http://co.forum4.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель

Амелия · Маргарет

На Манхэттене: апрель 2017 года.

Температура от +11°C до +17°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » tranquilize ‡флеш


tranquilize ‡флеш

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

acid rain, when Abel looked up at Cain

http://68.media.tumblr.com/ebd6d2a80e02785b9b1dac1046a45c35/tumblr_oiwhfm7D8E1st6b6vo1_1280.png
17 августа 2016 года
Джастин Грэндалл и Джэйн Салливан
на крыше Нью-Йорка

Отредактировано Jannie Sallivan (03.04.2017 18:22:57)

+1

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
скажите, если вы поняли мою душу
то почему не спасли

Один шаг до бездны.
В этом августе удушающе много накопилось токсинов в крови. Они бередили воспаленное сознание, кололи под шеей, чуть ниже ключицы. Поднимать градус больше было некуда, плыл асфальт, в нем утопали ноги. Такое лето, что даже ночью не отступает, ждет у порога. Стоит около каждого окна.
Она устала уже задыхаться. Ее вино штабелями темного стекла лежит в морозилке. Громыхает сухими красными костями и крошащимися пробками, когда открывает ящик. Пальцы чуть прилипают, примерзают к покрытой инеем бутылке. А потому хватает за горлышко всей ладонью.
Ее обделили в этой любви к летним забавам. К жаре, купанию, загару и прогулкам вечерами, что дают надежду на скорую осень. Да что там, ее обделили в любой любви. Но она уж отыграется. Бутылка каберне верит ей в этом безоговорочно. Ледяной каплей касается пальцев, целует легкой испариной. Целует и не знает, что внутри нее такой же лед. Такая же пустота и смерть. Окаменевшая кровь.
Сегодня настолько шумно, что не слышно даже близящихся раскатов грома. Не до мелочей, вроде капающей слюны ей, когда в ушах только крики и рвущаяся плоть. На темнеющих стенах квартиры пляшут свои дьявольские танцы огни свечей. Она хотела бы святым пламенем этим выжечь на груди спасительный крест. Спалить все свои отчаянные попытки вырваться из плена. Но сегодня за полотно ее души разразилась настоящая бойня. Кричи не кричи — ломаются когти, точатся клыки.
Она отбрасывает в сторону третью опустевшую. В удушающем воздухе стекло не громыхает, не звенит — мягко ложится на паркет. Ей разрывает уши Гайдн, громыхает и трещит, неспособный скрыть звуки драки. Скрипки замирают, замирают четыре залитых ненавистью глаза. Смотрят в упор, заставляют вжаться в угол. Джэйн молит их отвернуться, забыть о ней, но уже слишком поздно. Ободранные, в проплешинах лапы ступают по гладкому полу беззвучно, как будто не они сейчас со свистом и грохотом разрезал воздух. Слышно только хриплое дыхание, трупный смрад. Он уже окутывает, ногтями проводит по шее, шипит на ухо, вгрызаясь в мягкую мочку.
Она кричит в голос, срывая глотку. Она вскакивает и бежит, спотыкаясь о бутылки и брошенные вещи. Ее уже грызут за пятки, но разве имеет это какое-то значение, когда ключ в замке никак не хочет делать нужный оборот.
Сегодня она слабее, на один шаг от бездны.
Она захлопывает за собой дверь, дрожит всем телом. Теперь она снаружи, а они скребутся внутри. За грудиной, там, где и должны быть. Там, где еще может с ними бороться. Или сдружиться.
Она не знает, да и ни к чему ей, что по новостным сводкам штормовое предупреждение. Что в помещениях с мягкими белыми стенами волнуются безумцы, смеются и плачут, пока по коридорам снуют белые халаты. Грызут себе руки и затыкают уши. Они не глупцы, они знают — что-то грядет.
Она не знает, но тоже чувствует это. На свой лад, через свою призму. Чувствует, как прогрызают изнутри путь к свободе звери. Косматые и черные горы мышц и голода.
Она бросается прочь от бесполезной двери. Вверх на полтора этажа. Врывается во тьму слишком рано наступившей ночи. Падает в объятия первого глубокого раската. Обычно принимающий как свою, сегодня он брезгует. То ли слезами отчаяния, то ли рваными винными ранами.
Она скользит ладонями и коленями по шершавой, нагретой солнцем крыше. Здесь душит гудрон и жаренное мясо на чьей-то кухне. Здесь вспышка за вспышкой пытается встать на ноги. Но сердце не слушается, бьется не в такт, сводит судорогой тело. Она отчаянно пытается доползти до края, за которым, знает точно, ждет светлый мир.
Но ее цепляют за щиколотку, вонзаются подгнившими зубами. Обвивают всю ногу вверх  до бедра. И смеются. Ветер отрывает у нее этот бесячий смех, это гортанное клокотание, уносит прочь. Мокрой пощечиной возвращает в сознание. Поднимает с колен. Ветер тоже голоден, он знает, сколько ей осталось.
Всего один шаг до бездны.
Безучастное небо в последний раз томно зевает и закрывает глаза. Оно умывает руки, ничто больше не в его власти здесь. На город падают первые крупные капли. Прозрачные горошины. Ледяные до дрожи. Падая за шиворот, заставляют спешащих прохожих запрокидывать голову, как будто там, в беспросветной тьме, тикает таймер до ливня. Но там лишь белеет фигура, вздрагивает в крошащих Нью-Йорк вспышках. Над асфальтом стелется первый крик ужаса.
Она стоит на краю, покачивается и шепчет молитвы о прощении. Не своей души, но брата.
Ее за ноги цепляют все те, кто кромсал и терзал до того. Тянут назад, скулят и воют надсадно. Ничего, - говорит себе, - эти одни не останутся.
В сознании необъяснимая ясность, в горле непростительная трезвость. Внизу все больше зевак, забыв про грядущую бурю, ждут развязки.
Ветром распахивает окно ее квартиры, взметает вверх бумаги. Хватает их, забирает с собой. Под грохот литавр исчирканные листочки летят вниз под ее ногами. Как будто показывают пример, зовут: смотри, совсем не страшно.
Она не боится, нет. Не сомневается, полна решимости. Она слишком устала от тех оков, что и сейчас не дают сделать шаг. От пляски смерти в голове, от постоянных всхлипов в ушах. Одна против мира, слишком долго тянула за собой все расстройства и мрачные тени.
Один шаг до бездны. Звук сирены вдалеке. Немеют пальцы и подкашиваются колени.
Пора.

Отредактировано Jannie Sallivan (13.11.2016 22:43:06)

+8

3

[audio]http://pleer.com/tracks/5270388mzIJ[/audio]

Душный август. Что он забыл здесь в этот трижды проклятый месяц? Едва ли не все кошмары происходили в летний сезон с примкнувшим к нему началом осени. Джастин не любит август. Его сердце всегда начинает обратный отсчет до 4 сентября. Сейчас он, не задумавшись ни на секунду, скажет: осталось 18 дней до боли и кровавого водопада, заливающего грудь. Каждый год он должен был теперь показываться у кардиохирурга из-за этих невероятных приключений.
Джастин ненавидит август. Так же сильно он ненавидит и Нью-Йорк в этот месяц и старается не приезжать в Штаты. А тут... не хочешь - заставим... как говорится. У него наклюнулся довольно жирный контракт со студией звукозаписи и продюсерским центром. Динамить такие встречи попросту нельзя. А раз нельзя - так летишь, хотя на все эти дела времени будет потрачено от силы часа два-три. Радует только факт, что отсюда можно было убраться едва ли не ближайшим самолетом. Собственно, он так и спланировал, поэтому уже едет в машине до аэропорта, нигде не останавливаясь и не задерживаясь. Но по радио передают сводки о погоде, обещают гром с дождем. Любимая погода. Жестом он просит остановить машину, изъявляя свое желание погулять по Верхнему Вест-Сайду до Центрального парка. Сказано-сделано.
Но разве что-то может пойти не так?
- So you were condemned to insignificance,
did you really wanted to break it in two,
tell me, did you ever wanted to tear us apart,
I don't think so...

Мурлыкает он себе под нос свою же неторопливую песню, изображая пальцами перебор струн на гитаре. Шаг влево, шаг вправо. Снова влево. И так целых пять минут, стараясь не наступать на стыки плиток перед каким-то магазинчиком. Забавная детская игра: наступил на стык и умер. После такой "смерти" он все же решает двигаться дальше вперед. Душный день обступает его плотно, со всех сторон, шумом, гамом, спертым воздухом приближающегося дождя. Джастин возводит желтые глаза вверх... Сколько ждать? А тучи уже накрывают Манхэттен. Осталось лишь немного до того, чтоб вымокнуть до нитки и окончательно погрузиться в тоску августа, тяжелым каплями ртути уже собирающуюся на стенках сердца. Небо слишком синее, как его глаза. Манхэттен слишком жестокий, как его душа. Сколько можно тосковать по человеку, по сути своей, предавшему другого? Джастин не знает ответа на этот вопрос, задаваемый самому себе вот уже сотый раз. А сколько можно терзаться прочими чувствами вроде вины или ненависти? Наверное, уже бесконечно. Он бредет дальше. Навстречу громадной туче, которая несет в своем брюхе гром, молнии, острые линии дождя... От одного предвкушения наполненного озоном воздуха становится дурно.
- Скажите, ты когда-нибудь хотел разорвать нас на части? А я так не думаю... Все ошибки уже сделаны... - шепотом продолжает шептать он заученный до боли мотив.
Налетает ветер, вышибая из легких на секунду воздух. Мимо летит газета. А в голове музыка, шаг, прыжок, патетичный жест руками, тонкая улыбка. Вот на него уже глазеют как на сумасшедшего. А ему по кайфу. Шаг, еще шаг, до нового перекрестка. Еще один вдох, чтоб перебежать улицу на красный свет. Биение сердца в обратную сторону от десяти.  Нервы должны завестись до предела, до неравного счета, тогда будешь либо счастлив, либо несчастен. А солнце упрямо светит бельмом прямо в глаз, не желая быть зарезанным мрачными тучами. Эта борьба света с тенью, когда один другому насильно закрывает глаза, ранит, роняя за горизонт, была так увлекательна, что Джастин с размаху влетит в человека через секунду. Негромкое "Простите". Попытка просочиться дальше, чтоб выйти к краю парка снова. Но... Что-то не то.
Тут и там частоколом стоят люди, задрав головы вверх, что-то обсуждая, тыкая пальцами, кто-то, кажется, даже кричит. Что еще за холера? Подчиняясь общему зову так называемого "стада", он поднимает глаза вверх. Выше. Еще выше. Куда ж они смотрят.
Джастин забыл, как дышать.
Там далеко, с этой-то точки земли, видно светлую фигуру на краю стеклянно-бетонной многоэтажки, ухмыляющейся провалами окон и ждущей печального итога. Кажется, что кто-то снова кричит... Джастин не слышит. Почему все стоят или идут дальше? Почему никто ничего не делает? Из окна чей-то квартиры, насильно распахнутого порывом ветра-террориста сыплются листки бумаги. Не разберешь... То ли перьями, то ли снегом. А фигура наверху качается. Готова упасть. Джастин отчего-то знает это.
Шаг. Второй. Третий. Медленный, срывающийся в бег. Он торпедой врезается в людскую толпу, мешающую проникнуть в здание, расталкивая всех плечами и локтями. Он не кричит и не слышит чужих возмущенных криков. Только собственное сердце и вдохи. Подъезд встретил его прохладой, духотой, легким запахом плесени и чьих-то крайне едких духов. Он бежит к лифту, тыкает на кнопки, как сумасшедший. А это инженерное проклятье не спешит, останавливается на каждом этаже, начиная с верхнего, словно издеваясь. Да чтоб тебя! Он бежит к лестнице. Много этажей? Не проблема! Джастин летит вверх, перепрыгивая разом через три ступеньки, выше, выше, пока не кончатся силы, пока он не увидит трижды проклятый лифт. Он выдернет оттуда какого-то мужика, обматерившего его напоследок и обозвавшим чем-то вроде наркомана, пролетит вверх пять последних этажей. Найдет выход на крышу, где все раскаленное и едва ли не плавится, грозясь затянуть обувь и ноги в горячий Ад. Почему дверь закрыта? Ох, нет. Она просто захлопнута!
Рывок. Удар железа о бетон, совпавший с раскатом грома.
Сумрак, резанувший по глазам.
Крик, сильный и немножко злой.
- Взгляни на меня!
Она вздрогнет. Она обернется ровно тогда, когда первые капли разобьются бриллиантовыми слезами о крышу. Но Джастин не будет ждать этого томного момента, который бывает разве что в сопливых произведениях кино или литературы. Он, словно в тягучем кошмаре, разрывая путы густой атмосферы, побежит к ней, дотянется вовремя, не давая шанса качнуться вперед, сожмет ее тоненькое запястье в кольцо своих цепких острых пальцев и дернет к себе. Насильно. Грубо. Чтоб она упала прямиком в его объятия. А он сожмет ей руки так сильно, что на следующий день точно будут синюшные разводы и будет злобно-отчаянно говорить. Словно заученно.
- Тысяча миль отсюда на север, там нет ни звона, ни слова молитвы, ни заповедей, ни правил, ни жестких законов. Подумала бы, дурочка. Кто сейчас выживет - покажет лето. Это будем я и ты. Весь этот мир, к сожалению, боль. Я понимаю эту боль, как и утраты, досады, страдания. Только вот куда ты сейчас собралась и зачем? В небеса? Ну, уж нет. Там нет ничего кроме разреженного воздуха, и нет никакой возможности сделать даже самый маленький вдох. Оставь все свои мысли Ты не боишься ничего… Ни ножей, что тепло и мягко вонзаются под сердце… Ни монстров из шкафа... Ни чего-либо еще. Ты слышишь меня? Если хочешь что-то пережить - кричи. Ударь! Закати истерику! Разбитые ладони подарят тебе покой...
Последнее слово тонет в громовом раскате. Полил дождь, прохладный, успокаивающий, забирающийся под одежду и ласково касающийся нервов. Он смоет агонию жаркого дня и кошмарной ошибки, дотронется до сердца, заставит слезы пролиться из того самого озера, что спрятан за стеклянными шариками глаз.
А пальцы спасителя (или карателя?) утонут в чужих, промокших насквозь волосах на затылке, прижимая заплаканное и напуганное лицо к своей груди.
Уже молча.
Все.

+2

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Раскат грома летит над крышами, тешится, глумится. Хохочет в голос над её маленькой жизнью. Её вечные спутники скулят и расползаются по углам. Они чувствуют силу, ощущают мощь, против которой им не выстоять никогда. Они перебирают напоследок все ниточки, все маленькие струны, за которые так уверенно дергали все эти годы. Но ничего не работало. Ни одно воспоминание, ни один тычок под ребра, туда, где всегда болят старые переломы, не давал результата. Решение принято. Джэйн уверена. Джэйн почти свободна.
Она больна, давно, беспросветно и беспробудно. Неизлечимой порчей, неоперабельной опухолью. Ей нет спасения, сколько бы раз ни притаскивали к себе несостоявшиеся клиницисты ее полудохлых демонов. Возможно когда-то в детстве, если бы свернула она на ту тропинку, все было бы иначе. Если бы прислушалась к более высокоразвитым насекомым. Ступала бы по следу призраков рода. ДА и всего города в целом. Только сейчас это совсем уже не важно. Легкое прикосновение несостоявшегося настоящего. Поцелуй в щеку. Последнее прощай.
Она раскидывает руки крестом, который никогда не будет стоять над её могилой. Подается вперед. Ветер подхватывает послушное тело, обнимает по-отечески. Ласково, как никто и никогда. В голубых глазах, непростительно ясных и чистых собираются слезы.
Не мелькает в сознании ни жизнь её, ни нелепая смерть. Там кристальная белизна мыслей о лучшем, о чужом мире. В котором только свет и покой. Простая надежда.
Хлопает дверь, слышатся крик. Ее прерванный полет трепещет бабочкой на булавке. В запястье до грядущих синяков впиваются чьи-то пальцы. Ее дергают назад, вырывают из вспышки света. И она воет белугой. Воет, как та сирена, что спешит где-то соседними улицами. Бьется локтями, пытается вырваться. Все сломано. Снова все сломано. До последнего кирпичика.
Ей пытаются объяснить что-то, но куда ей до этого, мирского. У нее в голове литавры и скрипки. У нее в душе разбитое корыто. Она рыдает в голос, как ребенок над разбившейся вдребезги о кафель копилкой. Она пытается еще выбраться, но слишком крепко ее держат. Слишком сильно пригвоздили к этой жизни.
Сломано. Все.
Ее твари ликуют. Урчат и тявкают на разный лад. Для них все сложилось как надо, и они готовы до смерти облизывать непрошеного этого спасителя, если бы только могли дотянуться до него сквозь дым ее сознания. Они давится смехом, она рыданиями, всё как всегда. По старым, проржавевшим уже рельсам моста над пропастью. Когда же уже удастся ей подпилить опоры..
Их обливает дождь, проливной, безутешный. Над ними громыхает и сверкает, глушит, ослепляет. И не понять, то ли ликует природа, то ли вместе с ней оплакивает несостоявшееся падение в рай. Она не чувствует ледяных капель по спине. Не чувствует, как липнут к лицу волосы. Не чувствует пальцев на затылке. Замечает только, что ослабли цепкие наручники. Что есть еще шанс.
Но нет уже сил. Она дергается назад, но слишком мало в этот жест вложено желания спастись. Она смотрит в тёмные глаза напротив и кричит в пустоту оскорбления. Козел. Бездушная скотина. Кто тебя звал. Зачем. За что.. Бесконечный поток брани. Она бьет кулаками его в грудь. Глухой звук, как в пустую бочку. Бесполезный. Не дающий облегчения. А на воспаленных гневом и отчаянием щеках слезы смешиваются с водой, пропитанной озоном и выхлопными газами. Теряются в бесконечном потоке. Растворяются, как растворяется сейчас она сама в этом спасении. И кажется, что вместе с водой смывается она сама. Тощая, несчастная, вымученная. Бесполезная и ненужная никому в этой чертовой жизни. Никому, кроме тех, что сейчас от счастья грызут за запястья. Еще несколько минут и останутся только бесполезные руины фундамента с залитым в бетон костями. Только пустота.
Слишком больно смотреть, как рушатся надежды. И тот, кто готов это вынести, либо дьявол, либо сам бог. Она знает, но не хочет уже разбираться, кто там перед ней. Она опускается руки и стекает на шершавый шифер дождевой водой. Закрывает глаза и рисует круги неслучившейся смерти. Вязнет в этом надсадном отчаянии, как в зыбучих песках. Песчинки неприятно колют щеку. Кусают плечо и голые руки.
А где-то внизу опускают мокрые от дождя лица разочарованные зрители. Плюют под ноги такими же несбывшимися надеждами. Несостоявшимся зрелищем. Расходятся под своими черными зонтами. Только самые стойкие и наивные еще держатся. Расступаются перед полицейской машиной и скорой. Показывают на подъезд. Пожимают плечами на требование уйти. Топчат усталыми ботинками ее нелепые эскизы. Расчерченную бумагу. Недавние кошмары. И только один наклонился, чтобы поднять расплывающейся тушью чей-то оскал. Поднять, всмотреться и выбросить в урну, вздрогнув, как от чумы.

+3

5

Если до конца продумать все, выгнав из закоулков сознания гадкие мысли о тщете (или не тщете) всего сущего и прочих жизненных мелочах, роящихся в голове, будто пчелы, шмели и оводы. Выгнать все и оставить только одну звенящую пустоту... Тогда-то и начинает в висок долбить мысль следующего содержания... А зачем он ее отдернул от пропасти? Пусть бы она нырнула в разверзнувшуюся под ногами бездну, прямиком, если верить Данте, на седьмой круг, где нет солнца, острые камни и искореженные невесть какими болезнями деревья с заточенными душами самоубийц... Пусть бы там за нее никто бы уже не помолился бы никогда, не спас бы, она больше не увидела никогда солнца... Зато в этом реальном Аду все бы закончилось. Мозг освободился бы от путаниц между реальностью и иллюзией, в горле воображения торчала бы кочерга, а грудь галлюцинации пробита навылет. Монстры бы ожили или умерли... Неважно. Неважно в каком пространстве и вселенной оказываемся мы после самовольного лишения себя жизни не в свой срок! Зачем ты спас ее, Джастин? Может быть, так было надо... Но! Чем ты-то лучше в конце концов? Ты сам, едва твой мир падает обломками, обнажая высохшую пустыню, что теперь вместо того искусственного дендрария, который ты так тщательно возводил, сам спешишь со слезами на глазах воображать... А какого это? Раскинуть руки крестом и лететь, обгоняя возможность сделать последний в жизни глоток воздуха? Ничем ты не лучше. Ты сам - самоубийца из разряда тех, что стоит на берегу моря на самой высокой из скал на многие мили вокруг, а вместо горячего асфальта внизу - глубина темного моря. Сам над собою насильник, пусть и сто сорок раз несостоявшийся.
Одна мелькнувшая в ослепительной вспышке мысль, и он словно бы слепой и глухой, только растворились последние слова в раскатах грома. Капли дождя острыми кольями бьют спину, стараясь покрошить тело в очень дырявый винегрет. А спасенная его-не-его душа бьется в его неимоверно костлявых руках, стучась обломками своих крыльев о такую внезапно надежную клетку из чужой плоти. Он не слышит чужих гневных слов, произнесенных жестко, летящих в лицо точно пули, выпущенные из дула в упор. Только вот эти пули у него и так в голове, произносимые его собственным голосом. Правда, довольно скоро непрошеное-незваное состояние истукана стало вымываться из глаз дождем, теперь он слышит ее, отчаянную, пойманную, насильно возвращенную в бренную реальность. Ее руки-крылья бесполезно долбят в грудь, заставляя болезненно морщиться и ослабить, едва ли не убрать прочь, хватку рук.  Кажется, в груди его с каждым ударом чужих сжатых, но тем не менее довольно острых, маленьких кулачков поднимается черная волна гнева, такая же огромная, как в штормовом море. Он словно бы и ростом выше и страшнее. Теперь он - гром. Теперь он - молния и огонь. Он кричит ей в лицо, что дура она бестолковая, хватая за локти, мешая дернуться снова к краю крыши и встряхивая как куклу. От него пахнет горькой полынью и озоном, от нее - трупно-васильковым и алкоголем. Совершенство двух призраков мира на крыше Нью-Йорка.
Бам.
Еще один удар поглощен кожей, он отпускает ее локти, медленно, точно в немом ролике. Смотрит, не мигая в ее распахнутые глаза цвета неба, исторгающие из глубины души слезы горькие, как чешская настойка на травах, смешанные в равных пропорциях с ненавистью. Удар сердца, секунда в вечности, белокурый бескрылый ангел стекает по вертикальной прямой вниз, на пол, залитый водой уже на пару миллиметров, красиво, точно это ее слезы устилали крышу без конца и края, поднимаясь паром от слишком горячей крыши. Он смотрит на нее, теперь молчит, склонив голову. Пусть плачет. Он не знает и знать вряд ли захочет, что толкнуло девушку шагнуть к звездам. Не сегодня, так завтра ведь может повторить. Но это уже не его смена. Джастин сделает, что нужно сейчас, но не завтра, не послезавтра и не через месяц. В голове у него симфония дождя на ненавистном фортепиано смешивается с тонкой рыдающей фигурой у его ног, рисующей тонкими пальцами по шершавой поверхности крыши.
А воды все больше и гуще в этом воздухе, гром навис совсем низко над головами, вынуждая инстинктивно желать стать хоть как-то поменьше ростом. Еще меньше. А что же там внизу? Разочарованные зеваки расходятся, и ничего не было бы примечательного в улице, по которой шуршали листы с чужими набросками, если бы внизу не зачирикали бы сирены полицейской машины, вызванной невесть каким доброхотом. Похлеще Джастина, по ходу дела был объект. Сирена, слишком агрессивно вторгавшаяся в мозг и распиливающая его на кубили "Лего", вынудила ирландца метнуться к краю крыши, посмотреть насколько все дурно. Крик "Вот он!!!" точно доказал, что все реально очень плохо. Черт, черт, черт. Не любил Джастин изъясняться со служителями закона. Надо сматываться и срочно. Шаг, другой.
Ай, блять!
Он возвращается обратно на те же два шага, склоняется над девушкой, тронув беспардонно за плечо.
- Идем, сailín amaideach.. Наше время закончилось, больше нельзя здесь рассиживаться.
Не дожидаясь ответа, против ее воли опять (пусть хоть ужом извивается), подхватывает на руки легкое тело и потащил прочь с крыши. Если ее загребут в психушку на три дня в принудительном порядке, а еще и его за компанию... Это, короче ничем не лучше, чем прерванное самоубийство.
- Эй, эй! Ты в какой квартире живешь? Нам смотаться надо срочно на нейтральную территорию.
Он стремительно сбегал по этажам пешком, упорно не спуская белокурую девушку с рук (хотя и устал). Главное не пользоваться лифтом. Услышат. Увидят.
Засекут.
Твою-то мать и тонну кирпичей на головы этих... Лучше бы на крышу лезли, а не копов вызывали!

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » tranquilize ‡флеш