http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/11825.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Марсель · Маргарет

На Манхэттене: ноябрь 2017 года.

Температура от +7°C до +12°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » tranquilize ‡флеш


tranquilize ‡флеш

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

acid rain, when Abel looked up at Cain
17 августа 2016 года
Джастин Грэндалл и Джэйн Салливан
на крыше Нью-Йорка

Отредактировано Jannie Sallivan (14.08.2017 17:09:39)

+1

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
скажите, если вы поняли мою душу
то почему не спасли

Один шаг до бездны.
В этом августе удушающе много накопилось токсинов в крови. Они бередили воспаленное сознание, кололи под шеей, чуть ниже ключицы. Поднимать градус больше было некуда, плыл асфальт, в нем утопали ноги. Такое лето, что даже ночью не отступает, ждет у порога. Стоит около каждого окна.
Она устала уже задыхаться. Ее вино штабелями темного стекла лежит в морозилке. Громыхает сухими красными костями и крошащимися пробками, когда открывает ящик. Пальцы чуть прилипают, примерзают к покрытой инеем бутылке. А потому хватает за горлышко всей ладонью.
Ее обделили в этой любви к летним забавам. К жаре, купанию, загару и прогулкам вечерами, что дают надежду на скорую осень. Да что там, ее обделили в любой любви. Но она уж отыграется. Бутылка каберне верит ей в этом безоговорочно. Ледяной каплей касается пальцев, целует легкой испариной. Целует и не знает, что внутри нее такой же лед. Такая же пустота и смерть. Окаменевшая кровь.
Сегодня настолько шумно, что не слышно даже близящихся раскатов грома. Не до мелочей, вроде капающей слюны ей, когда в ушах только крики и рвущаяся плоть. На темнеющих стенах квартиры пляшут свои дьявольские танцы огни свечей. Она хотела бы святым пламенем этим выжечь на груди спасительный крест. Спалить все свои отчаянные попытки вырваться из плена. Но сегодня за полотно ее души разразилась настоящая бойня. Кричи не кричи — ломаются когти, точатся клыки.
Она отбрасывает в сторону третью опустевшую. В удушающем воздухе стекло не громыхает, не звенит — мягко ложится на паркет. Ей разрывает уши Гайдн, громыхает и трещит, неспособный скрыть звуки драки. Скрипки замирают, замирают четыре залитых ненавистью глаза. Смотрят в упор, заставляют вжаться в угол. Джэйн молит их отвернуться, забыть о ней, но уже слишком поздно. Ободранные, в проплешинах лапы ступают по гладкому полу беззвучно, как будто не они сейчас со свистом и грохотом разрезал воздух. Слышно только хриплое дыхание, трупный смрад. Он уже окутывает, ногтями проводит по шее, шипит на ухо, вгрызаясь в мягкую мочку.
Она кричит в голос, срывая глотку. Она вскакивает и бежит, спотыкаясь о бутылки и брошенные вещи. Ее уже грызут за пятки, но разве имеет это какое-то значение, когда ключ в замке никак не хочет делать нужный оборот.
Сегодня она слабее, на один шаг от бездны.
Она захлопывает за собой дверь, дрожит всем телом. Теперь она снаружи, а они скребутся внутри. За грудиной, там, где и должны быть. Там, где еще может с ними бороться. Или сдружиться.
Она не знает, да и ни к чему ей, что по новостным сводкам штормовое предупреждение. Что в помещениях с мягкими белыми стенами волнуются безумцы, смеются и плачут, пока по коридорам снуют белые халаты. Грызут себе руки и затыкают уши. Они не глупцы, они знают — что-то грядет.
Она не знает, но тоже чувствует это. На свой лад, через свою призму. Чувствует, как прогрызают изнутри путь к свободе звери. Косматые и черные горы мышц и голода.
Она бросается прочь от бесполезной двери. Вверх на полтора этажа. Врывается во тьму слишком рано наступившей ночи. Падает в объятия первого глубокого раската. Обычно принимающий как свою, сегодня он брезгует. То ли слезами отчаяния, то ли рваными винными ранами.
Она скользит ладонями и коленями по шершавой, нагретой солнцем крыше. Здесь душит гудрон и жаренное мясо на чьей-то кухне. Здесь вспышка за вспышкой пытается встать на ноги. Но сердце не слушается, бьется не в такт, сводит судорогой тело. Она отчаянно пытается доползти до края, за которым, знает точно, ждет светлый мир.
Но ее цепляют за щиколотку, вонзаются подгнившими зубами. Обвивают всю ногу вверх  до бедра. И смеются. Ветер отрывает у нее этот бесячий смех, это гортанное клокотание, уносит прочь. Мокрой пощечиной возвращает в сознание. Поднимает с колен. Ветер тоже голоден, он знает, сколько ей осталось.
Всего один шаг до бездны.
Безучастное небо в последний раз томно зевает и закрывает глаза. Оно умывает руки, ничто больше не в его власти здесь. На город падают первые крупные капли. Прозрачные горошины. Ледяные до дрожи. Падая за шиворот, заставляют спешащих прохожих запрокидывать голову, как будто там, в беспросветной тьме, тикает таймер до ливня. Но там лишь белеет фигура, вздрагивает в крошащих Нью-Йорк вспышках. Над асфальтом стелется первый крик ужаса.
Она стоит на краю, покачивается и шепчет молитвы о прощении. Не своей души, но брата.
Ее за ноги цепляют все те, кто кромсал и терзал до того. Тянут назад, скулят и воют надсадно. Ничего, - говорит себе, - эти одни не останутся.
В сознании необъяснимая ясность, в горле непростительная трезвость. Внизу все больше зевак, забыв про грядущую бурю, ждут развязки.
Ветром распахивает окно ее квартиры, взметает вверх бумаги. Хватает их, забирает с собой. Под грохот литавр исчирканные листочки летят вниз под ее ногами. Как будто показывают пример, зовут: смотри, совсем не страшно.
Она не боится, нет. Не сомневается, полна решимости. Она слишком устала от тех оков, что и сейчас не дают сделать шаг. От пляски смерти в голове, от постоянных всхлипов в ушах. Одна против мира, слишком долго тянула за собой все расстройства и мрачные тени.
Один шаг до бездны. Звук сирены вдалеке. Немеют пальцы и подкашиваются колени.
Пора.

Отредактировано Jannie Sallivan (13.11.2016 22:43:06)

+8

3

[audio]http://pleer.com/tracks/5270388mzIJ[/audio]

Душный август. Что он забыл здесь в этот трижды проклятый месяц? Едва ли не все кошмары происходили в летний сезон с примкнувшим к нему началом осени. Джастин не любит август. Его сердце всегда начинает обратный отсчет до 4 сентября. Сейчас он, не задумавшись ни на секунду, скажет: осталось 18 дней до боли и кровавого водопада, заливающего грудь. Каждый год он должен был теперь показываться у кардиохирурга из-за этих невероятных приключений.
Джастин ненавидит август. Так же сильно он ненавидит и Нью-Йорк в этот месяц и старается не приезжать в Штаты. А тут... не хочешь - заставим... как говорится. У него наклюнулся довольно жирный контракт со студией звукозаписи и продюсерским центром. Динамить такие встречи попросту нельзя. А раз нельзя - так летишь, хотя на все эти дела времени будет потрачено от силы часа два-три. Радует только факт, что отсюда можно было убраться едва ли не ближайшим самолетом. Собственно, он так и спланировал, поэтому уже едет в машине до аэропорта, нигде не останавливаясь и не задерживаясь. Но по радио передают сводки о погоде, обещают гром с дождем. Любимая погода. Жестом он просит остановить машину, изъявляя свое желание погулять по Верхнему Вест-Сайду до Центрального парка. Сказано-сделано.
Но разве что-то может пойти не так?
- So you were condemned to insignificance,
did you really wanted to break it in two,
tell me, did you ever wanted to tear us apart,
I don't think so...

Мурлыкает он себе под нос свою же неторопливую песню, изображая пальцами перебор струн на гитаре. Шаг влево, шаг вправо. Снова влево. И так целых пять минут, стараясь не наступать на стыки плиток перед каким-то магазинчиком. Забавная детская игра: наступил на стык и умер. После такой "смерти" он все же решает двигаться дальше вперед. Душный день обступает его плотно, со всех сторон, шумом, гамом, спертым воздухом приближающегося дождя. Джастин возводит желтые глаза вверх... Сколько ждать? А тучи уже накрывают Манхэттен. Осталось лишь немного до того, чтоб вымокнуть до нитки и окончательно погрузиться в тоску августа, тяжелым каплями ртути уже собирающуюся на стенках сердца. Небо слишком синее, как его глаза. Манхэттен слишком жестокий, как его душа. Сколько можно тосковать по человеку, по сути своей, предавшему другого? Джастин не знает ответа на этот вопрос, задаваемый самому себе вот уже сотый раз. А сколько можно терзаться прочими чувствами вроде вины или ненависти? Наверное, уже бесконечно. Он бредет дальше. Навстречу громадной туче, которая несет в своем брюхе гром, молнии, острые линии дождя... От одного предвкушения наполненного озоном воздуха становится дурно.
- Скажите, ты когда-нибудь хотел разорвать нас на части? А я так не думаю... Все ошибки уже сделаны... - шепотом продолжает шептать он заученный до боли мотив.
Налетает ветер, вышибая из легких на секунду воздух. Мимо летит газета. А в голове музыка, шаг, прыжок, патетичный жест руками, тонкая улыбка. Вот на него уже глазеют как на сумасшедшего. А ему по кайфу. Шаг, еще шаг, до нового перекрестка. Еще один вдох, чтоб перебежать улицу на красный свет. Биение сердца в обратную сторону от десяти.  Нервы должны завестись до предела, до неравного счета, тогда будешь либо счастлив, либо несчастен. А солнце упрямо светит бельмом прямо в глаз, не желая быть зарезанным мрачными тучами. Эта борьба света с тенью, когда один другому насильно закрывает глаза, ранит, роняя за горизонт, была так увлекательна, что Джастин с размаху влетит в человека через секунду. Негромкое "Простите". Попытка просочиться дальше, чтоб выйти к краю парка снова. Но... Что-то не то.
Тут и там частоколом стоят люди, задрав головы вверх, что-то обсуждая, тыкая пальцами, кто-то, кажется, даже кричит. Что еще за холера? Подчиняясь общему зову так называемого "стада", он поднимает глаза вверх. Выше. Еще выше. Куда ж они смотрят.
Джастин забыл, как дышать.
Там далеко, с этой-то точки земли, видно светлую фигуру на краю стеклянно-бетонной многоэтажки, ухмыляющейся провалами окон и ждущей печального итога. Кажется, что кто-то снова кричит... Джастин не слышит. Почему все стоят или идут дальше? Почему никто ничего не делает? Из окна чей-то квартиры, насильно распахнутого порывом ветра-террориста сыплются листки бумаги. Не разберешь... То ли перьями, то ли снегом. А фигура наверху качается. Готова упасть. Джастин отчего-то знает это.
Шаг. Второй. Третий. Медленный, срывающийся в бег. Он торпедой врезается в людскую толпу, мешающую проникнуть в здание, расталкивая всех плечами и локтями. Он не кричит и не слышит чужих возмущенных криков. Только собственное сердце и вдохи. Подъезд встретил его прохладой, духотой, легким запахом плесени и чьих-то крайне едких духов. Он бежит к лифту, тыкает на кнопки, как сумасшедший. А это инженерное проклятье не спешит, останавливается на каждом этаже, начиная с верхнего, словно издеваясь. Да чтоб тебя! Он бежит к лестнице. Много этажей? Не проблема! Джастин летит вверх, перепрыгивая разом через три ступеньки, выше, выше, пока не кончатся силы, пока он не увидит трижды проклятый лифт. Он выдернет оттуда какого-то мужика, обматерившего его напоследок и обозвавшим чем-то вроде наркомана, пролетит вверх пять последних этажей. Найдет выход на крышу, где все раскаленное и едва ли не плавится, грозясь затянуть обувь и ноги в горячий Ад. Почему дверь закрыта? Ох, нет. Она просто захлопнута!
Рывок. Удар железа о бетон, совпавший с раскатом грома.
Сумрак, резанувший по глазам.
Крик, сильный и немножко злой.
- Взгляни на меня!
Она вздрогнет. Она обернется ровно тогда, когда первые капли разобьются бриллиантовыми слезами о крышу. Но Джастин не будет ждать этого томного момента, который бывает разве что в сопливых произведениях кино или литературы. Он, словно в тягучем кошмаре, разрывая путы густой атмосферы, побежит к ней, дотянется вовремя, не давая шанса качнуться вперед, сожмет ее тоненькое запястье в кольцо своих цепких острых пальцев и дернет к себе. Насильно. Грубо. Чтоб она упала прямиком в его объятия. А он сожмет ей руки так сильно, что на следующий день точно будут синюшные разводы и будет злобно-отчаянно говорить. Словно заученно.
- Тысяча миль отсюда на север, там нет ни звона, ни слова молитвы, ни заповедей, ни правил, ни жестких законов. Подумала бы, дурочка. Кто сейчас выживет - покажет лето. Это будем я и ты. Весь этот мир, к сожалению, боль. Я понимаю эту боль, как и утраты, досады, страдания. Только вот куда ты сейчас собралась и зачем? В небеса? Ну, уж нет. Там нет ничего кроме разреженного воздуха, и нет никакой возможности сделать даже самый маленький вдох. Оставь все свои мысли Ты не боишься ничего… Ни ножей, что тепло и мягко вонзаются под сердце… Ни монстров из шкафа... Ни чего-либо еще. Ты слышишь меня? Если хочешь что-то пережить - кричи. Ударь! Закати истерику! Разбитые ладони подарят тебе покой...
Последнее слово тонет в громовом раскате. Полил дождь, прохладный, успокаивающий, забирающийся под одежду и ласково касающийся нервов. Он смоет агонию жаркого дня и кошмарной ошибки, дотронется до сердца, заставит слезы пролиться из того самого озера, что спрятан за стеклянными шариками глаз.
А пальцы спасителя (или карателя?) утонут в чужих, промокших насквозь волосах на затылке, прижимая заплаканное и напуганное лицо к своей груди.
Уже молча.
Все.

+2

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Раскат грома летит над крышами, тешится, глумится. Хохочет в голос над её маленькой жизнью. Её вечные спутники скулят и расползаются по углам. Они чувствуют силу, ощущают мощь, против которой им не выстоять никогда. Они перебирают напоследок все ниточки, все маленькие струны, за которые так уверенно дергали все эти годы. Но ничего не работало. Ни одно воспоминание, ни один тычок под ребра, туда, где всегда болят старые переломы, не давал результата. Решение принято. Джэйн уверена. Джэйн почти свободна.
Она больна, давно, беспросветно и беспробудно. Неизлечимой порчей, неоперабельной опухолью. Ей нет спасения, сколько бы раз ни притаскивали к себе несостоявшиеся клиницисты ее полудохлых демонов. Возможно когда-то в детстве, если бы свернула она на ту тропинку, все было бы иначе. Если бы прислушалась к более высокоразвитым насекомым. Ступала бы по следу призраков рода. ДА и всего города в целом. Только сейчас это совсем уже не важно. Легкое прикосновение несостоявшегося настоящего. Поцелуй в щеку. Последнее прощай.
Она раскидывает руки крестом, который никогда не будет стоять над её могилой. Подается вперед. Ветер подхватывает послушное тело, обнимает по-отечески. Ласково, как никто и никогда. В голубых глазах, непростительно ясных и чистых собираются слезы.
Не мелькает в сознании ни жизнь её, ни нелепая смерть. Там кристальная белизна мыслей о лучшем, о чужом мире. В котором только свет и покой. Простая надежда.
Хлопает дверь, слышатся крик. Ее прерванный полет трепещет бабочкой на булавке. В запястье до грядущих синяков впиваются чьи-то пальцы. Ее дергают назад, вырывают из вспышки света. И она воет белугой. Воет, как та сирена, что спешит где-то соседними улицами. Бьется локтями, пытается вырваться. Все сломано. Снова все сломано. До последнего кирпичика.
Ей пытаются объяснить что-то, но куда ей до этого, мирского. У нее в голове литавры и скрипки. У нее в душе разбитое корыто. Она рыдает в голос, как ребенок над разбившейся вдребезги о кафель копилкой. Она пытается еще выбраться, но слишком крепко ее держат. Слишком сильно пригвоздили к этой жизни.
Сломано. Все.
Ее твари ликуют. Урчат и тявкают на разный лад. Для них все сложилось как надо, и они готовы до смерти облизывать непрошеного этого спасителя, если бы только могли дотянуться до него сквозь дым ее сознания. Они давится смехом, она рыданиями, всё как всегда. По старым, проржавевшим уже рельсам моста над пропастью. Когда же уже удастся ей подпилить опоры..
Их обливает дождь, проливной, безутешный. Над ними громыхает и сверкает, глушит, ослепляет. И не понять, то ли ликует природа, то ли вместе с ней оплакивает несостоявшееся падение в рай. Она не чувствует ледяных капель по спине. Не чувствует, как липнут к лицу волосы. Не чувствует пальцев на затылке. Замечает только, что ослабли цепкие наручники. Что есть еще шанс.
Но нет уже сил. Она дергается назад, но слишком мало в этот жест вложено желания спастись. Она смотрит в тёмные глаза напротив и кричит в пустоту оскорбления. Козел. Бездушная скотина. Кто тебя звал. Зачем. За что.. Бесконечный поток брани. Она бьет кулаками его в грудь. Глухой звук, как в пустую бочку. Бесполезный. Не дающий облегчения. А на воспаленных гневом и отчаянием щеках слезы смешиваются с водой, пропитанной озоном и выхлопными газами. Теряются в бесконечном потоке. Растворяются, как растворяется сейчас она сама в этом спасении. И кажется, что вместе с водой смывается она сама. Тощая, несчастная, вымученная. Бесполезная и ненужная никому в этой чертовой жизни. Никому, кроме тех, что сейчас от счастья грызут за запястья. Еще несколько минут и останутся только бесполезные руины фундамента с залитым в бетон костями. Только пустота.
Слишком больно смотреть, как рушатся надежды. И тот, кто готов это вынести, либо дьявол, либо сам бог. Она знает, но не хочет уже разбираться, кто там перед ней. Она опускается руки и стекает на шершавый шифер дождевой водой. Закрывает глаза и рисует круги неслучившейся смерти. Вязнет в этом надсадном отчаянии, как в зыбучих песках. Песчинки неприятно колют щеку. Кусают плечо и голые руки.
А где-то внизу опускают мокрые от дождя лица разочарованные зрители. Плюют под ноги такими же несбывшимися надеждами. Несостоявшимся зрелищем. Расходятся под своими черными зонтами. Только самые стойкие и наивные еще держатся. Расступаются перед полицейской машиной и скорой. Показывают на подъезд. Пожимают плечами на требование уйти. Топчат усталыми ботинками ее нелепые эскизы. Расчерченную бумагу. Недавние кошмары. И только один наклонился, чтобы поднять расплывающейся тушью чей-то оскал. Поднять, всмотреться и выбросить в урну, вздрогнув, как от чумы.

+3

5

Если до конца продумать все, выгнав из закоулков сознания гадкие мысли о тщете (или не тщете) всего сущего и прочих жизненных мелочах, роящихся в голове, будто пчелы, шмели и оводы. Выгнать все и оставить только одну звенящую пустоту... Тогда-то и начинает в висок долбить мысль следующего содержания... А зачем он ее отдернул от пропасти? Пусть бы она нырнула в разверзнувшуюся под ногами бездну, прямиком, если верить Данте, на седьмой круг, где нет солнца, острые камни и искореженные невесть какими болезнями деревья с заточенными душами самоубийц... Пусть бы там за нее никто бы уже не помолился бы никогда, не спас бы, она больше не увидела никогда солнца... Зато в этом реальном Аду все бы закончилось. Мозг освободился бы от путаниц между реальностью и иллюзией, в горле воображения торчала бы кочерга, а грудь галлюцинации пробита навылет. Монстры бы ожили или умерли... Неважно. Неважно в каком пространстве и вселенной оказываемся мы после самовольного лишения себя жизни не в свой срок! Зачем ты спас ее, Джастин? Может быть, так было надо... Но! Чем ты-то лучше в конце концов? Ты сам, едва твой мир падает обломками, обнажая высохшую пустыню, что теперь вместо того искусственного дендрария, который ты так тщательно возводил, сам спешишь со слезами на глазах воображать... А какого это? Раскинуть руки крестом и лететь, обгоняя возможность сделать последний в жизни глоток воздуха? Ничем ты не лучше. Ты сам - самоубийца из разряда тех, что стоит на берегу моря на самой высокой из скал на многие мили вокруг, а вместо горячего асфальта внизу - глубина темного моря. Сам над собою насильник, пусть и сто сорок раз несостоявшийся.
Одна мелькнувшая в ослепительной вспышке мысль, и он словно бы слепой и глухой, только растворились последние слова в раскатах грома. Капли дождя острыми кольями бьют спину, стараясь покрошить тело в очень дырявый винегрет. А спасенная его-не-его душа бьется в его неимоверно костлявых руках, стучась обломками своих крыльев о такую внезапно надежную клетку из чужой плоти. Он не слышит чужих гневных слов, произнесенных жестко, летящих в лицо точно пули, выпущенные из дула в упор. Только вот эти пули у него и так в голове, произносимые его собственным голосом. Правда, довольно скоро непрошеное-незваное состояние истукана стало вымываться из глаз дождем, теперь он слышит ее, отчаянную, пойманную, насильно возвращенную в бренную реальность. Ее руки-крылья бесполезно долбят в грудь, заставляя болезненно морщиться и ослабить, едва ли не убрать прочь, хватку рук.  Кажется, в груди его с каждым ударом чужих сжатых, но тем не менее довольно острых, маленьких кулачков поднимается черная волна гнева, такая же огромная, как в штормовом море. Он словно бы и ростом выше и страшнее. Теперь он - гром. Теперь он - молния и огонь. Он кричит ей в лицо, что дура она бестолковая, хватая за локти, мешая дернуться снова к краю крыши и встряхивая как куклу. От него пахнет горькой полынью и озоном, от нее - трупно-васильковым и алкоголем. Совершенство двух призраков мира на крыше Нью-Йорка.
Бам.
Еще один удар поглощен кожей, он отпускает ее локти, медленно, точно в немом ролике. Смотрит, не мигая в ее распахнутые глаза цвета неба, исторгающие из глубины души слезы горькие, как чешская настойка на травах, смешанные в равных пропорциях с ненавистью. Удар сердца, секунда в вечности, белокурый бескрылый ангел стекает по вертикальной прямой вниз, на пол, залитый водой уже на пару миллиметров, красиво, точно это ее слезы устилали крышу без конца и края, поднимаясь паром от слишком горячей крыши. Он смотрит на нее, теперь молчит, склонив голову. Пусть плачет. Он не знает и знать вряд ли захочет, что толкнуло девушку шагнуть к звездам. Не сегодня, так завтра ведь может повторить. Но это уже не его смена. Джастин сделает, что нужно сейчас, но не завтра, не послезавтра и не через месяц. В голове у него симфония дождя на ненавистном фортепиано смешивается с тонкой рыдающей фигурой у его ног, рисующей тонкими пальцами по шершавой поверхности крыши.
А воды все больше и гуще в этом воздухе, гром навис совсем низко над головами, вынуждая инстинктивно желать стать хоть как-то поменьше ростом. Еще меньше. А что же там внизу? Разочарованные зеваки расходятся, и ничего не было бы примечательного в улице, по которой шуршали листы с чужими набросками, если бы внизу не зачирикали бы сирены полицейской машины, вызванной невесть каким доброхотом. Похлеще Джастина, по ходу дела был объект. Сирена, слишком агрессивно вторгавшаяся в мозг и распиливающая его на кубики "Лего", вынудила ирландца метнуться к краю крыши, посмотреть насколько все дурно. Крик "Вот он!!!" точно доказал, что все реально очень плохо. Черт, черт, черт. Не любил Джастин изъясняться со служителями закона. Надо сматываться и срочно. Шаг, другой.
Ай, блять!
Он возвращается обратно на те же два шага, склоняется над девушкой, тронув беспардонно за плечо.
- Идем, сailнn amaideach.. Наше время закончилось, больше нельзя здесь рассиживаться.
Не дожидаясь ответа, против ее воли опять (пусть хоть ужом извивается), подхватывает на руки легкое тело и потащил прочь с крыши. Если ее загребут в психушку на три дня в принудительном порядке, а еще и его за компанию... Это, короче ничем не лучше, чем прерванное самоубийство.
- Эй, эй! Ты в какой квартире живешь? Нам смотаться надо срочно на нейтральную территорию.
Он стремительно сбегал по этажам пешком, упорно не спуская белокурую девушку с рук (хотя и устал). Главное не пользоваться лифтом. Услышат. Увидят.
Засекут.
Твою-то мать и тонну кирпичей на головы этих... Лучше бы на крышу лезли, а не копов вызывали!

Отредактировано Justin Grendall (31.08.2017 12:11:18)

+1

6

Она не знает, сколько прошло секунд или минут. Сколько тысяч капель рассыпалось бисером по распаренной наждачке крыши. Сколько раз там внизу произнесли имя человека, чьего возвращения ждут все с начала времён. И сколько шагов по вставшей над асфальтом водой успеет он сделать прежде, чем оступится под натиском противника. Перед ядовито радостным тявканьем грязных, облезших шавок с провалом глазниц. Перед праздником несбывшейся смерти и не оканчивающегося кошмара. Она знает лишь миллиарды черных солнц, что ждут её, зовут к себе, что указывают путь.
Но её время закончилось.
Они отправляются в противоположном направлении.
Чертов спаситель бросается к краю крыши, оставляет её в покое. И в первом вдохе есть какой-то горьковатый привкус свободы. Но она не может даже поднять головы. Под отяжелевшими веками мертвые моря, просоленные дамбы. Размытый временем известняк, что не справляется с толщей горя.
Ее хватают сначала за руку, потом за плечи. Отрывают от земли, тащат вверх. На шифере остаются лишь ошмётки пригоревшей кожи. Обуглившиеся надежды.
Слезы неба прекращают жечь ударами по голым рукам. Остаются только её собственные, неспособные уже залить этот дом. Не готовые течь водопадами по лестнице. Она лишь перебирает ногами, чтобы не потеряться совсем. Но спотыкается всё время о мокрые спины, о тощие лапы. Она впивается пальцами в плечи, падая в пустоту. Но вдруг осознает, что её крепко держат. Держат в руках. Спешно, суетливо, но заботливо и бережно. Как ребенка, как невесту. Ревнивое ворчание слышит за спиной, но они пока терпят. Они держатся, они не могут ранить своего спасителя. Не сегодня.
А она несмышленым котёнком утыкается в шею. Мокрыми волосами по вдрызг промерзшей футболке. Виском чувствует, как дрожат чужие мышцы, как впиваются в воздух кости. Такое забытое, слишком уютное.
В небе очередной взрыв, сверкает неспетая нота. Бросается наотмашь сквозь окошки этой клетки. Сто двадцать медленных ступеней. За ними тьма.
Она тихо шепчет - стой, здесь налево. Она ориентируется на звук затихающей фуги, на последние аккорды. Она не может отделаться от чувства неотвратимой погони. Холодный скрежет лифта, сдержанное дыхание в четырех стенах – они все пришли за ее жизнью. Но ее жизнь теперь в других руках.
Дверь в ее квартиру приоткрыта. Сквозь распахнутые окна на рисунки хлещет дождь. Разлитое вино розоватыми разводами покрывает бумагу и пол. Блестит вспышка молнии на осколках. Здесь все выглядит так, будто буря прошла уже. Но стекла все еще дорожат. А в перерывах между раскатами слышно шуршащую по центру пластинки иглу. Как пульс. Как молитва.
Ее спускают вниз, босыми пальцами по полу. Она впивается тут же в стену. Стена впивается в пальцы. Сквозняком захлопывает за спиной дверь. А может, чужими руками. Эхо разносится по всем пролетам. Выдает их с потрохами. Но какое ей дело.
- Меня ждали миллиарды черных солнц, – ее голос сочится сипло сцеженный с ран. Его ответы смешаны медом и порохом.
Вокруг шепчут о том, что в городах случились революции. Что улицы залило кровью. Она верит, слышит этот плеск по асфальту. Но она остается безучастна. Какое ей дело до чужих потрясений.
Вокруг нее маячит чья-то фигура, к которой безудержно тянет. Кто-то сильнее нее. Кто-то выше. Кто-то лучше. Она смотрит на свои колени и шипит коброй, когда с волос на ссадины капают острые и ледяные.
По этим же каплям их уже нашли, уже поджидают за дверью. Только поверни ручку и они как на ладони. Но служители мира и любви учтиво жмут кнопку звонка. Минуту. Две. Ждут.
Она сидит на шатающейся табуретке, смотрит в пустоту. Пальцами машинально отдирает взмокшую этикетку. Она слезает, как омертвевшая кожа. Собирается комочками на полу. Ей нужно закрыть дверь в комнату, запереть все бумаги. Ей нужно выставить всех из квартиры, включая себя. Но она может только тереть глаза и щеки. Пытаться сделать терпкий глоток. Её ждали миллиарды черных солнц, но она самым пошлым образом свернула не туда. Отправилась в противоположном направлении.
Звонок давно сломан. Слышно только брань и шуршание формы. Нетерпеливое переминание с ноги на ногу.
Ей не страшно ничуть. Она знает - спасет хриплое выжидание ее чумных зверей. Их напряженные мышцы и зубы, готовые рвать плоть, стоит только нежданному гостю переступить порог.
Но ты, незваный спаситель, смейся, играй, будь богом и дураком. Твои партитуры – ее распятие до утра.
Ее ждали, но она туда не пошла. Или отправились в ровно противоположном направлении.

+2

7

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Это сон, кошмарный длинный сон, медленный, слишком плотный, раскаленный, как игла над открытым огнем. Он чувствовал, как бьется в глотке отбивающее безумную чечетку паникующее сердце. Страх. Пронзающий, оковывающий, липкий. Заставляющий летать безумным мотыльком от стены к стене, биться почти о них телом, слепнуть в навалившейся темноте, что-то суетливо кричать. Догонят, поймают! Надо бежать! Тело на руках невесомое, жалкое, скрюченное. Изуродованное его собственными руками. Перед глазами до сих пор рассыпаются в стороны, опускаются на раскаленный шифер, обугливаются и развеиваются пеплом ее вырванные с корнем крылья (хотя может быть это искры от вспышек молний, кто знает). Жалко. Конечно, жалко. Он ведь тоже любит летать. Хотя нет, не любит. Мечтает. Взлететь птицей над морем, мчась к горизонту, кричать тонко-тонко бесконечную песнь. Глупости все это. Наваждения. Дурацкие сказки. Нужно жить в реальном мире. А в этой материи на руках девичье тело, уткнувшееся носом в его шею, размазывающее жгучую соль слез и дождя по коже. Темно, слишком темно после грозового светопредставления, мигающего в глазах настолько яркими всполохами, что зрение не торопилось возвращаться. Двести ступеней вниз. Гензель и Гретель оставляют алмазные капли следов за собой. Он успокаивается, идет наитием, а может быть, и по указаниям, которые шептал чужой надломленный голос, вливаясь неприятным шелестом в ухо.
Налево.
Дверь приоткрыта. Ее качает туда-сюда, вырывает негромкую какофонию скрежета. А в квартире сквозняк гуляет и воет, веселится порывами, хлопает окнами, шуршит бумагами по всей комнате, которую заливает дождем. Какой беспорядок. Звуки мешаются в голове, бьются и звенят, мешая думать, заставляя впасть в оцепенение. Нет, нет. Нельзя. Очнись и напряги голову, Эрналия. Он спускает свою ношу с рук, которая все таким же скрюченным и жалким существом сползла по стене, впиваясь в нее пальцами, почти ломая ногти. Захлопывается дверь. Слишком громко, волосы встают дыбом моментально, как в дурацких японских мультиках, пальцы резко напрягаются, по-птичьи ломаясь. Замки, задвижки, что угодно.
Здесь никого нет. Никого нет. Не идите за нами, это тот самый квест в хоррор-игре, где напарника убивают!
- Ладно, к черту. Где полотенца?
Он носится по квартире, ничем не отличаясь от давешнего сквозняка. Захлопывается окно до звона стекол, убираются осколки от битого бокала… или бутылки… Хрен знает! Неважно! Он суетливо собирает рисунки, отряхивает от воды и розоватых разводов. Вино? Очень похоже. Так может она пьяная на крыше торчала? Ох, какое хорошее оправдание! Надо воспользоваться. Бутылку припрятать на случай кризиса. Бумаги он ошибочно складывает стопкой, скользя взглядом поверхностно по их содержанию, какому-то мучительно кошмарному, черному и зубастому. Точно по третьему разу перечитывал книжки Лафкрафта. Не надо их видеть. Переворачивает лицом вниз. Прячет. Отчего, блять, такая забота? От чего это вдруг так суетиться вокруг незнакомого человека, которому свести счеты с жизнью помешал? Сам-то ты кричал и злился, когда тебя выдергивали от очередного пера, летящего точно в твое уклеенное заплатками сердце. Так какого же хера, Эрналия?
Нет ответа, он досадливо отмахивается от своего же внутреннего голоса, обладающего тембром и тональностью Азазелло, как от надоедливо жужжащей мухи. Не в ладах он с ним в последнее время. Одно сплошное несогласие.
- Молчи лучше, несчастная. – он отмахивается от ее "черных солнц", садится напротив, накидывает ей на волосы полотенце, добровольно-принудительно высушивая, смахивая лишнюю воду. – Сделай вид, что ты пьяная, прошу тебя. Так мне поверят, и тебя на трое суток не закроют до выяснения обстоятельств. Слышишь меня? Где у тебя перекись, надо колени и руки твои обработать после этого блядского шифера.
Наверное, он говорит слишком громко. Наверное, по звуку двери их услышали. Наверное, по дорожке из дождевых слез их все же нашли. По двери с другой стороны ударил кулак, как смертельный приговор, как движение лезвия гильотины к шее. Он вздрагивает так, что почти сшибает табуретку-насест, на которой теперь сутулилась спасенная девочка, потягивая огненный виноградный сок из емкости, которую Джес не успел спрятать.
- Откуда у тебя опять вино? Черт возьми, не смей.
Отбирает бутылку, старается делать вид, что глухой. Еще удар. Блин, еще чуть-чуть, и дверь содрогнется под натиском чужого плеча.
- Я сейчас!
Он взвешивает в руке отобранное, выливает половину того, что было в раковину. Идет на негнущихся ногах к двери, шарит по карманам, отцепляя кошелек от цепочки. Дверь скрипнула, отворяясь. Добрый день вам, милейшие. Улыбается натянуто, жалко, как подстреленный воробей, старается сфокусировать внимание больших дяденек на себе, чтоб они поменьше глядели через плечо, где на качающейся табуретке сидел неумерший сегодня призрак. Выходит из рук вон плохо. Приходится придумывать легенду, изо всех сил контролируя собственный голос, что бедную девочку бросил гадкий мальчик после стольких лет отношений, приплел разбитые мечты о свадьбе, о слишком большом количестве вина. Вот, смотрите, видите, половина бутылки. Ах, паспорт? Да вот он. Дело завершается Бенджамином Франклином и его пятью братьями-близнецами, дверь снова закрывается обратно. Надолго ли, блять? Он прижимается к ней содрогающимся позвоночником. Из глотки сипло вылетает частое дыхание. Колени трясутся. Вот ведь пронесло. Он, шатаясь, бредет к ней обратно, возвращает бутылку, пальцами скользит по мокрому листку, подцепляя его, разглядывая.
- Забудь о черных солнцах. Это клише. А вот зеленое солнце… Уже интереснее? Что скажешь?
Еще один листок шуршит в пальцах.
- Что ты рисуешь? И да, я не нашел аптечку, где ее искать, если она у тебя все же есть?

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » tranquilize ‡флеш