, в спину моргают синими огнями.
Ее поднимают за плечи, придерживают за локти, помогают встать. Она брыкается и вырывается, кричит, чтобы ее не трогали. Ее грязные стаи утекают из-под ног, как лужи в канализацию. Обнажают тело брата, как вода после половодья оставляет мусор и смытые деревья на берегах. Его уже поднимаю с земли, грузят на носилки.
- Не трогайте его, он не умер! - кричит и дергается со всех сил. Но держат ее слишком крепко, твердят примирительно, что, конечно, живой. Что ему нужна медицинская помощь. Да и ей.
Она рыскает глазами в поисках помощи, видит смутно знакомое лицо той самой, что затеяла лечебную чехарду. Хочет вперед податься, но та объясняет что-то врачам, в нее украдкой тыкает и проглядывает.
- Не смейте его накрывать, он еще дышит! - она вырывается, наконец, но попадает в другие такие же цепкие руки. Ей закатывают рукав, уверенным движением вгоняют в вену иглу. Ведут туда же, к распахнутым дверям. Спрашивают ее имя, имя брата. Настойчиво и спокойно. Документы, страховка, совершенно нереальные вещи.
- Дженифер Салливан.
Да, Мэтт, вот теперь ты действительно снова подвел ее..

- Джэнифер Салливан, 1990 года рождения. Возраст 4 года. Перелом правого предплечья. - она трясется в кабине скорой помощи, глаза красные и опухшие, полные слез. Она больше не может плакать, только всхлипывать и скулить. Ей приложили "холодное к бо-бо" и от этого сухого льда она совсем уже не чувствует руку. Не чувствует и ноющей боли, только запах лекарств и горькую обиду. Ей дали подзатыльник и наорали за неуклюжесть. За то, что не сумела удержать равновесие. За то, что, падая, поцарапала новенький велосипед, разодрала очередные штаны. Досталось и отцу, что рассеянно упустил дочь из виду, но об этом она никогда не узнает.
Сейчас же она просто трясется на редких кочках и хлюпает носом. Не понимает за что ее до сих пор отчитывают. И заведомо боится того места, куда ее привезут. Ей столько раз грозили оставить ее где-то, что теперь она почти не сомневается - после такого ей не разрешат домой вернуться.
И от мыслей этих, от ледяного ужаса одиночества, снова по щекам катятся потоки слез.

Она стирает соленые ручьи тыльной стороной ладони. Качается в такт со всей машиной, шмыгает носом. Избегает смотреть на брата, что пришел уже в себя и ошалело следил за происходящим. Не отвечает на вопросы, не реагирует на щелчки пальцев и касания. Ее мирок замкнулся за остекленелыми голубыми глазами и теперь моргает недоумевающе, пока пейзаж машины сменяется приемной палатой. Пока вновь и вновь пытаются выяснить их личности и номер страховки.
Она пытается достучаться до своих страхов, до своих демонов, но там лишь пустота зияющая. Они спят. Они бросили ее здесь одну.
Даже они.

+2

11

А в руках
То ли картонные корабли,
То ли клинья бумажных журавлей
Ждут попутного ветра.

Пальцы в резиновых перчатках насильно открывают глаза. Тепло заботливых рук сквозь них почти не почувствовать — они защищают врача, но не дат пациенту надежду. Яркий свет маленького фонарика освещает пустоту за зрачками, девственную наготу еще не вернувшегося сознания. Он видит перед собой расплывающийся образ лица, но не понимает, что происходит, реальность не желает возвращаться, оставаясь в недосягаемости. Он тянет к ней руку, но та наполнена свинцом до самых подушечек пальцев, а потому не отрывается даже от земли. А после — безвольно повисает на носилках, пока его грузят в машину. Красный, красный, красный — тайная последовательность, скрытый шифр, который он не воспринимает и не понимает, хотя мир хочет ему что-то сказать. Над головой шелестят голоса — то громче, то тише, но их язык ему тоже не понять.

- Мэттью! - у его матери изжелта-бледное лицо, темные круги под красными от пролитых слез глазами - следы двух бессонных ночей в отделении реанимации. Отец молчаливо-бледен, стоит у входа в одиночную палату и смотрит куда-то сквозь спину жены, поверх больничной койки своего первенца. Мэтта слепит яркий дневной свет из огромного окна без единого намека на занавески, ему кажется, что это тот же яркий свет, который он уже видел. Он хочет пошевелиться, но не может - у него болит все. Ему кажется, что все внутренности болят и горят огнем, он прикрывает глаза и не может расстаться с ощущением, что под веки засыпан песок. Мэтту восемнадцать и последнее, что он помнит, это канистра, именно канистра дешевой текилы, комната общежития, полная пока еще новоиспеченных студентов: гибких, смешливых девчонок, одна из которых слишком сильно была похожа на Одри.
- Мэттью Салливан, о чем ты думал?! - голос матери срывается почти на ультразвук, ему и так плохо. Он почти не помещается на больничной койке, от рук тянутся провода, что кончаются иглой во вздувшейся и посиневшей вене.
- Не сейчас, - отец говорит непривычно тихо, его голос доносится до сознания словно из-за стены. Мать стоит над ним каменным исполином, колоссом, заслоняющим дневной свет, тяжело дышит, выпуская из ноздрей клубы дыма от внутреннего огненного шторма и держится еще несколько мгновений, прежде чем разразиться бесконечной бурей оскорблений в его адрес. Он - никчемный сын, которому нет дела до его родителей, до него самого. Его не для того воспитывали, не для того оплачивают обучение, чтобы он гробил свою жизнь. Она пытается выяснить, что он употребляет - Мэтт молчит и закрывает глаза. Он не уверен, что хочет оставаться на этом свете, но ему не оставили выбора. Сквозь белый шум ультразвукового потока обвинений, уже даже не смешанных с заверениями в том, что родители его очень любят и волнуются, он вспоминает свой школьный бал. В тот день он сделал все в лучших традициях: приехал к дому избранницы с орхидеей на ленте, в смокинге и при параде, с бутоньеркой на лацкане, чтобы найти девушку, уже именно девушку, прекрасную в обтягивающем атласном платье, подчеркивающем все ее чудесные формы у порога ее дома в момент ее поцелуя с их одноклассником Робом.
- Я думала, ты знаешь, что мы встречаемся, - звенит рассыпающееся на осколки трепетное мальчишеское сердце.
- Я думала, ты понимаешь, что мы вместе пойдем на бал, - хрустят под ее туфельками на шпильках осколки.
- Какой же ты все-таки глупенький! - она заливисто смеется, оставляя в груди зиящую дыру.
На границе, на повороте его забыли спросить, куда ему нужно. Он бы ответил, что не хочет назад, но вместо этого лежит сейчас на короткой для его нескладной высоты кушетке и слушает обвинения в том, что он не принес еще ничего, кроме разочарования.

- Вы помните, как вас зовут? - мягкий голос вне зоны видимости, все та же резина перчаток: прикасается к взбухшим ушибам, стирает лишнюю кровь с лица, темные, пересохшие ручьи.
- Девочка, - он смутно понимает, кто он, но он знает, что кто-то важный должен быть рядом. Так ли важно, кто именно, в спутанном сознании всплывает лишь образ маленькой, светлой, в широких джинсах и цветастом свитере, с куколкой в руках.
- О чем вы? - на границе видимости мелькает медицинская униформа, он с трудом поднимает руку, рывком ловит тонкое запястье, не желая отпускать, пока не будет ответа на такой простой вопрос.
- Сестра, - хрипит пересохшей глоткой, задыхается избитыми легкими, но просит ответа на простой вопрос.
- Вам сейчас нужно на обследование, а я узнаю, - обещает мягкий голос, ненадолго успокаивая сердцебиение.
Он заперт в блестящей трубе. Ему нельзя шевелиться, нельзя говорить, пока невидимые лучи пронизывают черепную коробку. Он закрывает глаза — ему тут тесно, эти стены почти касаются плеч.
- Вы помните, как вас зовут? - это перестает быть даже смешным.
- Мэттью Салливан, - отвечает, спуская воздух из легких: его волнует только один вопрос, осталась ли Джэнни на улице там, у бара, или, может, и вовсе привиделась ему в безумном сне, или она где-то здесь, в этих стенах, одна, как тогда, когда потерялась в больнице, когда убежала вперед отца и матери, чтобы найти его среди одинаковых дверей.
Ему не говорят, где его сестра, даже в обмен на номер страховки, что всплыл в памяти между номерами телефонов, на которые не следует звонить ни при каких обстоятельствах, чтобы ненароком не разочаровать в очередной раз мать, чтобы не заставить долго молчать отца.
Он только просит сказать, здесь ли она, но вместо ответа ему задают лишь новые вопросы, просят повторять простейшие движения, от которых он пытается навязчиво отмахнуться, но движение получается исключительно неловким и смазанным, что Мэтт замечает и сам, а потому делает глубокий вдох и внимательнее слушает врача.

+3

12

Все это заезженный сюжет. Скорые, сирены, проблесковые маячки по сетчатке глаза. Жесткими шинами по асфальтовой щербатой спине города. Никто не паникует. Мужчину поддерживают в сознании. Девушку просто поддерживают. Для людей в форме - обычное дежурство. Типичная драка. Никаких личностей. Только номера страховок.
Она впивается пальцами в плечи, ее вновь и вновь бьет беззвучными рыданиями. Лица, еще мгновение назад спокойного и расслабленого, снова касается вечное ее горе. Слезы уже почти не соленые, глаза припухшие, губы искривляются в непроизвольной судороге. Выпитый и вылитый виски давно отпустил ее, остался только привычным бессилием и перегаром. Никакого спасения. Никакого отвлечения.
Она слушает город за окнами, недовольный рваный рык мотора, тянущий за собой по пробкам эту толпу по призванию неравнодушных. Слушает стук в груди. Он как в пустой комнате эхом от стен. Он - азбука морзе. Он - худшее проклятие жизни. Он советует - уходи.
Она чувствует, как жмет ее сердцу эта клетка ребер, хрупкая, колючая. Она качает головой отрицательно на все вопросы - не знает ничего. Никаких недомоганий. Нет, не может говорить.
Она зовет вновь и вновь, тихо, вполголоса. Тянет бледные пальцы, манит. Она ждет, но никто не идет зализывать ее раны. Рвать ее на куски. Ей ведь теперь совсем не страшно. Если вдруг кто-то съест ее сердце - она отрастит новое.
Поворот, тихий шепот тормозов. Открываются двери. Носилки увозят куда-то вперед, ее ведут вбок. Она вздрагивает и щурится, пока за плечи ведут по коридору. В нос бьет болезнями и белыми лампами. Отражениями в кафельных стенах. Она теперь одна, но она должна бороться. За свой потерянный мрак.
Она бросается вперед как в омут. Бежит, не разбирая дороги. Ее шатает, не слушаются мышцы. Но она старается изо всех сил. Она видит впереди спасительное окно. Не знает какой этаж, да даже и не думает об этом. Только бы добежать. Только бы хватило сил выбить плечом. Только бы..
Ей не хватает последнего шага. Она уже выставляет вперед руку, касается стекла. В ее глазах запястье уже уходит вглубь, как в воду. Сыпятся осколки, в их искрах она летит вниз. Но ее ловят за шиворот, за шкирку, как нашкодившего котенка. Ворот душит, на щеках загорается румянец унижения и ярости. Она слепо бьет локтями себе за спину, надеясь хоть раз попасть. Пытается наступить на ноги держащим ее людям. Извивается, чтобы укусить неосторожно подвернувшуюся руку. Она борется за свободу не на жизнь, а на смерть. Поддается импульсу, как и всегда. Кричит истошно, когда тщетны оказываются все попытки. Когда ее волокут прочь, шипят что-то на ухо. Когда фиксируют руки и ноги, потому что представляет угрозу. Для себя ли, для них ли - не важно. Она срывает уже голос в потоке неоформившейся брани, угроз и яда. Она приложила к этой попытке все свои оставшиеся силы, и теперь сдалась. Может, виной лекарство, которое снова вкачивают в хрупкие вены. Может, привычка. Но факт остается фактом - она всегда сдается слишком рано. Всегда сдается.

- Джэйн? - в этой квартире по полу метет снег. Он влетает в открытый балкон, уже не тает в потоке сквозняка. - Салливан, ты сорвала все дэдлайны.
Под сапогами хрустит снег, пальцы липнут к ручке двери. Незнакомка захлопывает окна и двери, спотыкается о бутылки. В полумраке почти ничего не разглядеть, кроме этого проклятого снега, но она пытается изо всех сил.
Салливан лежит под одеялом в углу, ей совсем не до звучащей своей фамилии. В промерзшей квартире есть только она, ее холсты, и ее пустая банка успокоительных. Она не сопротивляется, моргает все медленнее. Но что-то вновь и вновь за волосы тащит обратно. То ли запах растворителя, то ли шаги около двери.
Чужим нельзя заходить в ее каморку, в ее мастерскую. Но сегодня она забыла запереть дверь.
- Салливан, ты рехнулась? - женщина итак знает ответ на свой вопрос. Набирает службу спасения. Подбирает пустой пузырек, пока не затерялся. Трясет за плечи и бьет по щекам.
Больно. Где-то на самом краю сознания. Джэйн не чувствует почти, это течет к ней не как ощущение, но как вялая мысль. Отделенная от всего телесного.
Громко. Она слышит нелепые крики. Не сдавайся. Не закрывай глаза. Не засыпай.
Темно. Она уже ничего не видит.
Она всегда сдается.

Больничная койка под лопатками, пальцы на простыне. И простыня эта как минное поле. Она боится двинуть рукой, чтобы не дай бог не заметить как она одинока.
- Не шевелитесь, - это звучит сухо и четко. Она уже различает эти два голоса. Впускает их в душу, чтобы жил там хоть кто-то. От смеси яда и меда остался прогорклый мед.
- Вам нужно отдохнуть, дайте себе время, - увещевают мягко. Но время не помогает. Время делает их мертвецами. Время калечит.
- Вам следует поспать, - ей говорят строго и безоговорочно. Как говорили раньше ровно в час дня, выгоняя на тихий час. Тогда не могла уснуть, не смыкала глаз. Делала вид, что отдыхает, когда холодный взгляд очередной няни морозцем окатывал со спины. Тише дышала, когда всматривались в ее лицо, пытаясь уличить. Изо всех сил старалась не улыбаться, довольная своим маленьким обманом, детским превосходством.
Теперь только не до дурачеств.
Она закрывает глаза. Сон и смерть - теперь они играют в прятки на ее чуть подрагивающих веках. Их танец резок и точен, острые движение, такие же локти. Оголенные плечи и ключицы. Короткие обрывки слов, резко отскакивающие от неба шипящие звуки. Чье сердце сегодня на кону? Пульс уже едва заметен, кончики пальцев холодеют. Она не видит уже, конечно, но знает, что ногти коротко стриженные стали синевато-фиолетового оттенка у самой кутикулы.
Она отходит, и хотелось уже верить, что не ко сну.
Горсть земли - на крышку гроба или в глаза? Машинально от обеих хочется увернуться, да нельзя.
Последним видит только его лицо. Брат вместо тысячи демонов, склепов, мраков.
Забери меня - шепчет.
Выбрось меня, но только не здесь.

0


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » я такой же - я хочу кричать ‡эпизод