http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель

Амелия · Маргарет

На Манхэттене: январь 2017 года.

Температура от -2°C до +12°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » home is where it hurts ‡эпизод


home is where it hurts ‡эпизод

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

http://i77.fastpic.ru/big/2016/0805/7c/276a901427610fd23b4629fb4f460c7c.gif
Я ни во что не верю.
Но когда однажды вечером,
на перроне вокзала
(это расхожая картина),
в номере отеля,
скажем, такого: «Отель д’Англетер, Нёшатель, Швейцария», или другого, вот этого:
«Отель дю Руа де Сисиль», мне все равно, или во втором зале ресторана, набитого
прожигателями жизни, где я ужинал в одиночестве посреди равнодушного гула,
меня тихонько похлопали по плечу, сказав при этом с милой грустной улыбкой
потерявшегося ребенка:
«А смысл?»
это «а смысл»
привет от Смерти,
- она все-таки нашла меня, хоть и не искала –
это «а смысл» привело меня домой, вернуло обратно, подвигло отказаться от моих жалких
и тщетных потуг,
и повелело мне отныне прекратить эти игры.
Пора.
Я снова пересекаю пейзаж в обратном направлении.
Каждое местечко, даже самое уродливое или самое идиотское,
заметим, что я вижу его в последний раз,
мне хочется удержать в памяти.
Я возвращаюсь и жду.
Теперь я буду держать себя в руках, обещаю,
теперь я, молчаливый и важный, так, кажется, говорят,
больше не стану причинять неприятностей.
Я проигрываю. Проиграл.
Я навожу порядок, расставляю все по местам, я еду сюда повидаться, я оставляю все как
есть, пытаюсь закончить, сделать выводы, утихомириться.
Я больше не жестикулирую и изъясняюсь символическими сентенциями, полными
многозначительных намеков.
Я себе нравлюсь.
Отныне ничто меня так не услаждает, как собственная тоска.
Еще иногда мне случалось,
«в последнее время»,
улыбаться самому себе как бы для фотографии «на память».
Ваши пальцы гладят ее, осторожно, чтобы не запачкать и не оставить на ней преступных
следов.
«Именно таким он и был»,
и в этом такая неправда,
если вы на минуту задумаетесь, то сможете признать,
это неправда,
я просто делал вид.
Июль 1990
Берлин.
Жан-Люк Лагарс
"Обычный конец света"

+4

2

Десять минут назад, как раз тогда, когда я выходил из здания аэропорта, звонила мама - она хотела знать, удачно ли я добрался, перекусил ли в самолете, беру ли я машину или вызову такси; будь у нее возможность, Мелани задала бы мне еще ворох вопросов, на которые я мог дать лишь короткие ответы. "Да", "нет" - нет ничего идеальнее этих двух слов, произнесенных в контексте разговора, который вызывает либо равнодушие, либо неловкость. Я испытывал смешанные чувства, возвращаясь в Лимож. Я прожил в этом городе все свое детство, после чего был сослан с отцом в Америку. Наверное, для Мелани это было болезненным решением, но она никогда не признавалась мне в этой слабости. Отправив ребенка на другой континент, она продолжала. Что именно? Все. Она все так же дышала, ходила, поливала цветы, нарезала бутерброды. Иногда рисовала. Иногда звонила мне, чтобы убедиться в том, что я более-менее жив, кое-как здоров. После чего успокаивалась и продолжала жить так, словно это нормально: разлучаться с родными, разбредаться по миру, делать вид, что все нормально. Звонки поздней ночью или ранним утром - это нормально, ведь разница во времени, чертова сука, за ней не уследишь. Плохие компании - это тоже нормально, все через это прошли, а если молчишь, то это не значит, что врешь. Просто иногда не договариваешь. Выбираешь из фактов лишь те, которые могут порадовать, ведь признаваться во всем - способ смелых, а я всегда был трусом.
Я рассматриваю знакомые улицы, но уже не узнаю прежних лиц. Моя память коротка, как линейка первоклассника, от чего я испытываю неясную тоску и тревогу. Как много я успел позабыть? Мимо проносятся дома и деревья, мы проезжаем через туристический центр, направляясь к окраине: я плохо разбираюсь в архитектуре, но люди приходят в восторг, они фотографируются рядом со старым магазинчиком кофе и чая, они улыбаются во весь рот, останавливаясь на брусчатом узеньком мосту через мелкую реку, они бросают в воду монетки, веря в чудные приметы. Словно монетка поможет им вернуться. Словно они захотят сюда возвращаться, а не просто следуют банальным ритуалам, от которых меня воротит. Они не приедут в Лимож больше - и сейчас это нас объединяет. Не знаю, насколько долгим окажется этот мой визит, но я точно уверен в том, что это в последний раз. Магазинчик с кофе и чаем, брусчатый мост, жилые, такие одинаковые, дома окраины города, где мальчишкой я играл с другими детьми, дрался в песке и бегал к реке, надеясь вновь сыграть в игру с жизнью и смертью. Теперь-то и играть не нужно.
Собираясь стайкой в восемь-десять детей, мы мчались к воде и окунались головой в реку: суть игры заключалась в том, чтобы продержаться под водой без дыхания как можно дольше. Это оказалось плачевным опытом, но тогда было лишь забавой, неплохим способом пустить адреналин в кровь. Так оно и было до тех пор, пока один мальчик не умер, захлебнувшись во время этой нашей забавы. После его смерти нам было запрещено подходить к этой реке и близко; не скажу, что мы, дети, не нашли других развлечений, но они уже не отличались таким азартом и уровнем веселья, как эта игра на удушение. Как этот вызов смерти, брошенный перчаткой в лицо. Я гляжу, как весело поблескивает в лучах последнего осеннего солнца вода, как кружатся блики на ее покрытой рябью поверхности. Тому мальчику могло быть сейчас тридцать. Как мне. Я размышляю об этом без сожаления - это был осознанный выбор смельчака. А я, как уже сказал, всегда был трусом, хотя в той игре нередко выигрывал. Просто потому что рядом со мной всегда находился еще больший трус, которого я вычислял в два счета.
Мама. Испугалась ли она тогда, когда узнала о гибели чьего-то ребенка из-за дурацкой игры? Переживала ли она за меня? Боялась, что может потерять единственного и любимого сына, если случайно где-то недоглядит? Вряд ли. От отца тогда знатно прилетело, но мать была спокойна. Можно бы списать на равнодушие, но Мелани всегда любила меня - немного картинно, карикатурно, словно бы вспоминая о своей любви внезапно. Она могла долгие минуты рассматривать меня с отсутствующим видом, как другие рассматривают угол шкафа или, например, чашку, а затем встряхиваться и лезть с объятиями или вопросами. Называть любимым сыном. Критиковать. Поучать. Забывать на время снова. Быть может, у нее проблемы с памятью? Я никогда об этом не задумывался. Передавшееся мне от нее рассеянное внимание - не лучший друг тому, кто решил многое проанализировать. Просто она не переживала, что я могу умереть. Вот так безответственно, так просто не опекала, как опекают другие, не решала мои проблемы, когда мне так нужна была помощь. Потому я и научился справляться со всем сам: иногда принимать бой, чаще - просто убегать. Это простая схема, чтобы спасти себе шкуру. Именно этим я и занимаюсь вот уже больше двадцати лет.
Наш дом кажется мне музеем. На втором этаже по-прежнему стоит моя спальня, с теми же обоями, с теми же вещами, что я когда-то оставил в шкафах, под кроватью, в столе. Мелани не пыталась раскрыть мои тайны, заведомо зная, что я очень хорошо их спрятал. Уезжая, я всегда заметал следы. Уничтожал улики, прятал "трупы", ведь я осторожен со своей жизнью и ее спокойствием, мне не нужны лишние скандалы. Не нужны тревоги. Более того, теперь мне не нужна помощь. Я не борюсь и не убегаю, я решил встретиться лицом к лицу к тому, что более неизбежно. Это легко было предугадать. Так просто предположить. Выдумать, поверить в эту выдумку. Так элементарно.. Почему я не додумался до этого раньше?
Давным-давно можно было начать сдавать комнаты в доме. Так было бы веселее, да и не осталось бы всех этих воспоминаний, всей рухляди и пыли, с которой мне предстоит встретиться. Мелани цвела бы и пахла, окруженная новыми людьми и насыщенным общением, она бы не бросалась из крайности в крайность, как всегда любила делать, возможно, нашла бы успокоение. Но дела обстояли иначе - и сейчас она была добела взволнована, она ожидала меня, чтобы расспросить и рассказать. Допросить и поведать. Вытащить из меня слова клещами, вычистить свою мою правду до пустоты, а затем заполнить ее чем-то своим. У Мелани всегда было, что выплеснуть. А во мне всегда хватало пустого места, чтобы вобрать это в себя. По правде говоря, во мне слишком много пустоты. Там - черная дыра, и она засосет в себя это чертово место.

+6

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Я ненадолго останавливаюсь у выкрашенного в белый забора. Краска потихоньку начала трескаться и осыпаться на землю старой кожей, задень - оставит стружку на пальце. Хорошо бы покрасить заново, Мелани не любила все эти домашние дела, потому частенько ее окружающая среда казалась старой, изношенной, неухоженной. Вот и этот забор; она проходила мимо изо дня в день, но так и не удосужилась заметить первые признаки тления. Я мог бы позавидовать ее внимательности, но лишь сдираю краску ногтем - она остается белым следом под ним, неприятно царапая кожу. Я мог бы помочь, мог бы исправить, починить все это медленное угасание. Привести в порядок хоть что-нибудь. Но нет, нельзя браться за дела, нельзя обещать себе отремонтировать, сделать что-то лучше, когда-то что-то внутри себя уже не починишь. Это неправильно.
У меня была жена. Нет, она не умерла, попав в какую-нибудь катастрофу, не погибла трагически, не перенеся нашего разрыва. Напротив, с тех пор, как мы развелись, ее жизнь стала лучше: я видел ее лицо на больших плакатах в лучших городах, я читал ее интервью в газетах, видел фото, на которых она с нашими детьми гуляет по улицам Нью-Йорка, Парижа, Милана.. Каждый новый город - новые фото, новые объятия, новые акты любви, которые я только и имел, что возможность наблюдать. Не приближаясь. Не прикасаясь. С некоторых пор мне кажется, что я не имею на это права, так что я уезжаю, я отодвигаюсь, я бегу, чтобы не делать им больно, чтобы не заставлять видеть меня таким. Видеть таким, каким я стану. Моя любовь слишком крепка для того, чтобы эгоистично вынуждать их тосковать по мне, сожалеть по мне, плакать. Их слезы сделают мне больно. Они раскрошат мое сердце. Растопчут башмаком с железными шипами, до полной ненависти к себе, хотя мне кажется, что дальше уже некуда. Но человек всегда находит, куда падать. 
Они любят меня, что является главной ошибкой. Лучше бы не любили. Лучше бы не ждали моих звонков, моих визитов, моих внезапных появлений.

- Папа!
Мэитиу мчится ко мне через цветущее одуванчиками поле. Его волосы лезут в глаза, а острые коленки подскакивают вверх, когда мальчика бежит вверх по склону, на котором стою, прикрыв глаза и подставив шею ветру, я. Солнце бьет по лицу, и я щурюсь, глядя на то, как мой сын борется со скоростью ветра, света и космоса, как он учиться ловить за хвост время. Ловить за пальцы меня.
- Мэитиу!
Мой крик разносится по траве. Бегом спускаясь с зеленого холма, я оглядываюсь, надеясь увидеть, что сын бежит следом. Мы любим город, но когда оказываемся вдали..
- Папа! - Мэитиу следует за мной, он смеется и пытается догнать, тогда как я убегаю, не оставляя его далеко позади, но и не поддаваясь. Я держу расстояние, которое может обмануть; я здесь, я рядом, но в то же время чертовски далеко, так далеко, что не схватишь. Солнце, блестя в воде небольшого озера, наблюдало за тем, как я убегаю. Увеличиваю расстояние, не понимая, куда же в конце-концов я бегу.
Я обнаруживаю себя в холодном аэропорту Орли, где пью малиновый чай, наблюдая, как по замерзшему стеклу расползается рассвет, я нахожу себя склонившимся над унитазом в номере затертого отеля, где до меня останавливались и точно так же блевали хорошо, если сотни, а не миллионы, я вижу свое отражение в зеркале заднего вида, когда стою в очередной пробке в не менее очередном городе.
- Папа!..
Я оборачиваюсь. С этого расстояния Мэитиу кажется таким маленьким. Напуганным. Его огромные карие глаза смотрят на меня с вопросом - в этом чистом взгляде нет упрека, он еще не догадывается о том, что нам предстоит. Он еще ничего не знает. И я подхватываю его на руки, я усаживаю сына на плечи и мы идем по дороге вдоль полей; я напеваю ему песню, а Мэитиу зарывается пальцами в мои волосы.


В окне я вижу силуэт матери, неброско зашторенный желтоватым тюлем. Вот она: Мелани чуть улыбается, она легко танцует под музыку, которую мне не слышно, вся в узорах цветов, травы, всполохов света, которым давно пора быть постиранными. Нас разделяет окно и ее случайный взгляд - ее мимолетное внимание, секунда, чтобы меня обнаружить, меня, сына, приехавшего с ней повидаться, чтобы сказать что-то важное; если хватит духу, если хватит времени, если она меня вынудит, как вынуждала всю жизнь говорить правду, правду, выплескивать ее в лицо ей и окружающим, я скажу, если смогу быть откровенным, если почувствую, что смогу - но что, если нет?..
Остатки роскоши - вот что всегда остается проигравшим, и я замечаю новые морщинки у ее глаз, я замечаю, как опустились уголки ее губ, как изменился цвет кожи. Когда-то и я был тем мальчиком, который догоняет, взяв за главный ориентир развевающийся подол цветастой юбки.
"- Мама!
- Марсель!
"
Она никогда не позволяла мне усомниться в том, что не убежит, Мелани всегда останавливалась, ждала меня на обочине, обнимала и целовала в щеки, стоило мне оказаться рядом. Мы были счастливы. Какое-то время.
В окне я замечаю другой силуэт и хватаюсь за забор сильнее, лишь бы не вернуться в аэропорт, чтобы никогда не переступить порог этого дома: я видел эту женщину на фотографии, а теперь ее профиль рядом с профилем Мелани рассматривает что-то на столе. Она немного младше мамы, но в ее чертах нет моложавости, нет цвета, она опавшая, но играющая: притворяющаяся, чему я не удивлен. Лет десять назад я убил бы ее. Удавил своими руками. Но сейчас ничего не остается, кроме как делать новый шаг навстречу. И бояться того, что еще я могу обнаружить за дверью в родной дом.

+7


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » home is where it hurts ‡эпизод