http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/14718.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Медея

На Манхэттене: май 2018 года.

Температура от +15°C до +28°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » tranquilize ‡флеш


tranquilize ‡флеш

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

acid rain, when Abel looked up at Cain
17 августа 2016 года
Джастин Грэндалл и Джэйн Салливан
на крыше Нью-Йорка

Отредактировано Jannie Sallivan (14.08.2017 17:09:39)

+1

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
скажите, если вы поняли мою душу
то почему не спасли

Один шаг до бездны.
В этом августе удушающе много накопилось токсинов в крови. Они бередили воспаленное сознание, кололи под шеей, чуть ниже ключицы. Поднимать градус больше было некуда, плыл асфальт, в нем утопали ноги. Такое лето, что даже ночью не отступает, ждет у порога. Стоит около каждого окна.
Она устала уже задыхаться. Ее вино штабелями темного стекла лежит в морозилке. Громыхает сухими красными костями и крошащимися пробками, когда открывает ящик. Пальцы чуть прилипают, примерзают к покрытой инеем бутылке. А потому хватает за горлышко всей ладонью.
Ее обделили в этой любви к летним забавам. К жаре, купанию, загару и прогулкам вечерами, что дают надежду на скорую осень. Да что там, ее обделили в любой любви. Но она уж отыграется. Бутылка каберне верит ей в этом безоговорочно. Ледяной каплей касается пальцев, целует легкой испариной. Целует и не знает, что внутри нее такой же лед. Такая же пустота и смерть. Окаменевшая кровь.
Сегодня настолько шумно, что не слышно даже близящихся раскатов грома. Не до мелочей, вроде капающей слюны ей, когда в ушах только крики и рвущаяся плоть. На темнеющих стенах квартиры пляшут свои дьявольские танцы огни свечей. Она хотела бы святым пламенем этим выжечь на груди спасительный крест. Спалить все свои отчаянные попытки вырваться из плена. Но сегодня за полотно ее души разразилась настоящая бойня. Кричи не кричи — ломаются когти, точатся клыки.
Она отбрасывает в сторону третью опустевшую. В удушающем воздухе стекло не громыхает, не звенит — мягко ложится на паркет. Ей разрывает уши Гайдн, громыхает и трещит, неспособный скрыть звуки драки. Скрипки замирают, замирают четыре залитых ненавистью глаза. Смотрят в упор, заставляют вжаться в угол. Джэйн молит их отвернуться, забыть о ней, но уже слишком поздно. Ободранные, в проплешинах лапы ступают по гладкому полу беззвучно, как будто не они сейчас со свистом и грохотом разрезал воздух. Слышно только хриплое дыхание, трупный смрад. Он уже окутывает, ногтями проводит по шее, шипит на ухо, вгрызаясь в мягкую мочку.
Она кричит в голос, срывая глотку. Она вскакивает и бежит, спотыкаясь о бутылки и брошенные вещи. Ее уже грызут за пятки, но разве имеет это какое-то значение, когда ключ в замке никак не хочет делать нужный оборот.
Сегодня она слабее, на один шаг от бездны.
Она захлопывает за собой дверь, дрожит всем телом. Теперь она снаружи, а они скребутся внутри. За грудиной, там, где и должны быть. Там, где еще может с ними бороться. Или сдружиться.
Она не знает, да и ни к чему ей, что по новостным сводкам штормовое предупреждение. Что в помещениях с мягкими белыми стенами волнуются безумцы, смеются и плачут, пока по коридорам снуют белые халаты. Грызут себе руки и затыкают уши. Они не глупцы, они знают — что-то грядет.
Она не знает, но тоже чувствует это. На свой лад, через свою призму. Чувствует, как прогрызают изнутри путь к свободе звери. Косматые и черные горы мышц и голода.
Она бросается прочь от бесполезной двери. Вверх на полтора этажа. Врывается во тьму слишком рано наступившей ночи. Падает в объятия первого глубокого раската. Обычно принимающий как свою, сегодня он брезгует. То ли слезами отчаяния, то ли рваными винными ранами.
Она скользит ладонями и коленями по шершавой, нагретой солнцем крыше. Здесь душит гудрон и жаренное мясо на чьей-то кухне. Здесь вспышка за вспышкой пытается встать на ноги. Но сердце не слушается, бьется не в такт, сводит судорогой тело. Она отчаянно пытается доползти до края, за которым, знает точно, ждет светлый мир.
Но ее цепляют за щиколотку, вонзаются подгнившими зубами. Обвивают всю ногу вверх  до бедра. И смеются. Ветер отрывает у нее этот бесячий смех, это гортанное клокотание, уносит прочь. Мокрой пощечиной возвращает в сознание. Поднимает с колен. Ветер тоже голоден, он знает, сколько ей осталось.
Всего один шаг до бездны.
Безучастное небо в последний раз томно зевает и закрывает глаза. Оно умывает руки, ничто больше не в его власти здесь. На город падают первые крупные капли. Прозрачные горошины. Ледяные до дрожи. Падая за шиворот, заставляют спешащих прохожих запрокидывать голову, как будто там, в беспросветной тьме, тикает таймер до ливня. Но там лишь белеет фигура, вздрагивает в крошащих Нью-Йорк вспышках. Над асфальтом стелется первый крик ужаса.
Она стоит на краю, покачивается и шепчет молитвы о прощении. Не своей души, но брата.
Ее за ноги цепляют все те, кто кромсал и терзал до того. Тянут назад, скулят и воют надсадно. Ничего, - говорит себе, - эти одни не останутся.
В сознании необъяснимая ясность, в горле непростительная трезвость. Внизу все больше зевак, забыв про грядущую бурю, ждут развязки.
Ветром распахивает окно ее квартиры, взметает вверх бумаги. Хватает их, забирает с собой. Под грохот литавр исчирканные листочки летят вниз под ее ногами. Как будто показывают пример, зовут: смотри, совсем не страшно.
Она не боится, нет. Не сомневается, полна решимости. Она слишком устала от тех оков, что и сейчас не дают сделать шаг. От пляски смерти в голове, от постоянных всхлипов в ушах. Одна против мира, слишком долго тянула за собой все расстройства и мрачные тени.
Один шаг до бездны. Звук сирены вдалеке. Немеют пальцы и подкашиваются колени.
Пора.

Отредактировано Jannie Sallivan (13.11.2016 22:43:06)

+8

3

[audio]http://pleer.com/tracks/5270388mzIJ[/audio]

Душный август. Что он забыл здесь в этот трижды проклятый месяц? Едва ли не все кошмары происходили в летний сезон с примкнувшим к нему началом осени. Джастин не любит август. Его сердце всегда начинает обратный отсчет до 4 сентября. Сейчас он, не задумавшись ни на секунду, скажет: осталось 18 дней до боли и кровавого водопада, заливающего грудь. Каждый год он должен был теперь показываться у кардиохирурга из-за этих невероятных приключений.
Джастин ненавидит август. Так же сильно он ненавидит и Нью-Йорк в этот месяц и старается не приезжать в Штаты. А тут... не хочешь - заставим... как говорится. У него наклюнулся довольно жирный контракт со студией звукозаписи и продюсерским центром. Динамить такие встречи попросту нельзя. А раз нельзя - так летишь, хотя на все эти дела времени будет потрачено от силы часа два-три. Радует только факт, что отсюда можно было убраться едва ли не ближайшим самолетом. Собственно, он так и спланировал, поэтому уже едет в машине до аэропорта, нигде не останавливаясь и не задерживаясь. Но по радио передают сводки о погоде, обещают гром с дождем. Любимая погода. Жестом он просит остановить машину, изъявляя свое желание погулять по Верхнему Вест-Сайду до Центрального парка. Сказано-сделано.
Но разве что-то может пойти не так?
- So you were condemned to insignificance,
did you really wanted to break it in two,
tell me, did you ever wanted to tear us apart,
I don't think so...

Мурлыкает он себе под нос свою же неторопливую песню, изображая пальцами перебор струн на гитаре. Шаг влево, шаг вправо. Снова влево. И так целых пять минут, стараясь не наступать на стыки плиток перед каким-то магазинчиком. Забавная детская игра: наступил на стык и умер. После такой "смерти" он все же решает двигаться дальше вперед. Душный день обступает его плотно, со всех сторон, шумом, гамом, спертым воздухом приближающегося дождя. Джастин возводит желтые глаза вверх... Сколько ждать? А тучи уже накрывают Манхэттен. Осталось лишь немного до того, чтоб вымокнуть до нитки и окончательно погрузиться в тоску августа, тяжелым каплями ртути уже собирающуюся на стенках сердца. Небо слишком синее, как его глаза. Манхэттен слишком жестокий, как его душа. Сколько можно тосковать по человеку, по сути своей, предавшему другого? Джастин не знает ответа на этот вопрос, задаваемый самому себе вот уже сотый раз. А сколько можно терзаться прочими чувствами вроде вины или ненависти? Наверное, уже бесконечно. Он бредет дальше. Навстречу громадной туче, которая несет в своем брюхе гром, молнии, острые линии дождя... От одного предвкушения наполненного озоном воздуха становится дурно.
- Скажите, ты когда-нибудь хотел разорвать нас на части? А я так не думаю... Все ошибки уже сделаны... - шепотом продолжает шептать он заученный до боли мотив.
Налетает ветер, вышибая из легких на секунду воздух. Мимо летит газета. А в голове музыка, шаг, прыжок, патетичный жест руками, тонкая улыбка. Вот на него уже глазеют как на сумасшедшего. А ему по кайфу. Шаг, еще шаг, до нового перекрестка. Еще один вдох, чтоб перебежать улицу на красный свет. Биение сердца в обратную сторону от десяти.  Нервы должны завестись до предела, до неравного счета, тогда будешь либо счастлив, либо несчастен. А солнце упрямо светит бельмом прямо в глаз, не желая быть зарезанным мрачными тучами. Эта борьба света с тенью, когда один другому насильно закрывает глаза, ранит, роняя за горизонт, была так увлекательна, что Джастин с размаху влетит в человека через секунду. Негромкое "Простите". Попытка просочиться дальше, чтоб выйти к краю парка снова. Но... Что-то не то.
Тут и там частоколом стоят люди, задрав головы вверх, что-то обсуждая, тыкая пальцами, кто-то, кажется, даже кричит. Что еще за холера? Подчиняясь общему зову так называемого "стада", он поднимает глаза вверх. Выше. Еще выше. Куда ж они смотрят.
Джастин забыл, как дышать.
Там далеко, с этой-то точки земли, видно светлую фигуру на краю стеклянно-бетонной многоэтажки, ухмыляющейся провалами окон и ждущей печального итога. Кажется, что кто-то снова кричит... Джастин не слышит. Почему все стоят или идут дальше? Почему никто ничего не делает? Из окна чей-то квартиры, насильно распахнутого порывом ветра-террориста сыплются листки бумаги. Не разберешь... То ли перьями, то ли снегом. А фигура наверху качается. Готова упасть. Джастин отчего-то знает это.
Шаг. Второй. Третий. Медленный, срывающийся в бег. Он торпедой врезается в людскую толпу, мешающую проникнуть в здание, расталкивая всех плечами и локтями. Он не кричит и не слышит чужих возмущенных криков. Только собственное сердце и вдохи. Подъезд встретил его прохладой, духотой, легким запахом плесени и чьих-то крайне едких духов. Он бежит к лифту, тыкает на кнопки, как сумасшедший. А это инженерное проклятье не спешит, останавливается на каждом этаже, начиная с верхнего, словно издеваясь. Да чтоб тебя! Он бежит к лестнице. Много этажей? Не проблема! Джастин летит вверх, перепрыгивая разом через три ступеньки, выше, выше, пока не кончатся силы, пока он не увидит трижды проклятый лифт. Он выдернет оттуда какого-то мужика, обматерившего его напоследок и обозвавшим чем-то вроде наркомана, пролетит вверх пять последних этажей. Найдет выход на крышу, где все раскаленное и едва ли не плавится, грозясь затянуть обувь и ноги в горячий Ад. Почему дверь закрыта? Ох, нет. Она просто захлопнута!
Рывок. Удар железа о бетон, совпавший с раскатом грома.
Сумрак, резанувший по глазам.
Крик, сильный и немножко злой.
- Взгляни на меня!
Она вздрогнет. Она обернется ровно тогда, когда первые капли разобьются бриллиантовыми слезами о крышу. Но Джастин не будет ждать этого томного момента, который бывает разве что в сопливых произведениях кино или литературы. Он, словно в тягучем кошмаре, разрывая путы густой атмосферы, побежит к ней, дотянется вовремя, не давая шанса качнуться вперед, сожмет ее тоненькое запястье в кольцо своих цепких острых пальцев и дернет к себе. Насильно. Грубо. Чтоб она упала прямиком в его объятия. А он сожмет ей руки так сильно, что на следующий день точно будут синюшные разводы и будет злобно-отчаянно говорить. Словно заученно.
- Тысяча миль отсюда на север, там нет ни звона, ни слова молитвы, ни заповедей, ни правил, ни жестких законов. Подумала бы, дурочка. Кто сейчас выживет - покажет лето. Это будем я и ты. Весь этот мир, к сожалению, боль. Я понимаю эту боль, как и утраты, досады, страдания. Только вот куда ты сейчас собралась и зачем? В небеса? Ну, уж нет. Там нет ничего кроме разреженного воздуха, и нет никакой возможности сделать даже самый маленький вдох. Оставь все свои мысли Ты не боишься ничего… Ни ножей, что тепло и мягко вонзаются под сердце… Ни монстров из шкафа... Ни чего-либо еще. Ты слышишь меня? Если хочешь что-то пережить - кричи. Ударь! Закати истерику! Разбитые ладони подарят тебе покой...
Последнее слово тонет в громовом раскате. Полил дождь, прохладный, успокаивающий, забирающийся под одежду и ласково касающийся нервов. Он смоет агонию жаркого дня и кошмарной ошибки, дотронется до сердца, заставит слезы пролиться из того самого озера, что спрятан за стеклянными шариками глаз.
А пальцы спасителя (или карателя?) утонут в чужих, промокших насквозь волосах на затылке, прижимая заплаканное и напуганное лицо к своей груди.
Уже молча.
Все.

+2

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Раскат грома летит над крышами, тешится, глумится. Хохочет в голос над её маленькой жизнью. Её вечные спутники скулят и расползаются по углам. Они чувствуют силу, ощущают мощь, против которой им не выстоять никогда. Они перебирают напоследок все ниточки, все маленькие струны, за которые так уверенно дергали все эти годы. Но ничего не работало. Ни одно воспоминание, ни один тычок под ребра, туда, где всегда болят старые переломы, не давал результата. Решение принято. Джэйн уверена. Джэйн почти свободна.
Она больна, давно, беспросветно и беспробудно. Неизлечимой порчей, неоперабельной опухолью. Ей нет спасения, сколько бы раз ни притаскивали к себе несостоявшиеся клиницисты ее полудохлых демонов. Возможно когда-то в детстве, если бы свернула она на ту тропинку, все было бы иначе. Если бы прислушалась к более высокоразвитым насекомым. Ступала бы по следу призраков рода. ДА и всего города в целом. Только сейчас это совсем уже не важно. Легкое прикосновение несостоявшегося настоящего. Поцелуй в щеку. Последнее прощай.
Она раскидывает руки крестом, который никогда не будет стоять над её могилой. Подается вперед. Ветер подхватывает послушное тело, обнимает по-отечески. Ласково, как никто и никогда. В голубых глазах, непростительно ясных и чистых собираются слезы.
Не мелькает в сознании ни жизнь её, ни нелепая смерть. Там кристальная белизна мыслей о лучшем, о чужом мире. В котором только свет и покой. Простая надежда.
Хлопает дверь, слышатся крик. Ее прерванный полет трепещет бабочкой на булавке. В запястье до грядущих синяков впиваются чьи-то пальцы. Ее дергают назад, вырывают из вспышки света. И она воет белугой. Воет, как та сирена, что спешит где-то соседними улицами. Бьется локтями, пытается вырваться. Все сломано. Снова все сломано. До последнего кирпичика.
Ей пытаются объяснить что-то, но куда ей до этого, мирского. У нее в голове литавры и скрипки. У нее в душе разбитое корыто. Она рыдает в голос, как ребенок над разбившейся вдребезги о кафель копилкой. Она пытается еще выбраться, но слишком крепко ее держат. Слишком сильно пригвоздили к этой жизни.
Сломано. Все.
Ее твари ликуют. Урчат и тявкают на разный лад. Для них все сложилось как надо, и они готовы до смерти облизывать непрошеного этого спасителя, если бы только могли дотянуться до него сквозь дым ее сознания. Они давится смехом, она рыданиями, всё как всегда. По старым, проржавевшим уже рельсам моста над пропастью. Когда же уже удастся ей подпилить опоры..
Их обливает дождь, проливной, безутешный. Над ними громыхает и сверкает, глушит, ослепляет. И не понять, то ли ликует природа, то ли вместе с ней оплакивает несостоявшееся падение в рай. Она не чувствует ледяных капель по спине. Не чувствует, как липнут к лицу волосы. Не чувствует пальцев на затылке. Замечает только, что ослабли цепкие наручники. Что есть еще шанс.
Но нет уже сил. Она дергается назад, но слишком мало в этот жест вложено желания спастись. Она смотрит в тёмные глаза напротив и кричит в пустоту оскорбления. Козел. Бездушная скотина. Кто тебя звал. Зачем. За что.. Бесконечный поток брани. Она бьет кулаками его в грудь. Глухой звук, как в пустую бочку. Бесполезный. Не дающий облегчения. А на воспаленных гневом и отчаянием щеках слезы смешиваются с водой, пропитанной озоном и выхлопными газами. Теряются в бесконечном потоке. Растворяются, как растворяется сейчас она сама в этом спасении. И кажется, что вместе с водой смывается она сама. Тощая, несчастная, вымученная. Бесполезная и ненужная никому в этой чертовой жизни. Никому, кроме тех, что сейчас от счастья грызут за запястья. Еще несколько минут и останутся только бесполезные руины фундамента с залитым в бетон костями. Только пустота.
Слишком больно смотреть, как рушатся надежды. И тот, кто готов это вынести, либо дьявол, либо сам бог. Она знает, но не хочет уже разбираться, кто там перед ней. Она опускается руки и стекает на шершавый шифер дождевой водой. Закрывает глаза и рисует круги неслучившейся смерти. Вязнет в этом надсадном отчаянии, как в зыбучих песках. Песчинки неприятно колют щеку. Кусают плечо и голые руки.
А где-то внизу опускают мокрые от дождя лица разочарованные зрители. Плюют под ноги такими же несбывшимися надеждами. Несостоявшимся зрелищем. Расходятся под своими черными зонтами. Только самые стойкие и наивные еще держатся. Расступаются перед полицейской машиной и скорой. Показывают на подъезд. Пожимают плечами на требование уйти. Топчат усталыми ботинками ее нелепые эскизы. Расчерченную бумагу. Недавние кошмары. И только один наклонился, чтобы поднять расплывающейся тушью чей-то оскал. Поднять, всмотреться и выбросить в урну, вздрогнув, как от чумы.

+3

5

Если до конца продумать все, выгнав из закоулков сознания гадкие мысли о тщете (или не тщете) всего сущего и прочих жизненных мелочах, роящихся в голове, будто пчелы, шмели и оводы. Выгнать все и оставить только одну звенящую пустоту... Тогда-то и начинает в висок долбить мысль следующего содержания... А зачем он ее отдернул от пропасти? Пусть бы она нырнула в разверзнувшуюся под ногами бездну, прямиком, если верить Данте, на седьмой круг, где нет солнца, острые камни и искореженные невесть какими болезнями деревья с заточенными душами самоубийц... Пусть бы там за нее никто бы уже не помолился бы никогда, не спас бы, она больше не увидела никогда солнца... Зато в этом реальном Аду все бы закончилось. Мозг освободился бы от путаниц между реальностью и иллюзией, в горле воображения торчала бы кочерга, а грудь галлюцинации пробита навылет. Монстры бы ожили или умерли... Неважно. Неважно в каком пространстве и вселенной оказываемся мы после самовольного лишения себя жизни не в свой срок! Зачем ты спас ее, Джастин? Может быть, так было надо... Но! Чем ты-то лучше в конце концов? Ты сам, едва твой мир падает обломками, обнажая высохшую пустыню, что теперь вместо того искусственного дендрария, который ты так тщательно возводил, сам спешишь со слезами на глазах воображать... А какого это? Раскинуть руки крестом и лететь, обгоняя возможность сделать последний в жизни глоток воздуха? Ничем ты не лучше. Ты сам - самоубийца из разряда тех, что стоит на берегу моря на самой высокой из скал на многие мили вокруг, а вместо горячего асфальта внизу - глубина темного моря. Сам над собою насильник, пусть и сто сорок раз несостоявшийся.
Одна мелькнувшая в ослепительной вспышке мысль, и он словно бы слепой и глухой, только растворились последние слова в раскатах грома. Капли дождя острыми кольями бьют спину, стараясь покрошить тело в очень дырявый винегрет. А спасенная его-не-его душа бьется в его неимоверно костлявых руках, стучась обломками своих крыльев о такую внезапно надежную клетку из чужой плоти. Он не слышит чужих гневных слов, произнесенных жестко, летящих в лицо точно пули, выпущенные из дула в упор. Только вот эти пули у него и так в голове, произносимые его собственным голосом. Правда, довольно скоро непрошеное-незваное состояние истукана стало вымываться из глаз дождем, теперь он слышит ее, отчаянную, пойманную, насильно возвращенную в бренную реальность. Ее руки-крылья бесполезно долбят в грудь, заставляя болезненно морщиться и ослабить, едва ли не убрать прочь, хватку рук.  Кажется, в груди его с каждым ударом чужих сжатых, но тем не менее довольно острых, маленьких кулачков поднимается черная волна гнева, такая же огромная, как в штормовом море. Он словно бы и ростом выше и страшнее. Теперь он - гром. Теперь он - молния и огонь. Он кричит ей в лицо, что дура она бестолковая, хватая за локти, мешая дернуться снова к краю крыши и встряхивая как куклу. От него пахнет горькой полынью и озоном, от нее - трупно-васильковым и алкоголем. Совершенство двух призраков мира на крыше Нью-Йорка.
Бам.
Еще один удар поглощен кожей, он отпускает ее локти, медленно, точно в немом ролике. Смотрит, не мигая в ее распахнутые глаза цвета неба, исторгающие из глубины души слезы горькие, как чешская настойка на травах, смешанные в равных пропорциях с ненавистью. Удар сердца, секунда в вечности, белокурый бескрылый ангел стекает по вертикальной прямой вниз, на пол, залитый водой уже на пару миллиметров, красиво, точно это ее слезы устилали крышу без конца и края, поднимаясь паром от слишком горячей крыши. Он смотрит на нее, теперь молчит, склонив голову. Пусть плачет. Он не знает и знать вряд ли захочет, что толкнуло девушку шагнуть к звездам. Не сегодня, так завтра ведь может повторить. Но это уже не его смена. Джастин сделает, что нужно сейчас, но не завтра, не послезавтра и не через месяц. В голове у него симфония дождя на ненавистном фортепиано смешивается с тонкой рыдающей фигурой у его ног, рисующей тонкими пальцами по шершавой поверхности крыши.
А воды все больше и гуще в этом воздухе, гром навис совсем низко над головами, вынуждая инстинктивно желать стать хоть как-то поменьше ростом. Еще меньше. А что же там внизу? Разочарованные зеваки расходятся, и ничего не было бы примечательного в улице, по которой шуршали листы с чужими набросками, если бы внизу не зачирикали бы сирены полицейской машины, вызванной невесть каким доброхотом. Похлеще Джастина, по ходу дела был объект. Сирена, слишком агрессивно вторгавшаяся в мозг и распиливающая его на кубики "Лего", вынудила ирландца метнуться к краю крыши, посмотреть насколько все дурно. Крик "Вот он!!!" точно доказал, что все реально очень плохо. Черт, черт, черт. Не любил Джастин изъясняться со служителями закона. Надо сматываться и срочно. Шаг, другой.
Ай, блять!
Он возвращается обратно на те же два шага, склоняется над девушкой, тронув беспардонно за плечо.
- Идем, сailнn amaideach.. Наше время закончилось, больше нельзя здесь рассиживаться.
Не дожидаясь ответа, против ее воли опять (пусть хоть ужом извивается), подхватывает на руки легкое тело и потащил прочь с крыши. Если ее загребут в психушку на три дня в принудительном порядке, а еще и его за компанию... Это, короче ничем не лучше, чем прерванное самоубийство.
- Эй, эй! Ты в какой квартире живешь? Нам смотаться надо срочно на нейтральную территорию.
Он стремительно сбегал по этажам пешком, упорно не спуская белокурую девушку с рук (хотя и устал). Главное не пользоваться лифтом. Услышат. Увидят.
Засекут.
Твою-то мать и тонну кирпичей на головы этих... Лучше бы на крышу лезли, а не копов вызывали!

Отредактировано Justin Grendall (31.08.2017 12:11:18)

+1

6

Она не знает, сколько прошло секунд или минут. Сколько тысяч капель рассыпалось бисером по распаренной наждачке крыши. Сколько раз там внизу произнесли имя человека, чьего возвращения ждут все с начала времён. И сколько шагов по вставшей над асфальтом водой успеет он сделать прежде, чем оступится под натиском противника. Перед ядовито радостным тявканьем грязных, облезших шавок с провалом глазниц. Перед праздником несбывшейся смерти и не оканчивающегося кошмара. Она знает лишь миллиарды черных солнц, что ждут её, зовут к себе, что указывают путь.
Но её время закончилось.
Они отправляются в противоположном направлении.
Чертов спаситель бросается к краю крыши, оставляет её в покое. И в первом вдохе есть какой-то горьковатый привкус свободы. Но она не может даже поднять головы. Под отяжелевшими веками мертвые моря, просоленные дамбы. Размытый временем известняк, что не справляется с толщей горя.
Ее хватают сначала за руку, потом за плечи. Отрывают от земли, тащат вверх. На шифере остаются лишь ошмётки пригоревшей кожи. Обуглившиеся надежды.
Слезы неба прекращают жечь ударами по голым рукам. Остаются только её собственные, неспособные уже залить этот дом. Не готовые течь водопадами по лестнице. Она лишь перебирает ногами, чтобы не потеряться совсем. Но спотыкается всё время о мокрые спины, о тощие лапы. Она впивается пальцами в плечи, падая в пустоту. Но вдруг осознает, что её крепко держат. Держат в руках. Спешно, суетливо, но заботливо и бережно. Как ребенка, как невесту. Ревнивое ворчание слышит за спиной, но они пока терпят. Они держатся, они не могут ранить своего спасителя. Не сегодня.
А она несмышленым котёнком утыкается в шею. Мокрыми волосами по вдрызг промерзшей футболке. Виском чувствует, как дрожат чужие мышцы, как впиваются в воздух кости. Такое забытое, слишком уютное.
В небе очередной взрыв, сверкает неспетая нота. Бросается наотмашь сквозь окошки этой клетки. Сто двадцать медленных ступеней. За ними тьма.
Она тихо шепчет - стой, здесь налево. Она ориентируется на звук затихающей фуги, на последние аккорды. Она не может отделаться от чувства неотвратимой погони. Холодный скрежет лифта, сдержанное дыхание в четырех стенах – они все пришли за ее жизнью. Но ее жизнь теперь в других руках.
Дверь в ее квартиру приоткрыта. Сквозь распахнутые окна на рисунки хлещет дождь. Разлитое вино розоватыми разводами покрывает бумагу и пол. Блестит вспышка молнии на осколках. Здесь все выглядит так, будто буря прошла уже. Но стекла все еще дорожат. А в перерывах между раскатами слышно шуршащую по центру пластинки иглу. Как пульс. Как молитва.
Ее спускают вниз, босыми пальцами по полу. Она впивается тут же в стену. Стена впивается в пальцы. Сквозняком захлопывает за спиной дверь. А может, чужими руками. Эхо разносится по всем пролетам. Выдает их с потрохами. Но какое ей дело.
- Меня ждали миллиарды черных солнц, – ее голос сочится сипло сцеженный с ран. Его ответы смешаны медом и порохом.
Вокруг шепчут о том, что в городах случились революции. Что улицы залило кровью. Она верит, слышит этот плеск по асфальту. Но она остается безучастна. Какое ей дело до чужих потрясений.
Вокруг нее маячит чья-то фигура, к которой безудержно тянет. Кто-то сильнее нее. Кто-то выше. Кто-то лучше. Она смотрит на свои колени и шипит коброй, когда с волос на ссадины капают острые и ледяные.
По этим же каплям их уже нашли, уже поджидают за дверью. Только поверни ручку и они как на ладони. Но служители мира и любви учтиво жмут кнопку звонка. Минуту. Две. Ждут.
Она сидит на шатающейся табуретке, смотрит в пустоту. Пальцами машинально отдирает взмокшую этикетку. Она слезает, как омертвевшая кожа. Собирается комочками на полу. Ей нужно закрыть дверь в комнату, запереть все бумаги. Ей нужно выставить всех из квартиры, включая себя. Но она может только тереть глаза и щеки. Пытаться сделать терпкий глоток. Её ждали миллиарды черных солнц, но она самым пошлым образом свернула не туда. Отправилась в противоположном направлении.
Звонок давно сломан. Слышно только брань и шуршание формы. Нетерпеливое переминание с ноги на ногу.
Ей не страшно ничуть. Она знает - спасет хриплое выжидание ее чумных зверей. Их напряженные мышцы и зубы, готовые рвать плоть, стоит только нежданному гостю переступить порог.
Но ты, незваный спаситель, смейся, играй, будь богом и дураком. Твои партитуры – ее распятие до утра.
Ее ждали, но она туда не пошла. Или отправились в ровно противоположном направлении.

+2

7

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Это сон, кошмарный длинный сон, медленный, слишком плотный, раскаленный, как игла над открытым огнем. Он чувствовал, как бьется в глотке отбивающее безумную чечетку паникующее сердце. Страх. Пронзающий, оковывающий, липкий. Заставляющий летать безумным мотыльком от стены к стене, биться почти о них телом, слепнуть в навалившейся темноте, что-то суетливо кричать. Догонят, поймают! Надо бежать! Тело на руках невесомое, жалкое, скрюченное. Изуродованное его собственными руками. Перед глазами до сих пор рассыпаются в стороны, опускаются на раскаленный шифер, обугливаются и развеиваются пеплом ее вырванные с корнем крылья (хотя может быть это искры от вспышек молний, кто знает). Жалко. Конечно, жалко. Он ведь тоже любит летать. Хотя нет, не любит. Мечтает. Взлететь птицей над морем, мчась к горизонту, кричать тонко-тонко бесконечную песнь. Глупости все это. Наваждения. Дурацкие сказки. Нужно жить в реальном мире. А в этой материи на руках девичье тело, уткнувшееся носом в его шею, размазывающее жгучую соль слез и дождя по коже. Темно, слишком темно после грозового светопредставления, мигающего в глазах настолько яркими всполохами, что зрение не торопилось возвращаться. Двести ступеней вниз. Гензель и Гретель оставляют алмазные капли следов за собой. Он успокаивается, идет наитием, а может быть, и по указаниям, которые шептал чужой надломленный голос, вливаясь неприятным шелестом в ухо.
Налево.
Дверь приоткрыта. Ее качает туда-сюда, вырывает негромкую какофонию скрежета. А в квартире сквозняк гуляет и воет, веселится порывами, хлопает окнами, шуршит бумагами по всей комнате, которую заливает дождем. Какой беспорядок. Звуки мешаются в голове, бьются и звенят, мешая думать, заставляя впасть в оцепенение. Нет, нет. Нельзя. Очнись и напряги голову, Эрналия. Он спускает свою ношу с рук, которая все таким же скрюченным и жалким существом сползла по стене, впиваясь в нее пальцами, почти ломая ногти. Захлопывается дверь. Слишком громко, волосы встают дыбом моментально, как в дурацких японских мультиках, пальцы резко напрягаются, по-птичьи ломаясь. Замки, задвижки, что угодно.
Здесь никого нет. Никого нет. Не идите за нами, это тот самый квест в хоррор-игре, где напарника убивают!
- Ладно, к черту. Где полотенца?
Он носится по квартире, ничем не отличаясь от давешнего сквозняка. Захлопывается окно до звона стекол, убираются осколки от битого бокала… или бутылки… Хрен знает! Неважно! Он суетливо собирает рисунки, отряхивает от воды и розоватых разводов. Вино? Очень похоже. Так может она пьяная на крыше торчала? Ох, какое хорошее оправдание! Надо воспользоваться. Бутылку припрятать на случай кризиса. Бумаги он ошибочно складывает стопкой, скользя взглядом поверхностно по их содержанию, какому-то мучительно кошмарному, черному и зубастому. Точно по третьему разу перечитывал книжки Лафкрафта. Не надо их видеть. Переворачивает лицом вниз. Прячет. Отчего, блять, такая забота? От чего это вдруг так суетиться вокруг незнакомого человека, которому свести счеты с жизнью помешал? Сам-то ты кричал и злился, когда тебя выдергивали от очередного пера, летящего точно в твое уклеенное заплатками сердце. Так какого же хера, Эрналия?
Нет ответа, он досадливо отмахивается от своего же внутреннего голоса, обладающего тембром и тональностью Азазелло, как от надоедливо жужжащей мухи. Не в ладах он с ним в последнее время. Одно сплошное несогласие.
- Молчи лучше, несчастная. – он отмахивается от ее "черных солнц", садится напротив, накидывает ей на волосы полотенце, добровольно-принудительно высушивая, смахивая лишнюю воду. – Сделай вид, что ты пьяная, прошу тебя. Так мне поверят, и тебя на трое суток не закроют до выяснения обстоятельств. Слышишь меня? Где у тебя перекись, надо колени и руки твои обработать после этого блядского шифера.
Наверное, он говорит слишком громко. Наверное, по звуку двери их услышали. Наверное, по дорожке из дождевых слез их все же нашли. По двери с другой стороны ударил кулак, как смертельный приговор, как движение лезвия гильотины к шее. Он вздрагивает так, что почти сшибает табуретку-насест, на которой теперь сутулилась спасенная девочка, потягивая огненный виноградный сок из емкости, которую Джес не успел спрятать.
- Откуда у тебя опять вино? Черт возьми, не смей.
Отбирает бутылку, старается делать вид, что глухой. Еще удар. Блин, еще чуть-чуть, и дверь содрогнется под натиском чужого плеча.
- Я сейчас!
Он взвешивает в руке отобранное, выливает половину того, что было в раковину. Идет на негнущихся ногах к двери, шарит по карманам, отцепляя кошелек от цепочки. Дверь скрипнула, отворяясь. Добрый день вам, милейшие. Улыбается натянуто, жалко, как подстреленный воробей, старается сфокусировать внимание больших дяденек на себе, чтоб они поменьше глядели через плечо, где на качающейся табуретке сидел неумерший сегодня призрак. Выходит из рук вон плохо. Приходится придумывать легенду, изо всех сил контролируя собственный голос, что бедную девочку бросил гадкий мальчик после стольких лет отношений, приплел разбитые мечты о свадьбе, о слишком большом количестве вина. Вот, смотрите, видите, половина бутылки. Ах, паспорт? Да вот он. Дело завершается Бенджамином Франклином и его пятью братьями-близнецами, дверь снова закрывается обратно. Надолго ли, блять? Он прижимается к ней содрогающимся позвоночником. Из глотки сипло вылетает частое дыхание. Колени трясутся. Вот ведь пронесло. Он, шатаясь, бредет к ней обратно, возвращает бутылку, пальцами скользит по мокрому листку, подцепляя его, разглядывая.
- Забудь о черных солнцах. Это клише. А вот зеленое солнце… Уже интереснее? Что скажешь?
Еще один листок шуршит в пальцах.
- Что ты рисуешь? И да, я не нашел аптечку, где ее искать, если она у тебя все же есть?

+2

8

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Она много раз была на пол шага от смерти. Хотела того или нет. Но всегда была не против. И никогда не готова. Но только не сегодня. Этот день, этот раз, был другой. Она страстно желала этого избавления. Впервые, наверное, в своей жизни. Один на один, лицом к лицу с судьбой. И судьба снова рассмеялась гнилостным своим дыханием, чернотой зубов.
У нее вырывают из рук вино и становится нечем дышать. Удары в дверь как в стенки между клапанами сердца. Сбивают ритм, лишают воздуха. Она хватается за стены, как рыба без плотных, соленых волн. Слишком тяжелая, неизлечимо больная.
Она смотрит, как драгоценный промороженный напиток плещется в пустой белизне раковины. Тянет пальцы, спускает даже ноги на пол. И пока непрошеный ее спаситель уходит к двери, она, шатаясь, впивается в окрапленые красным края.
В глазах темнеет, к горлу подступает ком. Колючий и кислый. Подкашиваются колени. Она тяжело плюхается обратно на табурет, чудом не мимо. Упирается лбом в острые колени, стараясь не морщиться и не касаться ссадин. В этой звенящей вакуумом темноте гулко звучат слова оправданий. Жестко звучат строгие вопросы. Мало ей необорванной жизни. Теперь еще будут допросы, камеры, нарушение общественного порядка, обязательная медицинская помощь, кабинеты, кожаные диваны, а, может, и просто кушетки. Детской каруселью, в которой чем быстрее скорость, тем дальше качели от земли, картинки забирали сознание. От кафеля пола. От и без того далекого асфальта. От нее самой.
Но дверь закрывается, уходят люди в форме. Сдают позиции, оставляют в покое. Из темных, пыльных углов, из-за штор высовываться начинают осторожные оскалы. Принюхиваются, урчат. Здесь остался только один чужак, мешающий им разделаться с Джэйн здесь и сейчас. Но они обязаны ему. Этому щуплому, жилистому тельцу и растрепанным волосам. Они ждут, жадно ловят каждое слово, каждый вопрос. В то время как она пропускает все мимо ушей.
Они урчат довольно - их заметили, пускай на листах бумаги. Но обратили внимание на их мрачные тени. На отблески их бесконечной, беспокойной жизни. На отражения в мутной воде глаз. Они выползают на свет, щурятся, касаются свисающих вниз тонких женских пальцев. И она одергивает руку. Вскакивает со стула. Шарахается в сторону, задевая холодильник, вжимаясь в чужое плечо. Где-то выше их роста качается ваза черного стекла. В ней давно засох букет васильков, а вода источает гнилостный запах болот. Она срывается с края, летит вниз, не удержавшаяся, не пойманная. Летит темным призраком давно ушедшего светлого дня. Осколками разлетается во все стороны, чудом минуя босые, замерзшие ноги. Загоняет тварей под стол, далеко-далеко. Оцепенение длится не дольше нескольких секунд. Она бросается вниз, стискивая зубы. Падает на колени, но тут же поднимается, как только застилает глаза пелена боли. Краснеет кончик носа. Она тянется к давно уже мертвым и сухим головкам цветов, рассыпавшимся теперь, разломанным в прах в этой коричневато-зеленой луже. Но ее одергивают - она не успевает понять кто. Мол, не трогай стекло. Ни к чему. Не надо. Прах к праху.
- У меня нет аптечки, - произносит глухо и мертвенно, истуканом глядя на ворох воспоминаний. Лужа растекается, подбирается к еще сухим бумагам. - У меня есть только спирт.
Нельзя трогать осколки - шипят вокруг голоса из детства. А она запускает пальцы в волосы и твердит себе - можно. Можно. Можно делать все что угодно, за одним маленьким исключением. Никогда не выпрыгнуть дальше и выше самых своих смелых представлений о себе и окружающем мире.
Битые стекла прорастают мхом и лианами. Струятся по полу. Обнимают за плечи. Или это не листья?
За окнами продолжает громыхать. Удивительно долго и торжественно. Гроза все не хочет идти на спад. Нависла над городом мутным проклятьем, изрыгает литры воды. Снизу слышны гудки автомобилей, привычный гул. Тошнотворно обыденный, пресный, приевшийся. Но она всматривается в сумрак за окнами. В фигуру, что за её спиной стоит неподвижно. Да и стоИт ли вовсе?
- Можешь поискать ещё шприцы и бинты, в верхнем левом ящике, - она кивает куда-то неопределенно в сторону столешницы. На самом деле и сама не знает толком, что есть у нее здесь. - На полу или на столе могут быть обезболивающие и снотворные.
И тут как будто пелена спадает с глаз. Аптечка. Лекарства. Лечить. Её собираются лечить.
Она вихрем отскакивает к окну, хватается за штору. Карниз надсадно скрипит, но изо всех сил держится на своём законном месте.
- Не надо меня трогать, - цедит сквозь зубы, вжимаясь в стену. - Меня не надо лечить.
Вслед за острым запахом больницы в нос, приходит осознание её наготы душевной перед этим чужаком. Открытого замка на самой важной в её моральном спокойствии двери. Проходного двора на месте святыни.
Она пытается броситься прочь с кухни, но утыкается в крепкие плечи. Она пытается вырваться, но всё это слабо похоже на правду жизни. Комната, ей нужно запереть свою комнату. Черт с ними с эскизами, набросками. Главное закрыть ту дверь..

+1

9

Шаги по коридору удаляются в такт сердечному ритму. Изначально беспокойный, он постепенно становится все тише и тише, спокойнее и спокойнее, уже не так бьет в горло, действуя на нервы, сводя с ума и заставляя лупить глазками на выкате. Смешно так. Луп-луп. Легкие вспоминают, что умеют дышать. Вот так, спокойно. Вдох и выдох. Глубоко и свистяще. Так, ладно, чашка чая, я в порядке. Пальцы нервно, суетливо, зачесывают волосы назад, мокрые, они легко ложатся так, как им велят, даже выглядит все это безобразие культурно. Одежда тоже мокрая, хоть выжимай, но и с этим вполне себе можно жить, исключая только одну, черт возьми, маленькую детальку: что же теперь-то? Внешний мир отрезан со всех сторон окнами и дверями, здесь глухо, как в коробке, только часы тикают в какой-то из комнат, да дождь барабанит по стеклам снаружи. Тихо-тихо. Только еще дыхание его и спасенной (условно) девушки еще шелестит по полу, отражается по стенам и испуганно зависает под потолком. Так… Что с ней делать-то? Одну не бросишь. Кого на помощь позвать в качестве психоаналитика… не позовешь, с огнем не сыщешь. Черт подери, очень неловкая ситуация, но Джастин не был бы Джастином, если бы спасовал перед подобного рода обстоятельствами. В конце концов, он виноват в принудительном порядке оставления любительницы крыш в живых. Теперь можно и поговорить.
Вот он сидит напротив, черный с ног до головы, от волос до ботинок, как галка, грач или ворон, волосы его снова в хаотическом порядке рассыпались по плечам, делая его на вышеупомянутых птичьих представителей чертовски похожим. Мокрый. Странный. Чудаковатый. Листает ее рисунки, не комментирует, дополнительно ничего не спрашивает. Откуда-то по ногам тянет невидимым холодом, заставляя невольно мурашки бежать вдоль позвоночника, втягивать голову в плечи. Образы смотрят на него с непрочного, тонкого материала, так сильно промокшего под косым дождем, успевшего ворваться в квартиру еще до того, как Джес приволок горемычную хозяйку обратно. Мрачные образы, черные образы. Кошмары детей и взрослых. Многоглазые, зубастые, когтистые, голые и шерстяные, уродливые, как бездна, они смотрят своим удивительным чудовищным обликом прямо в глаза, будто живые. На каждом листе разные, удивительные. Откуда-то словно пахнуло едким смрадом, смесью серы, соли и ртути, заставляя вскочить, начать ходить по периметру, едва ли не ощупывая все стены в попытках обнаружить невидимые глазу призраки. А они здесь есть, Джастин точно знает. Он чувствует их ехидные настроения. Тех, кто живет в чужой голове.
- Кто это?
Обыденно спрашивает.
- Ты сама придумала этих интересных существ?
Он оборачивается к ней, цепляется взглядом за все еще сырые пряди волос, за безвольно висящие руки. Сломанная кукла, ей-богу. Бедная девочка, которую так и хочется обнять, укрыть, защитить… Но где-то в висок бьется мысль: не сразу, не трогай, укусит. Точно подтверждая этот аккорд интуиции, тонкое тело срывается со стула, неровной траекторией, будто мотылек с подбитым крылом пытается куда-то дернуться, влетает в своего спасителя. Он обнимает ее, прижимает к себе, накрывает ладонью затылок. Больше машинально, чем по желанию. Редкие объятия накладывали свой отпечаток застенчивой сухости на жесты и мимику. А на холодильнике качнулась ваза, фатально теряя равновесие, летит вниз, бьется как сердце, брошенное в мир на произвол судьбы, разлетается брызгами-осколками-слезами, течет лужей крови-прогнившей воды, рассыпает по полу засохшие, мертвые цветы.
- Тише, тише. Все в порядке. – шепчет, увещивает, пытается звуками голоса привлечь внимание души, заблудившейся в невесть каких дебрях. Но душа не слышит, не хочет, бросается вниз, к осколкам, будто это ее часть туда упала, разбилась, а не банальная ваза, не успеваешь только удержать за локти от такого падения. Джастин ее не понимает в этой немой пантомиме, тело чужое, немного заморенное (как у него, право слово) словно дергают за ниточки, заставляют, точно игрушку, дергаться туда-сюда. Вниз-вверх. Вправо-влево. Руки ее, разбитые крышей, что сейчас стремительно остывает шифером под слезами-бритвами дождя, тянутся к мертвым головкам цветов. Теперь он успевает раньше, одергивает девушку за руки дальше назад, к себе, словно говорит, стой, где трупы, там боль, там прошлое мертво, от него ничего хорошего не жди, не трогай воду, не трогай мертвых.
- Где спирт? – эхом он вторит ее голосу, следя, как гнилая вода ползет к валяющимся на полу бумагам. Морщится. Слишком много воды сегодня, плохой, мертвой, не способной своей тонкой магией снять проклятье с их голов. – Сядь. Ты устала. Не слушай никого, кроме меня. Это все стресс и вино. – он повторяет это по кругу, как мантру, как заклятие, стараясь пробиться сквозь плотную стену галлюцинаций, что обхватили чужой разум, что подсказывают, дотронься до осколков, выпей вина, выпрыгни с крыши, дорогая. Точно, ужасное проклятье. Правильное слово.
Пальцы, держащие ее под локти, теплеют, аккуратно разжимаются, словно вопрошая, ты же не подведешь? Не сделаешь глупость? Обещаешь, дорогая? Ладони опускаются вниз, тихо, осторожно, словно боясь спугнуть свою сумасшедшую птицу. А за окном продолжает чернеть, греметь, словно город вот-вот накроет тем же самым кошмаром, который так живо запечатлен на ее рисунках, случайных эскизах. Дождь стучит в окна так, что, кажется, разобьет каким-нибудь случайным ударом. Молниевые вспышки частые, страшные, заставляют даже не боящихся грозы людей вздрагивать, бежать и прятаться любыми доступными способами в такой день.
- Шприцы не нужны… Бинты – возможно. Обращаешься с таблетками халатно, не стоит их так бросать.
Он отходит от ее спины, оставляя девушку-птицу одну, переживать, трепыхать подрезанными крыльями, бояться монстров под кроватью или просто непонятно чего. Но далеко уйти не успевает. Чужое сознание будто бы вырывается из какого-то наваждения, дергается снова бешеной молью, отскакивает к окну, хватается за занавески, до скрежета, то ли зубовного, то ли бетонного, жмется к стене. Очередная вспышка очерчивает ее лицо, жестко, остро, просвечивая кожу, выхватывая полную отчаяния улыбку черепа. Он стоит напротив, лекарь и палач, санитар и вурдалак вдыхает отвратительный запах спирта.
- Не бойся, никто тебя лечить не собирается. Никаких таблеток, ничем поить я тебя не буду, милая. Только руки и колени обеззаразить нужно. Черт его знает, что было на этой четырежды проклятой крыше. Успокойся, сядь, пожалуйста, я не причиню тебе зла, обещаю.
Он разводит руками, отложив свои целительские принадлежности на стол, словно беседует с диким зверем, ну или диким человеком, как угодно. А она опять не слышит его, не верит и не доверяется, бросается куда-то в темные объятия коридора, черт ее разберет, но Джастин тоже не совсем идиот, способный пропустить девушку в состоянии неведомого аффекта мимо себя. Он бросается ей наперерез, сгребает в охапку, прижимает к себе, впиваясь паучьими пальцами в ее плечи, а после и вовсе сцепляя собственные ладони в замок. Крепко, намертво. Железно. Она бьется в его руках, что-то кричит невыносимо высокими тонами, проклинает, пытается даже ударить. Ну, уж нет. Все это неплохо, но сколько уже можно так когтями водить по венам, по нервам.
Он свирепеет, гнев поднимает в его груди свою голову, изрыгает силу огненной волной, смешанной с электричеством, что все еще бушует за окном. Какие там ее чертовы невидимые Джастину твари, которых вазой загнало под стол? Он сам – тварь дивная, с далеких островов, способная отпугнуть каких угодно привидений. В глазах его – огненный кошмар, заставляющий радужку в чужом отражении сумасшедших глаз светиться, желтым, слегка жутковатым. В его голове – бардак сумасшедшего, пробужденный, спровоцированный чужой паникой. В сердце его – молния. Он отталкивает хрупкое тело от себя, делает четыре шага, вжимает в стену, впивается пальцами в плечи, еще чуть-чуть надавить и когти, как бритвы, вспорют бледную кожу. Он близко-близко. Глаза к глазам, дыхание к дыханию.
- Успокойся ты! СЛЫШИШЬ?!
Его голос, ранее шелестящий, тревожный, смущенный, едва отмечавший собственное существование, превращается в камнепад и гром, тот самый, которым он так упоенно вещает со сцены, умело тревожа чужие хрупкие сердца и тонкие материи душ. Ладонями он трясет ее за плечи, заставляя бессильно мотать головой, словно марионетку, у которой «золотую нить» перерезали. Тряхнул раз, второй, третий, будто надеется, что дурная паника, чудовищные мысли покинут ее сознание, смогут высыпаться через уши.
- Я не причиню тебе зла, глупая! Я не войду никуда без приглашения, потому что таковы законы у меня дома! Я не собираюсь делать ничего более того, что наделано. Чего ты боишься, идиотка? Что ты мечешься по комнате, как бабочка бешеная, словно тебя кто-то хочет сожрать?! Посмотри на меня! Тут ты и я, больше никого! Никто ни на что не посягнет! Что с тобой случилось?!
Он кричит, срывая контроль со своего поведения, бывшего до тошноты галантным и корректным. Он приковывает к себе взгляд глаз незабудковых, так на небо похожих. Удар сердца, второй, разжимает пальцы, отпускает ее, отступает назад. Сейчас он казался даже выше, злее, строже, могущественнее. Даже ростом повыше. А по рукам-крыльям его бегут молнии, путаясь в волосах.
Он – громовая птица.
- Мне не нужны твои секреты, которых у тебя миллиард, как тех же самых черных солнц. Сядь. Просто сядь. Сейчас же.
Он, порой, точная копия своего дяди – призрака острова Мэн и Ирландии – точно таким же жестом указательного пальца, твердым, холодным, указывает на стул. Достает два других бокала, наливает в них уцелевшее в этой какофонии эмоций и чувств вино. Держит ее за локоть, помогая не промахнуться мимо стула. В его глазах – ледяная, спокойная корка. Гнев прошел, а в воздухе снова летает запах спирта, смешанный с озоновой свежестью, будто после дождя.
- Пей, если хочешь. Будет больно, терпи.
Пальцы в два жеста разжимают чужие, дрожащие от нервов ладони. Крепкие раны, сочные. Сначала он промывает водой, отскребая кусочки шифера, только потом ватка, смоченная спиртом, касается порванной кожи, аккуратно, еще и еще, гуляя от раны к ране.
Вот так лучше, дорогая.

+1

10

Её хватают за плечи. И мир в судорогах пытается съежиться до размеров песчинки под колесами. Мир трещит по швам, порванный резким приказом, сухим, твердым криком.
Она знает, отлично помнит этот отрезвляющий удар. Как ставят на место всего парой слов. Как пропадает дар речи.
Можно не касаться руками. Не давать пощёчин. Достаточно просто выбрать нужную интонацию. И любая истерика захлебнется даже на самом пике. Отпадет вниз штормовой волной, наткнувшейся на острый камень.
И будет нечего сказать. Нечего возразить. В голове только гул, гудящая тишина. И плещутся по стенкам сосудов слезы, высыхая, как дождевые капли на летнем асфальте.
Эта нестерпимая обида жжет кончик носа. И хочется сесть на пол и закатить детскую, бесполезную истерику. Только что в этом проку. Она вновь не готова сопротивляться. Биться за свою свободу. За личное пространство. Опускает руки безвольными веревками. Расслабляет пальцы.
Опускается обратно на свой табурет.
Её придерживают за локоть, помогают не упасть. А она слышит только одну фразу.
Ему не нужны твои секреты, девочка. Ему ни к чему.
Над ухом звучит слащавый, сахарный до тошноты голос. Он эхом вторит каждому слову. Развивает мысль. Циклится.
Не нужны секреты. Не нужен твой мир. Не нужна и ты сама.
Она не хочет верить. Сопротивляться пытается. Но в руках уже бокал вина, а вопросы все громче.
Джэйн Салливан. Почему ты решила, что всем вокруг есть до тебя дело? Что все кругом - враги? Что каждый стремится влезть в твою шкуру, в твою душу? Кем возомнила ты себя?
Ты слишком плохо разбираешься в людях, куда лучше в тварях. Честнее сказать, ты совсем не знаешь людей. Обычных, простых работяг, угловатых подростков. Тебе же на них плевать. Так почему бы им не наплевать в ответ?
Ей задают эти вопросы один за другим. Гнустно хихикают. Смотрят в глаза. И она снова не знает, что ей ответить. Закопалась в своем эгоизме. Эгоцентризме.
А руки тянут уже вперед ладонями вверх. Так дико, так непривычно.
Она стискивает зубы, жмурит глаза. Чего таить, это нестерпимо больно. И зубами она впивается в губу, ничуть не слабее, оставляя белый след. Пытается дуть на ссадины, а в глазах снова слезы. Ну а что ты хотела? Глупая, жалкая девочка. За все приходится платить. Потом, кровью, болью.
На губах тает, растворяется сухое и терпкое. Как будто и не жидкое вовсе. Сводит скулы. Вяжет язык. Она запивает боль вином, как и всегда. И уже почти по традиции ей не становится от этого легче.
Меньше половины пытки позади, а она уже тихонько начинает скулить. Ей плевать, так просто проще. Не потому, что больно, когда режут наживую, позволяют кричать. А потому, что так легче вынести адскую эту муку. Хотя куда там ей, сравнивать себя с солдатом, которому ампутируют ногу или руку. Слишком громко.
Хотя и она не кричит.
Твари её лижут кончики пальцев. Сопят на ухо, греют шею дыханием. От этого не страшно. Не противно. Но и не спокойнее.
Почему они всегда могут забрать её радость. Её мгновения счастья. Но не трогают ни боль, ни печаль.
- Я рисую тех, то всегда рядом со мной, - её голос дрожит, дрожат и руки. Силы утекают со скоростью невероятной. Слишком много для одного дня, для одного жалкого тела. - Я никого не придумываю. Они живые. Они существуют. Они и сейчас где-то рядом.
Она тянет к себе обратно обработанные ладони, которые жжет со смертельной силой. Послушно подставляет колени. Покорно, чуть пристыженно. Она сдалась этой уверенности, этой силе с потрохами. Позволила ему быть выше и умнее. Смирилась.
Боль уже притупляется. Чуть саднит под бинтами. Но это ерунда. Теперь она начинает замерзать.
Делает еще три широких глотка, осушает бокал. Но ее мокрое платье не оставляет и шанса.
Гроза стихает. Стихает буря. Стихают буйные. Стихает и она. Севшая батарейка, ржавеющий механизм. Тяжелеют веки, расслабляются скулы.
- Пойдем.
Она встает. Вцепляется в плечо, чтобы удержаться. О чудо, сама не хочет упасть. Она берет его за руку, осторожно, чтобы не бередить раны. Легко тянет за собой. Босыми, грязными ногами ступает по разбросанным рисункам, по тем, что не успел еще поднять с пола непрошеный спаситель. Прямо по коридору, минуя приоткрытую дверь. В зал, где по полу разбросаны пустые бутылки и красные пятна. Где в приглушенных тонах близящегося вечера появляются первые алые лучи. Закат после грозы на последних этажах. Это могло бы быть так романтично. Если бы случилось не с ними.
Она отпускает чужие пальцы. Останавливает пластину. Поднимает иголку. Отдергивает шторы. Подходит к шкафу.
Полотенце уже было. Надо найти какую-то одежду.
Она шарит взглядом по сумраку шкафа. А видит только чужую шею, в которую утыкалась носом. Пытается уловить запах своих духов. Но в носу и в легких одна лишь полынь. Она хочет услышать шипяще-рычащие свои родные голоса. Но по комнате разносится только какой-то новый вопрос в пустоту.
Она тянется за новым платьем. Сухой и теплой домашней толстовкой. Оборачивается медленно и плавно. Волочит одежду по полу. Подходит почти в плотную, глаза в глаза. А под ребрами сжимается все от того ощущения тепла и силы, что захлестнуло на лестнице. В глазах покорность и растерянность, кричащая беззащитность.
Она роняет платье, берет его руки в свои. Спускает их ниже на бедра, туда, где кончается мокрая ткань. Смотрит сначала в глаза, потом на губы и дрожит. Шепчет едва слышно, робко, как ребенок.
- Ты поможешь мне?
Ты же был так добр со мной. Так силён. Так..

+2

11

Озоновая свежесть растворяется легко. В носу застревает запах спирта и чистого бинта, уши давит секундной тишиной, которая скоро оплавится по краям шипением лекарства в поврежденной коже чужих ладоней, тонких, маленьких, словно бы кукольных. Мне не нужны твои секреты, которых у тебя миллиард. Фраза громовым утробным рычанием прокатывается теперь снова и снова по черепной коробке, отражается в сознании, запечатлевается в сердце. Зачем он это сказал? Слишком громкая фраза, осевшая теперь в чужом по-птичьи трепетном сердечке. Он видит, как жжет обида кончик носа, как блестит на самом дне чужих глаз, грозясь перекатиться через нижнее веко бессильной, кристально чистой слезой. Разбиться на полу в новой истерике. Вот вроде неосторожная, очень лукавая фраза, опасная фраза для того, человека, что собирался изобразить белую печальную чайку над разгоряченным асфальтом Манхэттена. Но Джастин не жалеет. Это был удар ножа по перетянутым струнам гитары, действенный, болезненный. А теперь они лопнули, лопнули так, как правильно, как надо. Остались только бледные дрожащие пальцы в его руках, мокрое платье, пахнущее грозой за окном, да такие же мокрые, крысиные хвостики чужих волос из-под полотенца, которым назначалось быть, кажется, светлого цвета. К запаху спирта и бинтов теперь примешался стойкий запах вина. Она пьет свое по чуть-чуть, изящно, как любая девочка. Он же пьет залпом, привыкший пить без контроля и мало-мальского управления со стороны головного мозга. Неясно кто какую боль глушит сейчас. То ли она свою, нестерпимую, душевно физическую. То ли он свою, исключительно физическую. Его птица-гром уже улетела прочь из комнаты, куда-то ввысь, разрывая грозовые тучи своим тяжелым телом в клочья, оставив после себя еле тлеющее, слегка съежившееся худое тело с острыми краями ребер под кожей, да вместо теплого янтаря глаз кусочки серого льда, который был точно таким же, каким был у его дяди. Всегда. Приступы иллюзий всегда больно лупили по голове молотком, с каждым разом все сильнее, но ему исключительно всегда было плевать на собственное состояние здоровья. Всегда находилась другая открытая полынья чужой раненой души, наполненная ледяной водой пополам с кровью, в которую он готов нырнуть без оглядки. Сегодня он погрузился в ее душу руками по самые плечи, не зная того, теперь до скрежета в зубах терпит непонятную боль, будто бы это его сердце грызут черные монстры, а не ее. Ледяная корка в глазах хрустит, распадается на маленькие белые хлопья, сыпется на пол невидимо, припорошив извивающихся у девичьих стоп тварей. Он снова живой, снова человек, а не тварь дивная с Изумрудных островов.
Вино терпко растворяется на губах, пропитывает худое тело теплом и чуть-чуть расслабляет, прогоняет боль. Он солгал ей. Ему нужны были ее секреты, чтоб подобрать единственно верное лекарство. Но… Он выбирает путь действия вслепую. Так странно. Так чудно. Он не должен здесь быть. Но он здесь. Так суждено? Наитие? Красная нитка?
- Не скули, тише. Осталось немного, ладно? И совсем не больно. – его голос первым режет тишину, разбивает вдребезги, в пыль. Голос звучит ровно, сильно, чуждо, странно. Будто и не его вовсе. Слишком сложно работать с ссадинами, заполненными грязью, шифером, дождем и грозой. Он долго возится. Ватка скользит от пальца к пальцу, пытается ничего не пропустить. Джастин почти не моргает, хотя спирт стал предательски есть глаза.  Он снова лжет ей этим своим «осталось немного». Сам знает, что обманывает, она тоже знает. – Потерпи.
Новый сухой момент тишины, все такой же легко оплавляемый, странный, будто бы несуществующий нигде. Причиняющий неясное тупое беспокойство, долбящее где-то под основание шеи предчувствием неотвратимого предназначения. Друг для друга.
- Тех, кто всегда с тобой? Они выглядят так? – интересуется он, будто бы невзначай, продолжая опутывать узкие хрупкие ладони бинтами. Ах, вот кого он чувствует, чье дыхание слышит над ухом, но кого упорно не может увидеть. – Они не выглядят добрыми. Они тебя охраняют? Преследуют? Знаешь… У меня есть такие же, только они никогда не выходят отсюда. – пальцы касаются своей груди точно по центру, там где под майкой прячется шрам, оставленный одним чудесным теплым днем сентября. Он улыбается уголком губ. Чуть кривовато, чуть жестковато, но уже не так холодно, как несколько мгновений назад. Он отпускает чужие руки, принимается за колени, ставит ее стопу на свое бедро, заставляя вытянуть ногу, так проще обработать, опутать бинтом. Сначала одну, потом вторую. – Я их не вижу, жаль. Они не любят чужих, да?
Светлеет. Порванные тучи расходятся в стороны, открывая хаотичную белесую мозаику серого вечера, подернутую розоватыми оттенками заката. Гроза рокочет дальше и дальше, унося с собой тяжесть эмоций и тонкого страха, что пронизывал слои воздуха в квартире такое долгое время, начавшее свой отсчет от пересечения порога. Два бокала вина пусты, в них отражается свет из окна и блеск глаз, ее и его, на столе легкий беспорядок от оставленных ножниц, ваты, обрезка бинта, да пузырька спирта. По полу рассыпаны бумаги, что-то разбито, а ведь где-то еще валяется бутылка из-под вина. Ужасный бардак, на самом деле, если смотреть на комнату в целом. Он не знает, что дальше. Эта часть дня уже окончена. Потом? Творить из себя невнятного психолога-защитника? Отправить спать, а самому сидеть у изголовья постели? Спросить, где же хоть кто-то, кто на самом деле «ее»?
- Как тебя зовут? Будет невежливо, если я буду обращаться к тебе «эй ты».
Но думать дальше не пришлось, она решает все сама. Зовет за собой, берет за руку, осторожно, почти вкрадчиво, тянет куда-то, шелестит босыми ступнями по полу, хотя нет, это не ее стопы, а рисунки, которые ветер разбросал, которые так и не были подобраны. По коридору. В ту самую дверь, куда она боялась, что войдет незнакомец-спаситель непрошенный. А теперь он тут, в эдакой святая святых, она сама его сюда позвала. Доверилась. Тут еще больше пустых бутылок, а по полу рассыпаны красные пятна бисером-каменьями. Кровь? Вино? Краска? Все сразу? А может быть, просто багровые лучи заката пробиваются сквозь щели в шторах? Воздух стоячий, почти душный после грозы. Следует впустить воздух, думает на секунду Джастин, но не делает ни шага к окну, трепетно сохраняя прикосновение чужой руки. Ненадолго, пока девушка до-сих-пор-безымянная не отойдет к проигрывателю, снимая с пластинки иголку, прекращая мелодию, которую Джастин не слышал и не слышит. Шторы одернуты, пол заливает кровью закатного солнца, она поднимается вверх, красит стены, потолок и воздух всеми оттенками красного. Поднимешь руки, посмотришь, а они будто бы тоже в чужой крови. Красиво. А если забыть о таких жутковатых ассоциациях, то почти романтично, если бы романтика была про их честь.
Ее тонкие руки шарятся по шкафу в поисках чего-то. Вероятно, что одежды, догадывается Джастин. Он перекатывается с пятки на носок, не разрывает молчание, слушает, как пальцы перебирают стопки материи. Он все еще не знает, как зовут «печальную чайку». А она между делом возвращается к нему, волочит одежду по полу, поднимая легкий шлейф пыли за собой и невнятные запахи алкоголя, духов и графитных карандашей, даже немного туши, а собственный запах горькой полыни он не ощущает, конечно. Ни моря, ни воздуха. А она уже рядом. Удивительно меньше его до гротескного. Миниатюрная, ломкая, хрупкая. Дунешь – растает, сломается, рассыплется. Глаза смотрят в глаза. Он снова не моргает. Голубой тонет в желтом, почти оранжевом из-за заката. В ее глазах – каша из невнятных эмоций. Растерянности, покорности, давешнего испуга чужака, истерики, беззащитности, почти как у животного перед убоем. Адская смесь, выжигающая здравый смысл у любого нормального мужчины. Новое прикосновение тонких пальцев к рукам заставляет вздрогнуть. Жест, от которого в горле завязался нервный ком. Теперь его руки на ее бедрах, еле теплых из-за мокрого платья. Сердце падает вниз. Ее взгляд выныривает из его зрачков, опускается вниз, прикрывается ресницами.
Ты поможешь мне…
Голос… Не помогает. Не отрезвляет. Голова кружится только сильнее, предательски, странно, может быть из-за вина, что маловероятно, конечно. Скорее всего... Все из-за нее. Покорная девочка, беззащитная девочка, минутой слабости которой может воспользоваться любой подонок, любой распоследний гад. Приди в себя, Джастин. Он ведь не покупается на девичьи чары. Он…
Но ведь что-то не так шло с самого, мать его, начала. В этой всей истории, которой впору печататься в бульварных романах, есть что-то мистическое, след некоего предназначения, о котором Джастин уже догадался подумать раньше. Она… Фея, художница, муза. Такая же сумасшедшая, как я. Дрожит, конечно, ей холодно.
Делай. Хоть что-нибудь.
Сердце ударило в горло и затихло.
Конечно, поможет.
Пальцы снимают с чужих волос полотенце, цепляют края платья, тянут наверх, обнажая чужие бедра, живот, грудь и плечи. Белые, худые, женственно красивые. Скользящее движение чрезмерно горячей ладони осторожно прошлось по чужой руке от запястья до плеча. Холодная, настолько яркий контраст, что становится еще дурнее. Он снова набрасывает на девушку полотенце, теперь уже на ее плечи, чуть-чуть растирая, хитрым маневром закрывая грудь от собственного же взгляда. Все равно… Что-то не то, что-то путает сознание. Спокойствие идет сеткой тонких трещин, грозясь вот-вот разбиться и наделать страшнейших глупостей или позволить натворить тех же самых глупостей другому человеку. Тому, что напротив. Однако… Что-то буквально толкает в спину, заставляет сделать шаг вперед, почти вплотную тело к телу, кожа к коже. Он опускает руки. Вниз. Нет, не достаточно. Отводит назад, за свою спину. Сцепляет ладонь с ладонью в крепкий замок. Наклоняется к ней. Ниже. Ее дыхание теплое, взволнованное, не хуже огня опаляющее нервы, заставляя их сжиматься в мелкие узелочки. Губы сухие, от перепадов температур грозящие лопнуть от неудачной улыбки или крика. Он касается их. Тонко-тонко. Ласково. Льнет ближе, целует ее, как только рыцарь фей может целовать свою королеву или прекрасную леди, ради которой его отсылают на подвиги выполнять невозможное. Удар сердца, другой. Он выпрямляется, расцепляет пальцы и поднимает с пола платье и толстовку.
- Подними руки, пожалуйста…
Надтреснуто шепчет он, в глазах застыло безмятежное спокойствие, теплое, сильное, обещающее не допустить ничего, о чем кто-либо в дальнейшем пожалеет. Чужие руки проскальзывают в теплую и сухую одежду, его пальцы одергивают толстовку, заботливо, мягко. Почти точно так же, как он мог бы заботиться о собственной девушке, если бы хоть одна встретилась на долгом жизненном пути Джастина.
Но такой никогда не было.
Были только музы, и, кажется, он нашел для себя новую.
Он обнимает ее в каком-то не совсем понятном для здравого рассудка порыве, прижимает ее виском к своей груди, где неровно и суетливо долбилось сердце, запустил пальцы в чужие, все еще слишком влажные волосы, ласково их перебирая.
- Так лучше? Я могу еще что-то для тебя сделать?
Тихо-тихо… Солнце дальше укатывается за горизонт, меняя багровый на оттенки фиолетового.
- Ты бы смогла нарисовать что-нибудь для меня? Я хотел бы помнить тебя… Этот день… Знаешь… Я пою. Я мог бы спеть для тебя, о тебе. Если хочешь.
Очень неловко, грубо, чертовски неизящно. Но искренне.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » tranquilize ‡флеш