http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » за звезду - полжизни ‡флеш


за звезду - полжизни ‡флеш

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

кто летал, тем бояться нечего
кто летал, тот с заданием справился
в темном небе кометы светятся
космонавтам такое нравится

в 2013 году Трэвис Грант познакомился с еще одним психотерапевтом, которого быстро забудет
в 2013 году Мэттью Салливан столкнулся со случаем, который не даст ему покоя

+4

2

Смысловые галлюцинации - Звезды 3000
[audio]http://pleer.com/tracks/1036583lDcs[/audio]
---

Где? Где тот свободолюбивый засранец, полный энтузиазма, романтики и самоиронии? Где тот кудрявый техасец, без причины расплывающийся в улыбке, бренчащий на гитаре в раздевалке и мычащий «Эй Джуд» в тренировочной центрифуге? Он остался влажным отпечатком на руле иномарки, которую даже не в Америке производят. Где-то в Германии, кажется. Трэвис никогда не был в Германии и, вряд ли будет, наверное, когда-нибудь.
«скрип-скрип» - протяжный, нервный звук несмазанного колёсика разливается по тёмному коридору, обитому скользким, бледным монотонным кафелем.
Так, мистер Грант. Теперь правую. — Почти шёпотом, с особой натренированной нежностью, звучит женский голос. В ответ ему – мрачная тишина и напряженное дыхание. Явно мужское, судя по тяжести, через нос и крайне сдержанное. Словно обладатель этого дыхания не хочет демонстрировать тот неприятный факт, что ему просто тяжело. Раздаётся медленный, шаркающий звук. Что-то резиновое мажет громким писком блестящий кафель – это ортопедическая подошва, наклеенная на больничный тапочек правой ноги.
Смотрите, у Вас отлично получается. Теперь левую. Во-от та-ак.— Этот голос противен Гранту до тошноты. Он слышит его уже десятый, двадцатый, пятидесятый раз. И каждый раз этот голос говорит одно и тоже. С тем же тошнотворным выражением, которое должно восприниматься им как нежность, забота и ласка. Но Грант не слышит в нём ничего, кроме холодного и искусственного сочувствия, которое должен испытывать любой медицинский работник к искалеченному пациенту. В нём даже нет восхищения его грёбанными успехами, которые не нужны даже ему самому. «С таким мрачным отношением к себе, мистер Грант, вы никогда не поправитесь» - хмуро и дерзко отвечает ему лечащий хирург. Его порядком бесит мрачное настроение его пациента, тянущее его в могилу. Но если уж этот кудрявый парень-космонавт сумел отказаться от ИВЛ, то несмотря на наплевательское к себе отношение, он встанет на ноги – так думает тот самый хирург, сцепляющий череп Гранта титановыми штифтами.
А Грант встал. После месяца отлёживания собственной задницы в состоянии полубессознательном, он вдруг решил, что было бы недурственно, наконец, пойти. Неуклюже, нелепо.
Но сначала включились руки. Они стали мять резиновый шарик, пальцы трогали его продолговатые пупырышки, Грант заново учился чувствовать руками, по-новому открывал для себя силу сжатия ладони, тактильные ощущения были для него абсолютно иными. Если раньше, он мог вертеть в руках монетку и не придавать этому никакого значения, то вчера, например, он провёл без малого полтора часа за прощупыванием решки пятидесятицентовой монетки. Она слишком мелкая для «первых уроков», но достаточно выпуклая, рельефная, приятная. Грант закрывал глаза, щупал пальцами аккуратный реверс, отчеканенный где-то в Вашингтоне и шептал губами невнятную несуразицу. С речью всё еще плохо, но он старается больше говорить вслух, чем пугает сиделок.
Грант заговорил давно. Речь вернулась к нему в большей мере, около трёх недель назад. Всего лишь около недели он провёл в абсолютном молчании, перемежаемом с мычанием и несуразными булькающими звуками. Но способность соединять гласные с согласными, сплетать их в слоги, а слоги превращать в слова, вернулась чуть позже, когда Трэвису щедро предоставили большой телевизор. Он, как плохо обучаемый школьник, монотонно повторял звуки, произносимые диктором с экрана, подвешенного под потолком. Длилось это, правда, не долго. Телевизор был благополучно разбит после случайно мелькнувшего репортажа. Кажется, в тот вечер Гранту вкололи не меньше десяти кубиков успокоительного. Он спал три дня.
«скрип-скрип» - это скрипят противно колёсики высокого штатива для капельницы, глупой конструкции подставки, которая служит больше опорой для едва передвигающихся больных, чем для поддержания флакона или мешочка с раствором.
Трэвис, не торопитесь. — Холодные, неприятные женские пальцы ускользают от него с очередным движением ноги. Женщина в белом халате перестает держать его под локоть, доверительно отпускает, сбавляет шаг в надежде, что пациент, испугавшись ранней самостоятельности, тоже снизит темп ходьбы. Но Грант упрямо идёт вперёд, подволакивая правую ногу. Он не может держаться правой рукой, поэтому проклятую треногу приходится двигать левой, что не совсем удобно и делает его опору нестабильной, очень шаткой. Он делает три вялых шага вперёд, шаркает на весь коридор своими окоченевшими ногами, потом злится на быструю усталость и останавливается, перенося весь вес на высокую металлическую конструкцию.
Вы в порядке?
От…ойодите. — Спутанно мычит сквозь зубы техасец, вытирает скрюченной правой рукой мокрый подбородок, тянет носом воздух, как окосевший в очередной раз, алкоголик, потерявший всякий нюх от водки. Он расправляет плечи, - по крайней мере, ему так кажется, - поднимает правую ногу, капризную в колене и голеностопе и делает очередной шаг вперёд. Мимо проплывает размазанное зеркало, не весть зачем закрепленное в коридоре физиотерапевтического крыла. Оно здесь, видимо, для того, чтобы больные, как вуайеристы, зацикленные на самих себе, наблюдали за успехами своего тела, вяло ползущего вдоль этих поручней, этих коридоров. В размытом грязном зеркале проплывает всклокоченная несуразная голова. Она неправильной формы, зачеркнута бинтами, подчеркнута кровоподтёком у виска. Лицо расплющено, размыто, вывернуто наизнанку. Лицо страшное. Уродливого, горбатого потустороннего существа. Грант замирает на своём отражении и отвлекается только на секунду. Только на секунду.
И правое бедро вдруг отдаётся немой пустотой. Мышца, потерявшая всякий контроль мозга, решает, что не будет держать вес тела. Не хочет. И расслабляется. Трэвис щёлкает расслабившейся челюстью, издаёт протяжный скрип тапочком и повисает на крючке капельницы, до бела сжимая её пальцами левой руки. Правая беспомощно, но вроде бы в желании помочь, тоже тянется к высокому стальному каркасу. Крючковатый указательный и средний цепляются за кольцевой выступ, предназначенный для фиксирования трубки. Но толку то.
Трэвис слышит за спиной расторопные шаги, гнилое причитание «Мистер Грант…мистер Грант…мистер Грант».
Отойдите! — По крайней мере, он делает успехи в речи. Второй раз слово даётся легче, но в нём столько раздражения, неоправданной и необузданной ярости, что его голос начинает лихорадочно дрожать. Не будь он так уродлив и жалок во всех своих увечьях, сошёл бы за сумасшедшего. Хотя…стойте, он и так не в себе!
Тогда он сошёл бы за человека, прочно спрятанного за завесой злобы. Разъярённого мужика, готового бить голыми кулаками лицо оппонента. Представьте, как трясёт человека в порыве ярости. Он сам того не осознаёт, но явственно ощущает дрожание внутри себя. Мелкое, частое, с постоянной отрывистой амплитудой. Когда ты зол, дрожат твои руки, адреналин переливает через край, бьёт прямо в кровь, в сердце, в мозг. Мозг думает острее и злее. Сердце работает быстрее, качает кровь усерднее, лёгкие хлебают этой крови, раздуваются, становятся набухшими и влажными. А ты хрипишь и готовишься к выплеску. Грант готовится.
Его подхватывают под руку, он обиженно рвёт локоть на себя.
Я сам… я с…ам. Сам я…сам! САМ! — Он лепечет неразборчиво, поэтому его по-прежнему пытаются поднять. Под локоть, под второй, держат за крючковатую кисть ровно до тех пор, пока его громкий и хриплый голос не взрывается гневом в коридоре. Сестра делает шаг назад, встречается глазами с одним единственным, не скрытым белоснежной повязкой, глазом. Серым. Бесцветным. Некрасивым и каким-то запавшим. Второй, спрятанный под плотной повязкой, опоясывающей голову, жадно вращается в глазнице в поиске источника света. Но его он не находит, натыкаясь на плотную завесу из бинтов.
Я сам…вс..тану сам. Встану я сам. — Жонглирует словами Грант, цепляется за капельницу, за стену, переворачивает оставленный на каталке профилактический поднос. Грохот рассыпаемого инвентаря бьёт по ушам так сильно, что техасец соскальзывает обратно, разжимая руки. Короткий испуг, последствие острой звукобоязни, пробивают словно электрическим током и без того измученное человеческое тело. Рёбра сжимаются, как плотно прикрытая створка птичьей клетки. Под ними испуганно вздрагивает сердце, ударяется о костяную полую завесу и принимается истошно биться в острой тахикардии. Грант жадно хватает ртом воздух и не замечает, как белеет. Он еще не привык к этому ощущению. Через несколько месяцев приступы станут для него простым неудобством, которое нужно правильно пережить. А пока, американец испуганно бросает взгляд на противоположную стену, у которой замерла сестра. Еще вдох, еще – влажный бронхитный сип где-то в груди не предвещает ничего хорошего. Грант чувствует, как расслабляется всё тело в неприятном онемении. Сначала отказывают ноги, потом руки, потом корпус, а потом его бросает его собственная голова. Громко хлопает дверью в эпилептическом припадке. Как только щёлкает «замок», пациент в нелепой белой рубашке-распашонке, съезжает по кафелю на пол и разжимает треногу капельницы. В голове поворачивается ключ, выворачивая человека в одной большой судороге грудью вперёд. Он заваливается на спину, изображает образцовый мостик и извергает густую светло-желтую слюну.
Врача! — Доносится до задворок сознания, прежде, чем оно обреченно плюёт под ноги Трэвису и уходит последним. Там еще где-то должна быть надежда, но она, кажется, предпочла отмолчаться.
Мистер Грант... — Снова эта интонация, она опротивела ему настолько, что в горле разрастается тошнотворный комок, сглатываемый сухими стенками увядшей гортани. Грант вращает глазом, ищет источник этого голоса. Находит расплывчатое лицо врача, человека в белом халате. Он смотрит на него пьяным, невидящим взглядом. Но даже созерцая сухие очертания своего лекаря, Трэвис думает о том, как здорово было бы поднять руку, - эту крючковатую уродливую руку, которую часами растирают в жирных ладонях физиотерапевты, - и воткнуть эти скрюченные пальцы ему в глаза. Воткнуть глубоко, чтобы вдавить внутрь скользкие теплые глазницы, и заставить его к чёртовой матери замолчать.
Это – я. — Сквозь плотную стенку прозрачной дыхательной маски мычит Грант, убивая свои желания пролить чужую кровь, на корню. Очертания доктора становятся более плавными, четкими. Он представляется Трэвису именно таким. Как глубоко посажены его глаза. Как здорово было бы их выдавить. Доктор улыбается, неприятно, неискренне, с этим чертовым сочувствием. Трэвис жадно глотает рвоту сухим горлом. Или это не рвота, а та пенная, горькая слюна, которой измазаны его щёки сейчас?
Вы сохранили способность шутить. Это хорошо. Мистер Грант… — Снова начинает доктор.
Это – я… — Монотонно повторяет Грант и заставляет человека в белом напрочь лишиться улыбки на лице. Кто-то достает фонарик, светит в его единственный глаз. Второй жадно рыщет под бинтами в поисках животворящего света. Но снова не находит.
Мы решили, что Вам пойдёт на пользу возобновление психотерапевтического лечения. — Доктор, надо отдать ему должное, выбрал прекрасный момент для разговора. Грант, изрядно прибитый седативными, вращает глазами, лениво глотает, не сдерживает отхождение газов и соображает едва ли. Впрочем, всё решают без него. Человек в белом халате что-то говорит о терапии, о том, как это здорово, проходить лечение в таком богатом комплексе. Он, не являясь вообще-то психотерапевтом, почему-то уверенно заявляет о том, что ему точно станет легче. Грант ничего не понимает. Слушает. Мычит. Не может собрать слова в предложения, а слоги в слова. Он, словно, деградирует. Возвращается обратно, в недавнее, неприятное и беспомощное прошлое. Кажется, ему вновь что-то вводят в вену, заставляя блаженно закатить глаза.
Отдыхайте пока… — Отдаётся эхом в уснувшей голове.

+6

3

История болезни - кусок бумаги, самого хрупкого материала, который только можно себе вообразить. Бумагу можно сжечь, порвать, уничтожить. В безликих строчках, знакомых буквах и наборе цифр страхового полиса скрывается человек с личной драмой, разбитый собственной трагедией, перевернувшей целую жизнь с ног на голову, но незаметную для течения времени жизни целого человечества. Эти трагедии не останутся в литературе, чтобы стать классикой и изучаться в средней школе, они останутся лишь в памяти родственников, если кому-то повезло бережно сохранить родственную связь.
Мэтт уже не раз изучал амбулаторные карты своих клиентов. За официальным диагнозом всегда стояло нечто большее, психологическая травма, оставленная потрясением, но сейчас, устроившись на кожаном кресле в кабинете главврача частной клиники и вытянув ноги на добрую половину кабинета, он с особой осторожностью держал карту пациента. Между строчек диагнозов, которых хватило бы на отделение больницы, назначениями множества лечащих врачей и списком лекарств, рентгеновскими снимками и МРТ пряталась очередная трагедия, не оставившая его равнодушным.
- Доктор Салливан, Ваши рекомендации говорят сами за себя, - главврач начал с комплиментов, заставив Мэтта оторваться от истории болезни и поднять глаза. Подобное начало беседы не сулило ничего хорошего? и психотерапевт это прекрасно знал. Он прищурился, пытаясь отгадать мотивы мужчины напротив, а, главное, понять, специально ли его пытаются привлечь, используя простейшие психологические трюки, или это вышло неосознанно.
- Для Вашего возраста Вы имеете впечатляющий список достижений и публикаций, а это - редкость в профессиональном мире, - Мэтт готов был расплыться в блаженной улыбке, если бы не осознавал, что за красивыми речами прячется подвох, который хотят оставить незамеченным в обилии похвалы. Салливан любил, когда собеседники признают его профессиональную компетентность. Он и сам ее прекрасно осознавал, но озвученное коллегами признание было сладким итогом многолетней кропотливой работы.
- Но буду с Вами откровенен, - с этого и надо было начинать, - мистер Грант — очень сложный пациент, - Мэтт мысленно торжествовал: он верно определил направление мыслей главврача, но и откровенность мужчины напротив оценил.
- Он бывает... - его собеседник запнулся, подбирая нужное слово, - нетерпим к назначенным методам лечения.
- Вы хотите сказать, агрессивен? - помог с выбором психотерапевт.
- Вы категоричны, - мужчина в кожаном кресле слегка поменялся в лице: в его взгляде проскользнула безысходность. Его могли предупредить о характере Салливана или, быть может, он ко всем частным специалистам относился с нездоровой долей предвзятости.
- Прямолинеен, - спокойно поправил Мэтт, который не видел абсолютно никакой необходимости в заискивании, особенно после того, как собеседник начал разговор с воспевания его профессиональных успехов.
- Можно и так сказать, - выдохнул главврач, который явно не получал абсолютно никакого удовольствия от общения с приглашенными специалистами.
-Обо мне или о мистере Гранте? - уточнил психотерапевт, внимательно рассматривая мужчину.
-К сожалению, об обоих, - сдался мужчина, - кроме того, мне стоит Вас предупредить, что мы не можем предоставить Вам полную свободу действий и Ваши сеансы будут лишь частью комплекса назначенного нашими специалистами лечения.
-Мои рекомендации говорят об этом? - брови Салливана сами собой поползли на лоб, однако главврач сделал вид, что этого не услышал.
- А я буду осведомлен о назначениях мистера Гранта? - выдержав неловкую паузу, но не задержав ее настолько, чтобы попробовать терпение собеседника на прочность, продолжил Мэтт.
- Конечно-конечно, - поспешил заверить собеседника главный врач. - Так вы беретесь за мистера Гранта?
- Мне нужно время подумать, - спокойно ответил психотерапевт и вернулся к карте пациента.
- Сколько Вам нужно времени, доктор Салливан? Неделя?
- Минут пять, - чуть запоздало отзывается Мэтт, не отрываясь от чтения.
За скудными строчками назначенных препаратов и вырезками несвежих газет скрывался еще незнакомый ему человек, но его история уже осталась неизгладимым впечатлением в голове доктора Салливана. Казалось бы, специализация на реабилитации предполагала, что психотерапевт уже успел увидеть глазами своих клиентов бессчетное множество подобных ситуаций, но случай мистера Гранта задел что-то, что еще не прошло стадию самоанализа, а потому не поддающееся объяснению. Астронавтами становятся не по необходимости или от скуки, как можно стать художником или музыкантом. Астронавтами становятся воплощая детские мечты, единицы из тысяч мальчишек, которые в детстве мечтают оказаться в космосе, коснуться Вселенной просто потому, что это — по-мужски. Ему ли, мальчишке, который тоже хотел быть космонавтом, не знать? Ведь каждый мальчик, поднимая голову к звездному небу, не раз и не два мечтал оказаться там, за границей гравитации. И Гранту, в отличие от тысяч других, это удалось. Осуществить детскую, настоящую мечту и вмиг лишиться ее, а заодно и семьи. И не помнить почти ничего. Мэтт попытался лишь на секунду представить, что бы случилось с ним, лишись он собственной воплощенной мечты, возможности работать и помогать людям, забыть собственное назначение и читать собственные труды так, словно ни разу их не видел: с удивлением и вниманием. На это кресло его самого привела юношеская мечта, подростковый максимализм, желание помочь всем и каждому в светлой, не исковерканной реальностью душе. После событий 11 сентября, коснувшихся каждого жителя Нью-Йорка, он решил, что сможет быть полезен, и стремился к этому все время обучения в университетах, разбросанных по всей территории Штатов. Салливан только на секунду попытался представить, каково бы было лишиться сразу всего, но не смог.
- Я согласен, - подал голос, испугав тем самым главврача, который уже успел углубиться в какие-то свои дела.
- Замечательно, тогда завтра начнем, - мужчина воровато осматривался, то ли в поисках успокоительного, то ли коньяка, но Мэтта это уже абсолютно не интересовало, он с нетерпением ждал встречи с астронавтом. Возможно лишь затем, чтобы спросить, каково там, в космосе.

- Добрый день, мистер Грант, - Мэтт врезался в неодобрительный взгляд, но его это совершенно не смутило. Салливана вообще редко что смущало, особенно когда он решал идти к своей цели до конца.
- Я — доктор Салливан, Ваш новый психотерапевт, - спокойно представился он, непринужденно не обращая никакого внимания на явное неодобрение со стороны бывшего астронавта.
- Как Вы себя чувствуете?

+6

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Трудно чувствовать себя мужиком, когда медсестра каждый день выносит за тобой утки, а специально обученные люди доят тебя строго раз в месяц, чтоб ничего не застаивалось. Трудно чувствовать себя мужиком, когда перед тобой открывают дверь и пропускают вперёд, а ты совсем не рок-звезда. Трудно чувствовать себя мужиком, когда твои руки едва ли способны держать ложку ровно, не то, что выполнять сложную манипуляцию и испытывать тяжёлую нагрузку. Трудно.
Воспитанный в лучших классических традициях Техаса, Грант чувствовал себя изрядно прогнившим куском мяса, который отчаянно мариновали в уксусе в надежде, что его ещё можно употребить в пищу или хотя бы бросить за порог собаке. Сейчас уже проще, но взять события двухмесячной давности, когда трое мужиков переворачивали его-мычащего и корчующего странные рожи, на бок, чтоб убрать за ним дерьмо и вытереть зад – непростительно для мужчины. Тогда злиться на себя просто не было сил. Голова не работала настолько хорошо, чтобы анализировать собственное положение и определять его как аховое. Теперь же настало яркое время самокопаний и остервенелой накрутки собственных нервов до состояния стальной струны. Она постепенно натягивается где то в брюшине, и Грант ощущает каждый её неприятный виток, проходящий через катушку. Он буквально слышит, как звенит в его яйцах осознание собственной и абсолютной беспомощности, слабости и фригидности. Но хуже всего лишь то, что Трэвис ничего не может с этим поделать. Он даже не в состоянии покончить с собой, потому что в виду его психической нестабильности из палаты убрано все, что может навредить пациенту в отсутствие медицинского персонала. Гранту остаётся только заискивающе бродить взглядом по пустым полкам в поисках хоть чего-то острого или тугого и гибкого, и ухмыляться шальной мысли о том, что стены в его казематах скоро будут мягкими. Они уже светлые к слову. Если быть совсем честным, то ему хочется удавиться. Привыкший к честному труду, усердной работе, физической силе и похвале, он устал слушать одни только причитания о его слабости, о его болезни; он устал чувствовать в людях сожаление, снисхождение и отвращение – ему тоже есть здесь место. Жалость – худшее, что может почувствовать в отношении себя мужчина, это признание его неспособным и бесполезным для общества. Но именно жалостью, а никак не кислородной маской, его принудительно душат в палате, прерывая очередной приступ припадка. Грант совершенно себя не контролирует. Он одурело метелит пятками твёрдый матрац койки, неестественно запрокидывает голову и выплевывает хлопья пены изо рта, пока ему между зубов пытаются протиснуть каучуковую капу. В моменты припадка Грант видит себя со стороны. Недолго и очень смутно, но всегда просит собственное тело не сломать себе что-нибудь и не обосраться, как это часто бывает в приступе эпилептического припадка. И если бы его взгляд, заимевший независимость и относительную материальность имел бы ещё и форму отдельно стоящего человека, - тот наверняка закрыл бы глаза ладонью и отвернулся, потому что на это стыдно смотреть.
А потом приступ агонии и неконтролируемой судороги, превращался в какую то сладкую нирвану. Виной тому мягкая кислородная смесь или транквилизаторы с седативными, вовремя вколотые по вене через катетер – не важно. Важно лишь то, какой эффект эта нирвана тащила за собой, как гружёные санки, скрипучие полозьями по свежему снегу. Вдыхая сквозь запотевшую маску порцию сладкого десерта, Грант закатывает глаза в немом блаженстве, и его сомкнутые веки заклеивают пластырем, чтобы больного ничто не беспокоило. В том числе, вспышки света, которые могли бы вызвать очередной приступ. Его палату погружают во мрак, воздух доводят до температуры +18 и просто оставляют дозревать, как банку свежезасоленных помидоров. И в этом мраке и прохладе Грант, заботливо укутанный в одеяло, доходит до нужной кондиции. Только в такие моменты к нему приходит прошлое. Трэвис не знает, что это на самом деле оно, потому что ничего не помнит, не проводит аналогий, его мозг не вспыхивает, отправляя импульсы к сердцу, заставляя биться быстрее. Но эти сны представляются Гранту приятными, успокаивающими. Он смотрит их словно малобюджетный, но добротно снятый фильм. Сегодня ему снится деревянная крыша большого сарая, смотрящего прямо на запад. Запад усыпан золотистыми колосьями пшеницы вдалеке, а ближе, сочными высокими кукурузными стеблями. Он сидит на крыше, свесив ноги вниз, пьет холодное пиво и наслаждается живописным закатом. Он голый по пояс, загорелый и безобразно кудрявый – настолько, что волосы светлой пшеницей спадают с плеч. На нем только старые драные джинсы, завёрнутые до колена. Ветер ласково треплет его волосы, щекочет смуглую кожу, из бара в полукилометре отсюда, он приносит гитарное «Эй Джуд» и смех девушек, подпевающих в ритм. Он молод, свеж и полон сил. На шее болтается жилистая, грубая цепочка с армейскими значками. Позвякивает, холодит разгоряченную знойным днём работы в поле, кожу. Это особенное и приятное чувство, которое заставляет прикоснуться пальцами к грубой подвеске и провести ими выше, к ключице. Внутри трепещет небывалое чувство гордости. Чувство, что трудился не зря все эти годы. Это сон о том, как Грант проводит свои последние дни в родительском доме. Уже через семьдесят два часа, он соберёт сумки и уедет в Хьюстон, а ещё через два месяца, поцелует через плотное стекло иллюминатора, сияющую серебром луну. Но Грант этого не помнит.
И просыпается от тянущего ощущения в правой руке. В полумраке палаты прохладно и пусто. Сквозь задвинутую штору настырно пробивается лунный свет, силясь лизнуть американца в бледное лицо, в ответ. Скрюченная правая рука изогнутым, ссохшемся пальцем, ползёт по рубашке в горошек от пупка до груди и спотыкается о подключичный катетер, останавливаясь где то у трахеи. Где то тут, секунду назад болталась эта холодная цепочка. Больше её нет. И никогда не будет. В памяти остаются только газетные вырезки и жалкие статьи по ящику, в которых говорится о лихом вождении мистера Гранта и о его погибшей молодой супруге. Её кончину обсуждают даже на ютубе совершенно незнакомые люди. Видео о том, как неопознанный автомобиль проносится между рядами и улетает в отбойник, обошло уже, кажетс, весь земной шар, и каждый зритель счёл своим долгом прокомментировать безрассудство водителя, назвать его «мудаком» или «ослом, из-за которых всегда прогибают невинные люди». И ни одному из посмотревших и написавших злой укол в адрес Гранта, даже не пришло на ум то, что человек мог просто...уснуть? Потерять сознание? У машины могли отказать тормоза?
А вообще то, какая, к чертовой матери, сейчас разница?

Спустя ещё два месяца, в такой же обыкновенный, потерявший лицо, день, дверь в больничной палате с лязгом захлопывается с той стороны. Кто-то покидает это место явно в спешке, силясь напоследок продемонстрировать все своё раздражение и негодование. Очередной мозгоправ повержен. Это вызывает на лице уже двухглазого Гранта искреннюю и слегка злорадную улыбку. Она выходит кривой, потому что правая часть его лица выглядит неестественно осунувшейся и хмурой. Он как двуликий из тех самых комиксов: на одну половину улыбчивый, светлый и добродушный, а на другую – уродливый, холодный и жестокий.
- Я так круто все просрал, родная, так круто все просрал. – В руках техасца небольшая мятая фотокарточка, с которой ему влюблённо улыбается молодая девушка. Когда то она была его вдохновением, его целью в жизни, его смыслом. Теперь, глядя на эту ослепительную улыбку на молодом девичьем лице, Грант не чувствует ничего: ни тоски, ни боли от потери, только острое чувство вины, будто он собственными руками вырвал из этого мира то, что ему и не принадлежало.
Он прятал карточку в тумбу в кровати, когда в палату зашла медсестра. Это та самая барышня, услужливо подающая ему руку в его бесполезной попытке подняться.
- доброе утро, мистер Грант, -- вежливо здоровается она, щедро размениваясь на мягкую улыбку. Но Грант молчит, потому что знает цену этому её мягкому голосу и приятному выражению лица. Как это все неестественно и фальшиво. Она говорит ему, что он прекрасно выглядит, поправляет ему подушку, ставит прикроватный столик с горячим завтраком и аккуратно вкладывает в его крючковатые пальцы ложку. Она порой заглядывает ему в глаза с каким то особым выражением: оно отличается от того дежурного, вежливого и статичного. Она смотрит на него так, словно представляет, как выглядел бы он без этой болезни, проводов, трубок, припадков и нездоровой худобы. Вернер из соседней палаты шутит о том, что эта женщина протирала его губкой, видимо, нашла что-то интересное там, и пока твоя голова не работала, Грант,- говорил старина Вернер, - безупречно работал твой хрен.
Завтрак оказывается наредкость мерзостным. Он и раньше не казался ему вкусным, но сравнить было не с чем, ему не носили домашней еды. Так что Трэвис воспринимал его «никак» и видел «ничем». Да и на вкус этот невнятный йогурт был «ни о чем».
Когда американец равнодушно облизывает пластиковую ложку, таращась в окно и прислушиваясь к ощущениям в пищеводе, глотающем пригоршню транквилизаторов, в его дверь стучат, а потом, заходят не дождавшись ответа. Сухой и безэмоциональный взгляд астронавта замирает на пороге, вычленяя из идеально ровной стены, долговязый темный силуэт человека. Гранту думается, что сама смерть пришла навестить его и поинтересоваться, как там дела и когда уже он соизволит издохнуть, она встала ждать. Но на фигуре нет того пресловутого капюшона и косы, а значит это кто то другой.
Грант думает, насколько же здоровый этот незнакомец, а когда тот вежливо приветствует пациента и выступает из тени, Грант плывет лицом в кривой улыбке, замирая взглядом на густых бровях мужчины. Они кажутся ему слишком крупными и чернявыми. Словно сам Боженька чихнул, когда рисовал лицо этого человека и потому ляпнул больше краски, чем следовало, в мазки получились грубее и жирнее.
К нему часто приходили люди из его прошлого. Но поскольку он не помнил ничего, что произошло с ним до аварии, лица оставались незнакомыми. Каждый посетитель представлялся и раздосадовано спрашивал «неужели ты совсем меня не помнишь?». Гранту хотелось всегда ответить, что он с трудом помнит как подтирать зад, что говорить о лицах и людях?!
Этот человек тоже представляется быстро, и стальная кривая улыбка сходит с лица Трэвиса также быстро и рвано, как и появляется.
- Очередной мозгоправ? – грубо переспрашивает Грант, не задумываясь о том, что его невежество может кого то задеть. Речь его рваная и булькающая. В целом, благодаря техасскому старомодному говору, который он сохранил даже после травмы. Да и во рту все ещё вяжет от таблеток. – Как койот, которого переехал грузовик, спасибо. – равнодушно добавляет и смешивает чужака оценивающим взглядом. Теперь понятно, - думает он, - зачем меня напихали седативными на завтрак.

+3

5

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Каждый второй клиент доктора Салливана думает, что психотерапевт знает наизусть только содержание книг по психологии и пользуется этими знаниями. Время от времени кто-нибудь особенно одаренный самостоятельно изучает несколько особенно популярных  фундаментальных трудов и щеголяет собственными познаниями в области психологии, наивно предполагая, что уже способны разобраться в себе самостоятельно, чем изрядно веселит Салливана. В основе его собственного университетского образования лежит труд многих умнейших людей, которые научили его видеть мир во всех его красках, рассматривать проблему с разных сторон.
Древние философы спорили о том, что первично: бытие или сознание, но так и не могли прийти к определенному ответу на этот вопрос, как не могли решить о первенстве яйца и курицы. Материалисты ставили во главу угла бытие, называя его основой сознания, считая мир познаваемым; идеалисты, напротив, утверждают, что вне сознания не существует мира и мир - лишь проекция твоего разума. Эта идея в восемнадцать казалась безумной, но с каждым годом, каждым новым случаем, с каждым человеком, с которым приходилось встречаться вне работы и по работе Мэтт все отчетливее понимал, что каждый человек видит собственную реальность, искаженную призмой восприятия. А восприятие состоит из множества заложенных с самого младенчества в человека факторов. Первый, конечно, язык и категории этой самой реальности, второй - воспитание в семье, привитые в небольшой социальной ячейке порядки и, конечно, культура всего социума в целом. В реалиях современного мира существует два основных типа культур  - индивидуалистская и коллективистская каждая из которых формирует систему ценностей каждого конкретного индивидуума. Коллективистская культура позволяет каждому человеку определять себя частью чего-то большего, дает ощущение защищенности. Та же самая коллективистская культура позволяет рассказывать о собственных неудачах и проблемах, искать совместные пути решения проблем. Сила каждого индивидуума коллективисткой культуры состоит в осознании поддержки и себя как части чего-то большего. Однако американское общество является типичным примером индивидуалистского типа культур. Каждый член этого социума ценит собственную индивидуальность, личные достижения и желает выделиться из общей массы людей, а потому особенно болезненно воспринимает поражения. Носитель индивидуалистской культуры с трудом делится собственными переживаниями, предпочитая удерживать их в себе. Вопрос "Как дела?" В данном контексте является лишь проявлением вежливости, а ответ "Неплохо" лукавством вне зависимости от настоящего положения дел. Индивидуалистская культура не предполагает потребности делиться с окружающими переживаниями, но эта практика увеличивает процент самоубийств в разы. Человек считает себя одиночкой и свято верит, что его проблемы - самые страшные и никто и никогда не испытывал ничего подобного, человек боится, что не справится, и выбирает самый легкий путь решения проблемы - избавиться от самосознания и самоопределения. В данном случае как нельзя кстати приходятся сеансы групповой терапии, которая порой является единственным способом показать, что у абсолютно разных людей появляются одни и те же мысли, доказать, что каждый человек не одинок в своих проблемах и найти в чужих способах решения трудных жизненных ситуаций собственный путь к психологическому комфорту. Мэтт уже не раз сталкивался с людьми, которым судьба так же подбросила невозможность и далее стремиться к собственной мечте о самореализации и с радостью бы привел их в палату мистера Гранта, чтобы доказать, что не только Трэвис столкнулся с подобным испытанием, показать, что даже из подобной ситуации можно выйти с блеском. Мало ли чемпионов мира по плаванию, оставшихся без руки? Мало ли бегунов с протезами? Но мистер Грант не готов говорить даже со врачами - Мэтта предупредили, что мужчину накачали успокоительными, а потому групповая терапия просто невозможна. Он, впрочем, не терял пока юношеского, слепого оптимизма и осознания собственной успешности. Доктор Салливан все так же улыбался, пропуская оскорбление мимо ушей и спокойно опустился на стул, заботливо подготовленный для него медицинской сестрой.
- Что-то вроде того, - резонно согласился с определением, подаренном ему бывшим астронавтом.  Он даже доволен тем, что у Трэвиса осталось еще чувство юмора, ему даже понравилось самоопределение мужчины.
- В конце концов, лучше прожить жизнь вольным койотом и попасть под грузовик, чем всю жизнь быть декоративной собачкой в розовом бантике, Вы не находите? - он пытался найти точки соприкосновения, прощупать характер мужчины среди разбросанных воспоминаний.
- В любом случае, я с нетерпением ждал нашей встречи. Люди вашей профессии вдохновляют миллионы мальчишек по всему миру, когда-то я тоже мечтал оказаться в космосе, а потом оказалось, что высоких в космонавты не берут, - болезненное эго - бич каждого представителя индивидуалистской культуры. Салливан прекрасно знал этот грех даже за собой, а потому постарался напомнить мистеру Гранту о том, что его прошлые достижения доступны далеко не каждому выросшему на мечтах о полетах к звездам мальчишке.
- У Вас было воинское звание? - доктор Салливан пытался понять, кем себя считает сам Трэвис. Девятнадцатилетнему мальчишке в свое время не было понятно, как сознание может определять бытие, но с каждым новым клиентом, с каждой травмой физической или душевной, с каждым случаем и с каждой новой картой, он все отчетливее понимал, что восприятие бытия напрямую зависит от сознания. И боялся представить, как выглядит мир человека, накачанного таблетками лишь ради того, чтобы он не набросился на очередного специалиста, который пытается ему помочь, но отчаянно желал понять, какие осколки остались в голове мужчины, чтобы собрать их воедино и попытаться восстановить то, что было утрачено. Ему, впрочем, все еще казалось, что успокоительные влияют не только на нервные центры, снимая повышенную возбудимость, но и на способность к концентрации внимания. Мэтт питал невероятные надежды на то, что уже через несколько сеансов он сможет поговорить с мистером Грантом без лишних таблеток: он был молод и полон энтузиазма, он верил в собственные силы, он уже мечтал о том, чтобы выступать на конференциях с докладом, в котором будет рассмотрен данный случай: слишком громкий, чтобы не попытаться приложить собственные усилия в надежде, что он сможет стать тем единственным специалистом, благодаря которому наступит явный прогресс.

+6

6

Мистер Трэвис Грэгори Грант относился к среднему классу. Был стандартным, обыкновенным среднестатистическим техасцем, который в детстве выгребал лошадиное и коровье дерьмо лопатами, забрасывал в грузовик вилами сено, отменно отжимался и куражился с девчушками в сарае. Словом, его интеллектуальный уровень в те же шестнадцать лет, был далёк от интеллектуального уровня того же мистера Салливана. Вот в чём разница. Если господин психотерапевт думал мыслями десятка умнейших философов прошлого, Грант думал мозгами енота, которых по чём свет травил от порчи посевов в далёкие девяностые. Он никогда не думал о высоком, и речь не о звёздах и лунных кратерах, а о высших идеях и мыслях. Как-то так уж сложилось, что господин Грант не попал в понятие «каждый второй» и оказался совершенно голым перед врачом-мозгоправом, в распоряжении которого он случайно попался, как в силки – кролик. У Трэвиса не существовало совершенно никаких познаний о психологии, как науке. Он никогда не задумывался над такими вещами, как самоанализ, депрессия, острый психоз и слёзы счастья – да, это всё у него выстроено в единую линию, но не имеет совершенно никакого смысла. Единственное, в чём умело сходились взгляды врача-профессионала и пациента-дилетанта, так это в понимании одной ситуации – его уродливой беды, распластанной на койке. Когда Гранту приходилось сложно, он всегда задумывался над тем, что в этом мире наверняка существует кто-то, кому намного сложнее. Да Господи Боже, достаточно было взглянуть на ракового больного, иссыхающего под трубками на больничной койке, простыни которой порыжели от застарелой мочи и гнилых пролежней. Однажды, он видел такую картину и совершенно точно решил для себя – хуже быть не может. Но мнение имеет свойство резко меняться, как и мировосприятие всецело, когда ты случайно улетаешь в такую глубокую задницу, из которой, кажется, нет выхода. Так что сейчас Трэвису лучше показать фотку, например, больного проказой человека, или брошенного африканского, отощавшего ребёнка, или безглазого бездомного старика, который вот уже неделю не видел и крошки во рту. Ему совершенно точно станет легче. Грант поломается, покапризничает и успокоится. Но вместо этого, к нему снова и снова возвращаются в палату специально обученные люди. Каждый считает, что имеет шанс на успех; каждый считает, что именно его тактика сможет расшевелить этот обугленный пенёк и снова заставит его дать новые ростки. Хрена лысого, скажу я Вам. Скажет Вам Грант.
Знаете, — Провожая взглядом одного глаза долговязую фигуру психотерапевта, бормочет Грант, в нетерпении подёргивая побледневшей челюстью. Ему до безобразия сильно хочется говорить чётче, и бить при этом неповинного человека, сильнее. Но транквилизаторы и эта блядская капельница с Прозаком мешают ему нормально думать. В голове пьяными кошками, налакавшимися валерьянки, расползаются мысли. Они прячутся по тёмным углам и забиваются преимущественно туда, откуда их не может вытащить сам Грант. Трэвису кажется, что после аварии в его голове образовалась мрачная, тёмная дыра. Хитрая нычка, в которую улизнуло почти всё, что он помнил, знал, любил, почти всё, во что он верил. Иногда туда проваливались и нынешние, настоящие мысли, которые были вполне осязаемыми. Вот, ты думаешь эту самую мысль, обсасываешь её, прикидываешь, как бы лучше передать её вслух, словесно, а она предательски ускользает от тебя, как песок сквозь пальцы, и ныряет куницей в эту чёртову дырку. И всё. И тишина. Абсолютная и беспросветная. Иначе свой опустевший взгляд, Грант не мог объяснять медсёстрам. С ними он тоже пытался заговорить, пытался ляпнуть какую-нибудь дерзость, какую-нибудь дрянь, пошло пошутить, огрызнуться, укусить за ласковую и внимательную руку. Но стоило только начать, как он осекался, будто подстреленный в поле кролик, и замирал, неморгая глядя в потолок. И у него спрашивали: «Что-что, простите?», а он беспомощно бубнил «ничего» или «забыл». Поэтому сейчас Грант силится поймать за облезлый хвост эту самую кошку-мысль и с пущей жестокостью подтянуть её ближе к себе. — Мне начинает казаться… что в моей голове…целый сундук сокровищ… — Он вяло ворочает опухшим языком, который с трудом помещается во рту. Тянет крючковатую руку к стакану с трубочкой, чтобы глотнуть воды. — И каждый, кто приходит сюда….норовит этот сундук вытащить….и ограбить меня на-ахрен. — Протяжно договаривает техасец и мусолит остатки воды во рту с совершенно беспрестрастным выражением лица. Мэттью проявляет неверноятную и удивительную стойкость. Он даже не кривится, когда Грант называет его «мозгоправом» (а мозгоправы этого очень не любят), когда норовит поддеть, уличая в вороватости (если так вообще можно выразиться), когда косо смотрит и решительно отказывается идти на контакт. Кажется Салливану это и нужно. Кажется подобное поведение пациента его безупречно подстёгивает. Трэвис чувствует, как этот проклятый крокодил-заучка, хищно подкрадывается к нему и подвигает ближе стул. Стул противно трещит по скользкому кафельному полу, заставляя Гранта неприятно морщиться. Он отводит взгляд от чернявой макушки психотерапевта и упрямо упирается им в окно. Там летают грёбаные чайки, они нравятся ему куда больше, чем новый психотерапевт. Но Салливан не позволяет себе молчать, задает несложные, как ему кажется, вопросы. Делает несложные, как кажется Трэвису, выводы. Но уж слишком они отдают фарсом и заставляют техасца кисло ухмыляться.
Если у этой собачки на месте мозги, а не…разбросаны по трассе в радиусе двух миль, то, кажется, я согласен. — Неоспоримый аргумент, согласитесь? Ему достаточно влезть в шкуру любого существа, будь то зверь или человек, или вообще неодушевлённый предмет, лишь бы шестерёнки работали, как следует. Сейчас у Гранта они пашут в обратном направлении. А если точнее, часть их работает правильно, часть неправильно и эта точка соприкосновения, область конфликта выворачивает когда-то здорового мужика наизнанку. Вот это, знаете, и бесит. Руки и ноги – чёрт бы с ними. Они работают, относительно целы и, вероятно придут в норму когда-нибудь. Грант перестанет хромать, сможет держать правой рукой ручку, кружку или свой собственный хрен – не имеет значения; его наверняка перестанет болтать из стороны в сторону, словно пьяного, и когда-нибудь, он верит, снова начнет видеть глаз. Но всё это случится только тогда, когда зарастёт эта проклятая дырка в башке. И так уж случилось, что психотерапевты этому неуклонно мешают. Каждый норовит завернуть рукав рубашки повыше и по локоть пролезть в его голову, словно проктолог в задницу. Аллё, мужики, вы в курсе, что это травматично?
И вот, господин Салливан, присаживается рядом с Грантом, художественно и демонстративно начинает подворачивать рукав сорочки. Трэвис уже слышит, как будет скрипеть и раздаваться под давлением крепкого предплечья врача, его проклятая дырка. Она будет трещать, лопаться, в то время как рука долговязого парня, будет шерудить там внутри наощупь. Пальцы будут переворачивать все пустые склянки, распугивать его крыс и пьяных кошек, переворачивать кастрюли с гнилью, которая когда-то была недурственным, благоухающим супом. А потом этот мужик насытится, встряхнет грязной рукой и уйдёт. А Грант почувствует себя натуральной шлюшкой, которую поимели за сто долларов в час и кинули где-то в переулке обсыхать. Удивительное, сногсшибательное чувство. И Салливан сжимает руку в «уточку» и лезет ему в голову. Лезет. Лезет. Лезет. Трэвис морщится, когда он говорит о профессии, о его работе, о достижениях людей, которым удалось побывать за невидимой гранью атмосферы. Гранту отвратительно. Его начинает тошнить. Ему дико вспоминать о том, чего он не помнит, но от этого крайне неприятно и больно знать, что ты всё просрал не по своей вине. И вся эта похвала, вся эта лесть не имеет никакого значения. Она только сухо травмирует. Никакого тебе лубриканта, никакой пощады.
Док. — Пренебрежительно и отчаянно выплёвывает Грант, встречаясь с темноглазым взглядом, один на один. И хотя у техасца только один глаз, он смотрит с особенной пристальностью и беспощадно хлещет отвращением и холодом. «Какого хрена ты тут лепечешь мне про космонавтику, мечтатель ты долбаный?» - верещит гневно в голове. Но судя по плотно сжатым губам Гранта, он силится не выплюнуть это вслух. Молчит. Только дёргается надувшейся на здоровом виске, веной. На больном она проступает заметнее, вздрагивает ассиметрично прямо под свежим, розовым, как попка поросёнка, рубцом. Кажется, что через секунду другую, давление успешно прорвёт этот шрам и хлыстанёт кровью наружу. В ответ на вопрос о звании, Трэвис только морщит бледное лицо, опирается локтем правой, скрученной руки в кушетку и подаётся навстречу доктору. У него отрывается проводок и механизм, размещенный единым блоком за спиной пациента, начинает жалостливо попискивать потерей датчика. — Всё, что имеет приставку «было» и ваш безупречный паст пёрфект, ко мне не применимы. Потрудитесь заглянуть в моё дело, чтобы узнать все интересующие Вас вопросы. — Он раздраженно дергает губой, возвращается в прежнее положение и упирается глазами в потолок. Господин Грант, будучи под транквилизаторами, безбожно капризничает. Придётся с этим как-то уныло справляться.

+4


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » за звезду - полжизни ‡флеш