http://co.forum4.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель

Амелия · Маргарет

На Манхэттене: май 2017 года.

Температура от +15°C до +24°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » so close ‡флеш


so close ‡флеш

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Through dark and light I fight to be
So close
Shadows and lies mask you from me

                  So close

Bath my skin, the darkness within
So close
The war of our lives no one can win


http://s5.uploads.ru/zSc2h.gif
Время и дата:
Март 2016 года.
Декорации:
Нью-Йорк, Манхэттен
Герои:
Madison Montgomery & Arthur Hamilton
Тонкая игра шантажа, ненависти и лжи начинается прямо сейчас.

Отредактировано Madison Montgomery (26.10.2016 17:33:19)

+8

2

Для того, чтобы добиться руководящей должности есть несколько правил, видоизменяемых, поддающихся критике, но надежных, как скала, как уверенная тверда рука судьбы, что в итоге приведет тебя в кресло начальника.
Первое – быть уверенным в себе. Чтобы ни случилось, какой бы провал не произошел по твоей вине, нужно из всего уметь извлекать выгоду или уроки на будущее. За исключением того случая, когда человек – патологический кретин, неспособный отличить синицу в руке от журавля в небе – и что, птица же, а земля и небо так близко. Свои первые шаги в научных работах, которые писались по ночам в университете, Артур Гамильтон предпочитал не вспоминать. Изложенные корявым языком, или слишком быстрой скоротечностью мысли, порой ошибочные, но именно они положили начало его блистательной карьере в будущем. Неуверенность сдвинулась на задний план, уступая место дикому желанию вырваться из замкнутого круга, который ярко характеризовал его скучную жизнь. Помешанные на религии и на слепой вере, родители уготовили для сына совершенно другое будущее нежели на их взгляд наука, что представлялась варварством и дикостью. И если раньше это не высказывалось вслух, то его первый шаг на пути к новой жизни, а именно к реализации собственного таланта, подпитываемо тщеславием, навсегда запомниться проклятиями матери, кричавшей ему вслед.
Второе – распределить правильно приоритеты. Перед будущим ученым стоял непростой выбор: семья или работа? Он выбрал, не задумываясь ни на секунду, работу. Бросив все, разорвав связи, он улетает на другой континент, словно и не было прошлой жизни, скучной и невыносимой, навстречу той, что заставит с головой окунуться в науку, работать свой пытливый ум день и ночь, добиваться успехов, делать открытия… Это время мечтаний и того, как все будет, самое прекрасное и, пожалуй, именно оно не дает думать о том, а что было бы, выбери он другое.
Третье – игрок-одиночка. Все эти тренинги, наставления и высказывания на каждом углу, что работа в команде – основа любого сплоченного коллектива, слаженной работы и будущих успехов – чушь собачья. Если потонет один, он потянет за собой остальных, и не бывало на его памяти исключений. Гамильтон сразу определил себя как абсолютно самостоятельный человек, не нуждающейся в чьей-либо помощи, он сам принимает решения и несет за них ответственность, будь то сладкий вкус победы или горькое поражение.
Этим правилам он следовал до сих пор, учился не так остро реагировать на неудачи, скрипя зубами вливаться в редкие командные работы, если того требовало начальство, к постоянным командировкам, к тому, что его фигура все больше становится известной в широких кругах и привлекает к себе внимание, той же Амбреллы, откуда ему поступило довольно перспективное предложение. Это было пять лет назад, сейчас же он уже полгода осваивается в должности главы отдела вирусологии. Финишная прямая, казалось бы, что вот она долгожданный кабинет с именной табличкой на двери, победа, то к чему мужчина стремился, почти забыв о том, что это место легко потерять. Первым испытанием стала причина, по которой он получил назначение. В своих долгоиграющих планах, англичанин видел себя достойным этого место за свои заслуги и пользу, принесенную компании, в действительности все это произошло только благодаря трагедии в сентябре прошлого года. Пожалуй, единственное с чем он смог смириться. Второе – коллеги. Впрочем, его вряд ли когда-либо волновало, что о нем думают окружающие, как относятся или какие строят козни, Артур всегда ставил перед фактом своих работников – он не потерпит никого на своем пути. Третье – бывшая глава Алесса Монтгомери наворотила немало дел, мало того, что женщина абсолютно не занималась своей работой, так еще и навела бардак, с которым ему приходилось разбираться самому. Только-только, к началу нового года Гамильтон смог заняться своими обязанностями, а не разгребать чужие проблемы.
- Мистер Гамильтон, сегодня у нас распределение студентов, - вежливо напомнила секретарь, заставляя начальника поморщиться. – Нам уже выбрали кандидатку.
Прекрасно просто, практика у студентов, и Амбрелла всячески стремиться к привлечению молодых мозгов и выдаче грантов и прочего и прочего, что можно скинуть на кого-нибудь в отделе и позабыть о кошмаре.
- Отправьте ее к лаборантам, пусть там не путается под ногами.
- Боюсь, ее приписали к вам, - умная женщина начала издалека.
- Поясните.
- В прямом смысле, мистер Гамильтон, под ваше шефство. Это Мэдисон Монтгомери, - совпадение?.. – Дочь Алессы Монтгомери.
Нет, не совпадение. Судьба-злодейка откровенно насмехалась над ним. Стоило позабыть это имя в стенах здания и вот оно снова во всей красе, да еще в живом и родственном воплощении.
Проработав пять лет на Амбреллу, еще не будучи в должности начальника, он сразу уяснил, что миссис Монтгомери не простая фигура с ложной шахматной партии, которая ведется где-то на самом верху, куда ему нет дороги. Каждый день он стремился к повышению, шел по головам, не щадил даже тех, кто неплохо к нему относился, никого, кто мог бы быть полезен ему в продвижении к тем самым дверям, за которыми и решались важные вопросы. Не для того, он добивался кресла начальника, чтобы его всю жизнь преследовала по пятам тень Монтгомери. Создавалось впечатление... проклятье, которое нависло над корпорацией – муж, жена, дочь.
- Как появится, пусть занимается мелочовкой. У меня нет на нее времени, – отдал он распоряжение и вернулся к своим делам.
[nick]Arthur Hamilton[/nick][icon]http://sa.uploads.ru/X0kKJ.gif[/icon][sign]http://sa.uploads.ru/a3NzB.gif[/sign][status]used to play pretend[/status]

+6

3

Глупо было бы думать, что двери компании, едва не стоившей семье Монтгомери жизни, открыты для всех, кто желает получить новый опыт, - и уж тем более для студентов, еще не минувших рубеж третьего курса, пусть даже и проходящих обучение в престижном заведении и располагающих связями, средствами и (что наверняка сыграло бы не последнюю роль) безупречными оценками в табеле. Глупо было бы думать, что, владей Мэдисон одним лишь бесплотным желанием прикоснуться к тому, от чего ее - куда более зрелую, чем ей самой когда-либо хотелось - безуспешно оберегала мать, с упорством ослицы продолжающая влачить один и тот же крест через всю свою жизнь, ей бы удалось хоть немного приблизиться к задуманному. Но еще глупее было бы - конечно, если бы кто-нибудь из обличенных властью или умом людей соизволил об этом задуматься - полагать, что в силу своего юного возраста или кукольной внешности она бессильна. Корпорация Umbrella - грибница, пустившая свои корни глубоко в землю - была знакома Мэдисон с детства; она, сначала бывшая бесплотным, но яростно ненавидимым призраком, так часто мелькавшим в разговорах родителей, со временем обрела в ее глазах свои истинные краски и - напрасно, как хотелось бы верить - попыталась набросить на нее ядовитый флер своего влияния. Поскольку же вся жизнь Мэдисон есть палка о двух концах, то теперь, приблизившись к знакомому с детства монстру вплотную и невольно вдыхая испускаемые им миазмы, она думает лишь о том, как глубоко уже успела зайти в болото и сумеет ли найти выход, когда трясина станет непроходимой. И потому же, с блистательной белозубой улыбкой предъявляя в деканате рекомендательные письма и прочие свидетельства своей прямой причастности к выбранной компании, она с холодным отрешением воспроизводит перед своими глазами томительное, подвешенное в петлю одиночество этой осени; пока бюрократы заносят ее в списки, пока понимающе вздергивают свои чертовы брови, как бы прослеживая ее судьбу от рождения и до скрытых неизвестностью будущих лет, застывших предписанной родителями-учеными истиной, она думает о том, что с удовольствием разменяла бы эту часть своей судьбы на любую другую. Мэдисон видела это выражение и прежде; во взглядах, брошенных на нее, ясно читается: «А-а-а, эта Монтгомери» - душное, исключающее ошибку, окружающее ее невидимым облаком предопределенности, так хорошо знакомой детям преуспевших родителей - но не это и даже не бумаги в руках проверяющих занимают ее, когда перед глазами ее стоит чужое, стирающее любые прошлые чувства лицо матери. Новое лицо. Ненавистное ненавистью к Амбрелле. Ее улыбка - застывшие льдинки вежливости, уверенно склоняющие чашу весов в сторону согласия - не меняется, когда Мэдисон понимает, что прошлая должность матери и ее собственная обескураживающая инициатива - яростный порыв талантливого ребенка быть похожим на своих родителей - ложатся на настоящее, изменяя его точно так же, как летящая подпись в приказе; улыбка остается прежней и тогда, когда она бросает образ той женщины в тлеющий ледяным пламенем костер своей ярости. Президент будет против. Заполняя стандартный бланк запроса, Мэдисон позволяет его холодному, холеному лицу всплыть в своей памяти мутным, обглоданным по краям пятном, и улыбается, теперь уже ничуть не заботясь о том, чтобы придать своему лицу выражение вежливой отрешенности. Пряча улыбку в воротнике рубашки и засыпая тлеющие угли безумия в своих глазах волосами, она проводит пальцем по своему имени на бумаге и ставит размашистую подпись. Он должен ей. Должен за февраль этого года. Должен за свое запоздалое понимание того, кем стала дочь мисс Монтгомери. Да и за саму нее - будем честны - тоже, хотя этого долга, как казалось когда-то Мэдисон, можно было бы избежать. Поэтому в том, что под заполненным договором о прохождении учебной практики под опекой отдела, бывшего не так давно отделом Алессы Монтгомери, будут стоять все нужные подписи и печати, она не сомневается. Этот год многое расставил по своим местам. Пока же он не закончен, пока его обличающее влияние, переворачивающее с ног на голову одну судьбу за другой, все еще развернуто над городом яростным стягом, пока на смену ему не пришел новый, все еще затянутый неизвестностью, Мэдисон еще успеет сделать последний шаг к завершению нынешнего витка своих дел. В конце концов, многого ей не нужно.

* * *

Знакомых лиц вокруг куда больше, чем она могла бы вспомнить, отойдя от грибницы на расстояние вытянутой руки. Облаченная в смутное ожидание власти информация подсказывает ей, что все они ожидают запаха крови, словно стая голодных пираний - и в этой их жажде вскрыть ее и пробраться в ее голову, как в хранилище всех пороков семьи Монтгомери, есть извечное человеческое любопытство - и только оно одно. Мэдисон понимает, что ни один из тех, кто был в подчинении ее матери, или тех, кто все еще помнит отца, не воспринимает ее отдельно от них двоих: для людей, всматривающихся в ее лицо с прикрытым вежливостью алчным любопытством, она - едва ли самостоятельная фигура. Некоторые помнят ее еще ребенком, тогда как другие пытаются срезать с ее лица черты родства, связывающие воедино их воспоминания о бывшей начальнице с порожденным ею человеком. И хотя Мэдисон едва ли похожа на свою мать хоть чем-то, кроме невысокого роста и - мельком - выражения лица, они без труда находят эту связь, наполовину выдуманную, наполовину додуманную, своевольно созданную из разрозненных, сумбурных сочленений фамильных черт. Для них она - ребенок, который никогда не выйдет из тени родителей, который, благоразумно миновав свойственный многим товарищам по несчастью бунт, не причиняет своим существованием более никаких хлопот. За это они одобряют ее - да еще, пожалуй, за то, что не видят в ней ни амбиций, ни дарований, которые были свойственны ее родителям. Ни с чем из того, о чем они думают, мельком, будто бы без особого интереса рассматривая ее лицо, Мэдисон спорить не собирается: сейчас они для нее - белый шум, окутанный смутными перспективами, но все еще не вызывающий никакого интереса. Единственное, о чем она думает, благообразно вышагивая по полупустому коридору корпорации, изредка оглашающемуся эхом чьих-то, кроме их собственных, шагов, за высокой секретаршей, наполненной безупречным профессионализмом и чувством собственной важности, свойственным всем работникам среднего звена, - это все еще не собранные в единое целое осколки ее… плана? Глупое наименование для глупой блондинки. В тот момент, когда секретарь бросает на нее снисходительный взгляд через плечо, Мэдисон прикусывает губу (этот жест она видела у одной из своих сокурсниц) и смежает веки, будто напрасно боясь, что кто-то может заметить, насколько она безумна. Подкрашенные полупрозрачной розовой помадой губы женщины быстро двигаются, почти наверняка выдавая какую-то чрезвычайно важную информацию острой пулеметной очередью, но сквозь круг отчуждения, окружающий сознание Мэдисон кольцом выжженной дотла черной земли, не прорывается ни слова: один лишь монотонный шум. Позволив себе виновато улыбнуться, она на мгновение высовывает щупальце своего внимания из плотно закрытой раковины, чтобы уловить тему разговора:
-…твоя мать?
Не нужно быть кандидатом Нобелевской премии, чтобы, ничем не выказав своей вопиющей невнимательности, пожать плечами и, почти автоматически восстановив вопрос, ответить:
- О, моя мама... с ней все в порядке.
- И она не против того, что ты здесь? - секретарша на мгновение замедляет шаг, вновь оглядываясь и будто специально давая Мэдисон рассмотреть свое лицо, подернутое знакомым алчным интересом и выжиданием. Она, безусловно, мнит себя хищницей.
- Она все понимает, - невпопад отвечает Мэдисон. Тембр ее голоса из обычно монотонного, окрашенного инфантильной рассеянностью, изменен на более высокий, недвусмысленно сообщающий умелому слушателю об умственных способностях его обладательницы. Секретарша разочарованно морщится и вновь отворачивается, задорно взмахнув стянутыми в высокий хвост каштановыми волосами.
- На чем я остановилась?.. А, вот что. Поскольку никакой существенной работы мы доверить тебе не можем, твоя практика будет проходить под моим наблюдением. Я могу дать тебе какие-нибудь бумаги для…
- Но как же… - Мэдисон ныряет куда-то в недра своей памяти, к информации, временно возведенной в ранг нужной, туда, где завалялось, все покрытое пылью, имя нынешнего главы отдела вирусологии, -…мистер Гамильтон? Я думала, что частично буду заниматься тем… ну, что вы там делаете.
- Мистер Гамильтон - занятой человек, ты ведь понимаешь. И потом, мне были даны четкие указания относительно тебя, - вздернув бровь, отвечает секретарша.
- Но я… мне ведь нужно будет подготовить отчет на основании… - лицо Мэдисон растерянно куксится, словно мордочка дешевой резиновой куколки. Остановившись посреди коридора, секретарь вздыхает.
- Ну и что мне с тобой делать?.. Ладно, Мэдисон, давай договоримся вот о чем. Представим, что ты моя помощница. По рукам? Будешь выполнять мелкие поручения мистера Гамильтона вместо меня. О, так ты и на лабораторию сможешь посмотреть, отлично. Единственное - не путайся под ногами и со всем обращайся ко мне.
- По рукам, - расплываясь в счастливой улыбке, кивает Мэдисон. Ответная улыбка секретарши - все такая же снисходительная, но облегченная - становится самым красноречивым ответом.
- Вот что. В приемной стоит кофейный аппарат. Твоя задача - дойти до него, сварить кофе и отнести его мистеру Гамильтону. Справишься? Отлично, я рассчитываю на тебя, Мэдди.
В желудке Мэдисон сворачивается тугая петля раздражения и тупого, как пульсация боли в висках, отвращения: перед этой женщиной, перед корпорацией, перед безликим «мистером Гамильтоном» (обязательно ли ей исполнять этот приказ или же можно спустить свою безответственность на примеренный образ?), перед самой собой и своим телом - расходным материалом, обросшим прилипчивой глупой улыбкой, сбивчивым дыханием и широко распахнутыми глазами испуганной молодой студентки, впервые попавшей в среду по-настоящему умных взрослых людей. Она делает кофе - крепкий, черный, без сахара - почти не сверяясь с памятью или велениями разума, с изрядной долей брезгливости отдавшись на милость истинно человеческих рефлексов. Они не подводят и теперь, как не подводили множество раз до этого, когда она, поддавшись пренебрежению и преступному равнодушию, переставала обращать на них внимание. В конце концов, для того, чтобы вышагивать с кофейной чашкой в одной руке и папкой - в другой - не требуется ни ума, ни даже малейшего неравнодушия.
Немногим позже, стоя в двух шагах от пустующего секретарского стола и в одном - от массивной двери в кабинет начальника отдела вирусологии, Мэдисон размышляет над тем, стоит ли ей тратить силы именно на него, и так ли это благоразумно - вить новые интриги посреди обломков опустевшего родительского гнезда. Секунду спустя она вновь вспоминает лицо своей матери посреди осеннего буйства, и, вдруг изменившись, словно талантливая актриса, стучит в дверь - после чего, не дожидаясь разрешения, шагает за порог. Человек, сменивший ее мать на посту, некогда мог считаться красавцем, хотя теперь от его холеной, благородной, слегка чванливой красоты осталось лишь выразительное напоминание, которое обычно дается в утешение людям, перешагнувшим через рубеж среднего возраста и приобретшим взамен молодого обаяния - шарм, продиктованный уверенным осознанием собственной власти. И все же глаза его преступно схожи глазами всех его подчиненных: тех, кто жаждет найти пуповину, соединяющую Мэдисон с Алессой Монтгомери, и отказывается притом видеть что-либо помимо нее.
- Мистер Гамильтон, - Мэдисон скользит вперед и ставит на край стола дымящуюся фарфоровую кружку, цепляющуюся за воздух сильным кофейным ароматом. - Вам должны были доложить обо мне. Я… Я Мэдисон Монтгомери. Когда я узнала, что буду проходить практику под вашим руководством… это впечатляюще.
Она говорит с придыханием, с интонациями типичной восемнадцатилетней студентки, неизбежно попадающей в поле притяжения сильного, зрелого мужчины, и ресницы ее - черные, длинные, нисколько не сочетающиеся с вьющейся копной золотистых волос - слабо подрагивают при этом, скрывая мертвые, лишенные мысли, выражения или чувств глаза.

+5

4

- Мистер Гамильтон, - перед его взором появляется чашка кофе. - Вам должны были доложить обо мне. Я… Я Мэдисон Монтгомери. Когда я узнала, что буду проходить практику под вашим руководством… это впечатляюще.
Он не хотел тратить на нее время. Дочь женщины, занимающей место до него, вообще не должна была находиться в какой-либо близости к корпорации, удивительно, как она умудрилась попасть сюда, если связей у Монтгомери здесь больше не осталось. Артур никогда не понимал эту тягу к карьере, построенной по стопам родителей, бабушек, дедушек, династий, что прослеживались во многих крупных компаниях. Глупая попытка закоренить свое имя в истории, добиться признания одной лишь фамилии, не уточняя, кому именно принадлежат лавры, чтобы можно было козырять ей налево и направо как визитной карточкой. Гамильтон добивался всего сам, начиная с самого низа, шел напролом к своей цели, получал внимание благодаря своему упрямству, отсутствия иллюзий насчет работы в команде и помощи коллег, и никогда не отрицал, что пойдет по головам, доказывая это при любом удобном случае.
- Можешь быть свободна, Мэдисон, - британское воспитание содрогнулось от ужаса, когда он даже не поблагодарил за кофе. Мужчина не видел смысла в том, чтобы разбрасываться «спасибо» человеку за то, что он делает свою работу.
Метод кнута и пряника прослеживался на протяжении большей части его жизни, пока Артур был под влиянием своих родителей и их единственного правильно образа жизни, так сильно навязываемого сыну. Его желания, мотивы, мысли никогда не ставились в учет, прокладывая четкую дорогу с указателями на будущее, с высоченными заборами, ограждающими от познания иных вещей и потребностей. Эдакая клетка, и даже не золотая, не серебряная, а обычная металлическая. И старшее поколение еще удивлялось, почему он взбунтовался, бросил все, не пугаясь проклятий родной матери, что он больше им не сын и пожалеет о своем решение, что будет мучиться всю оставшуюся жизнь и никогда не получит то, чего хочет. Оглядываясь на то, где он мог быть, и где находился сейчас, англичанин окончательно убедился в том, что вера – всего лишь навязываемое убеждение в мифического человека, якобы помогающего в трудные минуты и указывает верный путь, и прочее и прочее, практически, что ничего в жизни любого индивидуума не делается просто так. Наиглупейшее предположение, основанное на нежелании брать на себя ответственность за что-либо, а сваливать на единого Бога, обвиняя его во всех грехах. Видимо, чтобы уравновесить такой негатив, говорили, уверяли, распространяли свое учение о том, что Господь милосерден, но наказывает за совершенные грехи, и куча подобных противоречий, вводящих в заблуждение миллиарды людей по всему миру. Принятие того, что он – атеист, далось Артуру легко, сказать об этом вслух родне заняло у него несколько лет. Несмотря на огромную пропасть между ним и родителями, он в глубине души любил их, в какой-то степени уважал за проявленный характер, терпение и стойкость к своей вере, да и не мог простить за то, что они даже не попытались выслушать его.
Главным в доме всегда была мать. Какое бы резолюцию не принималось, от банального, что будет на завтрак, до глобального, переезда – всегда и во всем последнее слово было ее. Отец все больше напоминал человека абсолютно безвольного, неспособного принять решение и пожинать его плоды. И в какой-то степени, Артур был рад, что полностью характером пошел в мать, такая как она всегда знала, чего хочет, как этого добиться, и, пожалуй, ее единственный промах был в том, что она не успела убедить сына в правильной, на ее взгляд, работе, жизни и мнении. Отчего злилась уже много лет, не разговаривая с ним, не высылая даже открыток на день рождение или праздники, вычеркнув навсегда его имя и воспоминания о нем из жизни. Страдал ли отпрыск из-за этого? Нет. Такое понимание, как семья, ему было незнакомо с самого рождения, он всегда видел в старших лишь своих учителей и наставников, дающих домашние задания и задачки для решения, не проявляющих ласку и внимание, которое требует каждый ребенок. Эти базовые эмоции на уровне инстинктов закладываются с рождения, образуя собой пласт для последующих эмоциональных реакций, в том числе и привязанностей, необходимым для  навыков общения, создания своей собственной семьи. Гамильтон был лишен этого, возможно у него просто были притуплены подобные ощущения, ни разу, за всю свою жизнь, он не задумывался о том, чтобы не то что найти спутницу жизни и домашний очаг, но и завести крепкую дружбу. Чувствующий с рождения, что одинок, во взрослой жизни он все больше убеждался, что это единственный способ выжить в мире. Сам себя не предашь, не подставишь и не попытаешься засунуть в ситуацию нелепую или смешную, самоуважение у подобных людей, сознательно выбирающих образ волка-одиночки, ошибочно принято считать эгоизмом. Но что есть эгоизм, когда ты просто с почтением относишься к самому себе? Окружение роскошью в целях удобства? Получением желаемого, не считаясь ни с кем?
Чему его и научила мать, так это тому, что кнут и пряника всегда действенны и срабатывают безотказно. За любую его попытку усомниться в вере, она всегда жестоко наказывала его, отбирая книги и запрещая изучать любимую им науку, под конец вечера отдавала одну, если он извинялся. А англичанину не оставалось выбора, иначе он будет лишен любимого хобби. Ты не просто получаешь вынужденное подобие преклонения, но и заставляешь оппонента наступать себе на горло и соглашаться с твоими условиями. Раз кнут уже был, то…
- Постойте, Мэдисон, - он никогда не обращался к стоящим ниже «мистер», «мисс» или «миссис», считая, что это ни к чему, - ваша мать, как она себя чувствует?
Ему откровенно было плевать на самочувствие Алессы, его лишь интересовало то, собирается ли она возвращаться обратно, несмотря на то, что прошло довольно много времени, он никогда не сбрасывал со счетов эту женщину как серьезного противника. А кто предоставит ему информацию лучше родной дочери?
[nick]Arthur Hamilton[/nick][icon]http://sa.uploads.ru/X0kKJ.gif[/icon][sign]http://sa.uploads.ru/a3NzB.gif[/sign][status]used to play pretend[/status]

+4

5

Сложно сосчитать, сколько раз за последние несколько месяцев Мэдисон приходилось выслушивать вопросы, подобные этому; сложно вспомнить, как часто она растягивала свои нечувствительные губы в замороженной голливудской улыбке - белозубой, хищной, тщательно смешанной из вежливости, арктического холода и терпеливого участия; она - словно хорошая хозяйка, подающая на стол надоевшее, но искусно приготовленное блюдо. Улыбка эта, намертво вмерзшая в ее юное, мягкое лицо, похожа на осколок льдины - лучистый, острый, ранящий нежную кожу губ, расползающийся кровавым цветком вокруг белизны мелких молодых зубов. Она тревожна и вместе с тем безмятежна, словно слабый холодный ветер, но ничто из того, чем эта улыбка наполнена, и ничто из того, чем она безжалостно сквозит, не отдает ни красотой, ни даже уродством - и даже вежливости, даже жизни в ней не больше нескольких капель. Улыбка длится не больше мгновения, никак не затмевая монотонного, взволнованного и томного колыхания ресниц, скрывающих нечто еще более холодное, более темное - в глазах - а затем лицо Мэдисон меняется вновь, приобретая то знакомое "студенческое" выражение, с которым она внесла кофе в кабинет - и вот уже глаза ее больше никак не противоречат ни губам, ни всему остальному лицу: она вновь выглядит точно так, как выглядит любая другая молодая девица, размышляющая над ответом на заданный вопрос. И лишь едва уловимый, незаметный взгляд из-под тяжелых век быстро, уверенно и равнодушно препарирует лицо мистера Гамильтона, один за другим снимая с его холеных черт слои профессиональной, сосредоточенной, закрытой угрюмости; проскальзывая в его ясные, колкие глаза и убеждаясь в том, что, как это было десять, двадцать, тридцать раз до нынешнего момента, его не интересует не только Алесса и ее здоровье, но даже и сама Мэдисон, она отбрасывает свой вынужденный интерес как можно дальше на задворки разума и, задохнувшись напоследок странным отвращением, медленно кивает. Этот предугаданный, четкий сценарий, эта непрозрачность векторов, которым он - человек перед нею - следует, вращаясь по орбите своей обычной жизни, наполняет Мэдисон приятным успокоением и удовлетворением, словно осознание угаданного ответа на мучивший ее долгое время вопрос. Одновременно с этим она решает дальнейшую судьбу мистера Гамильтона; именно так, пока на самом кончике ее языка лежит гладкий, словно камень, ответ, заготовленный заранее и ничего не значащий, запускается цепь событий, в ожидании которых Мэдисон жила с того самого момента, как впервые увидела свою мать после всего произошедшего - с того момента, когда впервые почувствовала в своих руках гладкие нити вероятностей, те нити, которые до сих пор соединяют ее с этим местом. Подумать только - как близко она подошла к той точке, за которой ответственность начинает оправдывать свободу, а возраст - физическое определение, сковывающее ее жесткими рамками «глупой студентки» - обесценивается. Уже не глядя прямо на Артура, но прошивая сонным, растерянным взглядом пространство на уровне его лба, Мэдисон позволяет камешку скользнуть с языка вниз:
- Думаю, с ней все в порядке. Она просила меня передать привет своим знакомым из отдела…
Мэдисон лжет - но лжет искусно, словно выплетающая тончайшее кружево мастерица, словно паучиха, с невольной, природой данной грацией набрасывающая полупрозрачные пласты паутины на стену: это то, что она делала несчетное количество раз в своей жизни, и это же она делает теперь, почти веря самой себе, почти забывая, что говорит сущую бессмыслицу. В таланте лицедейства столько же благородства, сколько и красоты - но отвергать его, как суть того немногого, что выдерживает давление обрушившихся свай ее некогда целостной личности, она не в силах. И потому Мэдисон лжет. В сущности, может ли она вспомнить, может ли вычленить из своей памяти момент, напитанный именью матери, как сухим пламенем благовоний - и не отмеченный ложью?.. Сложнее того, чтобы сосчитать, сколько раз за последний год Мэдисон отвечала на вопросы, подобные тому, что задали ей теперь, - только попытка вспомнить, как часто она говорила правду, утверждая, будто бы с ней самой или кем-то из ее семьи - «все в порядке». Ни с кем из них уже слишком долго не случалось того, о чем люди привыкли говорить «все в порядке» - так для чего же нужна такая правда, если даже для лжи о ней рассуждать бессмысленно?.. На мгновение, пока слова все еще вытекают из нее, подобно крови из открытой раны, сухое лицо сидящего за столом мужчины расплывается, стирается, как наскоро начертанный на песке рисунок, смытый волной, и на смену ему приходят черты матери, на краткие несколько секунд застывающие такими, какими были они несколько лет назад; следом за новым ударом сердца этот образ, странная, схожая с горячечным бредом галлюцинация рассеивается, вытесненная другой, еще более безумной - лицом отца, наполовину разложившимся, местами отставшим от черепа и обнажившим выбеленные временем кости. Но и она исчезает, прежде чем последнее слово успевает затихнуть благожелательной, вежливой дрожью. И тогда Мэдисон улыбается вновь - буднично, по капле вливая в это новое движение своих мимических мышц ненавязчивую, как бы скрытую глупость - и, хотя за веками ее все еще не погасла вереница несвязных образов, невозмутимо, в той же прилипчивой, но ясной интонации, произносит следующее:
- Если я больше не нужна вам, то, пожалуй, я пойду. Я буду с вашей… секретарем. Она мне все объяснит.
Щупальца внимания, интереса и анализа отрываются от мистера Гамильтона с чарующей, несущей облегчение легкостью. Он, это тяжелое, мазутное соединение всех своих подчиненных с их ледяными глазами, всех тех людей в этой компании, что уже успели спросить у нее про мать, и тех, кто еще только собирается это сделать, собирая праздное любопытство, желание убедиться в чем-то недосягаемом и ненависть в тугой зловонный клубок, наконец превращается в призрак, который будет вести никак не связанную с ней жизнь вплоть до нового сближения. Но он, в отличие от многих других людей в этих стенах, еще ничего ей не сделал, и потому ценен более любого другого из тех, кто мог бы попасться ей на глаза через час, два или десять. Тот факт, что эта ценность определилась сейчас его равнодушием, его предсказуемостью, его ледяным, подчеркнутым снисхождением, почти ничего не значит; не будь Артур Гамильтон человеком, способным дать Мэдисон то, чего так яростно, так алчно жаждала ее душа уже мучительно долгое время, она бы не увидела ни единой причины приблизиться к нему ближе, чем на несколько шагов (как и он к ней) - и в этом, знай кто-нибудь, как легко рвется кружево будущего, было бы куда больше иронии, чем во всем, что случалось за последние несколько лет ее жизни…

В следующие часы, пока сознание Мэдисон то погружается в колодезную темноту своих мыслей, то выныривает на поверхность и взлетает под потолок, описывая головокружительную траекторию между чужих слов, выясняется, что секретаршу мистера Гамильтона зовут Пэм, и она - стопроцентная американка, находящая своего босса «удивительным человеком». Мэдисон вежливо кивает ей, прокручивая воображаемую пленку и записывая тот минимум важной информации, который это вышколенное, высококлассное создание сообщает ей между выполнением рутинных дел. Положение винтика в таинственном, наполненном неким большим, почти сакральным смыслом механизме вполне устраивает как саму Пэм, так и ее временную подчиненную, хотя последняя, если уж быть до конца честным, пусть и усваивает из этой позиции нечто любопытное, но впитывает только строго определенную часть выдаваемой информации. Остальное ее попросту не интересует. И все же, прекрасно сознавая, что этот рефлекс исходит откуда-то из поверхностных частей ее подсознания, Мэдисон не без смешливого удовольствия взрослой, насквозь дурной женщины подсчитывает количество оброненных в разговоре «мистеров Гамильтонов» и выводит из этого вечную, как сам мир, величину подобострастного восхищения - и вожделения. Взаимоотношения других людей, их восприятие друг друга, часто разнящееся, причудливо искажающееся со временем и под тяжестью бессмертного пресса событий, интересуют Мэдисон с чисто практической точки зрения. Сама же Пэм ее не занимает дольше, чем на несколько часов; куда важнее - то, в каком свете она видит безликий идол «мистера Гамильтона», как говорит о нем и как сшивает границы вымысла и истины воедино, образуя целостную, пусть и несколько однобокую картину мира внутри стен Амбреллы. Пока время идет, Мэдисон сначала впитывает, запоминает источаемые ею эмоции, затем - отправляет их на сортировку, складывает в картотеку и лишь после этого, уже оказавшись в своей квартире, куда вновь вернулась только в прошлом месяце, - обрабатывает их, примеряет на себя, дополняя несовершенную маску человечности новыми деталями. От раза к разу она все больше похожа на Пэм, на молодую девицу, выгуливающую своего шпица вместе с Мэдисон каждое утро, на влюбленную в одного из своих студентов преподавательницу из университета, на девочку, запомнившуюся отчего-то еще со школы (она попыталась перерезать себе вены через полгода после того, как впервые попала в поле зрения Мэдисон - но были ли эти события связаны?..), на соседку, занимающую вместе с мужем квартиру этажом выше. Она похожа на них всех разом и по отдельности, они слиты в ней, спаяны с нею, они служат ее щитом, закрывают гнилую сердцевину спелыми яблочными бочками, и она по-своему благодарна каждой из них за то, что они так легко позволили обокрасть себя и так безропотно отдали саму свою человечность.
Но, как бы там ни было, каждый новый день похож на предыдущий, и, пока время идет, запруженное гнилыми водами повторяющихся от часа к часу рутинных действий, Мэдисон терпеливо ждет. Терпения ей не занимать, оно - одна из любимейших ее валют, сторицей оплачивающая предвкушение, жадность и злость. Пока Пэм, свыкшаяся с мыслью о практикантке уже на второй день и, кажется, даже начавшая получать удовольствие от ее вежливого, слегка неуклюжего, мечтательного обращения, так сильно и свежо напоминающего ей о недалекой молодости, поручает ей то одно, то другое бессмысленное дело, жизнь в Амбрелле кипит, и Мэдисон без труда составляет где-то в глубине своей головы объемную модель ее раздутого тела. К третьему дню, когда она замечает в одном из коридоров знакомую мушку и копну русых волос, холодное, расчетливое желание - идея? - уничтожить этот полусгнивший кокон становится почти невыносимым. Не испытывая к своему «поверенному» - к Артуру Гамильтону - никакой личной неприязни, она и его хочет выжечь, и почти уже решает, что сделать это до конца практики - своего рода потребность - как механизм, который она пыталась расшевелить почти неделю, наконец снимается с мертвой точки. Четырнадцатого марта, спустя шесть дней с того момента, как Мэдисон впервые переступила порог кабинета начальника отдела вирусологии, после энного количества других встреч, во время которых она держалась равно незаметно и вежливо, Пэм, эта высокая, по-своему красивая женщина, оказывается в постели с вывихом лодыжки. И никто - слышите, никто - не может сказать, будто бы к тому, что некогда целый каблук опасно расшатался, могла быть причастна спокойная, благожелательная девушка - дочь «той самой Монтгомери». Днем до этого, в тихой, почти дружеской обстановке Пэм рассуждала о том следует ли ей брать на официальную конференцию практикантку (причем обсуждала с ней же), и можно ли сравнить посещение лаборатории вместе с «мистером Гамильтоном» - с посещением научного слета. Что ж, Мэдисон почти жалеет ее. Но только - почти. Ее не волнует тема конференции, и она в той же степени равнодушна к величайшим научным умам, которые посетят ее. В мозгу Мэдисон зреет пульсирующая точка, одновременно гневная и предвкушающая - и она не может сдержать чувства удовлетворения, когда говорит мистеру Гамильтону, что его секретарша слегла и вынуждена передать свои обязанности практикантке.
Не то чтобы ему нужны были сопровождающие.
Не то чтобы у него был выбор.

+4

6

В какой-то степени ему повезло, практически полностью обновленный отдел, где многие и в глаза не видели Эйдана или Алессу Монтгомери, прежних начальников, и поэтому трений в стиле «а вот раньше было так, а не вот так» у него не возникало. В свою очередь, категорически возражая против всего, что делала Алесса, Артур не мог не почерпнуть той единственной детали, что своих работников она знала и не просто по именам, а на что каждый из них способен и чего от него можно ожидать. Женщина с хорошей профессиональной хваткой и… дура. Гамильтон не имел понятия, что на самом деле произошло в стенах корпорации двадцать шестого сентября прошлого года, ведь сам он по счастливой случайности и никак ни по воле Божьей находился в Осаке. Новости с другого материка донеслись мгновенно, и по официальной версии случился взрыв в двух лабораториях – генетиков и вирусологии, унесший за собой множество жизней. Впрочем, у него была целая заготовка, которую даже спустя год приходилось таскать с собой, ибо на любой конференции обязательно найдется конкурент, журналист или просто тот, кому нечего делать, что поинтересуется.
- С того ужасного дня прошел год, но даже этого недостаточно, чтобы пережить трагедию, что унесла столько жизней, - стоя в свете софитов, Гамильтон начал отвечать на извечный вопрос. – Корпорация Амбрелла искренне скорбит по всем ушедшим и по-прежнему настаивает оставить в покое болезненную тему, - звучало же это совсем наоборот, как предложение ковыряться в том, что сокрыто. С другой стороны, чем больше биться головой о стену, тем быстрее она отвалится. – В тот же день было сделано официальное заявление, я могу практически дословно воспроизвести его по памяти, если угодно вновь тратить время на это.
- Простите, но слишком много вопросов, - встрял журналист. – Как взрыв произошел в отделах, что практически не связаны между собой?
- Смею напомнить, что по официальной версии была утечка, и насколько я знаю, схемы здания находятся в закрытом доступе для безопасности сотрудников, - англичанин смотрел на наглеца. – Если нет больше вопросов касательно темы конференции, то общение с журналистами закончено, теперь будет закрытая часть,[b] - куда собственно он и собирался, за спасительные двери, отделявшие его от роя голодных собак, то есть прессы. [b]- Спасибо за внимание.
Как назойливые комары, много крови не пьют, но назойливые и сложно прихлопнуть. С того момента, как он заступил на должность главы вирусологов, подобные вопросы сыпались на него постоянно, как и предупреждал его Голд, когда вызывал к себе в кабинет для нового назначения, а так же предоставив единственный возможный вариант ответа, чтобы, не дай Бог, не произошла утечка о свихнувшейся женщине, что взяла в руки пистолет и начала мстить. Тогда на корпорации можно было бы ставить жирный крест, после подобных инцидентов никто не выплывет, погребенный под сотнями исков от семей погибших, судебными разбирательствами и постоянными расследованиями. Как удалось замять это дело с ФБР, даже для Гамильтона была загадкой, хотя, возможно, все дело в правительственных заказ, что тоже не хотело бы марать руки, а ведь точно оказалось бы втянутым в грязную историю. Конечно, находились любители искать истину, теории заговоров, придумывая просто феноменальные объяснения, как, например, пронесенная взрывчатка конкурентами или попыткой Зонтика привлечь к себе внимание якобы в силу убытков. После этого Артур попросил свою секретаршу избавить его от подобной почты в будущем с целью не тратить драгоценное время.

28 сентября 2015 года.
Его вызывали из Осаки, практически дернули, обратно в Штаты, сорвав важные переговоры, впрочем, какие могут быть дела, когда отделение в Штатах горело, причем в прямом смысле этого слова.
Отдела вирусологии больше нет.
Четыре слова, заставившие даже его вздрогнуть. Спасительная мысль о расформирование и создание нового, может объединение отдела с другим казалось лишь издевкой, обманом разума, не готового адекватно воспринять услышанное. Было еще что-то, то же самое про генетиков. И все. Остальную информацию сообщили лишь по прилету, прямо из аэропорта его повезли Амбреллу. Здание корпорации было оцеплено, внутрь пропускали лишь немногих, и вокруг огромный рой журналистов, выкрикивающих вопросы и перебивающих друг друга, в надежде жадно отхватить кусок сенсации. Непривычно короткое совещание, казалось бы, с хорошими новостями о повышении, напоминало театр абсурда. Или государственный переворот в небольшой стране по имени Амбрелла. Да здравствует новый царь, Алистер Голд!
- Ты вернулся раньше, - без всяких приветствий начала Хейли Гамильтон с привычным бокалом вина в руке, ее ежедневный пятничный ритуал. Не нужно любить женщины, чтобы знать ее привычки. – Все так плохо, как говорят в новостях?
- А что в них говорят? – уточнил мужчина, вешая пальто на крючок.
- Утечка, сотни погибших, занимается этим ФБР, ничего существенного.
- Тогда думай так же, - Артур не собирался разглашать то, что ему известно. Прежде стоило самому уложить новости в своей голове, но кое-что, он мог поведать. – Меня назначили главой отдела.
- А как же Монтгомери?
- Среди пострадавших или погибших, не важно, - безразлично пожал он плечами. – Отмечать будет неуместно, но поужинать как обычные люди вполне допустимо.


И возвращаясь к мыслям о своем отделе. Своем. Отделе. Звучит пафосно и гордо, когда под твоим руководством с десяток людей крупнейшей компании, не зря тогда он все бросил и переехал в Америку, не раздумывая ни секунды. Знакомство с Алессой Монтгомери прошло довольно сносно, если не считать, что как начальницу воспринимать ее было тяжело. Да умная, отлично управляется с людьми и проектами, и все же всецело преданной делу он ее не считал, подозревая, что заботят ее иные думы. Позже до Гамильтона дошли и трагичные слухи о смерти ее супруга, и все равно это не разжалобило его отношения к боссу. Монтгомери слишком уж любезничала со своими сотрудниками, что с Мартой, ушедшей после трагедии, или Тони, который однако заслонил ее собой, и особенно Дейной Хьюз. Последняя вызывала некое беспокойство, негласно прозванная протеже Алессы вернулась обратно на работу и… не делала ничего. Артур ожидал какого-то подстрекательства, озлобленность, или как такие живчики любят, раскрытие правды, но ирландка спокойно работала себе, создавалось впечатление, что ничего не было. Либо он совершенно не разбирался в людях, либо стал слишком подозрительным. Еще бы не стать, когда одного начальника убили, а вторую едва не убили. Что ждать ему?

+4

7

Вокруг Мэдисон люди, целое море людей, трепещущее, опасно вздыхающее и воющее на сотни разных голосов; это еще не Манхэттен, но уже не безмолвный покой ее одинокой квартиры, и в этом томительном, слитом воедино и продолженном в бесконечность людским вопле она стоит с приклеенной, но крайне живой и очаровательной улыбкой большой фарфоровой куклы и изображает модный аксессуар, который по статусу полагается иметь каждому состоятельному человеку в возрасте ее временного начальника. Под ложечкой у Мэдисон тихонько посасывает странным, восхитительно трепещущим ощущением какого-то волнительного предчувствия: в кармане ее строгого, но продуманно кокетливо пиджака, купленного, как и некоторые другие вещи, специально для этого мероприятия, точно наряды для актера, готовящегося к важной роли, лежит маленький конвертик. Он жжет ей кожу, жжет пустую руку, нетерпеливо дожидаясь своего часа и тихо нашептывая что-то в черной пустоте ее мыслей. Но все же на море штиль: дыхание спокойно, а вежливое выражение лица ничем не выдает бушующего под кожей алчного пожара.
На протяжении всей официальной части конференции она стояла поодаль, в тени именитых участников, безмолвная и безукоризненно вежливая в своем осторожном интересе к умным речам и изящным уловкам; на деле же за отстраненным любопытством скрывалось холодное, недремлющее внимание и алчная жажда информации, все быстрее превращавшиеся в раздражение и далее - злость - вместе с тем, как она с растущей ясностью осознавала, что за ответами журналистам и даже разговорами между учеными не стоит ничего, кроме самого желания ответить. Тщательно выверенные фразы-пустышки, похожие на вылизанные волнами камешки, заставляли мышцы её лица неметь; слова "официальная версия" отзывались в голове горячими волнами злости - вздор, вздор, вздор, шелуха ненужных фраз за паутиной неловких попыток скрыться под масками. Мерзкие, глупые люди, изображающие жизнь за чадом свечей посреди бездарного театра теней. И над всеми ними - этот человек, единственный из всех по-настоящему Мэдисон видный, странно, почти мистически четкий в ее обостренном зверином восприятии, и вместе с тем - столь же отвратительный в своем высокомерии и шорохе заученных ответов. Весь окутанный плотным маревом своего тщеславия, он даже не пытается создать из своей лжи - правду в том виде, в каком ее привыкла видеть Мэдисон. И это разочаровывает ее все больше и больше.
К концу официальной части, чувствуя боль в челюсти, напряжение в мышцах и злость - где-то в глубине своей груди, она сосредотачивается на том, что собираешься сделать: на конвертике в своем кармане, на механических мыслях о предстоящей закрытой части, на постепенно утихающей буре в своей ноющей черепной коробке. Вскоре она уже почти спокойна. Почти счастлива. Почти сочувствует этому тщеславному, надменному человеку. Но только - почти.
Красной тряпкой прикипевшая к лицу улыбка отдает ровным, чуть натянутым, свойственным взволнованной практикантке здоровым профессионализмом - отчужденная, обращенная сразу ко всем и ни к кому конкретно, ровно как и всё в этом конференц-зале. Одной рукой прижимая к своей груди папку с какими-то, по всей видимости нужными Гамильтону бумагами, а в другой - сжимая бутылку минеральной воды, Мэдисон заставляет свои мысли соскользнуть с темы конференции и вскоре уже испытывает ни с чем не сравнимое чувство восторга, чувство близости к чему-то великолепному. Подумать только: одно крошечное изменение в бесконечном потоке зудящего раздражения - и вот она почти чувствует к своему временному начальнику расположение, потому что знает, что, хотя он и не поймет, не оценит того, что она собирается сделать, это будет прекрасно, и это объединит их, замкнет круг, сварит узкую спираль между ней и ее семьей, между тем, что дало ее матери новое лицо. Это изменит ее саму. Мэдисон верит в это так, как иной человек верит в божественную волю, ведьм и проклятия, в вампиров, дурной глаз и магию искреннего покаяния. Будь она хоть немного больше подвержена тому философскому бреду, в плену которого день изо дня живут сотни людей, то вспомнила бы легенду о фениксе, существе, сгорающем в пламене лишь для того, чтобы возродиться из пепла. Как должна была возродиться ее мать, как мечтала возродиться сама Мэдисон. Этой весне суждено многое расставить по своим местам, пусть даже ей и придется вымарать руки чуть больше, чем обычно. В конце концов, ничто уже давно не пугало Мэдисон Монтгомери сильнее, чем она сама.
- Удивительно, правда? Здорово участвовать в чем-то подобном.
Звук его голоса возникает в монотонном шуме конференции подобно голосу самого бога, подобно высшей силе, провидению и хору ангелов. Еще до того, как Мэдисон успела зафиксировать источник этого голоса, она почувствовала, как вселенная и нераздельный поток событий медленно подстраиваются, неуловимо соответствуя ее страстному желанию и поддаваясь разрушительной силе ее мыслей. От этого она чувствует себя так, словно за спиной ее выросли крылья, и на чарующе ясное мгновение вдруг понимает: только что она вновь получила ударную дозу наркотика, носящего имя Власть. Она бы, разумеется, дорвалась до него в любом случае: стань она хирургом, психиатром, учителем или даже танцовщицей, вся ее жизнь была бы направлена на поиск этого совершенного наркотика - такова была ее сущность, таково было единственное стремление ее души.
- Я имею ввиду, все это, конечно, выглядит немного глупо, все эти фотокамеры и журналисты. Ничего общего с тем, к чему все эти люди по-настоящему имеют отношение. То, что мы с тобой это знаем, по-своему окрыляет, понимаешь?
О, да. Окрыляет.
Рядом с ней - великолепнейший образчик человека, которым неизбежно стала бы сама Мэдисон, сложись обстоятельства ее прошлого хоть немного иначе: высокий, статный, вышколенный, чем-то неуловимо напоминающий ее немолодого уже начальника, он не кажется слишком опытным, слишком умным или проницательным. Вероятнее всего, пришел сюда следом за родителями, понимает она. Что ж, это и не удивительно - того же всегда ожидали и от нее самой.
- Майкл Ходж.
Он было пытается протянуть ей руку, но натыкается взглядом на бутылку минералки и папку, которые Мэдисон прижимает к себе с отчаянием утопающей. Как это и бывает с людьми, далее все происходит само собой: встретившись взглядом, они тихо смеются, подступают друг к другу поближе и заводят разговор.
- Мэдисон Монтгомери, - с неловкой улыбкой представляется Мэдисон, пущенным из-под густых черных ресниц внимательным взглядом ощупывая лицо своего маленького подарка вселенной. Он, разумеется, выглядит слегка ошарашенным - именно этого она от него ожидала. Прекрасно.
- Та Монтгомери? - с пониманием уточняет он. Мэдисон не остается ничего, кроме как пожать плечами.

* * *

Когда открытая часть конференции подходит к концу, картина в голове Мэдисон обретает просто поразительную четкость: она крутит ее в разные стороны, наслаждаясь совершенством и гармонией граней, и ни на мгновение не допускает мысли, что хотя бы малейшая часть этого превосходно спланированного спектакля может пойти не так, как она задумывала. Майкл, этот примерный сын достойнейших родителей, оказывается чудесным собеседником - раздражающим, но по-своему совершенно идеальным, словно бы сами небеса предназначили всю его жизнь лишь для одного того, чтобы стать частью постановки, организованной Мэдисон Монтгомери. Первый акт подошел к концу, кроваво-красный алый занавес плавно отрезал актеров от выжидающе голодных глаз зрителей; дрожащая в предвкушении прима заперлась в туалете: ее цветущее лицо, диссонирующее с грубоватой старостью на дне теплых карих глаз, светлым призраком отражается в гладкой поверхности зеркала. Свет колючих белых огоньков, хитро вставленных в глянцевитый, как хитин фантастического жука, потолок, отдает хирургическим холодом и до кости выбеливает здоровый юношеский румянец на розоватых щеках. Не без привычной брезгливости Мэдисон украдкой бросает холодный взгляд на собственное отражение, ощупывает вызывающую пустоту уборной, ледяной блеск полуоткрытых дверей кабинок, и, по-звериному облизнув губы кончиком юркого красного язычка, откупоривает бутылку минералки. Один быстрый жест фокусника, картинный и вместе с тем изящный - и белый, как осколок фарфора, конвертик исчезает, не оставив даже малейшего следа. Бутылка вновь закупорена и протерта носовым платком, легкомысленная прима кокетливо заправляет выбившиеся из идеальной прически пряди желтоватых волос, тщательно моет руки и, удобнее перехватив свою ношу, неспешно выходит из уборной. Все это произошло так быстро, что смену декораций едва ли застали бы даже самые искушенные зрители - и лишь за мгновение до того, как она открыла дверь, так быстро, что это вряд ли кто-нибудь успел бы заметить, лицо ее неуловимо изменилось, стало взволнованным и обеспокоенным, стало лицом молоденькой девушки, собирающейся попросить своего нежданного спасителя о помощи.
- Боже мой, - вздохнув, Мэдисон одной рукой нервно одергивает блузку и теребит блестящую перламутровую пуговицу. Ее тонкие брови трогательно нахмурены, взгляд бегает туда-сюда, прослеживая цветочные узоры на стене напротив - сущий ангел, запутавшийся в никчемных законах материального мира.
- Все в норме? - Майкл, все еще не вполне ощущающий всей важности уготованной ему роли, не должен был бы чувствовать себя сколько-нибудь польщенным тем, что ему выпала сомнительная честь быть проводником для смазливой пигалицы, но, вопреки всем логическим построениям Мэдисон, он кажется вполне довольным жизнью.
- Да. Нет. Не знаю. Слушай, просто… - Мэдисон выдерживает короткую паузу, открытым взглядом исследуя лицо молодого человека, а затем вновь поправляет одежду и качает головой, - Ладно. Это только мои проблемы. Идем. Не то чтобы меня могли хватиться, но… - она неопределенно дергает плечами и приподнимает уголки губ вверх, как бы давая понять, что пытается пошутить. Майкл ухватывается за это с ожидаемым энтузиазмом: кажется, мистера Гамильтона не слишком жалуют даже в других отделах…
Все идет восхитительно плавно и неторопливо: процесс запуска этого тонкого, не слишком замысловатого, но вместе с тем сложного механизма напоминает Мэдисон гладкое и неудержимое падение выстроенных из сотен тысяч домино узоров - великолепная гармония смерти, сведенная к житейскому минимуму. Роль ее проста, как и множество раз до этого: неловко мяться на одном месте, тревожным взглядом выискивая главную фигуру нынешнего представления, и с тончайшими изменениями на своем глиняном личике изображать внутреннюю борьбу.
- Ты выглядишь так, будто ожидаешь, что он в любой момент может выскочить и сожрать тебя, - Майкл мимолетно похлопывает Мэдисон по плечу, вызывая в месте соприкосновения короткую волну электрических импульсов, торопливой и шумной стаей передающих занятому работой мозгу сигнал проецировать и одновременно подавлять отвращение.
- О, ты даже не представляешь, насколько прав. Этот человек невыносим, и хуже всего то, что от него зависит моя оценка по практике. Моей… моей маме не очень-то понравится, если она поймет, что я даже такую мелочь осилить не могу.
Кому как не ему знать, сколь много порой ожидают родители от своих детей; и хотя мать самой Мэдисон уже давно не ждала от своей дочери ничего, кроме ледяных взглядов и жестоких слов, ему, этому молодому Сизифу, тащащему в гору неподъемный груз своей первой зрелой ответственности, слышать от этом было необязательно. Мэдисон видит это по его глазам, по мимолетно сжатым, чуть красноватым губам: он весь для нее - открытая книга, читать которую лишь ненамного приятнее, чем незабвенного мистера Гамильтона. Она сжимает в пальцах прохладный бок бутылки - и в этот момент механизм, существующий лишь в ее собственном воображении, на мгновение замирает, чтобы через сотую долю секунды заработать с новой силой, набирая обороты и поднимая в воздух целые тучи брызг единой симфонии, отголосков которой не слышит ни Майкл, берущий из ее рук злополучную минералку, ни мистер Гамильтон, все еще слишком занятый собой и своими коллегами, чтобы заметить малейшую перестановку в разворачивающемся вокруг него спектакле. Коротенькая сцена - и ее глаза голодными черными дырами наблюдают за тем, как молодой, перспективный Майкл Ходж танцующей походкой глубоко уверенного в себе человека направляется к медленно заполняющимся местам конференц-зала, берет в холеную руку блестящий граненый стакан и наполняет его водой из бутылки, прежде чем обернуться и украдкой показать ей большой палец. Лебединым, полным какого-то трогательного, почти детского дрожания жестом прошедшись пальцами по собственным губам, Мэдисон скрывает в сгибе ладони тонкую и острую, как хирургическое лезвие, улыбку; на секунду-другую смежает глаза. Под ними - клубок вероятностей, среди которого алым пламенем горит одна-единственная нить событий: вот она подходит к начальнику, неуверенная, с широко распахнутым ланьим взглядом, вот говорит ему, что все готово, передает документы, а затем - семенит к закрепленным за ними местам. Предлагает выпить, заботливая, предупредительная, слегка напряженная. И дальше… дальше - снежный ком; неизбежное, неотвратимое, как наступление ночи, как смерть - падение.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » so close ‡флеш