http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » La migliore offerta ‡флэш


La migliore offerta ‡флэш

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

[audio]http://pleer.com/tracks/5335728Ua2M[/audio]
Август 2014 года, Копенгаген, Дания.
Не хотите ли вы взглянуть на то, как проводятся аукционы, немного под другим углом?

https://67.media.tumblr.com/935877fbce7a0a0ef2db1f6850ec43c0/tumblr_oft5erOeph1us77qko1_1280.png

A door left open, a woman walking by,
A drop in the water, a look in the eye,
A phone on the table, a man on your side...
Oh, someone that you think that you can trust is just another way to die.

+2

2

Alexi Murdoch - Breathe
[audio]http://pleer.com/tracks/4904916eYwx[/audio]
Я знаю, ты помнишь эту песню.

Стылое небо на высоте одиннадцати тысяч метров выглядит неприглядно искусственным. В нём наливается ненастоящая, почти стеклянная и ровная синева, лишенная выразительности оттенков, которые всегда наблюдаешь с земли, высоко задрав голову. Всё синее настолько, что невольно мечтается перекрасить это всё в разные оттенки. Но по природе гармонии красок, на синее разноцветные мазки ложатся неуверенно и выглядят грязными. Под белоснежным брюхом частного самолёта с шумным названием Бомбардир, расплывается серая мгла плотной, сплошной облачности. Она укрывает старый европейский город с какой-то особенной бережностью и щедро поливает дождём узкие улочки из светлого кирпича. А тут, наверху всё синее и яркое. Левее медленно и лениво движется к закату солнце. На такой высоте, в разряженном ледяном воздухе, оно кажется особенно ярким и навязчивым. Хочется захлопнуть створку иллюминатора и погрузиться в привычный мрак, но…
Спокойный мерный гул двигателей нарушает воцарившуюся в салоне тишину. Что-то щёлкает слева, за ширмой хлопочет стюардесса, готовя вечерний, крепкий кофе. Советник в несвойственной ему манере, опускает голову на женские колени, расслаблено вытягивая ноги на соседнее кресло и сопутствующую ему подставку. Так ему намного удобнее. Он поднимает подлокотник, разделяющий два кресла друг от друга и опускает спину, кладёт седой затылок на ямку между бёдер, блаженно выдыхает через нос, опуская вниз глаза, к круглому окошку, залитому солнцем и синим небом. Вот уже пять месяцев с тех самых пор, когда Джакарта топила влажностью, туманами, бескрайним океаном и романтикой вперемешку с кровавой болью, вот уже пять месяцев они мотаются по миру, как осиротевшие дети, которых категорически отказывается принимать то одна семья, то другая. Большую часть времени они проводят в воздухе, перемещаются из точки в точку, боясь осесть на одном месте и быть замеченными и узнанными. У них находится море причин и необъятное количество поводов не возвращаться в Нью-Йорк, не задерживаться на одном месте больше недели, чаще оборачиваться назад. Но чем дольше им удаётся находиться в этом состоянии вечных скитаний, тем спокойнее становится где-то глубоко внутри. Растекается приятным теплом ощущение надёжности, ощущение того, что крепко держишь в руках ситуацию и ничто, кажется, не может уже выбить из ритма, из этой надёжно проложенной колеи. Она останется прямой, рыхлой и четкой. И свою повозку по ней можно будет катить без страха.
В руках Советника появляется пёстрый буклет, выполненный в чёрно-рыжих тонах. Рекламная брошюра грядущего аукциона, исписана незнакомыми американцу закорючками. Росси знает датский и без особых проблем может прочитать всё, что описывает скромная реклама о грядущем через пять дней, мероприятии. Он лениво елозит пальцами по глянцевой бумаге, раскрывает буклет, ворочается, устраиваясь удобнее на коленях. Советник переворачивает одну страницу, за ней вторую, третью, доходит до очередного разворота и в нетерпении подгибает лишние страницы назад, демонстрируя сидящей у его головы женщине, качественное фото лота номер «А31001». Легендарная скульптура всемирно известного художника Альберта Джакометти, которая называется «Шагающий человек». Долговязое существо, слепленное из глины и плотных прутьев-стержней, в расслабленной позе делает широкий, протяжный шаг. Такой же долговязый, как и сам персонаж. Под фотографией лота идет длинное описание происхождения реальной фигурки, которая не превосходит в размере и двух футов. Под описанием небольшая сноска, в которой скромно указано «реплика». Лот зарезервирован за двумя именами с одной фамилией. Указана цена, вероятно, способная перебить резерв и сделать фигурку ценнее. Буклет утверждает, что оригинал давно утерян в анналах истории и времени, и лишь единственный слепок с оригинала представлен на данном аукционе. Матиас читает вслух описание, медленно, с небольшим акцентом, с небольшими запинками, но датский помнит хорошо. Только позволяет себе изредка улыбаться, когда слово с межзубным-свистящим даётся с большим трудом. С большим, чем раньше.
---
Копенгаген встречает непривычно холодной погодой. За бортом самолёта отметка ртутного градусника с трудом переваливает за +15 по Цельсию. Моросит бледный холодный дождь, изредка выбирается непокорное, капризное солнце, прогревая воздух чуть больше, чем до +18. Погода совсем не напоминает летнюю. Ступая на датскую землю, Матиасу жадно втягивает носом запах свежести, сырой земли и поздних тюльпанов. Кажется, Копенгаген утопал в жаре последние три недели. Вчера сюда нагрянул циклон, сдобрив местные мостовые качественными ливнями, украсив вечерние готические шпили зданий ослепительными грозовыми вспышками.
Подхватив на плечо дорожную сумку и небольшой портфель с документами, Матиас спускается по трапу первым, подаёт руку Эммануэль, раскрывает над её головой широкий зонт-трость. Город постепенно ныряет в прохладные августовские сумерки. На набережной включают желтоватые фонари, на центральной улице зажигаются в вечернем свете, витрины. Кристиансборг набрасывает на себя сине-белую вуаль вечерней иллюминации, ничуть не отставая от остального города, раскрашенного ночными красками. Они будут украшать столицу Дании до самого рассвета, а потом умолкнут, погаснут и оставят город досыпать бесценные часы до семи утра. А потом всё закрутится заново. Повторяясь вновь.
Я решил, что в этот раз мы не будем ночевать в отеле. — Говорит Матиас, загружая сумки в багажник жёлтого автомобиля такси. С громким хлопком он закрывает тот и возвращается в салон, подавая знак водителю, поворачивать ключ в замке и трогаться. В ответ на вопросительный взгляд Денаро, Советник только загадочно пожимает плечами. Автомобиль трогается с парковки аэропорта, ныряя сквозь глубокие лужи прошедшего сегодня ливня.
В машине они оба молчат. Матиас смотрит в окно, жадно хватая взглядом знакомые места, скользящие сквозь влажное окно на скорости уверенно идущего автомобиля. Он почти не помнит этот город. Последний раз он был здесь в 2011ом году, но приезжал всего лишь на два дня и успел позабыть многое, что произошло здесь тогда, как и сам Копенгаген. Раньше он бывал здесь в совсем юном возрасте, приезжал к матери. И его пугало это место, его пугала Дания. Со странными светловолосыми людьми, исковерканным невнятным языком, дикой, непривычной кухней и серым, скучным, как казалось тогда южному ребёнку, пейзажем. Через плотную полосу воды, через блестящую от дождя набережную, в ярких синих красках стоит оперный театр, по ту сторону канала Нюхавен, белея футуристичной покатой крышей. Автомобиль проносится мимо, оставляя его позади, заставляя советника только устало скосить взгляд назад. Они минуют Ратушную площадь, проползают в пробке мимо отеля Бристоль, медленно покидая самый центр города в нескончаемой веренице машин. Матиас возвращает взгляд утомлённой полётом Эмме, прихватывает пальцами её ладонь, кончиком большого пальца проводит по предплечью, огибая белесый, еще относительно свежий рубец – старая метка, старая память о Джакарте. Его так и подбивает спросить – не болит? – она часто разминает с тех пор запястье, чувствуя тупую ноющую, почти фантомную боль. Вряд ли она когда-нибудь уйдёт.
Такси останавливается рядом с невысоким трёхэтажным домом из светлого кирпича с петушком на крыше. От старой постройки веет открытой, щедрой историей Копенгагена. Один из многих, сохранившихся здесь домов, сегодня станет убежищем для итальянских беженцев, ставших чужими во всех городах и странах этой проклятой земли. — Приехали. — Советник касается губами душистого виска женщины, покидает машину первым, подаёт Эммануэль руку. Он забирает сумки и велит своей спутнице следовать за ним и аккуратно подниматься на крыльцо по ступенькам, они чертовски скользкие. На этих ступеньках, в возрасте семи лет, Матиас разбил нос, о чём ему до сих пор напоминает горизонтальный шрам на кривой переносице.
В доме пусто, немного затхлый, спертый воздух говорит о том, что здесь давно не открывали окна и не проветривали помещение. В щитке на первом этаже, Советник включает автоматы, поднимается по лестнице на второй этаж, включая свет на лестнице. Дом окутан пылью, тишиной и старостью. Здесь пахнет немного сырым деревом и пыльными простынями. Простыни укрывают дорогую антикварную мебель, расставленную исключительно женской рукой, с роскошью, аккуратностью и особым трепетом к собственному дому. Росси бросает сумки, снимает куртку, бросает и её на сумки сверху, улыбается сдержанно через плечо Эммануэль и проходит в роскошную гостиную, сбрасывая с мебели старые белые простыни. — В этом доме жила моя мать. — Сухо откликается Советник. Для него слово «мать» не несет никакого трепета, тоски и нескончаемой любви к той женщине, которая осмелилась явить его на свет. Тем не менее, мягкий налёт ностальгии заставляет брюшину приятно трепетать. Именно поэтому советник задерживает в руках очередную простыню чуть дольше положенного. Она аккуратно сползает с кушетки, обитой шелком. На ней, еще совсем сопливым мальчишкой, он крепко спал. В гостиной трещал камин, а за окном во всю бушевала метель. Это было какое-то рождество. Далёкое и безразличное для его матери, погружённой в работу, но такое приятное, тёплое и волшебное для него.
Добро пожаловать. — Он равнодушно отбрасывает в пыльный угол тряпку, трёт ладонь о ладонь и рассеянно пожимает плечами, будто бы и не зная, что еще сказать. Вряд ли это было похоже на приятный сюрприз, и скорее всего, Эмма предпочла бы уют, чистоту и удобство дорогого номера какого-нибудь отеля, после всех этих долгих разъездов. Но именно этот дом Матиас выбрал в качестве убежища на несколько долгих дней. Уже завтра с утра, они сядут за стол, строить крепкий и надёжный план. И он обязательно сработает.

+3

3

Покачивая бедрами в своей привычной, ленивой манере, Эммануэль обогнула мягкий угол дивана, проводя по стеганой кожаной обивке, чуть скрипящей от пыли и сухих подушечек пальцев, в движении, как могло показаться на первый взгляд, дразнящим, но на самом деле - изучающем (для женщины было важным запомнить то место, в котором ей предстоит провести несколько ночей до мельчайших подробностей, это диктовал въевшийся в подкорку, на уровне инстинктов, страх, граничащий время от времени с паранойей), и нырнула вперед к высокому круглому столу на массивной резной треноге, подмечая, что если бы была на то возможность, она с удовольствием бы познакомилась с хозяйкой этого дома;  да, она не была образцовой матерью, но это ничуть не умаляло ее исключительного вкуса и чувства стиля.
Мимолетная мысль, яркой вспышкой прокатившаяся по внутренней стенке черепной коробки, заставила итальянку улыбнуться, но тут же взволнованно прикусить губу ведь она впервые подумала о том, что хотела бы жить в таком месте... Со своей семьёй. «Семья» - слово, больно вонзающееся тупым лезвием под ребра, заставляющее задыхаться и вспоминать, как люди, за которых она каждодневно была готова умереть, почти что буквально подвязали однажды бетонную плиту за верёвку к её шее, и сбросили тяжёлый груз на дно венецианского канала, наблюдая как тёмная матушка «той, что позорит наше имя и нашу семью», исчезает за непроглядной водной гладью и только редкие лёгкие пузыри на поверхности говорят о том, что на дне ещё бьётся в агонии чья-то жизнь. Семья - для Эммануэль это было нечто вроде старинного фолианта, страницы которого пожелтели от времени, а корешок обветшал и вобрал в себя тошнотворный металлический запах крови; строки этого фолианта - целиком и полностью изжившие себя, сродни языческим, традиции, построенные на принципах слепой преданности и невозможности прощения. Семья - для Эммануэль это не было чем-то теплым, крепким, не было синонимом счастья, только бесконечный перечень правил, свод законов, предполагающих неукоснительное им следование. За годы, проведенные на рабской службе при «дворе» своего тираничного отца, из её памяти стерлось иное значение слова, вызывающего внутреннее кровотечение не до конца зарубцевавшихся душевных ран. Из её памяти стерлись картины счастливых родителей, помогающих своим детям сделать первые шаги в этой жизни, стерлись картины ужинов за большим столом и тихих вечеров за чтением светлых сказок под мерный треск поленьев в камине. И сейчас, вместе с той самой, промелькнувшей словно молния, мыслью, эти картины расцвели ярким цветом перед глазами Эммы - она бросила короткий взгляд в сторону Матиаса, задержавшись на сложенных в напряжении губах, и тут же попыталась представить, насколько нежно могут эти губы целовать пухлые молочные щеки ребёнка. Их с ним ребёнка. Их продолжение. Их общее и, возможно, единственно ценное достижение за быстротечную и бурную жизнь. Достижение, которого Эммануэль никогда не думала, что сможет быть достойной. «Какую жизнь может дать такая, как я?» - пресекала появление любых мыслей о детях Денаро, заставляя про себя повторять, что у шлюх, воровок и убийц (а все это она успешно сочетала в себе) попросту нечего передать будущему поколению, нечего оставить после себя и единственным примером, которым она может быть, это примером того, как не нужно проживать эту жизнь. И их с Матиасом планы касаемо настоящего визита в столицу датского королевства лишь подтверждало неготовность и бессмысленность мыслей о семье, которую так отчаянно, пусть и не до конца осознанно, желала Эмма.
Собственная несобранность раздражала итальянку - для того, чтобы их путешествие оправдало себя, ей нужна была вся её концентрация и хладнокровие. «Порог дома своего врага ты должна переступать без сомнений в сердце, Эммануэль.» - голосом Маттео повторялись где-то в глубинах памяти слова, ставшие для женщины больше, чем лейтмотивом, на протяжении всей её сознательной жизни. Несколько минут назад она переступила порог дома, пусть и не врага, но, все же, не могла точно сказать, не осталось ли в ее сердце тлеющих предательских углей, заставляющих думать о том, что…
«Ты все еще слишком слаба для того, чтобы все сложилось должным образом», - скрежетал и отскакивал от виска к виску, глубоко в голове, голос самого доно Денаро. Эмма сильно тряхнула головой, словно пыталась вытрясти воду из уха после купания, а затем одними губами прошептав в сторону Матиаса, что она в порядке, наконец, заговорила.
- Посмотри на эти фотографии, - Эмма отодвинула стул, присаживаясь на него боком и складывая ногу на ногу. Она положила ладонь на стопку глянцевых снимков и раздвинула их веером, будто бы это были карты Таро, а сама итальянка собиралась поведать Росси о его будущем. В каком-то смысле так оно и было, ведь речь шла о том самом лоте, из-за которого они вообще оказались в Европе - этот человек из прутьев и был их будущим. - Посмотри внимательно... - Эмма чуть нахмурила лоб, всматриваясь в метаморфозы лица Матиаса, - И скажи: на какой из них - реплика?
Матиас, приблизившись к столу и пошевелив разложенные снимки, через пару минут задумчивой тишины ответил:
- На всех?
- Ни на одной, - с нотами нескрываемого восхищения, наклонившись по столу вперед, моментально ответила Эммануэль. Возможно, Матиас всего лишь подыграл ей, но есть ли разница, когда по одним горящим ярким азартным пламенем глазам было видно, что итальянка, наконец, начала возвращаться к жизни после глубокого коматозного сна, в который она впала холодной и мокрой зимой минувшего года. Все то время, проведенное в Джакарте, Росси занимался тем, что залечивал раны видимые, украшающие неровными бурыми рубцами смуглую женскую кожу, но забывал, что раны, залегшие глубоко в душе, куда сложнее поддаются лечению, потому как сложно найти ту, чудотворную пилюлю, способную справиться сразу с несколькими симптомами - постоянным давлением прошлого, страхами, медленно материализующимися за пределами сознания, привычкой оглядываться и ждать, когда за спиной вновь засверкает лезвие обнаженного ножа, обращенного в твою сторону. Иллюзия спокойной, нормальной жизни не помогала женщине прийти в себя - у них с Матиасом было все, для того, чтобы провести ещё пару-тройку безмятежных месяцев, нежась в лучах тропического солнца и подставляя лицо океаническому бризу, но Эммануэль уже через два была готова волком выть от однообразия. Ей не хватало страсти - химии не между двумя людьми, а между человеком и делом, которое способно увлечь его настолько, что в мыслях не будет ничего иного. Страстью Денаро всегда было искусство - навязанное отцом хобби, вскоре переросло в нечто большее, сыскавшее себе место в сердце итальянки навеки. И только страх удерживал ее в стеклянном замке, спрятанном в сердце тихой бухты, только безоговорочная вера в слова Матиаса о том, что «скоро солнце вновь будет светить и для них». Символично, что одним из фирменных цветов мероприятия, до которого остались каких-то там сорок восемь часов, является оранжевый – искристый и ослепляющий, как раскаленный солнечный диск в безоблачном летнем небе, на закате дня. В какой-то степени, это дело – «закат» одного из периодов в жизни двух итальянцев, некий итог, приятный финальный аккорд, после которого им необходимо будет на время вновь нырнуть в сумеречную тень, но лишь для того, чтобы затем найти себя в чем-то другом. От себя, конечно, не убежишь, но можно изменить вектор своего движения – Эммануэль знала, что даже если они потерпят неудачу сейчас, то это ничуть не поумерит ее пыла и стремления в будущем снова прикоснуться к изнанке мира искусства, стать частью мира, где возвышенное и прекрасное, идеальное рукотворное и до некоторой поры неприкосновенное, покрывается слоем свежей, теплой, резко пахнущей и дурманящей сознание крови, грязи, налетом из интриг, обманов и нечестных манипуляций. Уж в чем, в чем, а в манипуляциях Денаро была асом.
- Скульптуру, а точнее, - она усмехнулась, цитируя буклет, которым поделился с ней Росси, - «Слепок с оригинала», конечно же, единственный в своем роде, за последние десять лет выставляли на аукцион четыре раза. Каждый раз с новой ценой, заметно ниже, чем итоговая предыдущая, и если не интересоваться историей этого лота целиком, то ничего не наводит на подозрения… - Эмма откинулась на спинку стула, сложив руки «в замок» на груди и закинув теперь правую ногу на левую, - Но если принимать во внимание весь путь этого бедного «Шагающего человека»… Я почти полностью уверена в том, что это – никакая не реплика. И если это так, то… - на ее лице проступает самая загадочная и гадкая из всех ухмылок, а взгляд поднимается с фотографий, по расслабленному плечу Матиаса до его глаз, в которых отражается танец трескучих от огня поленьев в камине. – Маловероятно, что получится просто взять и перебить ставку на послезавтрашних торгах, а нам, черт возьми, нужен этот лот, во что бы то ни стало. – она сгибается в спине, опуская подбородок на сложенную в кулак ладонь, - И как же нам тогда быть? – бродящая по ее губам улыбка говорит о том, что несмотря на картинную растерянность, с которой итальянка поставила точку в своем небольшом монологе, у нее за пазухой есть несколько козырей-идей, но как настоящая женщина, она предпочла переложить инициативу в более надежные, мужские руки. В конце концов, кто, если не господин Росси, из них двоих является специалистом по вопросам деликатного, но быстрого устранения некоторых, внезапно возникших на горизонте, проблем?

+2

4

В этой пыльном, замшелом домишке на два тесных этажа, советника ничто не трогало. Это не то место, которое навивало бы на него ностальгические чувства. Только, разве что, эта софа, которую Матиас по прежнему помнил. Он бывал здесь дважды, да и второй визит окончился ангиной и четырехдневным жаром. Лихорадка путала мысли, а куриный бульон, который готовила горничная матери для восьмилетнего отпрыска, был слишком пересоленным и острым. Тогда, на этой софе, ощущая во рту горький вкус куриного кубика, зажимая подмышкой градусник с температурой 39,2, Росси смотрел, как за окном тихо кружит рождественский снег. Он наблюдал его природный блеск в свете уличного фонаря поздним вечером и думал, что умирает. И мир тогда сузился до одной расплывчатой точки – этого паршивого окна, снега и фонаря. Так себе воспоминание. Пока Эмма устраивалась в гостиной, Матиас неторопливо прохаживался по комнатам и срывал простыни с мебели. Дом постепенно преображался и обретал прежний уют. Он уже не напоминал дешевый картонный эскиз начинающего архитектора. В нем проступал женский утонченный вкус с налетом старины во всей этой антикварной мебели. Росси отворачивал в стороны старые выцветшие фотографии, не находил там себя или отца и продолжал отворачивать незнакомые лица на пожелтевшей фотобумаге с показным равнодушием. Через полчаса затрещал растопленный камин и засвистел на кухне старый, мятый чайник, выплевывая струйки горячего пара. Матиас снял пиджак, с этими пресловутыми заплатками на локтях, стащил с плеч, обтянутых водолазкой, кобуры и вернулся в гостиную. В руках у него были две крупных старых чашки, заполненных чёрным чаем. И ещё одна, пустая, для окурков.
К тому времени Эмма уже расположилась за столом. Перед ней лежали снимки знакомой им фигуры шагающего человека: разные ракурсы, разные аукционы. Матиас поставил на стол чашки, закурил сигарету, отхлебнул горячего чая и устроился рядом на стуле, оседлав тот спинкой вперёд. Эммануэль медлить не стала, приступила к делу тут же, развернув к итальянцу все снимки, выложенные на столе. Советник придвинулся ближе, жадно затянулся сигаретой и, выпустив дым через широкие ноздри, приник к изображениям на фотографиях. Его знаний явно не хватало, чтобы вычислить на снимках оригинал и отличить его от реплики. Они все, все эти шагающие люди, казались ему одинаковыми. Как маленькая искусственная армия. Разве что освещение и ракурс съемки отличал их друг от друга. Советник скрипнул стулом под собой, закусил губу и, наконец, задумчиво изрёк: -на всех?
Ответ оказался неправильным. На лице Денаро поползла довольная улыбка, но отнюдь не из-за растерянности Матиаса. В конце концов, он только учился, и итальянка учила его с особой тщательностью. Тренировала старый замыленный глазчеловека, не привыкшего к высокому. Впрочем, Росси хватило ума сложить по-своему два плюс два и все же решить, что перед ним хорошо выполненные копии. Все они, безусловно, одна и та же скульптура, тот же слепок, который подозрительно часто переходил из рук в руки, словно никак не мог достигнуть конечной точки своего пути и упокоиться в пыли и старости какого-нибудь одуревшего коллекционера. В конце концов, каждый раз скульптура выставлялась на аукционе по совершенно смешной цене и обязательно среди оригиналов, поэтому не вызывала особого интереса у потенциальных покупателей, что объяснимо. Так должно было случиться и на сей раз. Матиас удивленно вскинул брови, виновато дрогнул кончиками губ, признавая своё поражение, щелкнул по сигарете, стряхивая пепел в старую кружку с отбитой ручкой. – Не понимаю.
– он раздраженно передернул покатыми плечами и отпил чая, подув на дымящуюся поверхность кружки. – Зачем продавать реплику под видом оригинала за такую смешную цену?
В гостиной повисла глубокая тишина. Советник жевал губу и с интересом смотрел на Эммануэль, чей вид вдруг приобретал прежний, тёплый свет заинтересованности. А может быть это камин отбрасывал тёплые блики на её лицо и делал профиль живым, подвижным, таким мягким... они молчали долго, каждый переваривая сказанное друг другом с нескрываемой иронией и азартом. Они оба прекрасно знали ответы на свои вопросы, но, черт возьми, так хотелось поиграть взглядами друг напротив друга и подстегнуть этот задорный трепет внутри. – Я сейчас.– Росси поставил на стол кружку, затушил в пустой чашке сигаретный окурок и тяжело поднялся со стула. Походкой вразвалочку, советник пересёк гостиную и скрылся в дверях, ведущих из коридора в спальню. Там было темно, заметно холодно и душно. В какой-то момент итальянцу показалось, что в пыли и запахе старого дерева, он ощутил знакомый, немного слащавый запах духов из детства. Так пахла его мать, совершенно не имеющая вкуса в ароматах духов, она всегда предпочитала сладкие и раздражающие чужие носы, тона. Таким образом, - считал Матиас, - она отпугивала от себя демонов. Он никогда не любил этот запах, но сейчас его ноздри исступлённо трепетали, силясь уловить хоть каплю знакомого аромата розы и жасмина. Какое же мерзкое сочетание.
В сумках, брошенных на застеленную пленкой кровать, быстро нашлась небольшая бумажная папка, переплетенная шнурком брошюратора. Итальянец зажал её подмышкой и поспешно вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Ему казалось, что шлейф аромата чужих женских духов, тянется за ним по темному коридору, злит и отвлекает.
Папка цвета кофе с молоком в картонном аккуратном переплете с громким шлепком упала на стол, поднимая пыль по его краям. Матиас наслюнявил палец, подцепил её замятый край и откинул обложку в сторону. Белоснежные листы с фотографиями мужчины и женщины легли, словно карты в пасьянсе, поверх снимков скульптуры.
- Познакомься, - советник иронично растянул тонкие бледные губы в загадочной улыбке. – Александр и Мириам, прости Господи, Херцог – он подвинул листы ближе к Эмме. Чёрные строчки, выбитые чернильным принтером, повествовали о счетах, биографии, адресах и даже номерах страховок этих господ. – Супруги. Она – археолог. Он – ювелир, но в прошлом, историк по образованию. Оба не зарабатывают столько, сколько просят за лоты, выкупаемые ими на аукционах. – Матиас ухмыльнулся, неглядя вытаскивая из пачки вторую сигарету. В Джакарте он снова начал курить. – Это за ними зарезервирован «шагающий человек», Эмма. Приглядись, что ты видишь? – Советник ближе придвинул к Денаро листы бумаги, прикурил сигарету и отхлебнул остывшего чая. В какой то момент, Росси поймал взгляд своей спутницы и прочитал в нем ответ. Правильный ответ. Но ему было важно прочувствовать этот момент особенной близости. Когда сходятся преимущественно мысли, а не тела. В такие моменты Эмма выглядела особенно привлекательно, в ней вспыхивал такой азарт, какой нельзя было заполучить ловкими комплиментами и не менее ловкими поцелуями, - а Советник знал, куда и как нужно целовать эту женщину, чтоб разжечь в ней отсыревший фитиль. В её глазах горел настоящий огонь авантюры, который мгновенно отнимал у неё несколько тяжело прожитых лет. Она молодела на глазах, разглаживались её морщины, а взгляд приобретал прежний блеск. Или скорее даже тот, который Росси никогда раньше не видел. И это заводило не меньше. Может быть это болезнь, или какое то психическое отклонение – неважно. Важно только то, что сердце сейчас пропустило один удар.
- это наш золотой билет на шоколадную фабрику Вонки, Эммануэль. –Росси жадно облизал губы, стряхнул пепел с кончика сигареты в старую чашку, моргнул выразительно, словно подтверждая только что озвученные им слова. – Завтра утром они прилетают в Копенгаген. Останавливаются в отеле Адмирал. – он жадно прищелкнул языком о небо. Номер в таком отеле стоит достаточно, чтобы окончательно убедиться в толстом количестве нулей на счету этой пары. А вообще, достаточно просто перевернуть страницу и взглянуть на выписку. - По всей видимости господа недавно приняли статус перекупщиков и внезапное ощущение денег и вседозволенности слегка их раскрепостило. – Советник тактично прокашлялся в кулак, холодно улыбнулся. – Так что нам придётся встретить их у отеля и покараулить вечерок, пока голубки не наиграются с импортной клубникой, джакузи и шампанским за семь тысяч крон. Надо убедиться, что они никуда не уедут до утра, а если уедут – нам нужно знать, куда. – Матиас выдержал долгую паузу, переглянулся с Эммануэль, ища одобрения в её глазах. А потом просто спросил:
- Кого выбираешь?
Две фотографии анфас легли прямо перед итальянкой. Росси придерживал их двумя пальцами: указательным – фотографию мужчины, безымянным – фотографию женщины, будто боялся, что от напряжённого дыхания Эммануэль, они разлетится в стороны. Король и дама. Какой твой выбор?

+3

5

Немного атмосферной музыки. Лучше поставить на повтор;)
Metallica - Enter Sandman
[audio]http://pleer.com/tracks/4448926SZi2[/audio]

- О, нет, Матиас, нам нужно убедиться, что они совершенно точно выберутся оттуда до утра, - качнула несколько раз головой из стороны в сторону Эмма, будто бы в этот самый момент страшно разочаровывалась в чем-то очень важном или о чем-то сожалела, или, быть может, нашлось в словах мужчины что-то, что заставило ее беспокоиться?.. Ее сосредоточенный прищур прошелся по фотографиям, по выпискам, по столу и пустой кружке, на дне которой их с Матиасом пепел уже выстлал причудливый узор, по которому можно было даже гадать – кофейная гуща не расскажет итальянцем о их будущем, потому как в них все еще оставалось мало энергии и чистого, не замутненного острой нуждой, энтузиазма, в то время как пепел подходил этой паре как ничто другое; пепел был везде – оседал вместе с пылью в тех местах, где некогда они завтракали по утрам и зализывали друг другу раны, укутывал сброшенную впопыхах одежду, дорогие пиджаки, так и оставшиеся лежать в недостроенных венецианских переулках, забирался в волосы Матиаса и вкрадывался в токсичного цвета радужку глаз Эммы; они вдыхали его с садистским удовольствием, заполняли свои легкие табачным дымом и пеплом в надежде, что эта горькая смесь вступит в реакцию с воспоминаниями, бродящими от стенки до стенки внутри их черепных коробок, и нейтрализует, растворит, заставит превратиться в воду и утечь слезами по щекам, чтобы не вспоминать о произошедшем и пережитом ни на минуту после того, как соляные дорожки на лице станут совсем сухими. Но окурков под их ногами становилось все больше и больше, а слезы все катились и катились по щекам. Легче не становилось. Не становилось яснее – маячащие неуверенным и тусклым светом перспективы на горизонте окрасились в закатные цвета, и несмотря на вялые улыбки, которые Эммануэль арестовывала Матиасу в ответ на его вопросы о самочувствии и ее отношение к тому или иному делу, за которое они могли бы взяться, вернувшись за океан, женщина думала только лишь о том, что, кажется, эта та самая финальная точка, к которой она бежала всю свою жизнь, утянув по дороге и ни в чем не повинного человека. Открытых перед ней дорог было тысячи, десятки нитей, связывающих ее с нужными людьми и ресурсами – нужно было просто склонить голову, покориться обстоятельствам, вынуждающим жить по определенным правилам, выждать немного и, наконец, править, ведь в построенном ее отцом королевстве не хватало преданных рук и голов, к числу которых рано или поздно причислил бы Маттео и свою дочь; о, он бы щедро отплатил за смиренность – поощрять слепых было для него чем-то вроде хобби, поддерживающее в тонусе его раздутое до невиданных широт эго. У Эммануэль было все… Кроме терпения. И расплачиваться за то, что решила бросить вызов времени, придется ей, по всей видимости, всю оставшуюся жизнь, набивая шишку за шишкой из-за того, что так и не смогла никому покориться, думая, что вставая на колени, ты априори проигрываешь; забывая, что стоя во весь рост гораздо легче словить отпущенную точно в цель пулю. Выжить в том мире, куда оказалась выброшенной, она сможет только в том случае, если рядом будет человек, который вовремя толкнет в сторону и уронит на землю, но не для того, чтобы ослабить и отобрать мнимое преимущество, а для того, чтобы спасти.
Эммануэль бросает в сторону Матиаса мимолетный взгляд и отводит глаза, думая о том, что все еще не верит, что это его руки вытащили ее из ледяной воды канала и донесли до машины, спасая от неотвратимой погибели. Ей хочется спросить: «Скажи, зачем ты сделал это? Ради чего?..», но смелости не хватает и не будет хватать еще, наверное, с десяток лет, потому что она решительно не понимает, за что ее, женщину падшую, грязную, выпотрошенную и бессердечную, похожую на манекена больше, чем на живого человека, можно было полюбить. Иного объяснения безумству, совершенному Росси, просто не существовало. В любви к себе, к слову, Эммануэль не сомневалась – потому что не знала, какого это. Не научилась еще различать болезненную тягу обладать и нечто чистое, возникающее сначала под ребрами, и только после – оседающее в сознании. Мыслить и следовать приказам всегда проще, чем доверять предчувствию и голосу сердца.
-… Потому что отель – не лучшее место для знакомств с людьми вроде нас, - усмехается до мурашек зловеще и гадко Эмма, вытаскивая из портсигара темно-коричневую сигарету и прикуривая ту, зажав криво губами, - Если ты правильно уловил ход моих мыслей, - добавляет, щурясь на один глаз и поглядывая в сторону Росси, наблюдая, как в его глазах черти тоже начинают свою ритуальную пляску. Склонная не задумываться о том, почему люди ведут себя тем или иным образом, Денаро вдруг ловит себя на мысли о том, что ей интересно: заводит ли Матиаса томительное ожидания адреналиновой разрядки, которая ждет их в ближайшем будущем, или же он так взбудоражен от того, что не скрывает своего воодушевления и она сама? Второй вариант, пожалуй, понравился бы итальянке куда больше – ей нужно чем-то кормить своих алчных демонов, а лучшей пищи для ее Гордыни не сыскать.
- Кого выбираешь? – спрашивает Матиас, вытянув своим голосом из болота (которое, впрочем, вовсе не казалось ей оным) ее мыслей, в котором женщина начала медленно утопать, и Эмма вопросительно вскидывает брови, не сразу замечая фотографии, на которые по-прежнему указывает Росси, предоставляя ей право первой взять себе по козырю из общей колоды. Выбор женщины, впрочем, был очевиден – она гнет линию губ в ухмылке, затягивается два раза подряд, стряхивает пепел с острого кончика сигареты, смотрит то на Росси, то на разложенный на столе глянец, затем поднимается на ноги и обходит Советника, становясь аккурат за его спиной. Когда она наклоняется к нему, он без труда может услышать доносящийся от ее шеи аромат парфюма, которым эта женщина давно не пользовалась – спелый гранат в вуали из коричных специй; кажется, будто бы она подошла для того, чтобы обнять, обвить руками широкие мужские плечи, но нет – Эммануэль тянется дальше, подхватывая со стола фотографию…
- Александр Херцог, - цокает языком, коверкая из-за акцента незвучную фамилию, - Приятно было с Вами познакомиться, - и тихо смеется, оставляя мимолетное прикосновение к шее Матиаса, пока выпрямляет спину и отходит от стола вглубь комнаты, к камину. В ее правой руке – фотография, в левой теперь – кружка остывшего, но от этого ставшего лишь вкуснее, чая; он крепкий и без сахара, все в точности так, как любит Денаро, и она с удовольствием делает несколько жадных глотков.
- Скажи, когда последний раз ты ночевал в машине под окнами дома, который кое-кто ни при каких условиях не должен был покинуть без твоего ведома? – Эмма поставила кружку на каминную полку, туда, где стояли единственные не перевернутые «лицами» вниз две фотографии – на обоих одна и та же женщина. По всей видимости, хозяйка этого дома. Денаро задержалась около них на пару мгновений, рассматривая черты лица, которые разительно отличались от черт лица Матиаса. От датских кровей в нем, как видится, только губы да манера разговора. – Нам предстоит бессонная и весьма насыщенная ночь… - она снимает через голову свитер и зевает, прикрывая рот рукой, - Покажешь, какую из кроватей мы с тобой сегодня займем? – и смотрит в сторону Росси с теплотой и блаженной усталостью, а в голове ярким цветом распускаются картины грядущего дня, который станет для кого-то жирной кровавой точкой, поставленной так несвоевременно и внезапно.

• • •

Внешний вид

https://65.media.tumblr.com/76dc87c63d7257a83ac196abf0188474/tumblr_oh3fngf4xB1us77qko1_540.jpg

Здание отеля «Адмирал» не произвело на Эммануэль никакого впечатления – это было серое и неприметное сооружение, пусть и выдержанное в общем стиле датской столицы, но все равно не подходящее под понятие «игрушечного города», которым величали Копенгаген туристы. Единственное, что скрашивало удручающий внешний вид отеля, снаружи похожего скорее на постройку, оставшуюся от старого форта, в которой ранее была оружейная палата или хозяйственные склады, это потрясающий вид на гавань и пристань, около которой всегда стояло несколько парусников, как экскурсионных, так и частных. А еще у отеля был один весомый минус – отсутствие достаточного места для парковки перед главным входом. Машина Матиаса и Эммануэль, несмотря на классический и неприметный цвет, все равно была ярким пятном на пустующей набережной, но иных вариантов у них просто не было. Были только долгие часы ожидания – то, от чего Денаро очень скоро начинало потрясывать, а кожа раздраженно зудеть.
Она нервно откинулась на спинку кресла и закрыла глаза с глубоким вдохом. Вдох. Выдох. Нужно развеять хотя бы молчание в салоне, иначе Эмма точно схватит лежащий под сиденьем глок и пойдет «поздороваться» с голубками, которые все никак не могут выпорхнуть из своего гнездышка.
- Я вчера не ответила на твой вопрос о том, зачем продавать реплику под видом оригинала. Он ведь был не риторическим? – выгнула бровь и ухмыльнулась Эмма, не открывая глаз, но чуть повернув голову в сторону Матиаса, - Это не реплика под видом оригинала. Это и есть оригинал. Только вот об этом знают… Несколько человек на всем, быть может, белом свете. Я больше чем уверена, что именно на них работают господа Херцог, потому что грядущий аукцион – финальная точка в долгом путешествии по свету несчастного «Шагающего Человека». Дольше просто не смогут сбивать цену, да и ждать… Еще десять лет? О, нет, я чувствую, как чей-то голод витает в воздухе… - она облизнула губы кончиком языка и рассмеялась, - Представляешь, сколько они готовы выложить за столь желаемый предмет? – и в эту же самую минуту двери парадного входа отворились, заставляя тех, кто затаился в ожидании, встрепенуться и сосредоточиться.
Охота начинается.

Exit light,
Enter night,
Take my hand,
We're off to never never-land.

Отредактировано Emmanuelle Denaro (23.11.2016 14:50:21)

+2

6

Когда Росси бросался в ледяные воды Венеции очертя голову, он не задумывался о причинах своего поступка. Это было сродни тому, как в отчаянной попытке, броском руки подхватить кружку, падающую на пол со стола. Что-то на уровне инстинкта. Это был просто прыжок, следом за женщиной, которую стерег как верный пёс много лет подряд по команде своего хозяина. Сторожи, говорил Маттео Матиасу, сторожи и сделай так, чтобы эта девочка осталась невредима. Пожалуй, именно голос Маттео, хладнокровно решившего убить собственную дочь вопреки собственным просьбам, за её профнепригодность, прозвучал в тот момент в голове Советника. Заученная годами команда, вынудила Росси оторвать стопы от земли и нырнуть в бурлящую камнями и песком воду. Так он считал по крайней мере некоторое время после произошедшего. Наивно полагал, что виной тому его жестокий, алчный бывший товарищ, прививший ему – нечистокровному итальянцу, порченной крови, но верному слуге, эту его остервенелую блажь. Так что там, в машине, несущейся по узким итальянским улочкам, почти лишенным возможности проносить сквозь себя автомобили, Советник заваливал Эммануэль на бок, чтобы избавить её лёгкие от воды и думал: «ну старый пёс, снова ты меня провёл»! А на деле, Матиас провёл сам себя. Обвёл вокруг пальца собственные привычки. Оставил себя в дураках. Почему? Да потому что совсем скоро, на совершенно другом континенте, в другой стране и в другом мире, сузившемся до размеров небольшого прибрежного дома, Росси отчаянно разубеждался. А точнее, его разубеждали мягкие прикосновения женских ладоней. Слабые и почти неосязаемые, они с такой приятной лёгкостью смахивали с него привычный налёт сомнения и верности чужому и беспринципному. Они забирались под мокрую рубашку, прижимаясь к груди, меняли ритм его сердца, с размеренного, завидно-ровного и монотонного, на беспорядочный, спотыкающийся, болезненно-влюблённый. Не по команде Маттео, «Апорт», ты прыгал, Советник.
Итальянец сидел рядом молча. Перед ним на столе были выложены две идентичные друг другу фотографии. Лица на них, конечно, отличались, но были сняты в одном и том же месте, в одно время. Александр Херцог - дородный и образованный господин, с лёгким изгибом иронии в бровях, смотрел в камеру без всякого смущения. В нём читалась природная уверенность, аристократизм, выдержанный временем, а наружу отчаянно лезла ухмылка. Так были собраны его губы, что казалось, этот человек ухмыляется всегда. На его щеках застыли мимические морщины от частых улыбок. Такие же залегли и между бровей – Херцог часто хмурился, когда думал. В целом, внешне он был приятным человеком, с редкой сединой в волосах, небрежным налётом щетины. Внешность его можно было бы назвать привлекательной, запоминающейся, но ничего сверх естественного и необычного, что резко выделяло бы его из толпы, в нём замечено не было. Его супруга, Мириам, тоже не отличалась особенными внешними признаками. Она была значительно моложе его. Утонченная, темноглазая, темноволосая, с лёгким смуглым оттенком кожи, приобретенном в частых путешествиях в южные страны. У неё были слегка впалые виски, выдающиеся скулы, ровный, не очень выразительный изгиб губ и аккуратные мочки ушей. Словом, довольно привлекательная, но и не слишком, женщина. Росси спрятал между пальцев, сжимающих сигарету, довольную ухмылку. Эммануэль придется серьезно постараться, чтобы держать эту низковатую, по сравнению со своей, планку чужой натуры. Вероятнее всего Советник относился к подобной подмене предвзято и считал, что его спутница многим выразительнее и привлекательнее женщины на фото. А значит, внимания она привлечет значительно больше. Матиасу было проще. У них с Александром был похожий типаж, приблизительно тот же рост и тоже телосложение. Только лицом господин Херцог вышел, определенно, лучше. И был тем самым менее приметен. Росси побелел значительно раньше, да и неприятное смешение скандинавской и итальянской крови красавцем его совершенно точно не делало. Но, в конце концов, ему это и не требовалось.
Поверь, лучше бы нам повстречаться с ними именно в отеле. Для нашего же блага. — Спокойно ответил итальянец, но в лице изменился, покорно кивнул, потому что смысл слов Эммануэль действительно понял правильно. — Наша основная задача, не дать им пересечься с…заказчиками? — В голосе мелькнул вопрос. Росси подвинул стул ближе, по-хозяйски положил руку на спинку стула Денаро, сидящей рядом. — Их не должны знать в лицо. По крайней мере до той поры, пока мы не займём их место. — В противном случае, у Эммы и Матиаса не получится даже объясниться на словах. Причина, по которой господин Херцог вдруг значительно поменялся в лице, а госпожа Херцог вдруг внезапно похорошела и приобрела черты настоящей итальянской дивы – в этом мире просто не существует. И тогда придётся туго.
Эммануэль не мучилась выбором долго. Несколько секунд ей было достаточно, чтобы остановить заинтересованный взгляд на иронично сложенном лице господина Херцога. Советник только молча кивнул, скривил губы в улыбке. Её выбор для него был очевиден. Эммануэль без особого труда справилась бы с женщиной – факт. Ей хватит сил, смекалки и упорства даже сейчас, когда, кажется, что она достигла самого дна собственной жизни. По всей видимости, именно поэтому Денаро остановила свой выбор на мужчине. Он крепче её, он хитрый, он выносливый, потому что еще недостаточно состарился для немощи. И чем сложнее для госпожи Денаро развернувшаяся ситуация, тем ей приятнее. И ни стоит вспоминать её прошлое, где ей приходилось частенько «работать» с малознакомыми мужчинами. Советник вспомнил, но мгновенно отбросил прочь дурные мысли. Слишком он был уверен в Денаро. Она поднялась из-за стола, забирая фотографию с собой. Лицо господина Херцога искривилось, скрылось под тонким аккуратным маникюром женских пальцев и исчезло за спиной итальянца. Росси бросил в пепельницу окурок, замер на секунду, прислушиваясь к шелесту её одежды у себя за спиной. Секунда – и тонкий, знакомый до несдерживаемой одури, аромат мелькнул холодным сквозняком у щеки, заставив Советника слегка склонить голову ей на встречу и тепло улыбнуться. Она свой выбор сделала и хищно обняв мысли о собственной жертве, мелькнула тенью к камину, оставив после себя невесомое прикосновение на его шее. Он молча допил чай не поднимая глаз.
- Скажи, когда последний раз ты ночевал в машине под окнами дома, который кое-кто ни при каких условиях не должен был покинуть без твоего ведома?
В ответ Денаро не прозвучало ни слова. Итальянец задумался, глядя мимо неё в потрескивающее пламя камина. Ответ крутился на языке сразу после того, как прозвучал вопрос, но Росси искренне желал хорошенько его распробовать прежде, чем подать голос. Он дернул щекой, повел головой в сторону, поджал губы, словно в задумчивом жесте, а потом заговорил.
Девять лет назад. — Итальянец прищурил один глаз, - да, совершенно точно – девять. И было это тоже, кажется, в августе, в его начале. — В доме Маттео на побережье. — Снова небольшая пауза. Он плотно сжал губы, прижимая горький от табака язык к нёбу. — Я охранял тебя. — Грохочущий, как старая крыша с отваливающимся шифером, факт. Точно так же, в машине, в доме от их семейного гнёздышка, Советник, извернувшись в странную позу, курил десятую сигарету и смотрел, как неприятно подрагивает в окнах свет. Кто-то то и дело там, на втором этаже, постоянно перекрывал его источник, собой. Росси даже знал кто. Росси знал с кем и что происходило за стенами этого дома. Его мало интересовало, было ли это очередной задачей, холодно поставленной самим Маттео, и Эммануэль обрабатывала невесть какого клиента, чтоб тот дозрел; или это было её личное увлечение, с вином, голыми ночными купаниями и заливистым смехом. Тогда ему было, наверное, всё равно. Сейчас на такую авантюру Росси бы не подписался. Да, Эммануэль, - покусывая нижнюю губу подумал Советник, поймав на себе её озадаченный вопросительный взгляд, - в то время твой отец еще задумывался о твоей безопасности.
Я покажу тебе спальню. — Он поставил на стол пустую чашку, опираясь на спинку стула поднялся на ноги, бесшумно пересек гостиную, подцепив руку Денаро у самого выхода из комнаты. Советник молча миновал темноту длинного старого коридора, жадно вдохнул пыли, минуя подсобку, и повернул налево, толкая тяжелую, старую дверь плечом. Внутри дрожал фантом материнского присутствия, но стоило Эмме оказаться в этой комнате и распахнуть скрипучее окно, как старый запах сладких духов, затравленно сбился в угол, а вскоре исчез, оставив раз и навсегда этот дом. Росси выключил яркий верхний свет, погрузив спальню в приятный полумрак, освещаемый только фонарём с улицы, и забрал у Неё из рук свитер. Оба уснули еще не скоро.

Внешний вид

https://66.media.tumblr.com/80a99b7a1b058120e53dec2e664ce374/tumblr_ogzz8lxGtV1urilnho3_r1_1280.jpg


[audio]http://pleer.com/tracks/4506754Jtl7[/audio]
Jace Everett - Bad Things
---

Как зевает итальянец? Картина, удостоенная отдельного описания. Крепко сжав кулак у рта, Росси с хрустом выворачивал челюсть, заливаясь сладким зевком. Морщился, скалился и был похож на недоспавшую свои законные часы, акулу. Сонные, глубоко посаженные глаза, обрамленные припухшими веками, плыли по баранке руля, выпирающей из-за простой, невзрачной приборной панели, вяло глядели сквозь припотевшее стекло, по которому лениво барабанил дождь в пятом часу утра. Он безбожно усыплял Матиаса. Только крепкий кофе в бумажном стаканчике, позволял кое-как держаться на плаву. Застыв во фривольно-неудобной позе, он, свернув под себя одну ногу, привалился к спинке автомобильного кресла, откинутого назад в режиме «Лёгкого отдыха». Рука, затянутая в тонкий рукав лёгкого свитера, задумчиво накручивала на палец тугой темный женский локон. Иногда итальянец бросал это монотонное занятие и касался бледной щеки и тонкой шеи сидящей рядом Денаро, теплыми пальцами. Её тоже клонило в сон. Заснуть во втором часу и проснуться в четвертом – было тем еще приключением, которое уже совершенно точно не подходило немолодому Росси и значительно утомляло зрелую Эммануэль. Она, к слову, за свою недолгую жизнь успела набегаться до такой степени, что лишние пара часов сна были бы для неё настоящим спасением. После Джакарты она всё еще была слаба, но упорно не показывала этого Советнику и категорически отказывалась отдыхать на заднем сидении, когда итальянец предлагал «подежурить» за двоих.
Картинка перед глазами начала приобретать краски в седьмом часу утра, когда ко входу в гостиничный комплекс сонно подобрался черный Рено. Матиас встрепенулся, превратился в нахохленного птенца, любовно обнявшего стаканчик с кофе. Выцветшие глаза бледно-оливкового оттенка под этим рассветным солнцем, едва проснувшись, уперлись в фигуры, плавающие у входа в ленивом утреннем танце под названием «надо забрать из багажника вещи». — Mamma mia, зачем они прилетели так рано… — Устало выдавил из себя Росси, растирая ладонью помятое, небритое лицо. Да, на Херцога он совершенно точно не походил.
Пара с вещами быстро скрылась из виду, нырнув в просторное фойе отеля. Итальянец устало выдохнул. Он был готов предложить Эммануэль заняться ими через час-другой и не дожидаться вечера. Это утомительное времяпрепровождение начало казаться ему совершенно бесполезным. Но за разговорами об аукционах и «Шагающем человеке» в том числе, незаметно пролетел еще час-полтора. На часах была половина девятого, когда пара вновь появилась на пороге отеля, заставив другую пару в машине заинтересованно приникнуть к лобовому стеклу автомобиля. Гости Копенгагена оказались на редкость любопытными и полными сил, чего совершенно точно нельзя было сказать о «туристах», расположившихся в арендованной машине. Росси не чувствовал ноги, которую отсидел, Эмма – так чудовищно недоспала под властью врожденного эгоизма итальянца, что готова была сделать это с открытыми глазами прямо на том месте, где сейчас сидела. Но деваться то некуда.
Матиас выбросил сигарету, закрыл окошко плотно и проворно, и повернул ключ  в замке зажигания. Припаркованный автомобиль, успевший остыть, лениво закашлялся и завелся с одного оборота. Советник снял ручник, отдавил онемевшей ногой тормоз и приник взглядом к картинке за стеклом. — Кажется, нам с тобой придется разделиться. — Итальянец сухо кивнул в сторону двоих, которые, кажется, прощались у самого порога отеля. Мириам садилась в припаркованное в тесноте обочины, такси, а Херцог собирался за свежими газетами и выпечкой (какое странное разделение обязанностей). — Я приеду сюда сразу, как улажу все вопросы с госпожой Херцог. Если Александр вернется в отель, и ты возьмешь его там, там же меня и жди. Хорошо? — Росси повернулся к Эммануэль, воспользовавшись задержкой в прощании Александра и Мириам в нескольких сотнях метров от них. Не упустить бы такси. — Будь осторожна. — Предупредить – не лишнее. А главное, надо добавить. — И поцелуй меня.

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » La migliore offerta ‡флэш