http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель

Алесса · Маргарет

На Манхэттене: июль 2017 года.

Температура от +25°C до +31°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Houston, we have a problem ‡флеш


Houston, we have a problem ‡флеш

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

http://funkyimg.com/i/2jM5t.gif http://funkyimg.com/i/2jM5u.gif http://funkyimg.com/i/2jM5v.gif http://funkyimg.com/i/2jM5s.gif
Время и дата:
весна 2016, май — ...
Декорации:
ресторан «Квантум», Нью-Йорк
Герои:
Douglas Lamb, Elias Houston
Краткий сюжет:
и день за днем почти одно и то же: доведенные до автоматизма действия, работа, приносящая удовольствие или не делающая этого работа, заботы, новые шаги вперед. И сквозь будни крадется прошлое, просачиваясь воспоминаниями событий минувших лет...

Отредактировано Elias Houston (17.11.2016 11:00:04)

+1

2

На кухне не замечаешь течения времени: все несется бурно и стремительно под похлюпывающие звуки испаряющегося томатного соуса. Куски, крошки, остатки – точно нетерпеливо отщипываешь всего понемногу, нахватавшись еще до начала трапезы, а потом с кислым лимонным видом отказываешься от супа. Правда, иной раз, ненадолго замираешь в тупом блаженном оцепенении, издалека слыша закипающую под крышкой кастрюли воду, куда вскоре закинут живых омаров, брызгающее в разные стороны разогретое масло, выпрыгивающий из кондитерского шприца на золотой бисквит заварной крем, такие особенные звуки, от лязга столовых приборов до перешептываний персонала – неповторимое поглощение сладковатого, но вместе с тем острого счастья. Но все же чаще, в окружении шума и суеты метящихся поваров, без передышки бродишь по кухне и залу.
С торжественным и строгим видом, не лишенным приветливой улыбки, любил Дуглас выходить к гостям и справляться о том, как они проводят время. И всякий раз появление его походило на финальный поклон актеров под аплодисменты зрителей. Вот и сейчас, стоя между столиками посередине зала, Лэмб беседовал с одним из клиентов, поднявшимся к нему навстречу.
На нехватку посетителей жаловаться не приходилось. За столиками много людей, все громко ели и разговаривали, каждый из них казался великолепным в своем вечернем наряде, красивым и надменным. Они тайком отрывали глаза от тарелок, внимая шагам шеф-повара, ловили его взгляды, сияя в тени роскоши интерьера. Дуглас без стеснения наслаждался ощущением превосходства в окружении свиты персонала, коим он повелевал как дирижер оркестром. Очередь в ресторан, должно быть, начиналась еще на улице. У входа томились голодные зеваки, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, мечтая скорее усесться за столик. Они дышали друг другу в спины подобно шпротам в консервной банке, плавающим в жирном масле с ароматом чеснока.
Провожая сытого визитера обратно к столу, Лэмб приобнял его за плечи, с улыбкой глядя по сторонам.
«Квантум», несмотря на принадлежность к передовой новой кухни, внешне напоминал заведение прошлого века, оформленное с чрезмерной помпезностью и пышностью: деревянный исшарканный паркет, знававший обувь господ столетней давности, нежно коралловые обои с золотыми узорами, темные бархатные шторы от пола до потолка, в золоченых рамках оригиналы известных пейзажей и натюрмортов. Большие тяжелые тарелки, серебряные столовые приборы и идеально отглаженные скатерти. На каждом овальном столике стоял миниатюрный букет из свежих цветов, пара вытянутых белых свечей и плетеная тарелочка с крупно разорванной чиабаттой, чей хруст корочки идеально сочетался с нежным облачным мякишем.   
На обрюзгшем лице женщины, сидевшей неподалеку, скользнула улыбка. Можно было даже заметить, как наигранно обиженно надулись ее щеки, словно бы говоря «как вы могли обойти меня стороной?». Лэмб, наконец, заметил Флоренсию Мадригаль и тепло улыбнулся широкой искренней улыбкой, непременно вызывающей морщины в уголках глаз и глубокие носогубные складки. С присущей непринужденностью нагнулся вперед, по-дружески прикасаясь губами к ее ладони, пропахшей дорогими духами.
Добрый вечер, – начал Дуглас, опершись руками о спинку свободного стула. – Очень рад встречи. Замечательно выглядите.
Я в Нью-Йорке проездом…, – она с трудом выбирала слова из скудного списка известных ей английских слов. – Хотела поесть у вас перед отъездом.
Несмотря на возраст, а по слухам ей давно за шестьдесят, у нее крепкое тело, длинные ноги и по-прежнему упругая грудь, которую Флоренсия предпочитала не скрывать. Темные волосы с закрашенными седыми прядями едва доходили до плеч. Глаза у нее темно-зеленые и водянистые, на загорелом лице поблескивала пудра, а сильные руки были покрыты пигментными пятнами. Она открыто улыбалась, ничуть не стесняясь желтоватых из-за курения зубов, смотрела прямо в глаза и крутила в руке бокал с красным вином.
Лэмб приподнял брови, заглянув в глаза гостье, и произнес:
Надеюсь, мы вас не разочаровали.
Ha sido muy sabroso! Воскликнула торжествующе Мадригаль.
Когда латиноамериканка уезжала, Дуглас едва не поддался безумному желанию: ему захотелось отбросить фартук у всех на глазах и сорваться в Буэнос-Айрес. Но, очнувшись, с учтивым поклоном принял сунутые в руку приглашения на концерт.
Он пританцовывал, возвращаясь на кухню между рядами столиков, пританцовывал с вальяжной поступью, едва не столкнувшись с менеджером.

В тот день его первое воспоминание об Элиасе, помнит тот вечер, в руках у него был стакан с виски, и он думал, что сможет завоевать весь мир. Но потом буйство во рту прекратилось, к нёбу, языку и слизистой оболочки вернулась чувствительность, лишь в солнечном сплетении продолжало растекаться тепло, и он понял – мир уже лежит у его ног. Хьюстоны старшие, отец и мать, долго уговаривали его придти к ним в гости, заверяя, что все вместе прекрасно проведут время. И вот Дуглас, набегом посещая Нью-Йорк, надевает фартук, а Роберт готовится ему помогать в приготовлении трески по-бискайски. В одной руке держит стакан с алкоголем, подаренным накануне, в другой замоченную соленую рыбу. Самому младшему из семьи было тогда не больше шестнадцати лет: высокий, бледный и худой с нелепой прической в стиле молодого Пола Маккартни, как и у любого подростка, волосы его казались грязными, жирная кожа была покрыта красноватыми прыщами, и он сторонился людей, во всяком случае, не особенно горел желанием спускаться на ужин. Когда Лэмб бывал на кухне, даже не возникало вопроса о том, кто здесь главный. Хозяева дома радостно подчинялись гостью. Они ставили две сковородки на огонь, нагревали их и сбрызгивали оливковым маслом, чтобы повар обжаривал куски трески с обеих сторон. Роберт, следуя распоряжениям друга, перекладывал подрумянившуюся рыбу, а сам Дуглас пытался разговорить Элиаса. Они усаживались за стол, приналегая на выпивку и еду, разговаривали обо все и ни о чем, шутили, смеялись и по-доброму подтрунивали друг над другом. И все текло хорошо, как по маслу, большая столовая, довольные сытые люди, звон бокалов, громкие тосты. И хотя трагические страсти яростной силой вспыхнули намного позже, зарождаться и развиваться раковые клетки Роберта начали уже тогда, в тот уютный по-семейному теплый вечер.

Пока атмосфера праздника царила в зале, где играла легкая классическая музыка, и нежное освещение наполняло помещение интимным уютом, в сердце ресторана, на кухне разворачивались боевые действия. Огромное помещение на редкость аскетичное и функциональное, напоминало стерильный медицинский кабинет с плоским ярким светом, белыми стенами, блестящими металлическими столами, плитами, сковородками, ножами, кастрюлями. Суетящиеся над газовыми и электрическими плитами, жаровыми шкафами, разделочным столом, пароконвектоматом повара точно проводили сложную операцию под звон ножей, громыхание кастрюлей и шкворчанье жира.   
С минуты открытия дверей ресторана и до самого его закрытия после уборки Дуглас крутился на кухне, наблюдая за приготовлением каждого заказа, подгонял поваров и строго проверял блюда, решая их судьбу подобно суровому судье.  Мишленовские звезды каменными плитами давили не только на него, но и на весь персонал обязательствами: назвался груздем, так полезай в кузов, то, что для других рутинная ошибка вроде убежавшего молока или плохо очищенных овощей, здесь считается преступлением. 
Свиная корейка на косточке почти карамелизировалась на сковородке и когда повар раскладывал по тарелкам поджаренный до темно-коричневой корочки соус и жир тянулись нитью подобно расплавленному сахару, стоило тыкнуть вилкой – нежное розовое мясо отходило от грубой кости. Тушеная говядина с овощами подавалась прямо в глубокой чугунной миске, когда попадала на стол, в ней еще булькал бульон, взрываясь крупными пузырями. Свиная рулька с квашеной капустой. Равиоли с начинкой из лобстера вместе с пюре из зеленого гороха – что бы вы ни заказали, будьте уверены мимо Лэмба ничего не прошло. Он стоял возле стойки, где повара передавали свои шедевры официантам, и проверял блюда, перед тем как они покидали кухню.
Не пойму, что это? Ошпарено произнес шеф-повар, глядя на растекшуюся по тарелки бежевую слизь. –Только не говорите, что так выглядит сабайон! Недовольно крикнул он, жестом отсылая блюдо обратно. – И каре ягненка не готово!Смотрите, какие огромные куски жира. Он еще даже не начал топиться. Переделайте.
Но остальные заказы на столик уже готовы, – запротестовал один из поваров, на что получил легкий, дружеский подзатыльник.
Хмурился и мрачнел, едва не злясь на менеджера, угораздило же так составить расписание. И тут его дымный взгляд остановился на жарком. Вдруг улыбнулся, махнув рукой в сторону зала, как бы говоря «вот это другое дело!». Но через мгновенье звериный рев вновь взорвался на кухне. Два официанта вернулись с подносами, объяснив возврат блюд несовпадением с заказом клиентов – как выяснилось, после короткого спора, они просто перепутали столики.
Опираясь на разделочный стол, Лэмб нагнул голову, впервые за день грубо выругавшись. Никто не смог разглядеть его лица, потому что смотрел на свои белоснежные тряпочные кеды. Но чувствовалось, он сильно разочарован и что-то рождалось из этого разочарования, внутри него непривычно роились злобные мысли. Наконец повернулся к Хьюстону, бросив на него вопросительный взгляд:
– Мне что ходить и сверять заказы? Выпрямившись, похрустел затекшими пальцами и добавил. – Живо наведи порядок.

Последние годы Дуглас снимал небольшую квартирку в Манхэттене у самого центрального парка. Раньше, еще в те времена, когда только переехал в Нью-Йорк, занимал жилой дом в пригороде, уютный и милый, но добираться до работы оказалось слишком хлопотно и затратно, и он снял на 5-ой авеню студию на семнадцатом этаже. Место очень тихое и спокойное, дом элегантный. Несмотря на то, что здешние дома не сильно отличаются от своих родственников, стоящих где-нибудь в Лондоне, Париже или Сиднее, район здесь совершенно иной, уникальна сама атмосфера. Все тут изыскано, ухожено и скромно. Он особенно любил квартиру еще и потому что ее отыскал его старый друг.
Зимой Лэмб предпочитал оставлять мотоцикл в гараже и передвигаться на общественном транспорте, изредка пользуясь услугами таксистов. Было около девяти, когда он поднялся из метро и направился вверх по восточной 72-ой стрит. Спеша по улице ощущал на своем лице бодрящую прохладу с мелкими крупинками снега. В руках нес два больших пакета, заполненных продуктами, в подмышке зажимал свернутый журнал. Ему всегда нравился доносящийся откуда-то издалека ветер, манящий своей свободой и безграничностью.
Войдя в дом, сразу же направился к стойке, за которой сидела консьержка в обществе охранника и бездомного кота, изредка греющегося в коридоре. Один из пакетов Дуглас передал пожилой женщине, с улыбкой смотрящей на него поверх квадратных очков.
Вы никогда про нас не забываете, – говорил лысый бугай, вынимая коробки и нетерпеливо заглядывая внутрь. – Какая красота! Восторженно вторила старая женщина, едва ли понимая, что перед ней ригатони с обжаренным лососем в томатном соусе.
Учуяв запах рыбы, черный кот с белыми пятнами на шее и хвосте, протяжно замяукал и стал нагло виться вокруг пакета.
В лифте Лэмб перевел дух и оттряхнул пальто от влаги. Поднимаясь вверх, он не удержался и оглядел себя в зеркале, пожалуй, волнуясь перед встречей чуть больше положенного. С младшим братом Роберта он назначил встречу еще две недели назад. Хотя обычно не любил заранее планировать вечера, предпочитая звонить друзьям в самый последний момент, заваливался куда-нибудь, но чаще приключения сами находили его. Дуглас не знал, во сколько освободится и поэтому предложил Элиасу взять ключи у консьержки, самостоятельно порыться в квартире в поисках вещей брата. И вот сейчас его охватило странное чувство одиночества и беспомощной обиды. В эту минуту он подумал о несправедливой смерти Хьюстона. Элиас – единственная ниточка, еще связывающая его с Робертом, с его другом и родственной душой, но он не видел парня много лет и не знал, чем все кончится.
Однако подвижная натура не разрешала долго придаваться горестным мыслям.
Он влетел в квартиру, но замер на пороге, будто не сразу узнал Элиаса. Придя в себя, поставил пакет на пол, стремительно приблизившись к гостю. И со словами «как же ты вымахал» привлек его к себе, по-братски обнимая да хлопая по спине. 
– Все в порядке? Жарко поинтересовался пару секунд спустя, выпуская парня из объятий. – Никак не мог раньше закончить, – добавил с извиняющейся улыбкой.
Сняв пальто, Лэмб кинул его на спинку дивана и, взяв пакет, прошел на кухню.
– Надеюсь, ты не имеешь ничего против ризотто с курицей?

Прошли не меньше двадцати минут, прежде чем удовлетворенный Дуглас вырвался их кухни, неся в обеих руках заказы вместо отосланных официантов. Он поставил тарелки перед клиентами, извинился за задержку, предложив им хорошее вино за счет заведения. И только убедившись, что ожидание не омрачило настроение гостей, оставил их наслаждаться едой. Всякий раз, когда подвигал блюда, взахлеб рассказывая о них интересные истории, он выглядел жаждущим, внимательным, нетерпеливым, почти скромным и настороженным.
Команда! Крикнул Лэмб, перекрывая шум техники. – Я понимаю, сегодня выдался сложный день: всем приходится работать за двоих и вы устали. Но не нужно впадать в упаднические настроения, – за его по-отцовски обеспокоенной речью стояло требование, которое работники обязаны выполнить. – Если будем зацикливаться на неудачах, то и дальше совершим ошибки. Давайте успокоимся, глубоко вздохнем, закончив рабочий день без происшествий, – он развел руки в стороны, как бы намекая «выбора у нас особо нет». – Я верю в вас друзья!
Вокруг него все встревожено засуетились. На кухне вновь воцарилось оживление. И внезапно видит, как слезы брызжут из глаз одного из поваров, капая прямо на кафельный пол. Она лихорадочно бормочет какие-то извинения, непонятные никому из команды, плачет и одновременно пытается что-то приготовить, мешает венчиком и смущенно шмыгает носом.
Что произошло? Приподнимает Дуглас в изумлении брови, отчего на лбу от правого до левого виска образовались три глубокие борозды морщин. Он не знает, что пошло не так…откровенно говоря, о новом работнике ему совсем ничего неизвестно, кроме того что она принимает все близко к сердцу и плохо справляется со стрессом.
Успокойся, – ласково выговаривает, наклоняясь к девушке, его нос почти касается ее шапочки. –Пойдем со мной, – шепчет и с ужасом понимает, что на кухне осталось еще меньше персонала, а клиенты дольше прождут свои тарелки.
Элиас, ты тоже иди за мной! Рявкает менеджеру, главному виновнику сегодняшних нестыковок.
Он открывает дверь, пропуская работников вперед, а сам кивает су-шефу взять бразды правления в свои руки.
В комнату отдыха, располагающуюся в подвале по соседству с винным погребом, вела деревянная лестница с освещенными мелкими лампочками ступенями. Пахло чем-то горьким. Кругом полумрак, в нем растворялись очертания предметов, только кое-где горели светильники, освещая три небольших кожаных дивана и громоздкий стол на котором одиноко стояли два бокала с коньяком и чашка нетронутого кофе. На светлых участках стен, поверх бежевых обоев уходящих вниз под деревянные панели, висели черно-белые фотографии в стеклянных рамах. На полках в кажущемся беспорядке горели маленькие свечи, лежали глянцевые журналы и безделушки, привезенные со всех концов планеты.
Расстегнув верхние пуговицы униформы, Лэмб жестом пригласил повара и менеджера сесть, пока наливал воду.
Прошу, перестань реветь, я ощущаю себя каким-то тираном, – он достал из закармов успокоительное, всегда приходящая на помощь в подобных ситуациях, и передал девушке таблетки. –Вообще не вижу повода для слез. Обычные рабочие моменты. Не ты первая не ты последняя ошибались во время готовки,– сочувственно на нее взглянув, передал ей стакан.
Я не понимаю что со мной такое: все валится из рук и не получается, – она продолжала всхлипывать, вздрагивая и поднимая испуганный взгляд на шеф-повара.
Дуглас пригладил волосы и со вздохом плюхнулся в кресло.
– Со всеми бывает, но учись относиться ко всему более спокойно. В нашей профессии без крепких нервов попросту не выжить. Ты неплохо справляешься, поэтому не нужно себя изводить, никто же не умер.
Девушка попыталась улыбнуться, утирая слезы маленькой салфеткой и что-то ответить, но он мягко ее перебил:
Сейчас, пожалуйста, успокойся. Сходи умыться или подыши воздухом, а потом возьми себя в руки и возвращайся на кухню. Без тебя там никак не справятся.
Чтобы преуспеть в ресторанном бизнесе, необходимо завоевать сторонников, важно поддерживать хорошие отношения со всеми: официантами, барманами, поварами. Поэтому Дуглас всегда старался собрать хорошую команду болеющих одной идей людей психологически совместимых. Чувство единства и целостности – вот к чему он стремился. Но сегодняшний день показывал, насколько далеко еще они были от идеала. 
А ты даже не смей открывать рот! Фыркнул он, пальцем пригрозив Элиасу.
Я кого утром спрашивал «как прошло обучение официантов»? Кто меня заверил, что они справятся? Риторически кричал Лэмб, пружинисто поднимаясь на ноги. – Да они плутали между столиками как слепые в тайге!
Он взял со стола бокал с коньяком, но пить не стал, его успокаивали округлая поверхность стекла и терпкий запах.
– И почему у меня на кухне вместо десяти поваров – только восемь, а один из них еще и новичок?
Дуглас вздохнул и продолжил, уперев серьезный взгляд на Элиаса:
– Я не люблю ругаться и не стану тебя отчитывать как школьника. Но мне нужно взрослое конструктивное объяснение.

вв

http://sa.uploads.ru/h01is.jpg

+1

3

Для большинства среднестатистических людей ресторан – место, ничем непримечательное, где можно совершить одно из самых банальных действий за день – поесть. Казалось бы, нет ничего особенного в том, чтобы заказать себе жаркое с тушеными овощами на ужин, а к нему прекрасное вино по совету сомелье, которое будет оттенять приготовленное блюдо. Но есть люди, находящие некую прелесть и восторг в собственной работе, для них ресторан – оплот волшебства и поэзии. И, возможно, это сравнимо с некой премьерой фильма, как только ладони толкают широкие массивные двери, открывая дорогу внутрь готовящегося к гостям зала: стрекот фотоаппаратов заменен на переливистый звон столовых приборов, ровно опускающихся на чистую выглаженную скатерть стола; хруст идеальной униформы с накрахмаленными воротниками, гладкими лацканами и аккуратными запонками на французских манжетах; плавные движения рук, тела, словно танец; негромкие голоса, мимолетные взгляды, скрывающие некие тайны – это место наполнено трепетом, полно ожиданий, восторгов и магии. Место, где самыми главными и опасными критиками являются долгожданные гости, сидящие в первых рядах на премьере, а там, за кулисами, ждут похвалы или критики самые главные актеры – повара, чье мастерство подносят актеры уже другого плана – персонал вне кухни. И лишь неопытным глазам покажется, что всё внимание достается «избранным», тем, кто скрывается за дверями, разделяющими чарующий изобилием пришедших гостей зал и полную таинства кухню. Но на самом деле каждому, кто принимает участие в организации ежедневных приемов, наполненных гостеприимством и очарованием, для всех приходящих гостей, достается и похвала, и благодарность, и забота. Даже таким, как менеджер ресторана или бармен, чьи имена знает не каждый гость из-за не маячащего перед глазами бейджика с именем на время всего ужина или обеда.
Первый человек, которого встречают гости – это портье, именно он представляет лицо заведения, а не какая-нибудь красивая девушка с шикарными вьющимися в локоны волосами и завлекающим взглядом. Портье встречает гостей, и он же их провожает, являясь одновременно и последним человеком, которого видят при уходе из ресторана. Важный человек, заключающий в себе тонкий юмор, приветливость, дружелюбие, элегантность и воспитанность. И далее по коридору в ожидании стоит та самая красивая девушка, обычно их даже две: блондинка и брюнетка. Как показывают исследования, с психологической точки зрения больше внимания у мужчин вызывают именно блондинки, а вот брюнетки вызывают доверие у женщин. Стереотипность реальной жизни за дверьми ресторана сказывается на каждом жителе города, а с этим и на каждом госте «Квантум». Девушки-хостес сверяют список бронирования столиков, предлагают свободные варианты и провожают к указанному столику. Далее в игру вступает официант, предлагающий освежительные напитки, подающий меню и непременно улыбающийся. И если заказ в бар не был сделан сразу, то подключается незаменимый сомелье, искусно владеющий всей информацией о сортах вин, о годах спелых виноградников, о всех вкусовых букетах ресторанного винного погреба. А дальше заказы передаются в бар и на кухню, где начинается совсем иное представление и магия в нем. В эти моменты Элиас Хьюстон обычно находится в зоне бара, откуда чудесным образом в поле зрения оказывается большая часть зала. Он садится всегда сбоку, во-первых, так удобнее следить за происходящим, во-вторых, не сливаются и не мешает гостям, желающим посидеть у бара или находящимся в состоянии срочного диалога с работающим в этой смене барменом. Перед ним всегда какие-нибудь бумаги с мелко напечатанным текстом, которые нужно перепроверить или заполнить, планшет, с которым удобнее выходить в систему, нежели чем с ноутбуком, и незаменимый кофе, дымящийся, из свежемолотых зерен. Это были некоторые стабильные особенности каждого рабочего дня, но сегодня Элиасу хотелось заменить кофе на что-нибудь покрепче, например, водку. Убеждал себя каждый раз, что это неправильный поступок – просить бармена втайне подлить виски в чашку с кофе, что очередной подзатыльник его голова уже не выдержит.
Менеджер ресторана – это некто вроде администратора, но с более серьезными полномочиями и большим количеством обязательств. Администратора могут не видеть, вызывать из того же кабинета по необходимости, в случае возникших проблем, а менеджер должен быть на виду, всегда рядом, держать всё под контролем, хранить в своей памяти тысячи и тысячи мелочей, знать каждого сотрудника в лицо и по имени (это самый идеальный вариант), и при этом не спиться и не сойти с ума. И вроде бы прошел не один месяц уже, а Хьюстон до сих пор не понимал, как мог согласиться на эту работу, чем думал в тот момент, ведь оглядываясь назад, видел себя на грани сумасшествия, но чудом избежал этого. Он не создан для такой работы, не потому, что не умеет, а из-за собственной интроверсии, но почему-то продолжал работать и даже получать некое удовольствие в виде разнообразных преимуществ и приятностей от коллег и гостей. Несмотря на этот вид одиночки и нервную улыбку, Хьюстон был тем хитрецом, способным находить положительное почти в каждой ситуации. Но не оптимист. Оптимизм он ненавидел, шеф-повара этого ресторана считал человеком, постоянно сидящим на каких-то наркотиках или антидепрессантах, что тоже вызывает наркотическую зависимость и странные побочные эффекты. И вот, когда в очередной раз в голове пробегает мысль о виски в кофе, Элиас поднимается со своего места и направляется к заднему выходу из ресторана, специально для персонала, кидая бармену короткое «на перерыв» на случай, если его будут искать. Голова, казалось, взорвется с минуты на минуту. Сегодня он оплошал, вернее, пару дней назад, а сейчас наступали последствия. Всю эту ситуацию требовалось исправить, но для начала хотелось просто взять себя в руки. Хьюстон садится на лавочку на заднем дворе ресторана, где персонал отдыхал от работы, наслаждался погодой или просто устраивал перекур, достается из кармана помятую пачку Парламента и вертит в руках. Он ждал, ждал, когда Дуглас Лэмб, наконец, выйдет из себя. Элиас успел узнать того, перед кем отчитывался за многое: от подачи блюд и контроля заказа необходимого на кухню до составления расписания рабочих смен поваров. Казалось, проще получить за всё сразу же, а не оттягивать этот момент. И удивительно, как в конце дня шеф-повар «Квантум» подходил с самой теплой улыбкой в начинающем пустеть зале и спрашивал, каким было настроение Хьюстона под конец рабочего дня, словно и не злился на него пару часов назад и не хотел убить собственными руками. Не сказать, что Элиас плохо выполнял свою работу. Он работал хорошо для человека, не знающего ничего о ресторанном бизнесе и не слышавшего о таких блюдах, которые попробовал впервые в стенах этого заведения, для человека, который до этого работал только барменом, официантом в заведениях без Мишленовских звезд и неким подобием повара-продавца, делающего тако в придорожной забегаловке на границе штата. И на самом деле, в реальной жизни, работать с руки друга покойного старшего брата намного сложнее, ведь многим кажется, что это весело и спокойно.

Весь день, весь проклятый пасмурный день Элиас Хьюстон искал глазами только одного человека, того, в глаза которому хотелось посмотреть и найти ответы на свои вопросы, чьи слова «прими мои соболезнования» были действеннее, чем у множества пришедших сегодня людей. Элиас больше не мог находить рядом с отцом и матерью, которая надрывалась в своих горьких слезах от утраты старшего сына. Самому было тошно, в теле чувствовалась слабость и апатия, а на плечи и грудь давила некая каменная плита, называемая горечью утраты. Когда священник закончил свою речь, Элиас был первым, кто положил розу на крышку гроба, в котором лежал его брат, и был первым, кто покинул кладбище. Не хотел видеть то, как самого светлого и жизнерадостного человека в его жизни медленно опускают в могильную яму и закапывают. И всё это время Элиас думал о том, почему на кладбище и в доме Хьюстонов не было лучшего друга Роберта. Последний раз они виделись незадолго до окончания Хьюстоном университета, до того, как он уехал жить жизнью отшельника и хиппи в других штатах, и то эта встреча была мимолетной, на пороге родительского дома. Но сколько прошло лет? В памяти Дуглас так и остался тем самым улыбчивым парнем, с загорелой кожей, словно только-только приехал из жаркого Майами, с выгоревшими и так светлыми волосами, отросшими настолько, что Лэмб убирал их в маленький хвостик где-то на затылке, с чуть отросшей щетиной, легкой и небрежной, высокий, подтянутый и непременно улыбающийся. Таким Элиас запомнил Дугласа, когда самому было лет семнадцать, еще до выпуска из школы, тогда их встречи были частыми, когда Роб приглашал друга в дом. И Элиас тогда вспомнил, как однажды, спустя долгое время, увидел вновь пришедшего в гости Лэмба, но уже с выбритой головой. «Мода». Элиас тогда долго смеялся, хотя сам был еще зеленым непримечательным юнцом. Возможно, ему было бы действительно проще, если бы увидел хоть одно знакомое лицо на этом кладбище, даже если прошло столько лет.


Дочиста вымыв руки, избавляясь от опустившегося на кожу пальцев запаха табака, успел выпить кофе и съесть несколько пластинок мятных жвачек, прежде чем почти столкнулся с Лэмбом в зале. Отведя взгляд в сторону, обогнул мужчину и ушел в другой конец зала, куда его позвала Лиана, девушка-хостес, чтобы разобраться с картой гостей. Он почти чувствовал всем телом, что скоро станет жарко. Как и у любого другого сотрудника, у шеф-повара также есть выходные дни, но у Дугласа они были «плавающими», и то, все были уверены, что тот занимается другими делами, но никак не отдыхает. У шеф-повара есть своя команда, с которой ему комфортнее работать, дело были отнюдь не в умениях и навыках кого-либо из поваров, а с другими мог спокойно работать су-шеф. И вот Хьюстон все испортил: голова была настолько перегружена информацией в день составления графика на несколько недель, что он попросту забыл о просьбах поваров и рекомендациях «знающих» коллег, как итог – Лэмба раздражали с утра, а Хьюстон всеми силами пытался сделать так, чтобы хотя бы в зале был полный порядок с царящим под потолком волшебством и уютом. Получалось, видимо, паршиво, раз через такое короткое время он уже стоял на кухне рядом с двумя провинившимися официантами. Ошибки поваров не были недосмотром Элиаса, но вот всё, что касалось зала и гостей, было его работой. Поджав губы, вышел с кухни и кивнул провинившимся официантам головой в знаке, чтобы подошли к нему.
- Какого черта, я спрашиваю? – прошипел Хьюстон, хмурясь и потирая пальцами переносицу, словно это могло помочь снять напряжение. Наверное, было бы лучше, если бы шеф-повар «Квантум» орал на весь персонал в порыве гнева, а не говорил спокойным тоном. В такие моменты хуже было незнание последующих действий. Как-то, только устроившись на эту работу с подачи Лэмба, Хьюстон услышан, что повара почти еженедельно делают ставки, кинет Дуглас в кого-нибудь нож от злости или нет. Захотелось даже поучаствовать, но, правда, не быть тем, в чьей спине окажется нож. – Почему нельзя смотреть чек?
- Потому что его не всегда оставляют. – отзывается один из двух официантов по имени Маркус. И Хьюстон тяжело вздыхает, чувствуя, как от напряжения задняя часть шеи взмокла, собирая на шее мелкие бисеринки пота, которые впитывались в тугой воротник рубашки.
- Вы же должны знать каждое блюдо, вы должны помнить, что заказывает гость каждого вашего столика. Не помните? Записывайте, фотографируйте, вырезайте на лбу у себя или друг у друга, - Хьюстон устало опускается на стул рядом с баром, делает глоток минеральной воды, так предусмотрительно налитой в высокий бокал барменом. – Еще один промах за сегодня… - замолкает, не заканчивая предложение, и машет рукой, чтобы официанты ушли работать. Чисто психологически такой прием срабатывает действеннее, чем говорить о практической угрозе или тех же штрафах, ведь сознание само дорисовывает в воображении то, что будет являться очень плохим для каждого человека индивидуально. Иногда ему хотелось просто-напросто выругаться и опять-таки выпить чего, так жизнь казалась однозначно проще. Сделав еще несколько глотков воды, Хьюстон отходит от бара и возвращается на кухню, где спустя минуту голос шеф-повара вновь доносится очень отчетливо и громко, заставляя идти следом. Ловит почти соболезнующий взгляд одного молодого повара и почти чувствует, как его ведут на эшафот.

Они, наверное, так бы и не встретились в этом большом городе, да и можно было быть уверенным, что Лэмб где-то путешествует по странам в поисках гастрономического вдохновения, покоряет новые высоты или обучает своим. Встречи бы не было, если бы Хьюстон ради упрямства и праздного любопытства не решил полистать записную книжку старшего брата и не увидел там телефон его друга. Роберт был именно таким: без тайн в личной жизни, открытый всей душой, оставляющий разные ниточки подробностей, связывающие его с местом нахождения, с человеком, который рядом, телефоны и адреса – всё, через что его можно было бы найти, если что случилось бы. И «это» случилось, рядом с Дугласом Лэмбом, у которого хотелось узнать, какого черта тот не пришел на похороны Роберта. Элиас не думал, что кто-то на том конце линии возьмет трубку, но это случилось. Неловкое молчание, разрушенное усталым голосом мужчины. Они договорились встретиться через несколько недель, Хьюстону предстояло прийти в квартиру к другу покойного брата в поисках вещей.
Он оглядывал себя, свои потертые джинсы, майку и рубашку поверх нее с закатанными рукавами, кеды, оглядывал каждый раз, когда на глаза попадался очередной предмет, который по одному лишь виду рисовал цифру примерной его стоимости. Хьюстон так и не решился копаться в чужих вещах, хотя Лэмб официально разрешил. Он не любил этого, и потом попросту не знал, как могли бы выглядеть забытые здесь вещи старшего брата. Слишком давно не виделись до его смерти. Оставалось только сидеть на диване и ждать приезда хозяина квартиры.
И как только услышал звук щелкнувшего замка открывающейся двери, Элиас поднялся на ноги и прошел в коридор, где спустя мгновение уже оказался в крепких объятиях, заставивших его практически задохнуться. Его пальцы на автомате вцепились в плечи Лэмба, но тот этого даже не замечал, как и того, что Хьюстону было не по себе от объятий. Слишком неожиданно, резко, сильно, не тот человек. Хотелось даже как-то рефлекторно ударить, словно это посторонний человек, навязчивый некто с улицы лез обниматься, а не тот самый Лэмб, друг брата.
- Да, хорошо. Мог и не беспокоиться о еде, - но, конечно же, это было бы где-то в параллельном мире, если бы Дуглас не задумался о еде, об угощении, в конце концов, о гостеприимстве. – Ты сейчас, наверное, знаешь все рецепты? Хотя помню, даже простая яичница с беконом у тебя была божественной, - усмехается. Вряд ли это был яркий комплимент, скорее небольшой шутливый подкол-воспоминание, как однажды утром после дня рождения Роберта Лэмб готовил шедевр из того, что было, а был холодильник почти пуст. Хьюстон проходит вслед за мужчиной в зону кухни и садится на стул перед столом-островом. – Я не стал копаться в твоих вещах, внезапно понял, что даже не знаю, что должен искать, - пожал плечами, сухо поджимая губы и следя за действиями Лэмба, за всеми его манипуляциями. Как же долго они не виделись, казалось, прошло же лет двадцать, не меньше. Элиас рассматривал Дугласа, словно впервые его видел, хотя с одной стороны именно так всё и было. Он больше не видел перед собой того парня, бывшего воспоминанием из подросткового времени, не видел того, кто вкупе с его покойным братом олицетворял нечто ослепляющее ив то же время отвратительное для самого подростка-аутсайдера. Они с Робертом были взрослые, веселые, общительные и обаятельные, манящие к себе симпатичных девушек. Младший Хьюстон о таком тогда мог только мечтать.
- Не хватает твоего хвостика на затылке, ты так мило отращивал волосы в 2003, - слегка усмехается, скрещивая руки на груди. Он не видел обиды в глазах напротив или раздражения, лишь улыбающийся взгляд. Этот взгляд собирал морщинки в уголках глаз, очерчивались острее носогубные складки. И Элиас задерживает дыхание: вот оно – отражение времени. Перед ним не стоял уже парень с выгоревшими на солнце светлыми волосами, перед ним был почти сорокалетний, если правильно помнил их разницу в возрасте, мужчина. И в очередной раз это било по осознанию, по шепоту совести, что слишком много времени пробыл вне родного Бруклина и Нью-Йорка, где мог бы подольше побыть с братом, получше узнать его, ведь они просто-напросто не успели.


Элиас вздрагивает от очередного женского всхлипа, исполненного так надрывно, что на мгновение закрывает глаза и делает глубокий вздох. Этот всхлип вырвал его из воспоминания, в которые он окунулся с головой, пока шеф-повар «Квантум» пытался успокоить работницу своей кухни. Хьюстон не любил женские слезы, и не потому, что якобы готов был со скалы броситься ради исполнения всех желаний плачущей девушки, причина была иной – не выносил этих действующих на нервы звуков, когда хотелось повышенным тоном сказать только нечто вроде «Заткнись, перестань реветь». Он со школы окружал себя людьми, которые не будут показательно плакать, не будут выставлять на всеобщее обозрение свою слабость, поддаваться эмоциям. Даже девочки были эмоционально сильными. Но чаще он предпочитал проводить время в компании себя драгоценного. Слезы вызывают жалость, после них уже невозможно смотреть на плачущего, как на сильного хотя бы морально человека, а женщины думают, что слезы – одно из их главных оружий. Хьюстон неспешно расстегивает пуговицу пиджака, сидя на диване, ему было несколько душно, несмотря на то, что комната отдыха находилась на цокольном этаже, недалеко от винного погреба. Шорох подошвы ботинок, скользнувших по полу из-за развода ног более свободно, почти незаметен, потонувший в успокаивающем голосе Лэмба и во всхлипах девушки, которая сорвалась эмоционально отчасти по вине самого Хьюстона. Поддается вперед, опираясь локтями о свои колени и чуть опуская голову. Сейчас интереснее было рассматривать собственные ладони, выискивая невидимые на них изменения, чем смотреть на заплаканное лицо девушки и ловить взгляд шеф-повара, чей голос был спокоен, но всё это – сплошной обман, можно быть уверенным. Работница покидает комнату отдыха, и Хьюстон поднимает голову, чуть щуря глаза. Его губы медленно разжимаются, которые выпустить вертевшиеся на кончике языка слова, но глаза улавливают резкий выпад Лэмба – то, как он пригрозил пальцем, словно отчитывая непослушного сына в возрасте шести лет. Элиас резко наклоняет голову, смотря в пол, в яром желании скрыть свою усмешку в ответ на пришедшую в голову ассоциацию. Уже с серьезным выражением лица вновь смотрит на Дугласа, по-актерски изображая поворачивание ключа в замочной скважине, которой был его рот, а после кидает невидимый ключ куда-то себе за спину, показывая, что собирается послушаться и молчать, хотя это было довольно-таки трудно, особенно, когда они с Лэмбом оставались наедине. Дуглас за всё это время никогда не выделял Хьюстона перед другими, показывая, что он такой же работник, как и все остальные. Чаще Элиасу доставалось куда больше недовольства, чем повару, забывшему вдруг перед отдачей блюда положить листик базилика на краешек тарелки. Хьюстон не называл при других мужчину по имени, не собираясь калечить мнение других о своем шефе, хотя мог себе это позволить в рамках связывающих их отношений с тех времен, когда у Элиаса еще даже первого секса не было, а самой интересной для него книгой был «Гарри Поттер».
- А мне можно уже говорить? – спокойным тоном поддевая – без этого он попросту не мог, когда выплеск недовольства Лэмба закончился. Ловит предупреждающий взгляд, но тот не оставляет никакого внутреннего напряжения. Хьюстон знал свои ошибки, знал последствия и принимал ответственность, не сбегая. Выражение его лица было абсолютно спокойным, тело было расслабленным, как и пальцы, привычно сцепленные в замок друг с другом, находясь навесу между коленями. – Обычное волнение допустимо? Сегодня утром я проверял их, поэтому заверил тебя в их готовности, - негромко объясняет, не отводя взгляд от Дугласа, видя на его лице нестираемую серьезность. – Значит, еще будут учиться, они всё-таки способные ребята. До конца дня я буду проверять, куда и с каким заказом они идут. Не волнуйся, - слегка улыбается, но всё же понимает, что этим никак не исправишь состояние шеф-повара в ту же секунду, хотя у этого человека настроение, казалось бы, менялось каждую минуту, оставляя окружению одни лишь невозможности предугадать поведение Лэмба. [float=left]http://funkyimg.com/i/2ih6z.gif[/float] – О, нет, ты отчитываешь меня как сына, а не как школьника, - усмехается, вновь опуская голову и делая глубокий вздох. Просто-напросто не мог промолчать при возможности «ляпнуть» нечто ассоциативное с их разницей в возрасте, хотя Хьюстон позже убеждал, что Лэмб в полном расцвете сил и возможностей, что странно, как тот еще не женился… на какой-нибудь двадцатилетней модели, как это делают миллиардеры. Потирает руки, несколькими секундами позднее вновь сцепляя их в замок. Очередной взгляд на шеф-повара, изучая его состояние по выражению лица. – А насчет этого виноват я один. На прошлой неделе голова была забита набором персонала и… - но отговорки и оправдания Лэмбу вряд ли нужны, и Элиас замолкает на несколько секунд, переводя дух. И если его подвели официанты, возможно, действительно разволновавшиеся и забывшие нумерацию столиков, виды блюд и прочее, то здесь еще можно было спасти ситуацию: стоять рядом с выходом из кухни для остального персонала, сверять блюдо и столик заказа, направлять бедолаг именно к правильным гостям. В ситуации с ошибочным расписанием для поваров он ничем не мог помочь, никак не мог всё исправить. – У меня вылетело из головы, что Джон Паркер и Майкл Эймс просили не ставить их в смену на эти дни, они уехали из города. Думают, что у них выходной сегодня, а не рабочий. – сжимает пальцами переносицу, жмуря глаза от усталости и сегодняшнего дня, наполненного проблемами. Он действительно пробовал как-то изменить всё к лучшему: звонил всем, кто мог выйти на работу, но повара, как назло, уехали из города с семьями, вторыми половинками или друзьями. Всё было против Хьюстона, а проблемы только копились и копились. – Ошибки принимаю, но я уже не могу ничего исправить. Я мог бы предложить свою помощь на кухне, чтобы ты так не бесился – седина тебе не идет –, но ты же знаешь, - пожимает плечами, показывая в этом жесте свою невиновность в отсутствии дара к готовке. – Макароны прилипнут к потолку, а мясо станет дубовым как нога у Капитана Крюка, и у меня нет денег оплачивать медицинское лечение, если у кого-то проест желудок, как от кислоты, - конечно, Элиас говорил всё это утрированно, с легкой усмешкой, ведь спокойно относился к критике и тем более к самоиронии. И всё же что-то из сказанного было правдой: хотя бы тот факт, что Хьюстон действительно не способен готовить, как бы понятно и просто ни объяснял ему Дуглас, чуть не лишившийся кухни в тот вечер, который закончился, правда, хорошим итальянским вином и порцией самоироничных замечаний Хьюстона. Ему оставалось только поджать губы, принимая свою вину, и сделать пометку на будущее, чтобы в следующий раз записывал в ежедневник такие касающиеся работников тонкостей. А пока казалось, что нет конца этому бесконечному дню.

вв

http://funkyimg.com/i/2ih74.jpg

+1

4

Теперь задумываясь как же могло произойти, что он стоит рядом с менеджером, который до звона в ушах неопытен, который не стремится влиться в коллектив, отгораживаясь колкими шуточками, он объясняет это только тем, что не умел отказывать, а также своей отзывчивостью, но прежде всего, разумеется, любовью к другу. Роберт был так необуздан, что порою обременял сам себя, и изредка давал понять, что Дуглас единственный понимающей его человек. И в благодарность за мгновенья, когда они валялись на кровати и запоем смотрели фильмы, когда он мог положить тяжелую голову на худое плечо, когда теребил выкрашенные волосы, – за эти мгновения Лэмб готов был расплачиваться всю жизнь, безмерно счастливый и весьма наивно сближающийся с семьей покойного.

Слабые лучи света отражались от расшитого пайетками платья Патрисии, голосящей на сооруженной наспех сцене, освещая игривую шотландскую улыбку в зале. Загорелая кожа с многочисленными морщинами, светло-русые волосы зачесаны назад, щетина переросла в короткую бороду. Лицо приятное. И определенно довольное. На мужчине, сидящем нога на ногу, мягкий серый костюм и белая сорочка. Справа чуть поодаль от него мужчина помоложе. Американец, лет тридцати, чья черная свободная рубашка с белыми полосками непозволительно глубоко расстегнута, демонстрируя костистую грудь с редкими волосками. Они сидели за маленьким круглым столиком. Оба спокойны, умиротворены, счастливы в глазах то и дело блестит радость. Перед ними два бокала, сырная тарелка и стеклянная пепельница.
Роберт и Дуглас выбрали Швейцарию конечной целью своего путешествия, дабы поставить пару свечек в храме изысканной кухни, побаловав себя яствами, названными наугад из предложенного меню, напечатанного на высокосортной бумаге с золотыми выдавленными изображениями. Сладкие журчания названий блюд дразнят еще ни к чему не притрагивающийся язык предвкушением. Сглатываешь подступившую против воли слюну все сильнее погружаясь в гастрономический океан неведомого. Суп из поджаренной муки, масла, лука и говяжьего бульона, украшенный веточкой тимьяна. Деревенская полента густеет в котле на медленном огне, дожидаясь тушеной говядины и чаберы. Порезанная кубиками сладкая телятина, обжаренная в соусе из масла, белого вина, лука, сливок и грибов. Уже не пытаешься аккуратно есть запеканку, позволяя кремовому ореховому сливочному сыру реблошон свисать с вилки, пряча за своей золотистой корочкой тонкие ломтики картофеля, копченого бекона да сладкого лука. Слегка пожаренный озерный окунь тушится в белом вине, а затем отдыхает на тарелке, пока в соусе топится сливочное масло, вводится нашинкованный шнитт-лук, петрушка, чуть позже яичные желтки и горчица. А как же пряные и тягучие сладкие бисквиты с нежным фундуком? Или ореховый пирог с твердой оболочкой и мягкой влажной сердцевиной отдающей такими ароматами, что впору задохнуться в блаженном экстазе? Концентрация удовольствия достигает своего апогея в бокале сладковатого крепленого красного вина или наоборот легкого розового. Очередь из разных сортов, бокал за бокалом, винодел только и успевал откупоривать бутылки, вполуха слушая их приукрашенные воспоминания о славных временах. Они пили и ели, говоря о жизни и о любви, а затем, наевшись, расходились по номерам и еще долго не могли уснуть. Утром с постели их поднимали мысли о кофе с молоком, о валлийском ржаном хлебе, о раклете поданным с некрупным твердым картофелем, маринованным луком и корнишонами. На протяжении всего путешествия вид у них был восхищенный, взгляды любопытствующие, ко всему жаждущие. Они останавливались в роскошных отелях, ни в чем себе не отказывая, открывали в прогулках новые города, и все непременно вызывало у них интерес, будто видели и слышали то, что другие по глупости теряли из виду. Кроме того, в Женеве проживала в то время знаменитая французская эстрадная певица и актриса Патрисия Каас, и они стремись попасть на ее выступление.
Дугласа уже чуть-чуть развезло, когда он положил сильную ладонь на затылок друга, нежно поглаживая и ощущая короткие острые волосы, удлиняющиеся на мелированной светлой макушке. Роберт до сих пор не отрывающей взгляда от сцены, вдруг медленно повернулся к нему (подумать только, сколько признательности, нежности, уважения и любви в его взгляде!) и улыбнулся. Они уже сдались хмелю. Наблюдая за тем, как Хьюстон с привычным жестом облизывает большой палец, словно боится оставить на коже вкус грюйера, Лэмбу подумалось, что он оказался запертым в огромном саркофаге с шипами и многочисленными лезвиями на внутренних стенках. Сердце с трудом пробивалось в холодном чугуне, живот угнетался спазмами как при отравлении, ладони потели, а пальцы подрагивали. И все же он чувствовал себя счастливым.
Наверное, в первый и последний раз за многие годы их дружбы они были по-настоящему близки за последней трапезой в заснеженном отеле.
Для одного из них завтра уже не наступит.

Пока он придавался прелестным и одновременно мучительным видениям, посетители по-прежнему ужинали и разговаривали, ели и пили, изредка смеясь да покашливая; вновь прибывших радостно провожали до столиков, с теми кто успел начисто «облизать» тарелку и расплатиться благодарно прощались, надеясь встретиться снова. Большинство гостей – люди в возрасте, одни с внушающим уважением пили вино, идеально сочетающееся с выбранными ими блюдами, другие налегали на крепкие неподходящие напитки, кто-то с осуждающим упорством глотал воду, но все они испытывали желание изобразить из себя безмятежных богачей. Однако лишь немногие выдерживали любопытные взгляды.
Воспоминания немного успокоили, и вновь, переживая роковую поездку, закатную близость, наполнялся одухотворенной благодатью от того, что последние недели своей жизни Роберт провел с ним. Иногда Дуглас торжествовал про себя, словно заговорщик, спрятавший тайну под замок и решивший унести ключ вместе с собой в могилу. Скорбь и грусть представлялись ему образно протухшим мясом или гнилыми яблоками годными только для дна мусорного ведра, подальше от глаз. И он испытывал все чувства, которые одолевают обычно людей до конца не осознавших смерть близкого.
Торопливо вытер пот над губой; продолжая вертеть в руках бокал с булькающей на дне янтарной жидкостью, обратил внимание на старания Элиаса сдержаться от язвительности. Дуглас обрадовался: как и многие оптимисты, он верил – за сарказмом скрывается ранимая натура. Да, он вновь пришел в хорошее расположение духа и улыбнулся.
Обычному волнению здесь не место, тебе пора уже уяснить простую истину, едва не выбитую у меня на лбу, – примирительно бросил вдогонку словам парня и умолк, продолжив речь у себя в мыслях:
Понимаю, работа официанта это не предел мечтаний. И я хорошо отношусь к ребятам, покидающим ресторан в поисках лучшего места. Но любая работа должна быть хорошо выполнена.
Шеф-повар, как и полагает любому серьезному руководителю, стоял неподвижно и безмолвно, смотря на своего нерадивого подчиненного, умудрившегося запутаться. Однако Дуглас не мог произнести и буквы не из-за злости или разочарования, в конце концов, раздражение не настолько сильно властвовало над ним, даже опасность опозориться перед гостями не вызывала сильные неприятные чувства. Он сознавал, что любая попытка приструнить Хьюстона потерпит провал под силой его красноречивого сарказма. Услышав от него первую колкость, хотя и не очень обидную, Лэмб даже растерялся от безмерной наглости, и ему потребовалась пара минут, чтобы прийти в себя и перевести все в шутку.   
Я не зверь, чтобы беситься, – ответил он решительно и твердо, собираясь уже продолжить избитой фразой «мы слишком высоко взлетели, чтобы из-за каких-то глупых недочетов падать обратно к третьесортным ресторанам», но последующие слова менеджера заставили его разразиться громким смехом.
Ты хорошо подметил, – весело промолвил Лэмб, хлопнув Хьюстона по плечу. – Слипшаяся переваренная лапша и высушенное безвкусное как кусок подошвы мясо – совсем не то, чего ждут гости, приходя ко мне в ресторан.
Много всего написанного и сказанного справедливо посвящено запахам, видам и звукам, ко всему стоит прислушиваться, принюхиваться да присматриваться, когда речь заходит о колдовстве и превращении продуктов в совершенные блюда. Но с тех пор как Дуглас впервые почувствовал возбуждающую мякоть влажного теста, для него более ничто по силе воздействии не могло сравниться с прикосновениями. Настоящее потрясение! Вот что было у него под пальцами. Сначала при помощи ложки растирал сливочное масло с мукой, краснея и пыхтя, но не получая нужную консистенцию. А затем понял, что лучший инструмент на кухне – руки. Мял кусочки масла, обваленные в муке, которые обманывали его своей сухостью, а потом взрывались между пальцами. И так до тех пор, пока в миске не образовывалась однородная сыпучая смесь, в которую добавлял яйца да сметану.
Видел бы тебя брат, – продолжая тихо посмеиваться, оставил в покое чужой бокал. – Знаешь, твоя манера общения просто обезоруживает меня, – вернув фужер на стол, он мысленно записал себе в голове выяснить, кто разбрасывается алкоголем.
Сверху над ними бурлила во всех ипостасях жизнь, вспыхивала, горела, подрумянивалась, парилась, тушилась, и шаги доносились все громче да отчетливее. Сначала звуки фортепиано и саксофона едва доходили до них, затем, вперемешку с возгласами и аплодисментами явственно послышался голос приглашенного исполнителя.
Давай на этой позитивной ноте закончим разговор и вернемся к своим обязанностям, пока еще что-нибудь не произошло.
Лэмб хотел одного: быстрее подняться на кухню, влившись в хаотичное русло работы, но стоило ему бегло совершенно случайно оглядеть спину Хьюстона, как он цокнул языком и покачал головой. Даже невооруженному взгляду бросались мятые складки. Все должно быть идеальным.  Он шагнул к парню и властно, но тепло положил обе ладони ему на предплечья.
Когда я пару месяцев работал в московском ресторане, мой босс с необычным именем Валентин часто повторял «нужно спешить на кухню, как бы чего не вышло!».
Под громыхания собственного смеха Дуглас методично принялся разглаживать серую ткань на спине, плечах и пояснице. Привыкнув контролировать внешний вид сотрудников, он нисколько не смущался своих манипуляций, хотя подобные обязанности скорее входили в перечень дел менеджера, а не шеф-повара. Особенно часто приходилось поправлять фартуки и бабочки официантов, отчего-то питавших особую страсть к неаккуратности, зато повара никогда не подводили, с самого начала рабочего дня мелькая в идеально белых формах и шапочках.
По мне не очень оптимистично, – с улыбкой продолжал ощупывать впадинки и выпуклости острых лопаток, плечи, подмышки, мягкости и твердости.
Дуглас обошел Элиаса и остановился в паре сантиметров от него, переключившись на лацканы пиджака. И пусть с абсолютной невозмутимостью отвечал на испытующий взгляд голубых глаз, плюя на то как ситуация выглядит со стороны, внутри переживал до странности новые чувства. Одернул на пиджаке рукава, скрывая выступающую белую сорочку, и удовлетворительно кивнул.
Вот теперь можем идти.
В отличие от песочного теста более капризного и нежного тесто для пасты с ярким желтым цветом куда быстрее поддавалось его пальцам. Ну, а игривое тесто для пиццы? О, его можно подкидывать к потолку, шлепать о стол и снова подбрасывать. Лэмб рос и возвышался с каждым новым прикосновением. И каждое простое с виду прикосновение оборачивалось для него особенным интимным ритуалом. Одними лишь касаниями мог отругать или похвалить коллег. Он знал, что кожа Роберта нежная и гладкая, порою холодная, порою обжигающе горячая, но всегда упругая и почти безволосая, а еще кончики ушей и нос его очень часто краснели. Помнил грубые жесткие как сухая сгоревшая трава волосы су-шефа азиата. Восхищался бархатистой всегда немного влажной ладонью официантки. И, наконец, загорелые морщинистые чуть дряблые щеки начальника, владельца ресторана, непременно вызывали мурашки. Дуглас успел познать каждого своего работника и только Элиас по-прежнему оставался для него загадкой, хотя волею неволей ему приходилось давать тому подзатыльники, хлопать по плечу или спине.

Его любовь к ризотто, судя по всему, той же разновидности, что безответная любовь юношей, страдающих от неутолимого желания, и есть только одно средство от страданий – обладать любимой. Дуглас буквально впал в томление и всецело отдался во власть мыслям о рисовом блюде, чувства бурчащего желудка взяли вверх над всеми остальными ощущениями, лишив его обычной болтливости. Ни на что не годный он мог только фантазировать, как шлепнет с ложки на тарелку единую связную массу, немного потрясет, чтобы кушанье само распространилось ровным слоем, а затем поставит перед собой полную тарелку и возьмет большую ложку, ощущая аромат шафрана.
Хорошо, тогда сначала поужинаем, а потом вместе соберем вещи, – бодро произносит и поднимает глаза от пакета, продолжая выкладывать продукты. Словно по щелчку Элиас проделывает тоже самое. Оба разглядывают друг друга, оценивая скрупулезную работу времени. Он знал, что значительно изменился: годы проредили его светлые волосы, а лицо избороздили морщинами страсти о которых, впрочем, ни минуту не сожалел. 
Если бы не договоренность, то Лэмб подумал, что к нему в квартиру проник вор, а не старый знакомый, от прежнего образа которого совсем ничего не осталось. При мысли о прошлом невольно приходили страх и сомнение, далекий от всего на свете даже от своего брата и самого себя Хьюстон заставлял задумываться о недооцененной силе молодости. Со временем его привлекательность разрослась. В юности он был худощавым и до сих пор оставался таким, но в мускулах появилась твердость, стал еще выше, а лицо не казалось уже такой треугольной формы. Бледно-розовые скулы покрывала скромная щетина, уходящая на шею, на коже у ворота майки краснело небольшое раздражение. В его синих глазах мелькало то ли огорчение, то ли сожаление, а быть может все сразу, вперемешку с любопытством и удивлением. При усмешке брови слегка сводились, но мимические морщинки тут же разглаживались, кожа вновь приобретала сияющую гладкость.
Удивительно, что ты все еще помнишь, – пораженно произнес он и засмеялся, заглушая смехом звон посуды. – Благо ты не видел меня с дредами или лысым.
В небольшой плотно закрытой банке плескался крепкий куриный бульон, приготовленный и процеженный днем, словно океан в миниатюре, когда вытаскиваешь миску и ставишь на стол, большие волны поднимаются от одной стенки к другой, на поверхности точно налет белой пены – жирные маслянистые узоры. Глядя на крупные зерна, полупрозрачные с мутной сердцевиной, так сразу и не подумаешь, что вскоре арборио покоящийся в упаковке мужественно вберет в себя аромат и вкус всех ингредиентов, приобретя кремовую текстуру.
Судя по словам матери, ты решил задержаться в Нью-Йорке, чем планируешь заниматься? Все с той же полуулыбкой спросил Дуглас. – Честно говоря, я так и не понял, чем ты зарабатываешь на жизнь.
Ослабив узел синего широкого галстука, расстегнул пуговицу пиджака и порывистым движением снял его. Обычно любовно следивший за своими вещами он небрежно кинул пиджак на спинку стула рядом с гостем. Покрытая светлыми волосками кожа впитывала в себя ароматы дня, подобно корочке хлеба слизывающей остатки соуса с тарелки. Окутывающие в ресторане запахи смешивались с мужским потом и одеколоном, уже ничем не смываясь. В аккуратно уложенных волосах едва заметно серебрилась мука.
Твой брат всегда беспокоился о тебе, хотя никогда не говорил об этом открыто. Хотел, чтобы и ты нашел свое призвание, как он страстно занимался недвижимостью,– пожимает плечами, словно не чувствовал ничего грустного в разговорах о Роберте, и кладет на стол большой кусок сливочного масла, как всегда немного помяв в руках и раскрыв упаковку, чтобы быстрее согрелось.
Внимательно слушая гостя, он закатывал рукава сорочки до локтей, оголяя истерзанные татуировками руки. В тяжелые узоры и причудливые силуэты приходилось всматриваться, чтобы разобрать картины, прячущие шрамы от ожогов и порезов.
Правильно (а без ложной скромности идеально) готовить тостатуру научился еще в молодости, когда посещал свадьбу подруги, проходящую на небольшой вилле под Пармой. Отдавая дать традициям, импозантный повар как раз готовил ризотто, на громадном противне уже поблескивал лук да масло. Оставалось добавить рис и довести до прозрачности. Впоследствии этот праздник, как и многие другие пьяные посиделки, соединились и смешались в смутное воспоминание, будто одно мероприятие с закусками, основным блюдом и десертом. Самое приятное в таких встречах, кроме веселья и общения, новые блюда. Большую часть времени проводил не в компании друзей, а бок обок с незнакомцами, перенимая их рецепты. 
Мы с тобой так давно не виделись, и мне не терпится узнать обо всех твоих приключениях, – громко произнес, хорошенько отмывая руки в раковине жидким мылом. – Так что давай рассказывай. Встречаешься с кем-нибудь? Наверняка, от прекрасных барышень отбоя нет.
Он двигался если не вальяжно, то неторопливо покачиваясь, словно ноги заплетались в пьяном танце и плохо слушались его. Лэмб чувствовал себя явно уставшим, но улыбка и даже смех по-прежнему не покидали его.
Иногда, казалось, что квартиру обставили те же дизайнеры, что и кухню в ресторане, отказавшись от загромождения и уюта в пользу холодной фешенебельности и практичности. За большими не обремененными шторами окнами гудел ветер, раскачивая верхушки деревьев, и тогда он вытер руки о фартук и сильнее углубился в глаза Хьюстона, не вкладывая в свой взгляд силу сожаления или соболезнования, на какую мог надеяться парень. И хотя в упор смотрел на Элиаса, видел Роберта в те незабываемые дни проведенные вместе. Не имело значения, сколько прошло с тех пор недель, месяцев, лет – видит как тот покачивается на своем любимом стуле, озвучивая не задерживающиеся в голове безумные идеи. По его торопливым жестам, неусидчивости, некоторой нервозности, по тому как он нетерпеливо подворовывает с разделочной доски, рискуя получить ножом по пальцам, Дуглас понимал, что друг счастлив. Когда же Роберт отказался от лазаньи и едва притронулся к профитролям, он сразу сообразил, что случилась беда.
Завязывая на пояснице фартук, подаренный на одной из телепередач, вдруг со смущением осознал, что до сих пор не предложил гостю выпить. Отложив в сторону крупные луковицы, достал из шкафа наполовину наполненную бутылку вина. Захлопывая дверцу шкафчика ногой, потянулся за бокалами, со смехом произнеся:
Почему-то вспомнил, как приходилось делить одну ванную комнату, когда оставался у вас в гостях. Ты до сих пор носишь труселя с узорами?
Боясь продолжать мучения голодных желудков в ожидании ризотто, Дуглас решил угостить Элиаса припрятанным в холодильнике сырокопченым окороком, оставшемся с прошлого вечера. Он попросил молодого человека разлить вино, а сам крадучись прошмыгнул к холодильнику. В следующую минуту ставит тарелку на стол и сродни наглому коту облизывается, хватаясь двумя пальцами за тонкий край и протягивая Хьюстону шелковистый кусочек со словами:
Хорошо сочетается с алкоголем, – соленое мясо дрожало от его дыхания все волнистое с томными изгибами. Второй рукой взял полоску для себя и сунул в рот, красноречиво тряся головой да смачно мыча на всю кухню.
Многое потеряешь, если не попробуешь, – пытался сказать он, но слишком занятый жеванием только продолжал мычать.

+1

5

Красота, эрудиция, обаяние – посредственность во взаимодействии людей, отождествляющих некий тандем. Действительно, мало кому хочется заводить разговор с малообразованным человеком, неспособным подобрать ответ на поставленный вопрос или выразить целостно свою точку зрения. Каждому хочется видеть перед собой эрудированного собеседника. И лишь единицы задумываются о том, что более важным элементом взаимодействия является эмоциональная совместимость, одна волна энергетических импульсов, при столкновении которые возникают скорее яркие искры, а не вялое потрескивание – назвать можно как угодно, можно дать абсолютно любую дефиницию, но факт останется фактом – должно быть наличие химии, которая есть не только между любовниками. Элиас Хьюстон никогда не был тем, кто по некому дару с небес становится центром внимания, кто будет любимчиком и яркой персоной любой компании. Возможно, именно поэтому работа менеджера такого ресторана, как «Квантум», является для него тяжелой. Он из тех людей, кто будет делать свою работу добросовестно, целенаправленно и упрямо, не являясь при этом одаренным, которому было бы легче. И сам не понимал, что останавливало от того, чтобы взять ручку и подписать бумагу-прошение об увольнении, ведь всё было и так ясно – это место было не для Хьюстона, не для интроверта, которому проще ответить сарказмом, чем согласиться пропустить бокал пива в баре неподалеку вместе с другими работниками ресторана. Все вокруг знают, что улыбка менеджера пропитана фальшью в большинстве случаев, и редко кто бы мог похвастаться тем, что видел, как Элиас Хьюстон искренне смеется над шуткой, улыбается, а не изобилует усмешками, позволяет себе тактильное общение. Границы дозволенного нарушаются только из-за гостей ресторана, к примеру, нескольких пожилых женщин, ужинающих в «Квантум» около трех раз в неделю, которые любят пожать пальцами щеки любимых официантов или того же менеджера, чья натренированная улыбка кажется им приветливой и радушной, а еще искренней; или пожилая пара, ужинающая в ресторане раз в неделю, у которой дети давно выросли, и во всем молодом персонале они видят детей или внуков. После такого чрезмерного тисканья Хьюстон обычно уходит на перекур, но после стольких месяцев уже ничуть не злится, привык. Некоторых из таких гостей он отождествлял с родными бабушками и дедушками, которых уже не было в живых, но они вели бы себя так же с внуком. Или дети некоторых постоянных гостей – племянники, можно представить их именно так, пока нужно будет быстро передвигаться по залу, чтобы поймать маленьких сорванцов, придумать им занятие. Нет, никто из официантов, барменов или тот же Хьюстон не являются няньками, не подрабатывают воспитателями детского сада на полставки, но главное правило «Квантум» – важно, чтобы гость покинул ресторан с улыбкой. И почему же неспособный к легкому взаимодействию с людьми аутсайдер до сих пор не уволился? Наверное, всё дело было именно в шеф-поваре, глядя на которого, хотелось так же вдохновленно работать, любить работу, стараться на ней. Элиас был другим, не был вторым Робертом, и ему никогда таким не стать, но у них с Лэмбом была своя химия, именно поэтому он был еще одним исключением, когда стирались границы дозволенного.

Элиас никогда не был сентиментальным, особо ранимым и тем более переживающим из-за несовпадения точек зрения, чьих-то осуждающих слов, общественного порицания. Научился адаптироваться. И был одним из тех немногих, кто не плакал на похоронах старшего брата, хотя такие права у него были – надрывно мочить ткань платья или пиджака на чьем-нибудь плече, но вместо этого посматривал на своих родителей, плачущих за десятерых, и переживал все эмоции внутри. Вернувшись из другого штата сразу после известия о смерти Роба, Элиас поселился вновь в своей старой комнате в родительском доме, а по ночам тайком пробирался в комнату брата, лежал на его постели или сидел в кресле, невидящим взглядом смотря в темноту и размышляя. Комната еще хранила запах Роберта, который не менял полюбившийся когда-то давно парфюм, пользовался любимым шампунем и гелем для душа, а мать все также покупала один и тот же кондиционер для белья. Он зарывался в одеяло и подушку на братской постели, пытался понять обстоятельства и смириться с тем, что старшего брата больше нет, вдыхая еще сохранившийся в постельном белье родной запах. Родной и почти забытый из-за последних лет отсутствия. Не плакал, не грустил, и кому-то могло показаться, что это – безразличие, но всё было не так. Элиас переживал по-своему, и в своих переживаниях пытался достичь ответов на свои вопросы. Почему его брат ушел из жизни так рано? Почему он отправился в горы, когда не умел кататься на лыжах? Почему всё обернулось так, что они даже не успели увидеться и поговорить? Элиас пропускал все праздники, не желая возвращаться в Нью-Йорк, только с Робертом они созванивались по Skype. И последний раз, когда они «виделись», было Рождество, а Роб как обычно надел праздничный свитер с оленями – этот человек всегда задавал настроение, праздничное и яркое –, и даже на свои язвительные слова «Ты выглядишь как придурок» Элиас получил ответ «Я тоже скучаю по тебе, братишка». Обещал приехать на День Благодарения, обещал прежде всего брату. Но приехал раньше из-за его смерти. И с той самой минуты, как только мать упомянула имя лучшего друга Роберта, Элиас чувствовал горечь и зависть. Винил себя, что сбежал из города после окончания университета в поисках жизни для себя, что не заставлял себя вопреки характеру быть с братом чаще. Завидовал его другу, что тот был рядом, что был ближе, что чаще видел и лучше знал. От того становилось еще тяжелее на душе. Уже никогда не узнает, каким же был Роберт внутри, не почувствует его навязчивые семейные объятия, когда обязательно похлопает по спине с такой радостью, что Элиасу хочется задохнуться, не услышит его смех, который был с детства только раздражительным из-за вечного позитива, не увидит этот проклятый рождественский свитер с оленями на нем. За окном не было настолько холодно, но Элиас каждую ночь надевал ставший таким ненавистным свитер, лежал на кровати брата и смотрел в потолок, пытаясь найти ответ, почему же умер его брат. Каждый проходит через сои стадии принятия.


За них никто не придумывал правила, но и сами они их не обсуждали. Наверное, если задать вопрос «Кто задал именно этот вид отношений?», то ни Хьюстон, ни Лэмб не смогли бы ответить. Не лучшие друзья, которыми являлись Дуглас и Роберт, но и не просто коллеги, позволяя себе в общении то, что с другими не проскальзывает даже случайно. Их взаимодействие похоже на метод «дашь на дашь» или бартер, другим словом: они позволяли друг другу то, что было недопустимо или недосягаемо другим. Конечно, свое более приятельское отношение скрывалось на глазах у коллег, но всё же они не были бы людьми, если бы что-то да не просочилось в общий поток информации персонала. Они выглядели, скорее, как приятели, которые не хотят показывать, что пьют по вечерам и вообще знакомы. Казалось, в первую неделю работы Хьюстона ресторан еще не слышал столько десятков, а то и тысячу, «извините», а в терпении Лэмба не был уверен уже никто, делая ставки, когда же шеф-повар перейдет от слов недовольства и подзатыльников к избиению какой-нибудь разделочной доской или личным сотейником. Сейчас же Элиас, получая при случае очередной подзатыльник от Лэмба, делает вид, что поправляет свои короткие волосы и с невозмутимым лицом уходит делать свою работу, словно ничего и не было. Такие ситуации всегда будят в нем желание съязвить, но делать это на глазах у поваров или официантов не хотел. В «Квантум» было два фактических шефа для каждого: сам владелец ресторана и шеф-повар, который был наделен почти всеми возможными правами из-за своей любви к работе и чувству прекрасного. Есть еще несколько управленцев, но те занимались только бумагами, цифрами, рекламой и СМИ. Хьюстон с легкой ухмылкой наблюдает за тем, как в данный момент шеф-повар весело смеялся, находясь с ним в комнате отдыха, словно цель сказанных слов была достигнута, сам ожидаемый эффект. Но как только рука мужчины опускается с похлопыванием на плечо, он хмурится, секундой позже закатывает глаза, а затем вновь наблюдает за Лэмбом. Это было одной из тех позволительных вещей между этими двумя, которые терпел Хьюстон в физическом плане. Иногда казалось, что мужчина с самых первых минут их новой встречи у того в квартире забывал, что перед ним стоял совершенно не Роберт, не его копия, даже если и младший брат. К младшему Хьюстону было не так просто найти подход, но Дуглас, кажется, и не ищет, они сами неосознанно всё выстраивают между собой. Услышав упоминание о старшем брате, Элиас улыбнулся уголком губ. Раньше все воспоминания или одно даже имя вызывали волну злости, как одна из стадий принятия, ведь ему совершенно не хотелось, чтобы их сравнивали. Как бы паршиво и одновременно объективно это ни было, Элиас проигрывал покойному брату во всем. И если бы выбирали, как в Древней Спарте, кого из детей скинуть со скалы в ущелье, то этим бы ребенком оказался именно второй сын семьи Хьюстон. Но злость прошла, воспоминания и упоминания о Роберте перестали быть такими раздражающими и болезненными, теперь они вызывали горькую улыбку прошлого. Роба не вернуть, но можно только размышлять, представлять и фантазировать, как бы он повел себя в той или иной ситуации, что бы сказал и как бы реагировал на слова или поступка младшего брата. Какими бы были их отношения сейчас?
- Ты раскрыл все мои карты, Дуглас Лэмб, - очередная усмешка, при которой Хьюстон вновь потирает ладони, бросает мимолетный взгляд на наручные часы, обхватывающие широким ремешком из натуральной кожи левое запястье. Если снять часы и присмотреть внимательно, то можно увидеть нервности на кончике ремешка. Глупая привычка – застегивать часы на запястье, придерживая ремешок зубами, но Хьюстон ничего не мог с собой поделать. – Люблю, когда люди в моей власти. – хотел лишь произнести эту фразу, поднимая себе настроение подобными разговорами, но не сдержался в подмигивании, как только мужчина обернулся, поставив бокал на стол, и вновь посмотрел на менеджера. Элиасу нравились эти словесные баталии, ему даже нравилось то, как Лэмб каждый раз пытался направить его манеру отвечать в другое русло, в подобное своему, но каждый раз сталкивался со стеной сарказма и самоиронии, хотя это вовсе не означало, что Хьюстон был неинтересным, злобным и агрессивным, не умеющим радоваться чему-то и шутить. Он любил шутить, правда шутки его понимали не все, а Лэмб, наверное, просто-напросто привык. – Да, хорошо. – кивает в ответ на слова, что пора бы обоим заняться своей работой, а не прохлаждаться в обществе друг друга в комнате отдыха, и поднимается на ноги. Уже обернувшись к двери и потянувшись пальцами к пуговице пиджака, застегивая его, замирает, ощутив крепкие ладони на предплечьях. Поворачивает голову, но так и не видит полностью мужчину, лишь боковым зрением отмечает движение его тела у себя за спиной. Довольно-таки странные ощущения. Хьюстон готов был поклясться, что сейчас его затылок стерпит еще один толчок крепкой ладони, но ничего не происходило. Вместо этого руки Лэмба заскользили по ткани пиджака, охватывая плечи, лопатки и спускаясь к пояснице, заставляя Элиаса напрячься и задержать дыхание. Он даже не мог понять всю веселость рассказанной мужчиной истории, не мог улыбнуться ему, лишь чужой смех в ушах, но сознание словно в вакууме. По телу бегут мурашки, делая кожу гусиной, как только пальцы на спине пробегаются по ребрам, а через секунду ладонь скользит с нажимом вдоль позвоночника, заставляя на мгновение прикрыть глаза. Хотелось задать только один вопрос: «Какого черта ты делаешь?», и в то же время было понимание, насколько глупо бы он звучал, ведь всё и так было ясно – Лэмб поправлял на нем пиджак, хотя по ощущениям всё было несколько иначе и запутанно. Его веки успевают подняться, когда до ушей доносится звук шоркающей по полу подошвы обуви. Спина была нервно выпрямлена, чуть поджатые губы, а глаза упрямо и испытующе смотрели в глаза напротив. Всё казалось не таким обыденным и нормальным. Где-то между лопаток зародилась новая волна мурашек, проскользнувшая разрядом по позвоночнику, а на коже шеи сзади, под тугим воротом рубашки, выступили мелкие-мелкие бисеринки пота. Элиас неотрывно смотрел в глаза Лэмбу, пока тот поправлял лацканы пиджака. Прозвучавший в комнате и неожиданно нарушивший своеобразный контакт голос Лэмба казался колокольным звоном в тишине. Хьюстон несколько раз моргнул, снимая с себя это некое наваждение и магнетизм, отводит взгляд и обходит сбоку шеф-повара.
- Идти? А я только на массаж понадеялся. – он усмехается в очередной раз, скрывая свое смятение, и бросает эти слова через плечо. Ему хотелось уйти из этой комнаты, нужна была минута перерыва и одиночества, потому что то, что ощущалось внутри сейчас, казалось диким и странным. Элиас быстро поднимался по лестнице, плавно огибая всех и всё, что грозило стать ему препятствием к свежему воздуху. Через минуту он уже был на заднем дворе здания ресторана, глубоко дышал и упрямо смотрел на свои ладони. Не видел ничего изменившегося или каких-нибудь царапин, но подушечки пальцев покалывали и горели огнем. Возбуждение. Это была та начальная стадия этого поглощающего тело чувства, когда затрагивалось только дыхание, и появлялась дрожь. Винил Лэмба и одновременно нет. Но этот невозмутимый взгляд, эти глаза, находящиеся так близко – всё путало мысли. Действительно, откуда бедному Лэмбу знать, что у Хьюстона вся спина – одна эрогенная зона. Элиас запрокидывает голову назад и закрывает глаза, делая глубокие вдохи, дыша полной грудью и практически чувствуя, как кислород поступает в кровь вкупе со спокойствием. Катастрофический день, которому, казалось, нет конца. Хотелось зажмуриться и очутиться в своей квартире в Квинсе, где под окнами ночью часто разгуливают проститутки и трансвеститы, где сирену полицейских машин можно услышать чаще, чем звук едущей машины скорой помощи на Манхэттене, но где также было личное пространство, своя так называемая крепость, куда никто не мог пробраться. Еще пара минут, прежде чем он вернется в зал ресторана, где будет улыбаться гостям и проверять официантов и их работу.

Большинству людей с разницей в возрасте после долгой «разлуки» трудно адаптироваться к новому типу общения, когда один из них уже не является ребенком, а уже взрослым человеком, но не знающим, как правильно вести себя и держать диалог в таких ситуациях. К счастью или сожалению, но Элиас Хьюстон не был одним из таких людей. Учась в старшей школе, когда в то время он часто пересекался и знакомился с друзьями старшего брата, которых тот приглашал в дом, младший Хьюстон был более «забитым» и молчаливым, огородившимся от всего мира подростком, который отвечал лаконично и без должного интереса. Возможно, в то время Лэмб был исключением лишь потому, что появлялся чаще других, что был лучшим другом Роберта, к чьему присутствию привыкли все члены семьи. Угловатый, неказистый, тощий, с дурацкой прической, с подростковым акнэ – такой Хьюстон не мог должным образом ответить на каверзные шутливые вопросы подтрунивающих Дугласа и Роберта, не мог самодовольно пошутить, не мог ничего. С годами, пока шла учеба в колледже, Элиас менялся в совсем иную сторону, превращаясь из молчаливого подростка в саркастичного парня, который с десяток раз участвовал в драках из-за своего длинного языка. После последних лет путешествий новый Элиас только закрепил свои права и силу. Ему было комфортнее быть таким, а прошлое осталось в прошлом, именуемом «детство». И сейчас, смотря неотрывно на Лэмба, ему не хотелось возвращаться в шкуру подростка. Дуглас должен отчетливо понимать, что младший брат покойного друга давно вырос.
- Я помню всё, - тихо произнес Хьюстон, а при последующих словах мужчины коротко улыбнулся. – Ну, ты меня тоже лысым не видел. Я бы посмотрел на твои фотографии. – шутливые нотки в голосе, а глаза были чуть прищурены. Поддается вперед, опираясь на руки и локти, лежащие на столе. Ему нравилось чувствовать некое превосходство в этой ситуации, превосходство в непредсказуемости, ведь его ответы, манера говорить, поведение – всё отличалось от того, что было много лет назад, в то школьное время. Наблюдает за тем, как Лэмб уделяет внимание ризотто, как его руки совершают действия, доведенные до автоматизма, а он при этом свободно ведет беседу, позволяя разным эмоциям отражаться на лице, позволяя этим морщинкам улыбок и смеха отпечатываться на коже в который раз. «Гусиные лапки» в уголках глаз были такими четкими, что Хьюстон мог представить себе ежедневный смех и улыбки. Неужели Лэмб был всегда таким? Как Роберт. Его сине-голубые глаза неустанно следили за каждым движением. – Я подумал, что не могу так быстро уехать, хотя меня больше здесь ничего не держит, - пожимая плечами и отводя, наконец, взгляд в сторону, куда-то на подвесные шкафы. – Ничем. Я работал и барменом, и ресепшионистом, и официантом, готовил тако и хот-доги в придорожной забегаловке, был администратором в хиппи-кафе и работал барменом в гей-клубе, пока жил в Сан-Франциско. Правда убежал через неделю, - коротко рассмеялся. – Тяжело работать, когда к тебе пристают. Думаю, тут тоже найду что-то подобное из работы. Я бы связал себя с литературой, наверное, мог бы стать хорошим рецензентом, но ненавижу рамки и офисы. – ладонью накрывает заднюю часть шеи, слегка сжимая пальцы и наклоняя в разные сторону голову, чувствуя, как некое напавшее на тело напряжение постепенно спадает, оставляя приятную расслабленность где-то в районе поясницы и между лопаток. Элиас действительно не мог пойти работать по специальности, несмотря на свой высший балл по литературе и курку журналистики в университете. Ему пришлось бы взаимодействовать с людьми, с которыми следует быть елейным и приторным, много встреч, много улыбок, тесный офис и рамки – одним словом, всё это можно было бы отождествить с моральной смертью Хьюстона. Потому он путешествовал по штатам в поисках самого себя, берясь за любую работу, которая была лишь средством получения денег на жильё и пропитание, но с которой также можно было бы с легкостью уйти. Элиас следит за тем, как Дуглас ослабляет галстук и порывисто снимает пиджак со своих плеч, за тем, с какой небрежностью вещь опускается на спинке рядом стоящего стула. Несколько секунд еще смотрит на пиджак, а после переводит взгляд на мужчину. Из-за ослабленного узла галстука воротник свободного разошелся, открывая больше пространства для вида выступающего кадыка, межключичной впадины, на то, как выступала сонная артерия, а если к ней прикоснуться, можно почувствовать тяжелую, но стабильную пульсацию. Кожа шеи блестела, Хьюстон мог поклясться, что это проступающий пот от возможной духоты или усталости, или еще какой причины? В голову внезапно пробралось воспоминание, как однажды, после всех своим сексуальных экспериментов и того, как Роберт внезапно навестил его в студенческом городке и попал под процесс, младший Хьюстон вернулся домой под Рождество и случайно столкнулся в дверях со старшим братом и его лучшим другом, когда те куда-то собирались уходить. Элиас молча окинул взглядом Лэмба с ног до головы, сканируя внешний вид, и проводил тем самым пораженным взглядом прямиком до машины. И даже подумать не мог, что Дуглас, спустя не так-то много лет, будет выглядеть так привлекательно в свой тридцать один год. Наверное, это вполне нормально – побыть секс-мечтой, к примеру, младшей сестры друга. Только тут был младший брат. К счастью, вся эта чушь довольно быстро вылетела из головы. От воспоминаний отвлекает мельтешение перед глазами, и Хьюстон слегка вздрагивает и несколько раз моргает, снимая с себя пелену задумчивости. Прям перед ним Дуглас закатывал рукава сорочки, оголяя исписанную татуировками кожу рук, заставляя Хьюстона с любопытством и удивлением осматривать каждый рисунок, чуть щурясь в попытке рассмотреть каждую мелкую деталь. Но не удержавшись от нетерпения, поддается вперед и обхватывает пальцами запястья мужчины, чтобы не коснуться ладоней, останавливая его движения. Глаза бегали по надписям на кистях.
- «Любовь» и «Мечтай о великом, не будь реалистом»? – отрывает взгляд от татуировок на кистях рук и поднимает его на мужчину, усмехаясь. – Да ты романтик, Дуглас. – отпускает запястья и возвращается в исходное положение на стуле, чуть отодвигаясь назад. Это было всё же несколько странно – вот так сидеть с лучшим другом старшего брата, поддевая его и шутя, словно между ними не было пропасти времени, взглядов, словно и отношения были иными, положения. Хьюстон вырос, престав быть тем, о ком нужно было беспокоиться и заботиться. – Конечно, в телефоне куча номеров, - его короткий смешок был наполнен больше сарказмом, чем шутливостью, но сложно понять такое, если не знать достоверно, что последнее подобие отношений с девушкой были у Хьюстона около полугода назад, кажется, это был штат Аризона. Но отсутствия секса не замечалось. Элиас не знал, рассказывал ли Роберт своему другу о личной жизни и тайнах младшего брата или разболтал в алкогольном опьянении о своем беспокойстве, но надеялся, что тот умолчал. Он не хотел, чтобы Лэмб вдруг оказался отцом с запасом нотаций или еще хуже гомофобом, хотя к гомосексуалистам Хьюстон себя не причислял. – Я путешествовал в основном, из штата в штат. Брался за любую работу, нравилось узнавать города, знакомился с некоторыми людьми моего характера и взглядов, скажем так, - ухмыльнувшись самому себе в ответ, Элиас пожал плечами, выражая, что в его путешествиях по штатам не было ничего особенного, ведь он был не из тех, кто с радостью будет общаться с каждым человеком, светиться позитивом и доброжелательностью, готовый любить весь этот больной и безумный мир. – Я ищу себя, ищу место, где мне будет комфортною. – он верил в это, верил в то, что в другом штате, возможно, найдется городок с хорошими условиями и ненавязчивыми людьми, место, где Хьюстону будет эмоционально комфортно и спокойно. Мог ли он сказать то же самое о Нью-Йорке, где вырос? Мог, но тут его уже ничто не держало, даже родители, который сейчас было откровенно плевать на существование второго сына. Воспоминание Лэмба о совместном делении ванной комнаты и нижнем белье с узорами, которое на тот момент возраста еще покупала мать, не были обидными и издевающимися, хотя Хьюстон так и не смог понять, почему именно это воспоминание пришло в голову мужчины. Его губы растягивались в усмешке, а сам со стороны, наверное, походил на того персонажа Гринча из мультфильма, где тот хитро улыбается.
- Я смотрю, тебе мои трусы покоя не давали, - самодовольно произносит Хьюстон, даже не думая использовать вопросительную интонацию, издевательски утверждая. Он резко откидывается на спинку стула, задирая края распахнутой рубашки и майки и хватаясь пальцами за бляшку ремня. Оттянув ремень вместе с тканью джинс настолько, чтобы показалась тугая черная резинка боксеров, Хьюстон не переставал усмехаться. – Однотонные. Хочешь проверить? – наглый взгляд, чуть издевательский тон с не менее издевательской ухмылкой. Расслабляет пальцы, ткань джинсов и ремень возвращаются по инерции на прежнее место, как и опущенная ткань майки и рубашки. Вновь поддаваясь вперед, Элиас взял в руку бутылку вина, поднося горлышко к своему носу и делая глубокий вдох. Он был уверен, что вино будет не из дешевых сортов, продаваемых в ближайшем супермаркете. Выдержанное, с терпким запахом, наверняка, полусухое или сухое, без сахара, портящего вкус цветущего когда-то винограда. Жаль, если так – Элиас терпеть не мог сухое вино, от которого сводило всю полость рта. Наполнив бокалы ровно наполовину, как учили его бармены в другом штате, Элиас взял в руку один из них, как перед ним вдруг в тесной близости вновь оказался Лэмб, но уже с зажатым пальцами тонким кусочком нарезанного сырокопченого окорока, запах которого распространялся по зоне кухни. – Избалуешь меня своими гастрономическими изысками, - в очередной раз усмехаясь, делает глоток вина, а после цепляет своими пальцами кусок окорока, забирая его у мужчины, и отправляет себе в рот, слегка запрокидывая голову. Довольно промычал, признавая правоту Лэмба в отличном вкусе выбора вина и его кулинарном даре. – Необычно, но вкусно в сочетании с вином. – делает еще один глоток, вновь следя глазами за мужчиной, когда тот вернулся к оставленным ранее луковицам на разделочной доске. Что там говорят люди? Можно смотреть вечность на то, как горит огонь, как течет вода, и… как готовит повар. Сине-голубые глаза неотрывно смотрели за каждым движением, за тем, как быстро стучит нож по разделочной доске, за тем, как пальцы в нужной момент сжимаются и разжимаются, как напрягаются мышцы рук.
- А ты встречаешься с кем? – неожиданно спрашивает Хьюстон, разрушая вдруг повисшую зачаровывающую тишину, но все также следил за движением рук мужчины. – Почему ты до сих пор не женат? – для ясности кивает на левую руку, на безымянном пальце которой не было кольца, даже следа от него не наблюдалось, что встречается часто у женатых людей. Ему и вправду было любопытно, почему Лэмб еще не обзавелся семьей, когда ему было почти сорок лет. Неужели настолько страстно отдается любимому делу, работе? Еда заменяет отношения? Когда-то он был уверен, что через много лет встретит Дугласа где-то в том же Нью-Йорке, а рядом с ним обязательно будет одна из красивых девушек города вместе с детьми. Но, кажется, Элиас крупно ошибался в своих мыслях и предположениях о Лэмбе.

+1

6

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

Когда в горах сошла снежная лавина, а Дуглас попал в снежный плен – Роберта уже несколько часов не было в живых. Дыхание перехватывал разряженный воздух, в ушах свист ветра, мороз обжигал полоски сухой покрасневшей кожи, вместо голоса только хрип, тело потеряло чувствительность. Удивительно, что их безумный план все-таки сработал. Они не собирались изощряться в схемах. Трагический несчастный случай. На самом деле Лэмб просто оставил тело друга со сломанной шеей на месте падения, надеясь, что сумеет быстро вернуться на базу и вызвать подмогу прежде, чем труп исчезнет в плотной ледяной корке. Все прошло бы незаметно и тихо, но тем днем с крутых склонов упала масса снега. С потеплением точно на первых проталинах распускаются подснежники, появились репортеры, поднявшие вокруг истории шум. Крупная поисковая операция – два вертолета, сотни сотрудников различных оперативных служб, собаки, люди приезжали из Женевы, чтобы присоединиться к поискам. Нашли их только через двое суток в труднодоступной местности на высоте более трех тысяч метров.

Острый, горячий, волнующий голод свалил его, когда он смущенно и растерянно оглядывался вокруг, словно все в комнате видел впервые. До этого в течение нескольких лет ни разу не ощущал себя настолько потерянным, и это недоразумение, произошедшее столь неожиданно, обескуражило Дугласа. Неутолимо мучительная тяга нежности. Животный страх пронзил все его тело: по спине пробежал холодок, в груди бешено билось сердце, ноги и руки перестали повиноваться ему, а лицо исказила нервная улыбка.
Будто вновь оказался в Эдинбурге, впервые готовясь попробовать хаггис, втайне от друзей с отвращением, а порою недоверием относящихся к пышному дымящемуся шару из овечьего желудка с рвущимся наружу мясом и овсяной смесью. Собранные и перемолотые потроха с черным перцем, луком и овсянкой помещенные в желудок и как в горшочке запекающиеся в духовке, а затем поданные с овощами только с виду отвратительны, на вкус же богаты и нежны, и немного напоминали кровяную колбасу.
Хьюстон пробормотал что-то бессвязное, и Лэмб отступил назад, неловко посмеиваясь. У него не хватило решимости последовать за ним. Он стоял один в комнате отдыха, стыд не давал ему придти в себя, тряс, сдавливал горло, ударял кулаками по груди, дыхание от них участилось, и казалось, вот-вот выскочит сердце. Зачатки возбуждения прокрались к нему и обхитрили его, пока наивно верил в рабочую необходимость ощупать тело менеджера. Но он не хотел испытывать подобного влечения. Не хотел ни в школе-пансионе, ни в итальянском турне, ни на обеде Европейского парламента в Брюсселе, ни за кулисами Парижской оперы, ни в ночном клубе Амстердама, ни сейчас. Вдруг, совершенно неожиданно, у Дугласа появилось нехорошее предчувствие – предчувствие чего-то опасного, разрушительного и болезненного настолько сильное, что у него выступил пот на лбу. Судорожно вздыхает, потирая щетинистый подбородок, глаза его продолжили нервно бегать по сторонам. В попытке отвлечься он стал думать о еде. Но вместо неаппетитного сморщенного зеленого горошка, черного сгнившего банана, дряблого куска мяса на ум приходили сладкий липкий сок сочного персика, тающая во рту сахарная мякоть арбуза, свежий помидор, взрывающийся от одного укуса, пульсирующая перламутровая внутренность устрицы.
Стараясь не осмыслять случившееся, достал из кармана телефон. На мобильном, как и всегда, оказалось несколько пропущенных звонков, пара текстовых и голосовых сообщений. Разглядывая присланные одной из любовниц фотографии, которые та сделала в ванной, Лэмб улыбнулся как пациент психиатрической больницы, наконец, доказавший свою полную адекватность: "вот что действительно выглядит возбуждающим".
Он не впервые кривил душой, наивно веря в придуманную ложь. И всякий раз твердо решал, что подобное больше не повторится. Но сбегая из очередного ресторана и переплывая океаны, изменяясь за короткое время, снова возвращался к запретному плоду, и убеждался, что силы воли стало еще меньше, а плод соблазнительно созревал.

Наутро в день похорон проснулся в половине восьмого: ему показалось, словно Роберт позвал его. Дуглас сел на кровати и насторожился, но в номере было тихо. Он вновь лег, глупо пытаясь вернуть сон. Оказалось, проглотить еще не значит переварить, напрасно старался разбить в скорлупу все эти кислые мысли и образы в голове, они будто чесночный запах неотступно притесняли его, мешая думать о чем-нибудь вкусном да приятном. Уставший от борьбы, заснул, наконец, однако и в сновидениях его пытали те же кошмарные рецепты, что и наяву, когда Лэмб разорвал поваренную дьявольскую книгу, то очнулся и тут же вновь уснул, и снова возникли перед ним тарелки с протухшим мясом.
Около десяти часов вскочил с постели, проснувшись от собственного крика. Он раздвинул шторы – за окном жара, смог, крики, запахи, цветовые пятна и линии, движение душ и тел, автомобили без глушителей.
Первые секунды улицы Бомбея ошарашивают, чувствуешь себя маленьким муравьем, окруженным миллионами других крикливых муравьев: огромные массы народа, толпы людей стекающие по узким улочкам, хаос и толкотня, буйство цветов. Вокруг закусочные, мастерские, лавки, склады, кабинеты врачей, адвокатов, ювелиров, дома с решетками вместо окон, грязные лачуги, колониальные особняки, высотки в южной части города, красивые храмы. Бесполезно сопротивляться густым запахам – притягательным и отвратительным одновременно: соленый аромат океана, тропиков, пальмового масла смешиваются с вонью из сточных канав, гнилых овощей и коровьих лепешек. И, конечно, вездесущие благовония специй, особенно корица, ладан, кардамон и гвоздика.
Подходя к зеркалу, Лэмб увидел, что у него заплаканное лицо. Он торопливо стал одеваться, натягивая легкие бежевые брюки, как неожиданно кто-то постучал в номер. Дуглас вздрогнул от неожиданности, но затем вспомнил о назначенной встрече и спокойно с улыбкой пошел открывать дверь. Это был писатель и путешественник, гурман и ресторанный критик, и просто его друг Амрит Шетти, который обещал провести для него экскурсию. И вновь его охватило то неописуемое нетерпение, терзающее с малых лет при мысли попробовать что-то новое, сердце заколотилось где-то под левой лопаткой.   
Кто бывал в Мумбаи, прекрасно знает мечеть Хаджи Али, с чудным минаретом высотой двадцать шесть метров, столбами из мрамора и цветного стекла, или Ворота в Индию, расположенные на огромной площади с выступом, уходящим в море. А те, кто не бывали там, знают их по фотографиям. Какая досада только, что на них не видно лавок с уличной едой, что прячутся в тени улиц, отражая дух города. Национальная кухня представляла для Лэмба особый интерес, через нее он постигает культуру страны. Оглядываясь на булочки с картофельными котлетами, подающиеся с чатни, на лепешки из рисовой или чечевичной муки с разными начинками и соусами, на куриный кебаб, на овощную райту, на сыр Шахи Панир, на суп Дал, на лепешки Нааны со сливочным маслом или с сыром, на жаренные шарики пури из теста с соусом, он просто теряется в какофонии вкусов, смеси всевозможных ароматов и приправ, и сам не знает с чего начать. Блины доса с йогуртом, рассыпчатая ореховая халва из манной крупы с сухофруктами, хрустящие снаружи спирали из теста мягкие внутри в сахарном сиропе. Обжигающе горячий карри из нута с жареным хлебом. Пирожки, сдобренные специями, с начинкой из гороха. Нежный цыпленок в сливочном масле с черной чечевицей, зеленым салатом и лепешкой. Разноцветные шарика изо льда со вкусом ананаса, манго и апельсина. Самая вкусная еда не в роскошных мишленовских ресторанах, а на шумных грязных улицах в тележках. С первым же укусом каждое новое блюдо оказывается вкуснее предыдущего, еще меньше понимает, как ему вообразить полную картину и на каких названий остановиться.
Сразу по прилету в Индию, он бегал по ресторанам, кинотеатрам и музеям, от новых бесконечных впечатлений кружилась голова, преисполненный радостью ни на одно мгновенье у него не возникало желание вернуться в Нью-Йорк, чтобы попрощаться с Робертом и выразить соболезнование его семье. И после стал еще чаще выходить из отеля лишь для того, чтобы провести время с людьми. Дуглас пытался прочитать в их глазах мысли и желание, но видел лишь понимание. Будто имея право вторгаться в жизни незнакомцев, прислушивался к разговорам, хотя и не понимал хинди, но молчаливо участвовал в беседе.
Они с Амритом находятся на продуктовом рынке неподалеку от Форта, сидят и пьют масала-чай. Шумно. Перед ними прямо на земле сервирована скромная трапеза, состоящая из тарелки с рисом, жареных овощей в кляре, молочного сладкого супа с орехами, овощного рагу, райты и лепешки. Хозяин лавки сидит справа от них и громко торгуется. Напротив беззубый старик. Лэмб чувствует себя таким же старым и просветленным, осознавшим всю любовь к жизни.
Вряд ли, впрочем, сейчас он думал о жизни, должно быть, вообще ни о чем не думал, ни о прошлом, ни о будущем, жил одним настоящим.

Лучшей еду в мире и совершенной еду делают не изысканные дорогие ингредиенты, не комбинации технологий, не соприкосновение с пальцами великого повара. Джун Со знал, что еще не закончив ужин гости уже планировали следующую трапезу, мечтая о добавке, совсем по другим причинам. Сначала ощущаешь буйство вкусов, а потом прелесть отдельных составляющих. Наслаждение с первого кусочка. Пикантность острой хрустящей дичи с салатной заправкой и перцем халапеньо в ломтике бекона. Сочетание чили, сливочного сыра, ветчины необычное, но приятное. Лосось, маринованный в свекле, с яйцом всмятку, а наверху подобно гнезду измельченное слоеное тесто и икра. Нежный, но хрустящий свиной желудок, тушенный в соусе бурбон, а затем глазированный в персиковом соусе поданный с пюре из пастернака: кислинка, сладость и острота. Что может быть проще рыбы фаршированной лимоном, фенхелем и каперсами в фольге? Но сладковатое белое мясо сибаса удивит вас, как и анисовый запах, свежий укроп, ломтики лимона, растопленные кубики сливочного масла, а вкусный соус из белого вина благодаря которому рыба так нежна, не оставит равнодушным. Насыщенный и глубокий вкус говяжьих ребрышек раскрывается во всей красе благодаря медленному приготовлению, в качестве гарнира копченная панчетта с грибами. Когда разговор заходит о наслаждении едой в действие вступает любовь: повара вкладывают в каждое блюдо душу и сердце, доводя до совершенства, а затем подают простые блюда изысканной кухни, приготовленные идеально – вот почему время, проведенное в «Квантуме», так запоминается посетителям. Кукурузный кекс с фасолью креветками и зеленым соусом песто. Пудинг с белым шоколадом и малиной. Севиче из моллюсков с мятным супом. Контраст вкусов вызывает неописуемый восторг. Вырезка говядины, итальянская ветчина с грибами и немного гусиной печени, запеченной в слоеном тесте. Но чего Ким не знал, возвышая поваров и принижая весь остальной персонал, так это как влияет на вкус еды обслуживание в ресторане и его атмосфера. Он считал, что только поварам известны секреты волшебства: ведь кто кроме них сможет превратить холодный кусок мертвой туши жесткой и жилистой в нежнейшее мясо, а отвратительное дешевое вино в густой, вязкий и острый соус, смешанный с расплавленным жиром? Для него ответ был очевиден никто. Поэтому, когда Джун Со Ким оставался за главного каждый за пределами кухни рисковал получить болезненный и унизительный нагоняй.
Бросив нож рядом с нарезанными на доске овощами, су-шеф отошел к плите, за которой жарили черную треску, маринованную в мисо. На соседней конфорке готовились морские гребешки. Разогретое до предела масло брызнуло ему в лицо, резко подчеркивая и неровности кожи, вызванные плохо перенесенной ветряной оспой, и покрасневшие глаза, свидетельствовавшие о долгих бессонных ночах.
За соседним столом Патрик длинными точными движениями порционно нарезал мясо, осторожно отделяя от вырезки филей. Сочный первобытный вкус тающего стейка. Странно было наблюдать, как этот лысый бугай с крепким бычьим телосложением и едва заметным жирком нагибался над тарелками, внося последние штрихи (украшал блюда веточками петрушки и сбрызгивал соусом, держа в пухлых пальцах маленькую ложечку больше подходящую для кукольного набора). Как и многие, он попал в мир кулинарии не через парадную дверь, а через черный ход – несколько лет работал на скотобойне, затем в мясной лавке, и лишь после тридцати поваром.
Когда Дуглас с привычной солнечной улыбкой и блаженным видом, словно хочет осчастливить каждого человека в ресторане, поднялся на кухню Джун Со убирал панакоту в холодильник. Силуэт азиата вырисовывался отчетливо на фоне поднимающихся от кастрюлей пара. В разгар вечерних часов, самых насыщенных и напряженных, он то и дело вытирал пот со лба внутренней стороной шапочки. Рядом с ним Лэмб различил еще недавно рыдающую девушку, теперь с остервенением убивающую в кипятке бедного омара. Специалист по гарнирам ловко орудовал острым ножом, за долю секунды мелко порубив лук для картофельного пирога. Энергичная официантка только что получила долгожданный десерт – лимонный мусс в шоколадной оболочке с бисквитом из зеленого чая и малиновым соусом. Если сочетание шоколада и малины классическое, то добавить бисквит оказалось вкусным креативным решением, пришедшим в голову шеф-повара накануне планирования недельного меню. Под ярко малиновым соусом легкая воздушная текстура, окруженная шоколадом толщиной с бумажный лист. Густые брови Оливии, никогда не знавшие неприятную боль от пинцета, сводились в одну кривую линию, когда она, прикусывая нижнюю губу, вынимала из кастрюли на тарелку, где уже покоился лимонный пирог и казинак из тыквенных семечек с хитрой щепоткой соли, отваренную грушу.
– Все хорошо? Спросил Дуглас, вытирая вымытые руки об фартук. – Идем по плану?
В ответ на вопросы помощник дважды кивнул, снимая с огня сковородку, чтобы накрыть ее деревянной разделочной доской и оставить на пару минут. Очевидная зависть, мелькнувшая в глазах Кима, пересолила атмосферу невысказанной обидой. И все злились, не понимая, почему шеф близко подпускал к себе простого менеджера, служившего здесь без году неделю, а не их – верных работников, талантливых подмастерьев и друзей, готовых идти за ним в любой ресторан хоть на конец света. В такие минуты Лэмб чувствовал себя многодетным отцом. И его взрослые отпрыски ежедневно боролись за внимание, требуя похвалы да поощрений.
Неожиданно возникшее возбуждение также неожиданно утратило свою яркость, сменившись неприятным послевкусием. Стоя между быстро сменяющимися блюдами сильнее ощущаешь прекрасную жизнь, повышается в крови уровень адреналина, реакции ускоряются, и вот ты уже с закрытыми глазами можешь приготовить равиоли или поймать падающей на другом конце стола огурец, даже легкий намек на стресс волнующе поддергивает синапсы и сердечную мышцу. Тело проваливается в воздушные ямы: горячие от духовок и холодные от распахнутых морозильных камер, свист и лязги оглушают, ароматы больно хлещут по ноздрям, а ты рефлекторно закрываешь глаза и приходишь в себя только после рывка, когда получаешь довольный отзыв клиента. Тогда наступает тишина и удивительное спокойствие, впереди новые сражения, но пока расплющиваешься в пространстве, в воздушных массах кондиционеров и вытяжки уже не замечаешь шума, ни тепла, ни холода, только свободу.
– За седьмым столиком наш «любимый» коротышка, – с озорством в глазах объявила Лена: привлекательная, шустрая, независимая девушка ближе к двадцати четырем, совершенно раскрепощенная и прямолинейная. – Сегодня жертвой Перси Джонса стал менеджер, – каждое ее слово, казалось, сопровождалось облегченным вздохом, словно спаслась от казни в самую последнюю минуту.
Она успела невзлюбить вредного клиента еще прошлой весной, когда тот издевался над ней, постоянно меняя заказы, отчего уже хотелось дать ему по шее и ходить с диктофоном, собирая доказательства его безумия и ничего не упуская из виду.
В нашей профессии, –  доверительно произносит Дуглас, – любой клиент на вес золота. Он кивает на поджаренные гребешки, хрустящие снаружи и непрозрачные внутри, а значит идеально приготовленные. –Даже если у него не все дома, – добавляет со смехом, позволяя оформить блюдо салатом из морской капусты и легким кускусом.
Запах от каре ягненка средней прожарки шел восхитительный. На тарелке красовались овощи и пюре из пастернака, сбрызнутые зеленым соусом кари. Сочные дымящиеся куски. Потрясающе нежное немного воздушное мясо со сложными привкусами. Лэмб с удовольствием прожевал и проглотил пробный кусочек, гордясь своими поварами, создавшими такое восхитительное блюдо. Он с удовольствием бы съел все сам, но вместо этого перекинул через плечо полотенце и с тарелкой в руках вышел в зал. 
Перси притворно улыбается, и щербинка между нижними передними зубами сразу бросается в глаза. Волосы у него светлые, хотя теперь росли лишь на затылке, образовывая полукруг, который доходил до воротника клетчатой рубахи и по краям переходил в бакенбарды. Еле видимые брови так же желтоватые с проседью. Сам он отталкивающе неприятен. Не выше метра шестидесяти. Лицо высохшее и неровное точно корень имбиря, лоб слишком тяжеловесный и большой, тонкие губы всегда искривлены в недовольной усмешке.
Торжествуя, Дуглас поставил тарелку на стол и добродушно пожал руку гостю, стараясь не взболтнуть лишнего.
А я тут с молодым человеком разговариваю, – гнусаво говорит Джонс и с нетерпением, свойственным детям в рождество, тянется к тарелке. – Надо сказать, девушка, работавшая до него, была куда более чуткой.
Шеф-повар с улыбкой останавливает руку официанта и сам наполняет бокал клиента его любимым красным вином.
Вы должны быть снисходительным ведь Элиас еще учится, – произнося фразу, встречается с Хьюстоном взглядом и его глаза суживаются от широкой лукавой улыбки.
И пока коротышка вгрызался ножом с вилкой в мясо, не забывая о моркови, горохе и пастернаке, потихоньку разглядывал остальных посетителей.
Да-да, это все понятно! Восклицает мужчина с набитым ртом. – Но разве у вас ресторан не высокого качества? С нажимом спрашивает, облизывая вилку.
Сейчас Лэмб молчал, скрестив руки в замок у себя за спиной. Он все с той же чуть глупой улыбкой склоняет голову набок и наблюдает, как визитёр жадно без стеснения набрасывается на еду. Изучает его лицо, будто хочет запомнить каждую черту, затем медленно переводит взгляд с испачканных соусом губ на Элиаса. Наконец, ухмыляется ему развязной высокомерной ухмылкой: «гляди, как свинья ест, ни крошки не оставит», и приглушенно произносит, стараясь подавить смех:
Приятно провести вечер, – надеясь, что в его голосе прозвучало меньше ехидства, чем испытывал на самом деле.
За все двадцать два года работы в качестве повара он повидал множество разных клиентов: от неуверенных бедняков до богатых скандалистов, от озабоченных здоровьем спортсменов до ни в чем не отказывающих себе толстяков, от неискушенных простаков до настоящих гурманов. Но каким бы недовольным не был человек, стоило ему отведать приготовленное кушанье, как оказывался сбитым с толку, лишенный агрессивной армии и проигравшей собственному животу.
Отводя Хьюстона подальше от седьмого столика, Дуглас многозначительно моргнул, сделав ему знак успокоиться. Остановившись возле бара, на безопасном расстоянии от завсегдатаев, снова заулыбался. И нарочито тяжело опустив ладонь на тощее плечо парня, заставляя нагнуться, прошептал:
Не бери в голову. У мужика явно психологические проблемы, а мы не врачи, чтобы в них углубляться. Наше дело маленькое: накормить да отпустить с миром.
Медленно убрал руку и подмигнул, как бы добавляя «держи хвост пистолетом». После чего, насвистывая себе под нос веселую мелодию, скрылся на кухни.
Девять часов вечера. Оркестр во главе с задумчивым вечно пронзительно грустным мастером гитары и голоса играют очередную импровизацию, и под лиричные звуки официанты вальсируют в зале, где все еще полно народу. Для счастливых посетителей минуты пролетают слишком быстро. Музыка постепенно умолкала. Пламя свечей гасли. Пора было доедать и уходить, однако гости расходиться не желали, все подтягивались да подтягивались, двигались сонно, чтобы еще чуть-чуть задержаться.
Заслышав шаги ввалившегося на кухню владельца ресторана, Лэмб отыскал его взглядом и жестом поздоровался. Билли Стьюк излучал довольство и весь блистал, как блистает пес, которому хозяин кинул большую кость с еще оставшимися прожилками розового мяса на ней. Однако оттого что лицевые мышцы его обычно покоились в безразличии, ничего не выражая кроме скуки, сейчас загорелую кожу морщинили неестественные складки, из-за которых его требовательное лицо стало еще более требовательным. Не считая необходимым здороваться с работниками (людьми маленькими и легко заменимыми) он прошел мимо поваров, чтобы благосклонно позвать шеф-повара, который выкрикивал последние на сегодня заказы.
Вот уже неделя как они не разговаривали, должно быть за эти дни Дуглас позабыл, каким глухим еле слышным голосом обладал начальник, потому что плохо понимал, и Билли приходилось по нескольку раз повторять одно и то же.
Жена считает мне нужно сбросить лишний вес, – оправдывающиеся улыбнулся, заказывая воду с лимоном вместо привычного стакана виски. Через пару месяцев ему исполнится пятьдесят лет. Жизнь ресторатора оказала влияние не только на выбор супруги, работавшей в былые времена сомелье, но и на его внешность: излишек жира он скрывал за жилетками и пиджаками, сшитыми на заказ, под зеленоватыми глазами мешки, пористая, красноватая и чуть обвисшая кожа, ко всему прочему повышенный уровень холестерина.
Надеюсь, ты позвал меня не для того, чтобы обсудить семейную жизнь, – посмеялся шеф-повар и уселся на стул, широко расставив колени. – Ты знаешь, тут я тебе не советчик, – произнес чуть серьезнее, опершись локтями на стол
Верно, – угрюмо подтвердил Джонс. – Твои советы только к разводу могут привести.   
Он призадумался, соображая, стоит ли растолковывать другу, что бегство от серьезных отношений, в конце концов, приведет к несчастному одиночеству, но тот уже скучающе оглядывался вокруг, и со вздохом Билли продолжил о работе.
Пока на протяжении нескольких минут они обсуждали предстоящую поездку и меню на следующую неделю, Лэмб украдкой посматривал на Хьюстона, избегая встретиться с ним взглядом напрямую. Он пытался понять, что в парне так привлекает внимание, но его отвлек начальник, умолкший и поднявшийся из-за стола.
***
Держа бутылку шампанского в одной руке и коробку конфет в другой, входит на кухню, как всегда довольный и спокойный тем, что клиенты оценили по достоинству таланты поваров; усталость не оставила ни малейшего следа на его лице с окладистой светлой щетиной. Надо было видеть, какое влияние он оказывал на своих подчиненных, передать словами трудно, можно только самим наблюдать. Наверное, после успешной театральной постановки актеры также благодарны режиссеру, хотя на репетициях скорее ненавидели его, чем восхищенно любили как сейчас. Дуглас предлагает выпить, с хлопком открывает бутылку и произносит тост за нового члена команды, выражая убеждение, что девушка своим талантом завоюет скоро известность. Сама же Брук в этом не уверена: краснеет от смущения, но обещает стараться, и благодарит за понимание. А Ким просит не говорить глупостей ведь для того, чтобы не ошибаться, необходим опыт, а это дело наживное. Повара, как члены тайного общества, улыбаются и смеются, растягивая два глотка шампанского. Шеф широко улыбается, продолжая разглагольствовать о призвании, форма на его груди расстегнута из-под нее выглядывает белая майка. И он пьет за удачу, и просит не забывать ради чего они все пошли в кулинарию, потому что одна лишь гонка за деньгами еще никого счастливым не делала. На кухню заглядывают официанты, их тут же энергично начинают угощать бельгийским шоколадом.
Между тем снаружи жизнь потихоньку устаканивается: еще недавно толпились хорошо одетые люди, настолько заполнившие зал, что монете негде было упасть, теперь здесь пусто и тихо – шаром покати. Приглушенный теплый свет, создающий расслабленное настроение, сменился ярким освещением. Под холодными лампами уборщики водят швабрами, не пропуская и соринки. Вместо музыки, голосов и перезвона посуды – поскрипывание ведер, шум воды и шлепки мокрых тряпок. Приятные съестные ароматы сменились тошнотворными запахами чистящих средств. 
У кого какие планы на остаток вечера? Произнес он, спуская штаны и поочередно освобождая ноги.
Ничем непримечательная маленькая комната. Между двумя рядами железных шкафчиков вытянутая скамейка. На стенах плакаты с воодушевляющими цитатами. В одном из углов горшок с искусственным растением.
Ким, быстрее всех успевший переодеться, зазевал:
– Нам бы с женой хоть одну ночь выспаться…
А кровать под вами еще не сломалась? На полуслове перебил коллегу Патрик.
И по раздевалке прокатился смех.
Да иди ты! Запротестовал смущенный азиат до сих пор не привыкший к американским шуткам. – У тебя всегда только секс на уме. Он перекинул лямку сумки через плечо, и устало поплелся к выходу. – Когда у тебя появятся дети, поймешь меня.
Бугай уже был готов разразиться новой шуткой, как вдруг вошел Элиас, и все замолчали, вновь ощущая смешенное чувство, которое усугубил Лэмб своей следующей фразой:
– Хьюстон, надеюсь, у тебя не было никаких планов на сегодня? Он скрыл татуированное тело под легкой футболкой и в трусах присел на край скамьи. – Нам еще нужно заскочить к поставщикам, но не волнуйся…, – поднял взгляд как раз, когда последние повара покинули раздевалку. – Тебе все оплатят по двойному тарифу.
Дуглас совсем незаметно улыбнулся, уголком рта, и в его хитром взгляде блеснуло коварство. Ему на мгновение показалось, что парень распознал план, будто видел насквозь, но он отбросил мысли на пол вместе с пылинками со своей кожаной куртки.
– У меня как раз есть запасной шлем.

Было бы кощунственно думать, что десерт может ограничиваться скромным эклером, пусть и превращающимся при жевании в нежную единую массу, ласкающую небо и щеки. Как бы ни был вкусен вишневый чизкейк, он не может заменить собой воздушный апельсиновый сорбет. Но и сливочное жирное мороженое с кусочками фруктов или ромом с кофейными зернами не смогут устроить во рту фейерверк, как это провернет кокосовая йогуртная пана кота из маракуя со съедобными цветами-украшениями. Попросите итальянца выбрать самые любимые равиоли – и он окажется потерянным для общества раз и навсегда. Всю свою жизнь Лэмб стремился ввысь, не желая останавливаться на достигнутом, рвался вперед, к новым вкусам, сочетаниям, невообразимым мирам, безумным открытиям, а тех же кто пытался его совлечь обратно вниз вычеркивал из своего окружения, вот почему сделался убежденным холостяком и не общался со своими оставшимися родственниками.
Я в жизни многое хочу перепробовать, но вот брак совершенно не входит в этот список, – с улыбкой произнес он, кидая в глубокую хорошо разогретую сковородку кусочки сливочного масла, которые тут же зашипели и начали таять. 
Первое чему учишься, живя в одиночестве – это договариваться с самим собой и своими желаниями. Работа бесспорно долгая в изматывающей борьбе с собственными привычками. Зато и не найти вернее друга чем ты сам. Он начал знакомство со своим «Я» тридцать пять лет назад, когда впервые увидел поваренную книгу. Читая рецепт один за другим все разнообразные тома и издания, не замечал того, что происходило в нем, пока литература не закончилась в библиотеке. И оказалось, что уже нашел себя и сумел противоречия жизни обобщить в доселе неведомое пиршество.
Ничего не имею против брака как института: ясное дело, люди вступают в него, доказывая, что отныне не будут искать кого-то получше, – Лэмб ловко шинковал луковицы, изредка поднимая взгляд на собеседника. – Но для меня серьезные отношения все равно, что всю жизнь есть лишь одну пищу. После третьего приема меня начнет тошнить, – смеясь, он отложил нож и отвернулся обратно к плите, водя деревянной лопаткой по сковородке, проверяя, все ли масло растопилось. – Понимаешь, я считаю нужно быть либо идеальными родителями, либо вообще не заводить детей. Видимо я слишком серьезно воспринимаю фразу «все психологические проблемы родом из детства», – с уверенностью продолжил, и его приятное лицо сделалось еще более приятным при звонком перекидывании кусочков белого лука с доски на сковородку, но последующей задумчивый взгляд через плечо на Элиаса выдал копившуюся обиду со всеми потрохами.   
Вместе с тем готовка обостряет чувствительность человека, и если раньше он от страданий, страхов и стрессов защищался грубостью, то теперь стал более впечатлительным к чужим неприятностям, конечно, не глубоко погружаясь в боль. Физические  и душевные мучения только отпугивали его, и Дуглас еще больше прятался в своем замке. Там он был сам себе королем: никто не контролировал его мыслей, чужые прихоти и вкусы не давили более на него. Свободно раскрывала крылья душа, как чай цветок в кипятке, наполняясь радостью и умиротворенностью, чувством уверенности и ответственности только за себя. Совместная жизнь, о которой со всех сторон говорили не иначе, как о великом счастье представлялась ему тюремным заключением. Быть обязанным постоянно смотреть на одну женщину – настоящая пытка. Но если ради порядочности будешь притворяться, словно не замечаешь вокруг красавиц, превратишься в лжеца. Ради все той же порядочности привыкнув смиряться с меньшим, подавляя собственные желания, станешь тряпкой. Но хуже даже публичного унижения совсем другое: отныне ты не хозяин своей жизни. Сколько бы ты не стремился взлететь какой от этого прок, если твои ноги скованы цепями?
Помешивая лук, обратился к Хьюстону, устало положив свободную руку на ноющую поясницу:
– Где ты остановился? Следя взглядом за тем, как до прозрачности тушится лук, Лэмб осторожно пятится назад, на ощупь отыскивая кусочек окорока.– Деньги на жизнь есть? Если что можешь, смело ко мне за помощью обращаться, – произносит и проглатывает, сразу же круговыми движениями добавляя в сковородку рис.
У меня на завтра запланирована съемка для местного телеканала: как раз ищу помощника, а там глядишь, отыщем тебе место в ресторане.  Как на это смотришь?

вв

http://s7.uploads.ru/oMVQ6.jpg
http://sg.uploads.ru/oi7Jl.jpg
http://s1.uploads.ru/5QFUs.jpg

Отредактировано Douglas Lamb (24.11.2016 14:01:00)

+3

7

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

Наверное, первые три-четыре недели после смерти старшего брата, после возвращения в родной штат и город, были весьма трудными даже для Элиаса, по лицу которого незнакомый человек и не сказал бы, что у того умер родственник, другое дело обстояло с родителями, особенно с матерью, чьи красные припухшие от слез глаза выставляли все напоказ. Элиасу было трудно возвращаться домой, в место, которое само по себе должно веять теплом и привычностью, а на деле же было чем-то далеким. Вещи по-прежнему лежали там, где их оставили когда-то, некая совокупность «врачебной» педантичности и перфекционизма отца и матери сказывалась даже на том, что вазы стояли всё на тех же полках, а книги в шкафу располагались всё в том же порядке, не изменившийся кондиционер для белья, регулярно протирающиеся от пыли стоящие на полках над телевизором в гостиной рамки с фотографиями, на кухне рядом с кофемашиной по-прежнему висели четыре чашки – для каждого члена семьи, а в одном из выдвижных ящиков всегда лежали синие или черные письменные ручки – родители любят разгадывать воскресные кроссворды в «Нью-Йорк Таймс» из-за их сложности по сравнению с будничными, при этом завтракая, попивая горячий кофе и шутливо споря. Даже запись на автоответчике была неизменной. Словно никто не покидал этот дом, не ушло мимо столько лет. Элиасу пришлось заново привыкать к своей старой комнате, к оставленным здесь когда-то вещам, к присутствию своих родителей и их состоянию. Он их любил или должен был любить, по крайней мере, ведь это закладывалось в каждого человека с рождения. И помимо всего этого тяжести добавляла периодическая бессонница – Хьюстон называл «это» именно так –, когда резко распахивал глаза посреди ночи и не мог больше уснуть, одолеваемый и сокрушаемый мыслями о собственном положении, о смерти брата, о быстротечности человеческой жизни. И тяжело было день за днем просыпаться и понимать, что всё произошедшее не было простым кошмарным сном, что всё – реальность. Людям слишком тяжело дается принятие, полноценное осознание того, что кого-то из их близких больше не было на этом свете, что они больше не вернутся, что они умерли. Каждый раз казалось, что это – чья-нибудь глупая шутка или какое-нибудь никчемное реалити-шоу, пестрящие на современных каналах телевидения, но только не правда. И так день за днем. Невольно ноги вели в те места, которые так или иначе были связаны с Робертом, как-то ассоциировались в определенные отрезки жизни: кафе, где старший брат в студенческие годы сидел с друзьями в обед; парк с внутренней небольшой площадкой, где он играл в футбол с другими парнями по выходным; задний двор школы, где когда-то, учась в старших классах, защитил сторонящегося всех младшего брата от очередного школьного забияки; дорожки для бегунов в Центральном Парке, где бегали Роберт и Элиас, периодически о чем-то переговариваясь, и стоящий на том же месте ларек с газетами, мелкими закусками, прохладительными напитками и сигаретами, где после пробежки они покупали две бутылки минеральной негазированной воды. Этих мест было множество в городе, и каждый день Элиас приходил в одно из них и проводил там какое-то время, стоя в молчании и осматриваясь, а в голове была тишина. Никаких ответов или озарения не было, но он испытывал некое теплое чувство где-то в груди, возможно, это было жалкое самовнушение, но казалось, что именно в этих местах старший брат был наиболее ощущаем и реален, стирая на какие-то мгновения тот факт, что его холодное тело лежало в гробу под землей. Возвращаясь каждый раз домой, Элиас понимал и отдавал себе отчет в том, что ему просто-напросто нужно было время, чтобы осознать и принять смерть Роберта, а сколько именно – этого никто не знал. Не было ни слез, ни этой нужды в объятиях, как у матери с отцом, ни желания выговориться кому-то и излить свою якобы несчастную душу – ничего. Осадок, некая внутренняя пустота, привычное человеческое отрицание происходящего. Но он прощался со старшим братом по-своему.

В ресторане «Квантум» было не так много людей из рабочего персонала, с которыми у Хьюстона были приятельские отношения. Вернее было бы сказать, что немногие решались начать эти самые отношения с банальных разговоров с человеком, чей юмор был специфичен и на грани с иронией, чьи взгляды на те или иные вопросы иногда разительно отличались от общепринятых, чьи ответы были зачастую прямолинейными. С таким человеком сложно. Для кого-то он был руководителем, которого ненавидели, для кого-то просто психопатом, которому нужно запретить работать с «нормальными» людьми. Но были и те, с кем Хьюстон контактировал вполне хорошо. Одним из них был работающий сегодня бармен по имени Билл Джефферсон – немногословный, улыбающийся, трудолюбивый, просто надежный парень, умеющий слышать и слушать, он был психологом каждого сидящего у бара клиента, позволяя им выговариваться или давая возможность посидеть в блаженном уединении, не забывая вовремя подливать очередную порцию алкоголя. Зная привычку Элиаса сидеть за барной стойкой с боковой стороны со всеми своими бумажками и планшетом, никогда не доставал его глупыми шутками или рассказами о своих приключениях псевдо-самца, как это делал другой бармен-сменщик, в нужный момент предлагал кофе, порой подбадривал короткими фразами или жестом, и все чаще они завершали рабочие дни какой-нибудь непринужденной беседой, пока Билл протирал бокалы и расставлял бутылки, а Элиас сверял выручку за день. И даже сейчас, вернувшись с заднего двора ресторана, вновь садясь на свое привычное место в баре, он увидел, как Билл с короткой улыбкой ставит перед ним чашку с горячим дымящимся кофе. Это уже превышало привычную норма потребления кофеина за день, но Хьюстон в благодарном жесте кивает и так же коротко позволяет себе улыбнуться в ответ, скорее хватаясь за ручку чашки и делая осторожный глоток. Окидывает взглядом зал, где между столиков с гостями лавировали официанты и сомелье, удовлетворяясь отсутствием проблем и недовольных лиц. Теперь нужно было срочно исправить рабочий график поваров, ошибки которого принесли сегодня так много недовольства. Ошибки по забывчивости, и Хьюстон себя корил за это. Через пару минут он отвлекается, когда до сознания доходит, наконец, зовущий его по имени голос, поворачивается и видит перед собой официантку – сильная духом, привлекающая Элиаса своей прямолинейностью и одновременно раздражающая своим чувством свободы, манерой раскрепощенно вести себя и говорить, Лена, с которой они в чем-то были похожи, но ее болтливость порой заставляла биться в желании заткнуть ей чем-нибудь рот –, она сообщает, что за одним из столиков гость спрашивает его. Хьюстон медленно откидывается назад, заглядывая за спину девушки в попытке увидеть этого самого гостя.
- Господи, за что…, - тихо стонет от недовольства и закатывает глаза. Девушка отправляется на кухню, а Элиас делает очередной глоток кофе, вытирает губы салфеткой и, поправив полы пиджака, дергая их вниз, неспешным шагом направляется к гостю. Правда с таким видом, словно путь держал по меньшей мере на эшафот. Перси Джонс. Мерзкий «коротышка» с проседью в блондинистых волосах, сводящий с ума официантов и менеджеров своей дотошностью, придирчивостью и неопределенностью в заказах, хотя все полагали, что именно так издевался, имея на то право гостя. Он был постояльцем, но все, кто избегал участи разговора с ним, за чей столик его не проводили хостес, с облегчением вздыхали и крестились. И вот, Элиас уже стоит рядом, равнодушно смотрит в лицо мужчине, сцепив руки в замок за спиной. Неудивительно, вновь эти разговоры о том, как ценен этот человек как клиент, что якобы вносит свой вклад в зарплаты сотрудников, и, конечно же, про прорехи в обучении персонала, который мог быть пошустрее, поумнее и поприветливее. По его взгляду было видно, что он ждет какой-то другой реакции от менеджера, возможно, его аналогичной позиции, в то время как Элиас молча слушает, вернее, делает вид, что слушает. Утомительно. Этот человек очень раздражал и заставлял задуматься о бокале вина перед сном или чего покрепче, чтобы в сны не врывались рабочие моменты.
- Кажется, вы плохо справляетесь со своей работой, все вы, - задумчиво облизывает губы, оглядывая зал своими мелкими казавшимися поросячьими глазками. Хьюстону хотелось вздрогнуть от отвращения. – И дети вон шумные у вас, никакого воспитания, никакого уважения к другим.
- Наши маленькие постояльцы, дети – что с них взять, - улыбается натянутой улыбкой, пожимая плечами с таким видом, словно по-странному любил весь мир. Хотелось поскорее уйти от этого столика, до которого доносились детские голоса с другого конца зала. Видит, как размыкается рот с тонкими блестящими от слюны предвкушения губами Перси в желании вывести из себя менеджера очередной порцией недовольства или советов, но к их столику неожиданно подходит шеф-повар ресторана. Элиас бросает короткий взгляд на Лэмба, внутренне сжимаясь. Странно, но было несколько некомфортно сейчас. Пальцы еще сильнее сжимались руки за спиной. Дуглас был притворно мил и обходителен с гостем, усыпляя в нем все желание разрушить всю стабильность работы обслуживающего персонала. И пока Джонс был занят зрительным поглощением приготовленного блюда, Дуглас просит его быть снисходительным к малообученному менеджеру. Элиас не выдерживает и поднимает взгляд на шеф-повара, иронично приподнимая бровь в молчаливом вопросе «Да неужели?» и коротко усмехаясь. Внутреннее напряжение неожиданно ослабевает, словно ему нужен был привычный толчок, привычное движение в этом общении с Дугласом, что всё вновь встало на свои места. Очередная порция недовольства в голове Перси, и Хьюстон еле сдерживается, чтобы не сжать руки в кулаки и не сказать мужчине в лицо о том, насколько он омерзителен, но Лэмб вовремя заканчивает эту пытку. – Приятного аппетита, сэр. – и они неспешно уходят от столика с надоедливым гостем. Глубокий вздох позволяет успокоиться и мысленно сбросить все скопившееся внутри напряжение от вынужденной пытки в виде разговора с одним из постояльцев. Остановившись около бара, Элиас в который раз за этот день вновь смотрит на ладонь, опустившуюся на его плечо, затем на Лэмба, заставившего этим жестом слегка наклониться вперед, чтобы услышать его шепотом. – Я спокоен, будь уверен. – с усмешкой отвечает. Несколько секунд смотрит в спину удаляющемуся на кухню шеф-повару, пытаясь понять, откуда в этом человеке столько терпения и неиссякаемого не то позитива, не то здорового равнодушия, а затем возвращается на свое привычное «рабочее» место. Чашки с остывшим кофе уже не было.

Он смотрел на Дугласа и больше не узнавал его. Этот человек оказался совершенно иным, не тем, что еще сохранялся на задворках памяти, где прошедшее время никак не затронуло образ. А здесь была реальность, изменившая мужчину, сделавшая его кем-то другим. Будучи подростком, смотря на своего старшего брата и его друга, Элиас часто думал, что они так и пронесут свою дружбу через года, что будут постоянными и желанными гостями в домах друг друга, что будут проводить время семьями, и, возможно, поженят своих детей, зная семейность Роберта. Элиас не понимал этого, ему и не хотелось таких же отношений, такой же жизни. Он был другим. Но всегда было интересно, каково это – быть таким, как старший брат. Наверное, изнуряюще. Хьюстон внимательно слушал Лэмба, его мысли и точку зрения относительно брака и серьезных отношений, кивал в ответ, когда они мимолетно смотрели друг на друга, устанавливая зрительный контакт, и следил за тем, как руки мужчины продолжали жить своей жизнью, ловко обращаясь с продуктами питания и посудой. Его подростковые представления рушились на глазах, показывая тем самым, что все это время в его сознании жил совершенно другой человек. Или это жизнь изменила Лэмба? Изменился ли Роберт за то время, пока они не виделись, или это случилось бы позднее? Думать о покойном брате становилось легче с каждым прожитым днем, но, казалось, рядом с Дугласом было еще спокойнее и комфортнее, ведь он был еще одним связующим звеном с Робертом. Правда о нем совершенно не хотелось говорить сейчас, сегодня.
- Значит, ты – убежденный и вечный холостяк, - задумчиво протянул, кивая будто бы самому себе в ответ на свои слова. Снова взяв в руку бокал, сделал небольшой глоток вина, отрывая, наконец, от лицезрения готовки блюда. Рассматривал мебель на кухне, а после, немного развернувшись на стуле, перевел взгляд на другие зоны квартиры-студии. Осматривал предметы интерьера, размышляя о том, был ли смысл покупать такую квартиру и всю эту мебель, если почти вся жизнь проходила вне этих стен. И не представлял себе до прихода сюда, что будет так спокойно сидеть на кухне с другом старшего брата, беседовать и шутить, словно между ними не было пропасти в общении, в доступности информации друг о друге, в возрастной разнице и прочих вещах. – Приехал домой, куда же еще мне было податься, - с ухмылкой поворачивая голову и переводя взгляд на шипящую сковородку. – Я не стал бы брать твои деньги, и дело не том, что мы и не родственники, и не друзья, - легкая улыбка, которая была попыткой подсластить собственные слова, ведь Хьюстон не был уверен в том, что Лэмб поймет его слова правильно, да и вообще отнесется нормально к его манере разговора и поведения. Наверное, в сознании мужчины тоже до сих пор жил тот самый неказистый пухлощекий мальчик, который чаще молчал и не мог ответить ни на шутки, ни на подколы. Элиасу стоило быть другим: тем, кто должен задумываться о своем будущем, кто будет строить планы, а не жить одним днем, кто позаботится о самом себе. Как Роберт, со стабильной работой, со счетом в банке и пенсионными накоплениями. А он колесил по штатам, зарабатывая необходимую на жизнь и пропитания деньги, засыпая с мыслями, куда отправиться дальше. Сейчас ему нужно было время, чтобы ко всему привыкнуть и вновь с легкостью покинуть Нью-Йорк, в котором оставаться не хотелось, как и жить с родителями под одной крышей. – Какого помощника, Дуглас? Посмотри на меня, - развел руки в стороны, чуть смеясь над самим собой. – Я ничего не смыслю в этом и даже никогда не слышал названия тех блюд, что ты готовишь. Да я и не задерживался долго на предыдущих работах, был свободен. – и пожал плечами. Мужчина казался ему сейчас несколько сумасшедшим со своим желанием помочь. Может, у Лэмба появилось какое-то навязчивое братское чувство? Возможно, он почувствовал ответственность за него после смерти Роберта, ведь друг умер, некому заботиться о его младшем брате. Не хотелось бы. Да и к чему все эти разговоры, если это была их последняя или предпоследняя встреча, Элиас же не хотел оставаться надолго в Нью-Йорке.


- Чем будешь заниматься сегодня? – негромок спрашивает Билл, протирая до блеска принесенные с мойки бокалы и расставляя их по местам. Элиас буквально спиной чувствовал его взгляд.
- Приеду домой и выпью, - весело усмехается, сверяя числа наличных и безналичных расплат по чекам и в системе на своем планшете. – День был тяжелым, еще и Джонс объявился… Как Дэйви Джонс, черт. – но больше всего ему хотелось поскорее оказаться в относительной тишине и спокойствии ставшей родной квартирке, где привычно доносится с улиц ругань проходящих мимо горожан и серена скорой помощи или полицейских машин – всё это уже стало некой колыбельной перед сном в Квинсе, куда тяжелее было выносить толпы людей рядом, вечно что-то говорящих и чего-то хотящих. – А ты чем?
- Поведу свою девушку в кино. – улыбка Билла была мечтательной и довольной. Элиас закрывает кассу и выключает планшет, не забыв на словах бармена закатить глаза от услышанного, благо, стоит к нему спиной.
- Мне не понять эти прелести свиданий, извини, – коротко смеется, оборачиваясь. – Не забудь свет выключить, хорошего вечера с девушкой. – махнув бармену на прощание, Хьюстон направляется в общую раздевалку, где, как он был уверен, еще не закончили по времени переодеваться и разглагольствовать повара и официанты. Он не любит эти моменты, когда приходится переодеваться вместе со всеми, ведь в комнате странным образом появляется нагнетающая обстановка с его приходом, но ждать, пока все уйдут, было глупо, ведь ему тоже хочется домой. Если относительно официантов Хьюстон мог сказать, что те не решались раскрепощенно себя вести из-за него, человека, который ими руководил, то молчаливость поваров вводила в смятение и непонимание происходящего день за днем. Открыв дверь и войдя, наконец, в раздевалку, где за мгновение до этого слышался мужской веселый гогот, Элиас оказался в привычной уже молчаливости и тишине, нарушаемой шорохом одежды и шорканьем ботинок по полу. Пройдя к своему шкафчику, расстегивает пуговицу пиджака, но оборачивается на голос Лэмба, обратившегося к нему по фамилии. Хотелось сказать нечто вроде: «Ты издеваешься что ли?», но…
- Какие еще поставщики? – с непониманием в голосе, а пальцы так и замирают на пуговицах рубашки. – У меня не записано ничего, - в голову закралась мысль, что и эту информацию он мог забыть, как и про тех поваров, в последствии чего вышли такие сложности с графиком работы поваров и всей это ситуацией сегодня. Но мог поклясться, что ничего не слышал ни о каких поставщиках, да и в такое время после работы. Все уже покинули раздевалку, в спешке собравшись и взяв свои вещи, а Хьюстон стоял на месте, продолжая задумчиво смотреть на Лэмба. Некий прищур глаз шеф-повара заставил слегка нахмуриться, но Элиас пожал плечами в ответ, отворачиваясь к шкафчику. – Ладно, надеюсь, это быстро, - стягивает с себя пиджак и вешает его на плечики вешалки. Он посмотрел на висящую в чехле белую рубашку, облегченно вздыхая. Как повезло, что он вчера забыл взять принесенную на работу по пути из прачечной рубашку домой, завтра она ему пригодится. – Шлем? – поглядывая через спину, продолжая переодеваться. – Я надеялся избежать в жизни твоих катаний на мотоцикле. – ехидно усмехается, натягивая на себя серую футболку. К каким поставщикам необходимо ехать, до сих пор не понимает и, наверное, не поймет, пока не увидит, но был уверен, что подобное он бы уж точно записал в ежедневник, чтобы не забыть. Вчера вечером там таких записей не оказалось. Переодевшись и закрыв шкафчик, Хьюстон быстро покидает здание ресторана и направляется к уже находящемуся перед главным входом Дугласу, сидящему на своем мотоцикле. Беря из рук мужчины шлем, Элиас цепляет солнцезащитные очки дужкой за футболку и застегивает джинсовую куртку, чтобы ткань не била по телу от сильных порывов ветра на большой скорости. Это будет явно не прогулочная поездка, как на чопперах в палящей Аризоне. Надев шлем, Элиас ступает одной ногой на пассажирскую подножку, а вторую перекидывает через мотоцикл, держась за плечи Лэмба, и садится на сиденье. Придвинувшись плотнее к его спине, Хьюстон не сильно, но крепко сжимает руки поперек груди мужчины, не зная, насколько быстро они будут ехать. Лучше бы поехали на такси.
От первых минут поездки всё нутро сжималось, словно в один тугой комок, от выброса адреналина кровь, от некого чувства беспокойства из-за большой скорости, ровно как и на поворотах, когда приходилось наклоняться в нужную сторону для равновесия, отчего руки непроизвольно сильнее сжимались вокруг тела Лэмба, но Хьюстон заставлял себя буквально в те же секунды ослаблять хватку для комфорта водителя. А после он чувствовал необъяснимую легкость в теле и сознания, ощущая, как ветер остервенело трясет ткань одежды, словно желая порвать ее в клочья. Это чувство парящей легкости и свободы не портило даже то, что поясницы начинала ныть от неудобного положения, ведь Элиас сидел чуть выше и приходилось наклоняться, чтобы пространство между телами было как можно меньше для безопасности и по правилам езды для пассажиров. Расслабленность все больше окутывала. Они ехали достаточное количество времени, оставляя позади себя шумные вечерние дороги центра Манхэттена, яркие рекламные билборды и неоновые вывески различных заведений, толпы людей, стоящие на светофоре перед пешеходным переходом в ожидании своего времени, всю рабочую суматоху. И остановились в неприметном районе, где-то на окраине, куда, казалось, свет проникал меньше всего, спасаясь лишь освещением уличных фонарей. Элиас слезает с мотоцикла, тут же снимая шлем и оглядываясь. Все тело было как будто ватным, а в ногах чувствовалась пульсация от работающего двигателя, от его вибрации, передаваемой всему телу. Невысокие здания с обшарпанной кирпичной кладкой, покосившиеся прутья балконов и примыкающие к ним типично-американские боковые пожарные лестницы. Все выглядело дешевым и неприметным и вряд ли бы привлекло внимание, особенно вечером, если бы не шум, доносившийся напротив. Яркая вывеска со странным названием, скорее всего на иностранном языке, была словно белым пятном в черноте, манящая и акцентирующая на себе внимание. У входа под самой вывеской стояла толпа людей. Они курили, громко смеялись и переговаривались, обнимались и вели себя так, как будто все они – члены одной семьи или близкие друзья. И Хьюстон не мог расслышать ни одного знакомого слова. Как только открывались и закрывались двери, за ними слышалась музыка, явно не та, что играла обычно в популярных клубах или на радио.
- Куда мы приехали? – Элиас, нахмурившись, поворачивается к все так же улыбающемуся Лэмбу. Теперь в его голове отчетливо прорисовывалось, что приехали они вряд ли к поставщикам, если те, конечно, не готовы что-то предложить от своего заведения ресторану. Хотя Элиас надеялся на благоразумие и адекватность мужчины, а еще на его здоровую память. – Надеюсь, ты не ударился в старческий маразм и еще помнишь, что я не хожу ни в какие клубы. – он был недоволен, поэтому не было ничего удивительного в его язвительном тоне и фразе, но и сдержаться не мог, да и не хотел. Хьюстон был не тем человеком, который с радостью ходит по выходным в клубы, с удовольствием знакомится и общается с людьми, пьет, танцует, трогает кого-нибудь и позволяет трогать себя. Он ненавидит это, а потому его максимумом в увеселительных заведениях были бары, где можно всегда выбрать дальний столик. Ему не хочется думать, что Дуглас подобным образом мстит или забыл об этом факте жизни Элиаса, но всё это походило на злую шутку.

вв

http://cdn01.cdn.justjared.com/wp-content/uploads/2016/01/hoult-doctor/nicholas-hoult-doctors-before-mad-max-oscar-noms-02.jpg

Отредактировано Elias Houston (01.12.2016 18:44:08)

+2

8

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Но до тебя нельзя дотронуться,
А на каждой улице вырастает лишь стена у выхода.
Скажи мне, как мне не потеряться в твоем взгляде?
Как притвориться, что я ничего не чувствую?
Как мне услышать то, что подсказывает разум?

Сладкая опасность, поскрипывающая на зубах кокосовой стружкой, божественное нарушение обывательских рецептов, прекрасное преступление против столовских гостов. Должно быть, Лэмб перестал принадлежать сам себе в тот момент, когда из-под колес пыль дернулась шлейфом вниз по улице, петляя по дороге, а затем осела под стихшие звуки мотора. Ничего не планировать заранее – один из вкусов свободы. Ничего не планировать, ничего не воображать, ничего не ожидать – значит с простодушной улыбкой принимать подарки судьбы, смотря на мир глазами только вылупившегося птенца, отвечать на злейшие пощечины жизни искренним смехом, хотя и сквозь слезы. Независимость – еще один из вкусов: знать, что располагаешь деньгами и можешь заполучить все, чего только пожелаешь. На скорости вписываться рискованно в поворот, ощущая под собой рычащий почти встающий на дыбы мотоцикл – свобода разорвать узы с надоевшей действительностью. Перехватывает дыхание, колотится как безумное сердце, поравнявшись с двигателем, к глотке подскакивает желудок. И вот все вокруг уже проплывает и остается позади. Сквозь вечернюю дымку мелькают разноцветные огни, складываясь в причудливые длинные линии, и исчезают лишь на светофорах. Непонятно совершенно как у кого-то после работы может появиться желание ехать почти на другой конец города, но поздно вечером они несутся навстречу еде, их планы расплывчаты, а в паре сантиметров шипящий смазанный бетон. Мотоцикл кренится на повороте и Элиас сильнее прижимается к Дугласу, смыкая крепче руки на его груди. Рожденная физической близостью радость обрушивается вдохновенными образами, придает новые силы, вызывая удовлетворенную улыбку, какая бывает у сытого человека. Вечер принес с собой холодные тени с сине-фиолетовой проседью и ярким светом в многочисленных окнах, которые игриво подмигивали и превращали здания в переливающиеся ракушки. Лучше всего оживленные трассы; второстепенные дороги между жилыми домами; дороги, где туристы не гуляют у обочины с фотоаппаратами, где веселые компании не кидаются неожиданно под колеса, а таксисты не размахивают руками с криками «куда лезешь!», где можно затормозить и никого не встретить. За крупными районами совсем другой ритм. Долгий путь снижает возбуждение первых минут, и едешь все быстрее да увереннее, словно назло врезающемуся ветру, что с шумом ударяет по телу.
Улыбаясь, Дуглас слезает с мотоцикла и снимает шлем, пятерней тут же взъерошив слегка вспотевшие волосы. 
Район, где стоял трехэтажный «Buscame» выглядел традиционным депрессивным местом, как почти все окраины крупных городов. Бесконечные лабиринты складов, отбрасывающие агрессивные тени на разбитый ухабами тротуар, по которому перекатывались пустые пивные бутылки и летали пакеты из-под чипсов. Некоторые из подозрительных построек, расписанные уродливыми граффити, почти наползали друг на друга. У распахнутых железных дверей толпились мужчины и женщины: орала вовсю музыка, а они смеялись, болтали и дурачились.
Ты прав, извини, я обманул. Но по-другому мне бы не удалось тебя сюда затащить, – вновь улыбнулся виноватой, смущенной улыбкой, будто никакого права не имел на желание провести время с другом, точно совершил крупную кражу и аморальное преступление. – Эли, прежде чем ты набросишься на меня, пожалуйста, позволь мне объяснить, – примирительно развел руки в стороны и шагнул навстречу парню.
Еще пару секунд сердце Лэмба билось надеждой увидеть по-хорошему удивленного Хьюстона, но недовольные да язвительные слова, нацеленные больно ранить по самооценки, вернули его в реальность: а в ней лишь долгий, холодный взгляд, как дождливое небо, раздраженный и хмурый.
– Это вовсе не ночной клуб, скорее тематический ресторан, где можно еще и потанцевать. Сам я здесь ни разу не был, но слышал очень много хороших отзывов.
И все же он уверенно продолжал с отчетливым чувством, что в прошлой жизни уже происходил этот разговор, впечатление столь же обманчиво реалистичное, как и сны.
– У тебя выдался сложный день и мне хочется хоть как-то его скрасить. И потом я скучаю по нашим «мальчишникам», разве это так плохо? Возбужденно спросил, точно старался заставить распознать скрытые достоинства заведения. – Давай заглянем туда, и если нам не понравится через тридцать минут, то просто уйдем.
В тени не доходящего до них света фонаря с упоением восхищался Элиасом, его темными короткими волосами и густой щетиной контрастирующими с нежной чуть бледноватой кожей, восхищался широкими плечами, зажатостью; иногда исподтишка наблюдая за ним на работе, удавалось поймать оттенки мягкости и сладости в его лице, но в следующую минуту движения вновь становились жесткими, улыбка саркастичной, смех напускным. Однако сейчас в действительности-то взор Дугласа был обращен в прошлое, мысли о Роберте стирались и ветшали, терялись целые образы, выцветали черты. И он осознал, что вздернутые иронией уголки губ и презрительный блеск в голубых глазах  больше всего отличали братьев, кажется, и не родственники вовсе. Сбитый с толку запоздалым открытием, нервно рассмеялся. Если бы только мог излить душу, возможно, сделалось легче. Но вместо того, чтобы припасть к могиле и разрыдаться чуть опустил взгляд и продолжил все тем же веселым тоном:     
Но решать, конечно, тебе, – вплотную приблизившись, он сделал движение, словно хотел погладить спутника по щеке, но затем овладел собой и улыбнулся, сунув билет в нагрудный карман джинсовой куртки. – Не беспокойся, силой внутрь не потащу, – добавил, похлопав ладонью по груди Элиаса, и рассмеялся так искренне, что обнажился верхний ряд белых зубы. 

Они так и не смогли придти в себя после смерти сына. Когда смотрели из окна своего дома на расползающуюся по двору темноту, думали о Роберте: где теперь его душа, возможно, все еще бродит по земле, колотится от страха, вся потерянная и не видит куда идти. Возможно, думалось им, нашла покой и осталась в раю. Иногда женщина вздрагивала и вставала с постели посреди ночи от мысли, что старший сын придет к ней. Нет, утешал ее муж, не придет и больше никогда не рассмеется...
Сейчас, прислушиваясь к шипению риса, Лэмб со вздохом вспомнил об убитых горем родителях друга и их жестокой просьбе. 
А я тебе и не предлагаю стать моим су-шефом, – произнес пару минут спустя, вливая в сковородку белое вино. – Думаешь, позволил бы кому-то без кулинарного образования мешаться под ногами и портить готовку? Риторически хмыкнул через плечо гостю, давая понять, что предпочел бы работать лучше один, чем с неопытным поваром.
Нет, завтра мне нужен помощник иного плана: унести – принести, проверить нормальная ли у меня прическа, напомнить о времени, забрать костюм от портного.
Он настроился на позитивный лад и при помощи самообмана вернул на свое лицо широкую улыбку, состарившую его сразу не несколько лет глубокими морщинами.
И по мне ты очень даже подходишь ресторану, – продолжал медленно помешивать рис, голодным взглядом смотря на постепенно увеличивающиеся крупинки и чуть хмурясь от испаряющихся паров алкоголя. – Нам всегда нужны симпатичные и энергичные молодые люди, хоть и на какую-нибудь административную должность. Вот, например, у нас менеджер скоро в декрет уходит.

Когда от прилива эмоций, который обрушился на него, обострив предельно все чувства, ресторан показался обителью грандиозной вакханалии, где каждый гость доведен до кипения, он увидел знакомую фигуру. Фигуру крайне соблазнительную, а с близкого расстояния женщина казалась еще более привлекательной. Несомненно, уже видел ее раньше: те же длинные волосы с красноватым оттенком, те же темно-карие глаза, та же смешная родинка на большом гладком лбу, те же пухлые губы, та же загорелая, горячая кожа. Мимо проплывали подносы с закусками, пропитанные насквозь аппетитными запахами, вызывали во рту густую, пряную и сочную нежность фантомного пирожка из цельной пшеницы, а следом дурманящая маслянистость моцареллы, смягчающая язык после острого соуса. Что это оказалась за встреча! В пестром стянутом в талии платье на бретельках и разноцветных тяжелых бусах на шее, она выглядела восхитительно, держалась уверенно и сама подбежала к нему.
Флавия и Дуглас коротко поцеловались, опьяненные былыми воспоминаниями, и от ностальгии этой пробудились в них внезапно нежность и симпатия друг к другу, ощущали себя вновь юными подобно не меняющимся богам вот уже миллионы лет наблюдающих за родом людским с небес. Оба удивлены, что мало постарели с последней встречи, хотя у каждого прибавилось десяток морщин. Не сговариваясь, неожиданно почувствовали себя молодым племенем, которого впереди ждут новые завоевания и открытия.
У вас самый лучший столик! Крикнула Коста, втаскивая Лэмба вглубь зала и властно прижимаясь к нему крепким телом.
– А можно сначала забрести на кухню? Он с улыбкой взглянул на Элиаса, немного освобождаясь из женских объятий. – Ничего не могу с собой поделать: профессиональное любопытство! Рассмеялся и с наигранной чувственностью поцеловал подругу в губы.
Пиршество, не утихая, продолжалось уже несколько часов, люди никуда не спешили и не смущались акульим аппетитом, одни толпой отправлялись размять ноги в пляске, затем, проголодавшись, подтягивались обратно к столикам, другие набили животы, но не выпускали из рук добычу с остервенением хищников. Со всех сторон посетители топали, стучали кулаками, вопили, шумели. Выкрикивая что-то на испанском языке, старожилы и завсегдатаи прошлись по новоприбывшим, даже не заметив. И будто неукротимая лава обрушилась на площадку, расплескавшись возбужденными танцорами. Загорелые тела латиноамериканцев покачивались в соблазнительном мареве софитов: их кожа горела ярче золота, а одежда переливалась разноцветными бликами. Отравленный запахами пота, сигаретным дымом и испарениями жареного мяса воздух пробуждал расплывчатые образы языческих оргий. На небольшой сцене, спрятанной в тени платформы, наигрывал оркестр, подначивая толпу пронзительно-щемящими ритмами, так что можно прочувствовать дух Латинской Америки. Влажные ладони, покачивания бедрами, крахмаленые сорочки официантов, острые каблучки женских туфель, жирные ароматы чоризо, вздернутые подбородки, живость взглядов, глубоко декольтированные платья, до неприличия довольные стоны, вызванные отменной похлебкой с овощами – всё это замешивалось в воспаленном сознании, когда раздался смех, как хлопок взорвавшегося фейерверка, и в теле единодушно затрепетало: «веселиться!». И плевать, что сердце по-настоящему давно ничего не испытывает. Хочется только веселиться, веселиться, веселиться.
Лгать я смотрю, ты так и не научился и по-прежнему не доверяешь другим поварам, – расхохоталась Флавия, шутливо погладив его по щеке. – Хорошо, позже проведу для вас экскурсию на кухне.
Зачарованный, укрощенный дивным зрелищем, двигался нетвердой походкой, поводя накаченными бедрами в такт музыки. Во рту пересохло, тело дрожало, по спине бежали вниз капли пота. У стойки царил гомон, доносящейся с внешней стороны бара точно рокот океана да крик чаек. Дуглас смеялся не в силах перевести дыхание из-за разгоряченных барышень, которые задерживали его и лезли обниматься, когда пробирался сквозь толпу. Он чувствовал, что их тела напрягались от готовности встретиться с ним в похотливом реггетоне, но противился соблазнам и уклонялся от новых встреч. 
Cigarrillo? Со страстью послышался женский голос. Секундой позже между довольно элегантными влюбленными выползла сеньорита, протягивая уже примявшую губами папиросу.
Увы, я не курю, – ответил с улыбкой и обогнул незнакомку, а она вдруг рассмеялась, как сумасшедшая в припадке. Брюнетка очень фигуристая и приятно дружелюбная с видом опасной соблазнительницы. Казалось, ее тяжелая грудь вот-вот выскочит из бюстгальтера. – Но можете предложить моему другу, – добавил, с хохотом оборачиваясь на Хьюстона.
Потом они выбрались к столику в центре зала, откуда видны и сцена, и танцплощадка, и барная стойка, и ведущая на кухню арка.
Перебрасываясь рассказами, относящихся к дням их двадцатилетия, погружались в былое и переживали заново, точно скитались в машине времени, словно задаваясь вопросом: течет ли оно вообще? Хотя Лэмб и считал, что Коста удивительным образом ни сколько не изменилась, все же признал, что она уже не флиртует с прежней раскованностью и соблюдает присущую красавицам дистанцию высокомерия. Едва ли с годами насытилась мужским вниманием, однако усвоила принципы соблазнения и осознала: загадочность лучше святой простоты. Он же забыл напротив, где находится  педаль тормоза: смеялся с мальчишеской непосредственностью и озорничал фривольными шутками, перестав стесняться в самовыражениях, бросал двусмысленные фразы с самым благочестивым видом, словно понятия и не имел о потаенных значениях некоторых взглядов. Однако при этом не далеко ушел от изысканных манер и обходительности. Пронизанный задором разговор то и дело спотыкался об Элиаса, их охватывало какое-то смущение, точно опасались выдать свои самые страшные тайны, англичанин был возбужден и все время посмеивался.
Сколько у тебя новых татуировок,– произнесла Флавия, изучающее водя ногтями по изгибам его худых рук от кистей до самых плеч. Судя по всему, замечание пришлось Дугласу по вкусу, во всяком случае, он вновь громко рассмеялся и задрал футболку, демонстрируя разукрашенные китайской фразой и скорбящим Иисусом ребра.
Сумасшедший, – продолжала она столь искренним и сестринским тоном, что не появись на ее лице выражения испробованного сладострастия, свидетельствовавшее об интимной прошлой близости, можно было обмануться ее шулерской игрой.
Возможно, – Дуглас, конечно, понимает, что фраза брошена не всерьез, но пожимает задумчиво плечами и накидывает на спинку стула куртку. – Мне нравится, а тебе Эли? Насмешливо спросил он, будто ставя в вину его молчаливость, и бросил косой взгляд по сторонам в поиске официанта (пока Коста пожирала Хьюстона глазами, непомерно восхищаясь то его ростом, то подрагивающими длинными ресницами, то круглым лбом тронутым испариной, то другими деталями его внешности).
Бывают роскошные рестораны без настроения и рестораны с настроением, хотя и бюджетные. Закулисная часть «Buscame» полна чувственности, если не сказать – страсти. Здесь не видать напыщенных аристократов, не заказать деликатесов, опустошающих кошельки одним лишь своим названием; салон пестрый, немного безвкусный, осветлен красочными фонарями. Стоящие вдоль стен как в театре объемные декорации детально воспроизводят старинные улицы и усиливают глубокое погружение в темпераментную культуру. Казалось, мебель расставлена в разброс: в тесноте неминуемо кто-нибудь натыкался на соседний столик, спинки стульев плотно примыкали друг к другу и официанты с трудом вынуждены пробираться между посетителями, ни один разговор не оставался тайным. Большинство сидящих людей выглядят так, будто попали сюда прямиком с карнавала, успев только переодеться в вечерние наряды, но не попавшие в душ. Царившую между всеми незнакомцами близость невозможно сымитировать: она доносится истинными чувствами и эмоциями через прикосновения, взгляды, движения и вздохи.
Знаешь, мне кажется, когда раздавали красоту и ум: Флавия успела занять две очереди, – смеялся Лэмб, указывая в сторону убежавшей по делам подруги, с которой условились поговорить позже. – Потрясающая женщина!
Он откинулся на стул и прислонил голову к образованному сигаретным дымом столбу, тянущемуся к потолку. Через деревянные перила, отделяющие ярусы столиков от всего остального зала, перепрыгивали случайные лучи прожекторов, окрашивая в желтые и красные полосы белоснежные скатерти. Но сперва лучи пробивали себе путь сквозь толпу, содрогающуюся в ритмах сальсы, и тени непрерывно двигались отблесками на паркетном полу, смешиваясь то и дело с застывшими тенями от высоких кустарников в эклектичных горшках, расставленных по всему помещению. А перед Дугласом тем временем возникли как призраки отголоски минувших лет и при тусклом свете обступили со всех сторон. В этот весенний вечер снова сидит в маленьком заведении, укрытом от случайных посетителей, такой же довольный, каким сохранялся все годы. И вспоминает кошмары, что довелось ему испытать с того времени, как несколько лет назад сидел похоже с Робертом таким неуверенным в будущем, таким измученным и подавленным, но все же сильным и мужественным. Несколько минут молчал, замерев в том болезненном потрясении, что рано или поздно настигает глупцов всю жизнь бежавших от правды. Изо всех сил пытался не отводить глаз: упивался непристойными танцами, похабными криками, осквернял обоняние – страх повернуться к спутнику и неодолимое стремление посмотреть на него вскружили голову. Почувствовав себя так, будто на него наехал грузовик, вздохнул и обратился к Элиасу:
Я скоро уезжаю на месяц или около того, – едва взглянув на него, он улыбнулся и снова отвернулся. – И хочу познакомить тебя с моей заменой на этой недели. Команда пока еще не в курсе, но тоже скоро сообщу им приятную новость, – продолжил сквозь искренний смех.
Лэмб страшился погружаться в мысли и раздумья, поскольку тогда придется дать розги собственным голодным монстрам, чтобы его высекли и стать плачущей марионеткой, ведомой депрессией, но главное признать чувства неудовлетворенной любви.

Если бы свихнувшийся маньяк или садист внезапно ворвался в бар и выстрелил в раззадоренных алкоголем друзей, застав их врасплох, они бы не сильно расстроились, поскольку успели хорошо поесть перед смертью. И вгрызаясь зубами в пикантные ребрышки, тушенные в пиве, подумали, что прожили счастливые да полные приключениями жизни. Их радость усиливалась с каждым новым глотком, а впереди нетерпеливо дожидаются маленькие тако похожие на яичные рулеты со сладковатой начинкой из креветок и весьма соблазнительные на вкус перепела, фаршированные перцем и абрикосами, смешивались во рту со шпинатом и сливочным картофелем. Потешное лицо Роберта излучало довольство, он ласкал Дугласа своими карими задумчивыми глазами, и у того не оставалось сил сопротивляться привязанности: истинно забавный мальчишка в своем простодушии прямолинейный, и англичанин обещал ему верность ценой даже собственных мук. Пускаясь в сентиментальные разглагольствования, они изливали души, признаваясь друг другу в братской любви, отпускали расплывчатые тосты, теряя нить повествования, и витали в собственных фантазиях. Поднимались из-за стола, чтобы продолжить путешествия по ночному Лондону из бара в бар все сильнее объедаясь и пьянее. Повсюду ждали искушения: свиные шкварки, анчоусы в оливковом золотом масле, соленые фисташки, салат из краба, хрустящие куриные крылышки, картофельные чипсы, ветчина жирная и красно-розовая, чесночные гренки, перепелиные яйца с грибами. Когда сидели в следующем месте глаза у них блестели, чокались и смеялись с разогретыми тушеными сердцами. Выпили еще пива. Ели и пили, пили и ели, совершая один за другим налет на рестораны, бары, палатки; вели себя все раскованнее, шутили все веселее. Они пиршествовали так до рассвета: между тем заведения закрывались, измотанные гуляки расходились по домам, редкие автомобили уже не сбавляли скоростей, не шумели больше улицы, и в воздухе растворялась влажность.
После всего у них так кружились головы, что пришлось рухнуть прямо на грязный асфальт. Они прижались к холодной стене гаража. Все вокруг плыло перед глазами, как плыло много лет назад, когда впервые попробовали алкоголь. Во рту горький привкус поднимающейся рвоты.
Стой! Донесся хриплый стон корчившегося Роберта.
Я только за водой схожу и вернусь, – протянул и сочувственно посмотрел на перепившего друга. – Вот увидишь, пара глотков, и ты придешь в норму.
Но так и не смог подняться на ноги. Между спазмами он увидел на лице Хьюстона следы тайного мучения и пролитых слез, выражение нечеловеческой боли приняло его содрогающееся тело. На тонком запястье болтались часы, нелепо шея торчала из синего высокого воротничка свитера, небрежная прическа. К тому же был странно одет, слишком тепло для такой приятной погоды.
Лэмб подполз и прижал его крепко к себе, гладя на удивление жесткие волосы, и шепча «все будет хорошо». 
Не уходи. Пожалуйста, не бросай меня, – со впалыми щеками, бледный, исхудавший как нищий, он вновь изверг из недр организма густую рвоту. – Мне так страшно,– вдруг заплакал навзрыд, судорожно хватая воздух, будто забыл, как нужно дышать: казалось, сердце не выдержит, внутри что-то разрывалось на части.

Он не смог бы точно ответить, сколько времени прошло, но после показавшейся бесконечной паузой, заметил, что к ним подошла официантка: юная девушка невысокого роста с изящной, очень милой фигурой; круглое полноватое лицо обрамляли светлые волосы совершенно другого оттенка, чем тот, что ей достался от природы. Когда она заговорила на ломанном английском, у нее раздулись ноздри, а тонкие губы, очерченные розовой помадой, обнажили слишком большие зубы.
Дуглас надеялся, что Элиас окрылен тем же нетерпением, которое его самого вдохновляло, ожиданием приключений и отменной еды, приготовленной от души по традиционным рецептам. Он резко подался вперед и положил свою подрагивающую от возбуждения ладонь на руку спутника, которой тот держал меню, как бы говоря: позволь мне сделать заказ. И для пущей убедительности чуть зажал его ногу между своими коленями: доверься моему выбору! 
На закуску, конечно, акараже, – обратился к официантке, продолжая держать парня за руку, и смотря ему в глаза. – Затем одну порцию фейжоада и одну порцию мокуэка. Мы же поделимся друг с другом, верно? Спросил сквозь громкий чувственный смех. – И бутылку самой лучшей кашасы!
Устыдившись своего громкого возгласа, утонувшего в какофонии других голосов, отстранился и спокойнее продолжил отеческим тоном:
– У меня все продумано. На третьем этаже хозяин сдает комнату, и я ее уже забронировал на сегодняшнюю ночь, чтобы отоспаться и не волноваться за свой мотоцикл. Но сначала, разумеется, я посажу тебя в такси, которое в безопасности довезет тебя до дома.

Отредактировано Douglas Lamb (05.12.2016 17:58:21)

+4

9

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

Каждый час идущей дальше по своему размеренному плану жизни казался некой смонтированной кинолентой, чем-то ирреальным и одновременно немыслимым, необъяснимым. Сколько должно пройти времени, чтобы, наконец, поверить в то, что всё происходящее – реальность, какой бы печальной она ни была? Месяц? Полгода? Год? Моросил дождь, а небо заволокло тяжелыми серыми тучами, такими до омерзительности депрессивными, что, глядя на них, любому захочется закрыться в собственной квартире, безвольно, как дергаемая кукловодом за веревки марионетка, задыхаясь в водовороте грустных мыслей. Стойко ощущалось, как плотная ткань обычной серой толстовки намокала под подобием дождя, неприятно прилипая к коже, как тяжелеет капюшон, накинутый на голову в попытке немного скрыться от этой падающей с неба влаги. Руки в карманах джинс, плечи опущены, а спина сгорблена, словно под тяжестью негативных дум, пока голубые глаза неустанно сверлили взглядом массивное холодное надгробие перед собой. «Любимый сын и старший брат» - в этих выгравированных на куске камня словах была отражена лишь часть покойного Роберта, но полная правды. Возможно, если бы на месте старшего брата был именно Элиас, то после даты рождения и смерти было бы написано наоборот: «Сын и любимый младший брат», на чем настоял бы, наверное, Роберт, любивший своего брата настолько, что его не пугала ни отчужденность Элиаса, ни его любовь к одиночеству, ни вечное огрызание и сарказм – ничто не пугало и не отталкивало. Прошло уже чуть больше трех недель с похорон. Казалось, жизнь начала возвращаться в прежнее русло, но остро ощущалась нехватка одного из братьев, даже скорее болью ударяло осознание его смерти, когда к завтраку никто не спускался с широкой улыбкой и добрыми пожеланиями на весь день, когда не слышан был звонкий смех, бывший ответом кому-то по телефону, когда не хлопала входная дверь, оповещающая о возвращении веселого старшего сына. Элиас усмехнулся, всё так же глядя на серую витиеватую надпись на надгробии брата. Роберт не утруждал себя тем, чтобы тихо закрывать за собой дверь, он был вихрем эмоций, врывающимся в дом и уходящим из него. В отличие от Роба Элиас вел себя тихо и спокойно, а потому ранее родители никогда не знали, дома ли их младший сын или куда-то ушел. И всё же Хьюстон до сих пор не мог поверить в происходящее, не мог принять, глупо топчась на месте на стадии принятия факта смерти брата. Этим утром он пришел на кладбище с мыслями, что каменная плита с именем Роба поможет ему быстрее вернуться к реальности. Словно вырвали и разорвали на мелкие куски часть жизни, словно вырезали изнутри тупыми ножницами. Возможно, поэтому ему казалось, что всё окружающее его – сплошной обман, дешевый низкокачественный фильм. В это даже хотелось поверить, чтобы наутро проснуться и услышать вновь звонкий смех.
- Мам, - Элиас не удержался, не смог закрыть в массивном ящике сознания свои мысли. Проведя несколько часов под моросящим дождем, окончательно промокнув и начав вздрагивать от мерзкого холодка, бегущего по спине, он вернулся домой. Снимая с себя потемневшую от влаги толстовку, Хьюстон прошел в гостиную, где его мать сидела на светлом диване с какой-то толстой с многочисленными страницами книгой, а фоном служил работающий на минимальной громкости телевизор. Глупая привычка, которую никогда он не мог понять. Женщина оторвала взгляд от книги и подняла его на младшего сына. – Я всё никак не могу понять… Почему вы не отговорили Роба? Почему он поехал в горы кататься на лыжах, когда делать этого совершенно не умеет? – раздраженно от собственных слов сжимал сильнее серую ткань толстовки в руках, наверное, в каком-то импульсивном желании разорвать ее на части.Даже я знаю об этом. Даже я бы отговорил. – боль подступала к горлу удушливым тошнотворным комом, а из него вот-вот должны были начать расти мерзкие, склизкие клешни-щупальца, обвивающие шею и сжимающие ее, преследуя одну лишь цель – задушить, умертвить. Женщина еще несколько мгновений невидящим взглядом смотрела на сына, а тот уже видел, как ее глаза наполняются слезами. И она заплакала. Плакала, плакала, плакала. Срываясь тяжелое дыхание от нехватки воздуха в легких. Элиас сглотнул, пытаясь согнать этот ком в горле вниз, но не получилось. Он развернулся и ушел к себе в комнату, чувствуя вину за то, что в его словах было больше обвинения и раздражения, чем сожаления и грусти, за то, что сам не сумел отговорить старшего брата от той поездки, не успел спасти. Не знал о его планах, даже не спрашивал и не интересовался. Чувство вины душило этими самыми клешнями-щупальцами, мертвой хваткой держась за горло. Элиас никогда не был оптимистом, но сейчас ему больше всего хотелось жить. Понимал, что жизнь, такая спонтанная и контрастная, представляла собой не только грусть и потери, но и основывалась на надеждах, на желании жить дальше, даже если каждый день – очередное поражение.


Привыкание – дело простое и обыденное, с чем сталкивается каждый человек практически ежедневно на протяжении всей своей жизни. Привыкание можно сравнить с адаптацией, временные рамки которой отличаются у каждого, но, тем не менее, с ней также можно идти нога в ногу. И даже что-то несвойственное человеку может стать привычным. Хьюстон именно так, день за днем, привыкал к обществу Лэмба, к его поведению, манере вести разговор, жестам, вечным улыбкам и любви к тактильному общению. Порой казалось, что этот человек терялся в собственных мыслях и ощущениях, забывая, что перед ним стоит не его покойный друг Роберт, а его сильно отличающийся младший брат. Когда их встречи становились более частыми, а общение более раскрепощенным, Хьюстон ловил себя на мысли, что крадет жизнь своего брата, после чего неизменно наступал тот период, когда он всячески пытался огородиться от общества Лэмба, избегая его или ведя себя намеренно холодно и отстраненно. Но адаптировавшись и привыкнув ко многому, чего не позволял другим, Хьюстон уже ощущал некую потребность в том, чтобы Дуглас был рядом, чтобы тот говорил с ним, чтобы хлопал ладонями по плечам, спине, груди в дружелюбном жесте, не боясь привычной реакции, когда Элиас в ответ иронично шутил или закатывал глаза, тяжело вздыхая. Возможно, сейчас Лэмб – единственный человек, которому позволительно сжать Хьюстона в крепких объятиях в приступе радости, пока тот будет почти буквально задыхаться. – Элиас, - упрямо поправляет мужчину, раздраженно стуча мыском ботинка по асфальту, выбивая пресловутый отстукивающий ритм. Ему ничто не мешает достать телефон из внутреннего кармана джинсовой куртки и набрать номер такси, чтобы поехать домой, а в ожидании пойти прочь по этой улице выше навстречу заказанной машине, выкуривая сигарету в желании привести мысли и эмоции в порядок. Но продолжает стоять на месте, давая возможность Лэмбу объяснить всю сложившуюся ситуацию. И ловит себя на том, что зря начал сомневаться в мужчине, что тот хотя бы как-то успел его узнать за время их общения. Знает и так, видит и замечает, что у Дугласа есть желание «приобщить к обществу» своего отстраненного менеджера, всячески пытаясь вытянуть для встреч в места, где народа было всё больше и больше с каждым разом, то побеждая в этом, получая согласие Хьюстона остаться, то терпя поражение, когда тот категорически отказывается и уходит, объясняя всё своей нелюбовью к толпе. Ненавидел шум и гогот, не терпел навязчивость. С Лэмбом было сложно этого избежать. Последний раз, когда оба выбрались где-нибудь пообедать и поговорить вне стен «Квантума», которого было и так достаточно на работе, Хьюстон еле сдержал себя, чтобы не показаться настоящим дерьмом перед всеми: то постоять и подождать, пока хостес закончит флиртовать с шеф-поваром, прежде чем проведет к столику, то подождать, пока закончатся улыбки и кокетство молодой официантки, то вынужденно нужно прервать разговор, потому что Дугласу принесли записку с номером телефона и бокал красного вина от какой-то дамы, и нужно было подождать, пока мужчина найдет взглядом ее и приподнимет бокал в благодарности, к которому, к слову, он так и не притронулся в дальнейшем, потому что «это вино никак не сочетается с заказанным блюдом», апофеозом и венцом всего этого стал сомелье, который задерживал свой взгляд на Лэмбе дольше, чем следовало бы, пока советовал вина ресторанного погреба. Казалось, в тот вечер он будет раздавать совету: с ней спи, с ней не спи, с этой познакомься, этой не звони… Они были два абсолютно разных человека. Дуглас притягивал к себе взгляды своей открытостью и не прекращающимися улыбками, а Элиас отталкивал от себя своей холодностью. И сейчас он больше всего хотел бы, чтобы и этот вечер стал таким после тяжелого, несколько нервного дня. Но «наживка» сработала, подсаживая как рыбу на крючок словами «Решать тебе… силой внутрь не потащу», торчащий из кармана билет для входа в этот ресторан или клуб, непонятно. Хьюстон поджимает губы, следя глазами за мужчиной. Ему не нравится, что после сказанных слов появилось стойкое желание пойти следом, даже если сама атмосфера веселья и яркого выражения эмоций была чужда, но было приятно, что Дуглас оставил «отступные», сказав, что они могут уйти через полчаса в случае возникшей разочарованности в этом заведении. И идет следом ко входу в здание.
Пройдя сквозь собравшуюся толпу, они оказываются внутри, чтобы секундами позже окунуться в водоворот эмоций. Звенящий в ушах шум стучащих столовых приборов о тарелки, звон бокалов, соприкасающихся стенками друг о друга, громкую быструю музыку стараются перекричать десятки голосов, сливаясь в одно месиво обычных разговоров, смеха, криков и песен. Яркие всполохи одежды рябью пробегают перед глазами, заставляя моргать чаще, словно сбрасывая некую пелену. Мерцающие софиты и стробоскопы, светящие в такт звучащей музыке, вынуждают жмуриться или прикрывать глаза. Отовсюду слышалась иностранная речь, и лишь изредка на английском. Испанский или португальский языки? Казалось, они попали в чистилище латиноамериканцев. Вокруг было мало воздуха, хотя в моменты пауз танцевальных композиций шумом отдавались работающие вытяжки и кондиционеры. Но Элиасу видится всё кошмаром. Беспокойно оборачивается по сторонам, отмечая для себя, где сидят и чем занимаются гости, словно они вот-вот накинутся на него из-за серьезности и недовольства, написанных на лице. Мимо проходили женщины и мужчины, из-за столпотворения касаясь частями тела о руки, бедра или спину, заставляя Хьюстона внутренне подобраться. Душно, невыносимо душно стало за несколько минут, он готов поклясться, что по спине вдоль позвоночника прокатилась капля пота, впитываясь в ткань футболки под джинсовой курткой. Как только глаза уловили яркий всполох, Элиас перестает оглядываться и смотрит перед собой: на то, как довольно привлекательная женщина с загорелой кожей захватывает всё внимание Лэмба, соединяясь с ним в тесных объятиях с вкрапливаемыми между разговорами поцелуями; на то, как какие-то незнакомки облепливают мужчину по бокам и со спины, как пчелы на соты, и что-то говорят – возможно, Дуглас и их знает? –; на то, как вся эта затея начинает казаться глупой издёвкой. – Господи, опять? – почти взмаливается, остается лишь поднять руки к потолку в молящем жесте, но слов не слышно, утопленные в какофонии музыки и голосов гостей. С недовольством цокает языком и тяжело вздыхает. И мгновением позже едва успевает заметить девушку, поворачивающуюся к нему после кивка Лэмба. Раздраженно машет рукой в сторону, прямым текстом жеста говоря о том, чтобы особа не теряла ни его, ни своего времени и шла искать других для знакомства или ночи. А затем продолжает следить за Дугласом и его приятельницей (любовницей? бывшей пассией?), скрестив руки на груди в ожидании чуда, что ему не придется смотреть за их сексом, чего бы не перенесла его и так достаточно гибкая психика. Они уже у столика, который наверняка предназначен для них, и Элиас тянется к спинке стула, чтобы отодвинуть и сесть на него, но замирает, слыша голос Лэмба, обращенный к нему. – Твои тату? В Лувре бы любовался тобой, - с полным ехидством усмехается. – Или твое сумасшествие? Оно дополняет мою адекватность, - успевает ответить, прежде чем подруга Дугласа переключает всё внимание на себя, вовлекая в разговор различными простыми вопросами, которые были допустимы в этой ситуации знакомства, приправленные, к слову, ненужными комплиментами и флиртом, в чем Хьюстон не нуждался, хотя женщина была весьма привлекательна. Старается выдавить из себя искреннюю улыбку или хотя бы увлеченность знакомством, но получается использовать только свои актерские способности, наработанные в ресторане «Квантум». Недовольство никак не хотелось покидать напряженное тело, копясь где-то в районе груди, норовящее выплеснуться уже в виде злобы. Наконец, он стягивает с себя уже надоевшую куртку, в которой было настолько жарко в этом помещении, что на лбу и на спине выступила испарина, оставаясь в простой темно-серой футболке, и кладет куртку на спинку стула, опускаясь на него через несколько секунд после. Опустив голову и коротко пробежавшись взглядом по своей одежде, отмечает про себя, что своим внешним видом никак не вписывается в колорит собравшегося общества, в этой буйство разноцветных красок и огней. Хотя сейчас они с Лэмбом почти не отличались друг от друга – те же темные тона футболок и джинс, цвет мокрого асфальта. За исключением лишь, что по лицу мужчины было видно, как ему нравится это заведение, шум, гам и танцы вокруг, чего не разделял Хьюстон. – Поверю тебе на слово, - глядя вслед удаляющейся женщине, имя которой он только что узнал. Возможно, будь он «проще», будь он другим, как старший брат, к примеру, то поинтересовался бы у Лэмба подробностями их знакомства и встреч, не стал бы жестом безразличия прогонять ту девушку с сигаретой, а познакомился бы с ней поближе, может быть, замечал бы заинтересованные взгляды и отвечал бы на них с удовольствием. Но сейчас это его совершенно не волновало. Да и что касалось встреч, Хьюстон был эгоистом: ему интересен собеседник, с которым он встретился, всегда вовлечен в разговор, ему никогда не нравилось делить внимание своего визави с кем-либо. Ладонью проводит по лбу, стирая испарину, опирается локтями о поверхность стола, поддаваясь вперед для удобства, а после дует в выпячивающийся ворот футболки, наклонив голову, ощущая блаженное дуновение, ласкающее разгоряченную температурой в помещении кожу. Постепенно становилось легче, где-то внутри. Голос Лэмба заставляет отвлечься от созерцания декора этого не то ресторана, не то бара для латиноамериканцев. Их здесь было большинство, за редким исключением мелькали лица американцев, возможно, англичан – тех, кто отличался по первому же взгляду. Сердце пропустило удар, а затем начало биться в несколько учащенном темпе, отдаваясь пульсацией в висках. Волнение. Резко вскидывает взгляд, смотря в глаза Лэмбу.
- Месяц? А что же… - будет со мной? Слова, не успев сорваться с языка, потонули в тягучей воронке мыслей, взмывающих каких-то роем надоедливых ос. Элиас не мог себе позволить сказать подобное, хотя ведь подумал об этом. И волнение, зарождающееся внутри, имело причины на существование. Он смотрит на улыбчивого и смеющегося Дугласа, который поражает своей легкостью, напускающей вид, что у этого человека всё прекрасно, но даже самые счастливые в этом мире имеют свои тайны, печальные мысли и часы депрессии. Смотрит, а перед глазами проносятся картины рабочих будней в ресторане, и каждый день по залу не будет ходить шеф-повар, здоровающийся с гостями, постоянно улыбающийся так, что в уголках глаз более явно очерчиваются мимические морщины, что захочется улыбнуться в ответ, не будет он шутить и поддерживать свою команду на кухне, оставаясь при этом требовательным шефом, не будет и этих приободряющих хлопков по плечу и спине, которыми удостаивается Хьюстон, стоит только ему с хмурым лицом пройти мимо шеф-повара, не будет их обособленных шуток, которые они позволяют друг другу и которые другие могут не понять, не будет и сердитого голоса, который буквально через пять минут может смениться на доброжелательный – не будет многого, к чему за уже столь долгое время так привык Элиас. Он так привык быть собой рядом с этим человеком, так привык и к его нахождению рядом, что теперь грядущее полное отсутствие Лэмба заставляло переживать. Давно ли такое было? Хьюстон поджимает губы и кивает в ответ. – Твоя замена? Надеюсь, он или она будет добрее и сговорчивее, без всяких подзатыльников, - это всё, что он мог сказать сейчас, привычно усмехаясь. Перевести всё в шутку и состроить веселое непринужденное лицо – лучший вариант по его мнению, хотя в голове всё так же роились мысли: больше страшился, что за это время, а если еще придется задержаться, он успеет отвыкнуть от Лэмба, и всё, что накопилось и удалось сложить за время их тесного контактирования, пустится по ветру, словно пеплом тлеющей сигареты на заднем дворе их ресторана. И молчание. Оба не спешили продолжать диалог. Возможно, Лэмб витал в своих фантазиях, предвкушении ужина или радовался нахождению в этом месте, Элиас же просто-напросто не знал как себя правильнее повести. Ему было неловко от собственных мыслей, от реакции на слова об отъезде, от рисующейся в голове картины, как его увольняют за драку с заменяющим шеф-поваром, потому что тот не знает ни команды, ни менеджера-мизантропа, удачно играющего роль доброжелательного работника с гостями, ни самих гостей, ни как со всеми этими людьми себя вести. К их столику подходит официантка, и Элиас пользуется возможностью скрыть и свое лицо, и мысли в меню, хватаясь за него пальцами и опуская взгляд на напечатанные на листах строчки. Однако глаза не видели ни одной буквы. Размышления брали верх. Какие блюда, какой ужин, когда Лэмб уезжает непонятно куда, оставляя его одного в своем ресторане.
- А что…, - но резко замолкает, вздрагивая, как только рука Дугласа опустилась на его, держащую меню, мгновением позже колени напротив под столом сжимали его ногу. В сознании внезапно всё окуталось черным полотном, не оставляя ни единой мысли. Только ощущения. Ладонь Дугласа была горячей, слегка влажной, что говорило скорее о том, что мужчине так же жарко и душно, а может, он был просто окрылен и вдохновлен этим заведением. Элиас поднимает взгляд на лицо Лэмба, скользя им по чертам лицам, по чуть подрагивающим губам, растянутым в неизменной улыбке, а после останавливаясь на взгляде, не желая даже моргать. Глаза напротив горели, горели каким-то неизвестным пламенем, блестели, освещаемые маленькой настольной лампой, стоящей на каждом столике и на их в том числе, они казались настолько живыми и ирреалистично яркими, что умойся Дуглас сейчас, и вода станет насыщенно-зеленой, смывая его цвет бриллиантовой зелени с радужной оболочки. И на мгновение Элиас прикрывает глаза, делает глубокий вдох и вновь устанавливает зрительный контакт. Второй раз за день, это было абсурдом, в который невозможно поверить. Прожигающий всё нутро взгляд. Неспешный темп соскальзывающих с губ слов. Обволакивающий голос с хриплой томностью. Свободной рукой сильнее сжимает собственное колено под столом. И ни черта не понимает из услышанного. То, как Дуглас всегда озвучивает названия каких-либо блюд, то, как он раскрашивает невообразимыми цветами своего голоса какие-нибудь рецепты, где каждый ингредиент олицетворяет собой нечто живое и великолепное, то, с какой жадностью он отдается своему делу, то, с каким блеском в глазах пробует, вкушает и наслаждается – это было нечто сродни прелюдии, настолько интимной и томной, что, казалось, вот-вот потянет где-то внизу живота. И сейчас он, Элиас, является непосредственно вторым участником этой прелюдии, этой игры воображения, получая удовольствие от аперитива – слушать. Хьсютон не знал и никогда не пробовал таких блюд, которые перечислил Лэмб официантке, но только лишь от того, как он их произносит, по позвоночнику бегут мурашки, а спина напряжена настолько, словно вдоль вставили металлический стержень со штифтами к каждому позвонку, мешающие не то что расслабленно сгорбиться, но и вовсе двинуться. Кончики пальцев покалывает, но мысленно себя удерживает не двигать рукой, все еще держащую пресловутое меню, а другой лишь сильнее стискивает пальцами колено в ожидании хоть каких-нибудь отрезвляющих болезненных ощущений. Но их не было. Воздух кажется разряженным, прикури сейчас сигарету – и над столом образуются искры и огонь, и, разрывая зрительный контакт, как только Лэмб отстраняется, хотелось именно закурить. Как после разрядки. Откидываясь на спинку стула, что вышло несколько резко, убирая руки со стола и скрещивая их на груди в некоем психологическом защитном жесте, Хьюстон поворачивает голову в сторону, намеренно неспешно скользя взглядом по собравшему в зале контингенту. Нужно время. Его дыхание было тяжелым, но оставалось глубоким. И собственные эмоции и ощущения ни капли не понимает, отчего становилось беспокойно внутри. Так мало времени на всё. Делает очередной глубокий вдох, с сожалением отмечая, что подушечки пальцев по-прежнему покалывает, слова ударялся по ним низкий заряд. – О моей безопасности печешься? Это так мило, - цокает языком и усмехается, переводя взгляд на мужчину. – И ведь хочется тебе здесь оставаться…, - не то утверждение, не то риторический вопрос, обводя взглядом всё помещение от пола, к стенам, по потолку и вновь к полу. Конечно, Лэмб ни за что не оставит в этой подворотне на окраине боро свой мотоцикл, и всё же комнаты в этом здании представляются Хьюстону каким-то клоповником, при этом шумным и пестрым. Девушка-официантка вернулась с небольшим подносом в руках, на котором стояла бутылка, стекло которой медленно покрывалось накапливающейся влагой от смены температуры. На стол также опускается несколько стеклянных стопок вместительностью около сорока – сорока пяти грамм, нарезанный дольками лайм и тростниковый сахар, на который Хьюстон смотрел с подозрением. Лэмб берет бутылку и наполняет маленькие стопки алкогольным напитком, по цвету напоминающий слабозаваренный чай. – Подобие текилы? Закусывать лаймом и сахаром? – получив утвердительный ответ, Элиас приподнимает свою стопку и всматривается в жидкость, после поднес к носу и втянул воздух. Типично резкий запах алкоголя, который напоминает чем-то и виски, и ром. – Надеюсь, не помру, - с усмешкой берет пальцами свободной руки дольку лайма. В голове билась мысль, что повысить градус в собственном теле – неплохой вариант для развития диалога в дальнейшем, и чтобы забыть весь этот абсурд с блюдами, казавшийся не то прелюдией, не то еще чем-то более откровенным. Опрокинув в себя стопку кашасы, задерживает жидкость во рту на краткое мгновение, затем глотает. Комок тепла тут же опускается по горлу и дальше по пищеводу, превращаясь в маленький огонек, а на языке остается жгучее, режущее и одновременно приятное послевкусие, которое всё же заставляет поморщиться на секунду и тут же отделить зубами кислую мякоть лайма от кожуры, приправить сверху маленьким кусочком тростникового сахара. Казалось, все рецепторы за языке взбунтовались от насыщения смеси кислого, горьковатого и сладкого, заставляя мозг усердно работать в поисках сравнения. И это было восхитительно. – Хорошая вещь, - постучав пальцем по стеклу бутылки. – Как текила почти, наверное, градус даже одинаковый. Хотя неудобно и пить, и лайм хватать, и сахар в рот закидывать, - коротко смеется. Достав из кармана джинс слегка помятую пачку сигарет с зажигалкой, кладет их на стол рядом с собой, понимая, что еще пара стопочек, и ему явно захочется выйти на улицу. Даже несмотря на то, что вокруг гости курили и за столиками, и за барной стойкой, и даже танцуя. И хотя одежда и так уже пропахла табаком, Элиас ненавидит курить в душных помещениях, где дым расползался от множества людей, заставляя задыхаться. – Куда ты едешь? – все-таки заставляет себя спросить, чтобы хоть какие-то мысли утихомирить в своей голове. – Целый месяц без тебя в ресторане, гости будут жаловаться и скучать по твоим блюдам от шеф-повара.

Одернув на себе рубашку, Элиас усмехнулся в ответ словам Лэмба об отсутствии кулинарного образования, о том, что по факту Хьюстон был идиотом в этом поприще. Стало даже интересно, допускал ли он Роберта до готовки или хотя бы помощи в ней, дома, в гостях, к примеру. Они были близкими друзьями. Он сделал еще один глоток вина.
- То есть помощник-стилист-секретарь-на-побегушках? – коротко рассмеялся, сверля взглядом стеклянную ножка своего бокала и крутя его в руках. – Ну, если тебе правда нужна помощь, то я помогу, все равно свободен. Хотя мне кажется, что ты не выдержишь меня.
Это была правда, как взгляд в будущее, где Элиас четко видел раздраженное лицо Лэмба, который уже сотню раз пожалел, что предложил эту затею на исполнение. Возможно, он думает, что братья похожи, что с младшим Хьюстоном так же просто и легко, как было с Робертом. Но Элиас никогда не сможет стать таким, как старший брат, и тем более не сможет его заменить.
- Тебе стоит узнать меня получше, прежде чем предлагать работу в своем ресторане, - усмешка, приправленная некоторой крытой горечью. – Скажи, ты предлагаешь и говоришь это всё, потому что чувствуешь какую-то ответственность или что там? Мы ведь… никто друг другу, ты просто часто был в нашем доме, когда я ходил в школу.

+2

10

Погружаясь глубже в свои восторги, которые хорошо подогревались в дровяной печи разбивающимися волнами и пробужденными жарким зноем желаниями, дети, подростки и взрослые подпрыгивали, вертелись и брыкались; похожий на густонаселенный пчелиный рой людской поток сливался в одну яркую линию с разорванными краями да пёстрыми вкраплениями мелькавших плавок, купальников, зонтов покрывая береговую линию новым слоем таким же горячим как песок и солоноватым точно воды залива Гуанабара. Влажные танцоры сверкали острыми коленями, вскидывали в безумном ритме руками, соблазнительно изгибались и поводили плечами, казалось, всё их тело от темечка до самых пяток участвовало в лихорадке, содрогалось, и притом они задорно смеялись, оживляя в памяти опасный, загадочный и жестокий Рио-де-Жанейро. А следом – пахнущий тропиками густой свежевыжатый сок аннона, щекочущий нос аромат лайма, поднимающийся в пластиковом стаканчике от ледяной кайпирини, разрезанные и приправленные солью да перцем обжаренные яички быка, только что смазанный нежным маслом хлеб на гриле, пропущенный через тканевой фильтр кофе, трепыхающаяся в рыболовных сетях треска; и вот уже вспоминаешь проникающее под кожу солнце, как легкий бриз заносит крупинки песка в глаза, и они чешутся до красноты, а в горле стойкий привкус неизведанности. Реминисценции о лете, проведенном в Бразилии, о стране, разбившей сердца всех впечатлительных путешественников и скитальцев, кому довелось бродить по ее страстным городам, медленно проплывали мимо него, и он то приближался к ним и тогда имел возможность увидеть или теплый питательный десерт из риса, или напоминающую куриную ножку кошинью, или холодную баночку гуарана, или сочную говядину шураско, или еще какие-нибудь блюда, то удалялся и тогда слева от него виднелась только загорелая официантка, чья пресность вступала в грубую перепалку с вызывающе обтягивающей формой. Да и в движениях ее (как бы ни силилась крутить бедрами и выпячивать грудь) решительно не имелось ничего сексуального; нет, нет, англичанин провожал взглядом милую, чуть глупую сеньориту, нежную и открытую. Что же до других официанток – наглых девиц с грубыми голосами и тяжелыми фигурами – то они являли собой существа настолько пошлые и раскрепощенные, что на них не облизывался только слепой; а уж что они проделывали, скользя между столиками, не посмели бы проделывать даже стриптизерши.
– Могу поспорить: она ни слова не поняла из того, что я сказал, – произнес в порыве смеха Дуглас, по-доброму, его миндалевидные глаза, узкие от морщин, блестели, отражая запал огней. С улыбкой он пытливо и открыто смотрел как Элиас весь настороженный, тяжело, словно задыхаясь, хватает ртом спертый воздух. И как футболка на его широкой, но худой груди раздувается от глубокого дыхания.
– А мне здесь нравится, – заметил многозначительно и в то же время рассматривая большие, напряжено скрещенные на груди, руки спутника с тонкими волосками, отсвечивающими пшеницей, и выпуклыми венами на молочно-розовой увлажненной коже. На каких-то несколько секунд ему даже померещилась нежная легкость кранахана, когда любопытный язык ощутил впервые эротичную сладость раздавленных в пюре лесных ягод после слоя хрустящих карамелизированных овсяных хлопьев. Между небрежными слоями, между благочестивой жирностью взбитых сливок и опасной пряностью меда с алкоголем Лэмб чувствовал подступающее к сердцу волнение, как и сейчас в смущении почесывающий свой коротко стриженый висок. – И нравится запах секса в воздухе, – честно, с азартом закончил мысль и подался вперед, точно намеревался прикоснуться к Хьюстону, чтобы ощутить пушок его волос.
Каким бы дешевым и пошлым ни виделось цветастое, словно платье цыганки заведение душа была преисполнена трепетом. Поначалу, с непривычки импровизированный спектакль, что разворачивается за закрытыми дверями «Buscame» и таит в себе такое огромное скопление любви, устрашает, особенно когда толпа разноплановых актеров наподобие сраженной армии бежит в разные стороны перед внушительным противником. Но всего несколько мгновений спустя этот калейдоскоп веселья уже кажется спасательным кругом: во всяком случае, гомон не дает предаться всерьез размышлениям. В окружении десятков потных незнакомцев, жмущихся друг к другу, Дуглас ощущал себя также уверенно и счастливо, как и во время господства на кухне. Связь с другими людьми, обрывающаяся в пустых и тихих комнатах, питала воодушевляющим током, поставляла жизненную энергию и заглушала громкие мысли. Даже неприятели и конкуренты, которые изрядно могли испортить настроение после себя оставляли безвкусную пустоту. Тоскуя по обществу, готов был кого угодно принять – не имело значения – самого пусть даже неинтересного и отталкивающего человека. Он так избалован общением, что едва выносил уединение. Одиночество препарировало его душу, насильственно заставляя смотреться в зеркало. С годами благодаря веселому, беззаботному отношению ко всему на свете, энергичному и пылкому характеру, своей щедрости, что касалась развлечений и денег, наконец, внешней привлекательности вдоволь наслаждался тем, что можно прозвать жизнью заводилы и души компании.
– Знаешь, после того как я провел несколько ночей в глуши амазонских джунглей любая дешевая лачуга кажется мне роскошными апартаментами, – вытер влажное разгоряченное лицо, а затем шутливо продолжил, возбужденно жестикулируя, словно боялся что одних слов окажется недостаточно.  – Во всяком случае, здесь я посплю в кровати, а не в гамаке под хилым брезентом. И не буду прислушиваться к каждому дикому воплю, не стану затыкать нос от обезьяньих лепешек и вздрагивать всякий раз, когда по телу что-то ползет.
Со времен отрочества, когда еще черты лица были уродливо несоразмерны, а мысли заняты только едой, питьем и чувственными наслаждениями, Лэмб безостановочно томился желанием утихомирить какую-то внутреннюю тревогу, будто толкающею его к постоянным странствованиям: с острым любопытством переезжал с места на место, переворачивая с ног на голову свою жизнь, путешествовал, встряхивая всего себя. Ощущения и впечатления захлестывали, примешиваясь в сознание нюансами и фрагментами. С дотошностью он хотел попробовать все. Не существовало, казалось, абсолютно ничего, что бы его ни интересовало или оставило равнодушным. Подобно тому, как от брошенного камушка расходятся на воде сферы, так ширился его кругозор. И это животное недоедание ничем нельзя было утолить. Стоило долгое время задержаться на одном месте – вновь голодал по новым вкусами и запахам.
И вдруг Дуглас спохватился, что потерял нить разговора. Смутившись, собирался попросить Элиаса напомнить о чем шла речь, но тут к успокоению появилась светловолосая, коренастая девушка с подносом в руках и устало глядящими карими глазами.
Если в культурном плане, то да подобие текилы для мексиканцев, водки для русских и виски для шотландцев, – произнес серьезно, но все-таки с пробивающейся улыбкой, за которой пытался скрыть мысли о Карлусии, о запахах ее маленькой кухни полной сувениров и музыки; вместе со слюной непременно возникали воспоминания о людях, встречавшихся во время путешествий, постепенно их образы стали ассоциироваться с тем или иным вкусом. – Ну и действительно чем-то схож способ питья, – добавив, высоко поднял бутылку, чтобы разлить чудесную, чуть мутноватую на вид кашасу. – Правда мне больше нравится золотая, которую местные называют жидким золотом: она менее терпкая и более нежная. И еще куда приятнее самому рубить сахарный тростник под палящим солнцем, уворачиваясь от скорпионов и змей в траве, а затем вместе с рабочими сидеть на разноцветных пластиковых стульях под тенью деревьев и распивать фермерскую кашасу в граненых стаканах, заедая чем-нибудь приготовленным на скорую руку. Вообще-то насчитывается более четырех тысяч различных видов кашасы. Наверное, всей жизни не хватит, чтобы их испробовать, – как и большинство увлеченных людей, он настолько погрузился в кулинарную стихию, что не хотел и не мог болтать о чем-то другом. Жил в отрешенности от всего не съестного мира, ничего о нем не зная, если при нем говорили об экономическом кризисе, о войне с террористами, санкциях или избирательных кампаниях, Лэмб тотчас замолкал. Однако вовсе не оттого, что стыдился своей необразованности или тяготился высказывать свое мнение, просто для него не существовало ничего, что нельзя съесть: все вокруг обращалось в ароматы, фактуры, рецепты, способы приготовления.
Он ласково улыбнулся, пропуская усмешку Хьюстона мимо ушей, и после тоста «сауджи» осушил стопку одним глотком. И уже знал, что последует дальше: сокрушительная вспышка во рту, довольное мычание от задержавшегося внутри землистого совершенства, непререкаемый и обманчиво мягкий вкус на языке да нежелание проглатывать ведь после ложной сладости длинные языки пламени сдавливают горло и разбегаются по солнечному сплетению, а затем долго расходятся волнами тепла. Лучшая кашаса, какую когда-либо пил вне границ Бразилии. Лучшая. Самая ядреная и огненная. Ему стоило больших трудов не закричать от счастья, не выплюнуть наружу свою радость и не застонать от блаженства. Точно от удара в потдых замер на миг и зажмурился, удовлетворенно протяжно выдыхая. Жадно вобрал щекочущий ноздри свежий, кислый, девственный аромат тонко нарезанных до прозрачности ломтиков лайма. Крупинки темного сахара, поскрипывающие между зубами чистым только что выпавшим снегом, как последний аккорд восторга затих на слизистых оболочках. 
В Сингапур, – сказав после мимолетной паузы, Дуглас прикоснулся к пачке, скорее обозначая неодобрение вредной привычки, как делают родители, чем собираясь угоститься сигаретой. Звук его голоса сливался с общим бормотанием, доносившим со всех сторон невидимой вьюгой, с топотом движений и обрывками разговоров, с шумом ресторана и ритмичными мелодиями танцев, долетавших то с боку из площадки, то сверху точно веселились ангелы в сладострастном предвкушении. – Национальное географическое общество попросило сделать для их издания серию гастрономических заметок о национальной кухне республики, – озабочено взглянул, стараясь возвратить своему насупившемуся лицу, выражение исполненное веселостью, что утерялось на короткое мгновение.
Несмотря на легкую резь в добродушно суженых глазах, он заметил уже не в первый раз, как чувственные губы Элиаса дрожат, будто капля влаги на бутылке вот-вот готовая сорваться с горлышка и побежать вниз, когда тот собирался произнести нечто, но передумывал. В такие минуты парень чуть приоткрывал рот и еле заметные тонкие носогубные складки подчеркивали «яблочки» на щеках. Обратил внимание и на то, как легкая темно-серая футболка сминалась при каждом движении, приоткрывая глубокую ложбинку между ключицами. А ровный лоб, переходящий в короткие жесткие волосы, гордо нависал над беспокойными бровями. Нечто дерганое просвечивало во всем его облике, но все же у него миловидная внешность, которая, к очередному раздражению юноши, многие именовали прелестной. Время от времени приятные несколько детские черты его светлого лица озарялись задорно-низким смехом, обнажая жемчужные зубы и бархатные верхние десны. Ликование, возникшее когда-то от нежной сдобной мякоти пирога с рыбой перцем и луком под маслянистой корочкой, и убитое грешностью вкусовых рецепторов, неожиданно опять расцвело одновременно с восхищением.
Хочешь раскрою тебе один секрет? Воскликнул риторически и потому, не дожидаясь ответа, продолжил. – На самом деле, я улетаю не только для того, чтобы исследовать национальную кухню, но и из-за проигранного спора. Мне придется два-три раза в неделю подрабатывать шеф-поваром для зверей в известном Сингапурском зоопарке, – Лэмб продолжил говорить и смеяться, с изумлением глядя на длинные, тонкие пальцы спутника с неровными прозрачно-розовыми ногтями, может быть, обкусанными или плохо подстриженными. В его заботливой теплоте, конечно, имелся отзвук отношения к Роберту, от мыслей о котором до сих пор не освободился. Однако нежность, испытываемая к Хьюстону младшему, была столь же искренней и настоящей сколь святотатственной. На щеках выступил смущенный румянец. И он, проглатывая окончания, с жаром затараторил со скоростью автоматной очереди:
Не вдаваясь в детали, скажу лишь в свою защиту, что действительно не думал, что худая девушка может обладать таким аппетитом! И теперь вот придется обслуживать животных.
Разговоры о путешествии уже не могли утихомирить и образумить: колдовство усмешки, магическая сила и сексуальность молодости, ощущающиеся в каждом жесте собеседника, все до мелочей вскружило голову. Он был и впрямь взволнован и растерян, и вкусные, разлагающиеся мысли пробивали силой путь по судорожно поднимающейся и опускающейся груди, по наковальни легких, что работали на износ, по лабиринтам и круговоротам пустого живота. В ту секунду готов был ему во всем признаться, рассказать страшный секрет его брата, но даже частичка правды порвала бы приятельскую связь между ними и осквернила данное обещание. Сконфуженный, Дуглас подумал, что спасти может только легкая шутка и добавил со смехом:
– Надеюсь, меня не заставят заходить к ним в вольеры и кормить с руки, а то боюсь вернуться инвалидом.
Фантазии о привлекательности друга, так неожиданно выросшие посреди фантазий о еде, оказался не в силах отогнать, как ни напрягался. Они вылупились из случайного да беглого взгляда, ничего не значащего и весьма целомудренного. Вконец сбитый с толку, поднялся с глупым видом из-за стола и бросив:
– Разлей кашасу, а я пока схожу, руки помою, – скрылся в гуще толпы.

Жаркий тропический день медленно опускался над безбрежной синью Атлантического океана, слегка волнующегося и рокочущего вместе с проплывающими дельфинами.
Когда он проснулся в душной каюте, расположенной под баком, с таким похмельем, точно кто-то играл его головой вместо футбольного мяча, то услышал привычный уже плеск мелких волн о днище судна вместе с грудным кашлем Роберта (казалось, наружу рвались все его внутренности). Последние ночи Хьюстона часто мучила бессонница – он забывался всего на два-три часа и вновь приходил в сознание, лежа неподвижно с открытыми глазами да прислушиваясь к бульканью океана. Но храбрившийся и ложно веселый Лэмб не оставлял его в тоскливо-безнадежном одиночестве. Всякий раз, перед ужином или после трапезы, добровольно отказывался ото сна, ложась рядом и подбадривая друга, старался успокоить, увлекательно рассказывая свои неиссякаемые истории из жизни. А тот помалкивал, понимая, что первая же попытка открыть правду разрушит волшебство путешествия, и вынужденный выбирать между суровой действительностью и очаровательной фантазией, рассказчик, разумеется, прикипит к последней и оставит его.
Крохотное помещение под золотым потоком света, льющегося сквозь иллюминатор, преобразилось и похорошело, подчеркнуто темнела мокрая от пота постель, блестел лак на деревянных стенах, украшенных подробными картами всех близлежащих островов. Тяжело, грузно Дуглас поднялся на ноги, ощущая распухший от обезвоживания язык, прилипающий к стенке нёба. Он знал, что сейчас неподалеку от Доминиканской республики только потому, что до сих пор чувствовал вкус рома во рту. Пошатываясь, выполз наружу и от яркого ослепляющего солнца едва не упал обратно в каюту навзничь. Кругом пусто: ни лодки, ни призрачного хребта суши, только бирюзовая и бескрайняя темно-синяя акварель. Все еще прикрывая лицо рукой от навязчивых лучей, Лэмб вдыхал свежий воздух полным животом, мечтая невольно о жирном гамбургере. И тут неодолимая резкая сила толкнула его в спину…с громким плеском он упал в океан, расступившийся под его тяжестью белой вздыбленной пеной.
Неуклюже барахтался, захлебываясь соленой водой, которая заложила уши и попала в нос, прежде чем несколькими сильными взмахами всплыл на поверхность. В растерянности оглядевшись и увидев размытый силуэт на корме, он плавными движениями подплыл к яхте.
Скотина, – шутливо произнес несколькими минутами позже, обтираясь полотенцем. И на загорелом обветренном лице появилась приятная и добродушная улыбка, как бы подтверждающая, что и сам находит выходку несколько забавной. Друг подхватил улыбку, преобразившую его осунувшееся лицо с заостренным как у воробушка носом, словно горящими глазами, с выдавшимися скулами, черневшими многодневной щетиной, и воспаленными губами.
По спокойному и ласковому небу вальсировали белоснежные ватные облака, глядя сверху на чуть покачивающееся бесшумно одинокое судно. Время от времени в мягкий воздух выскакивала летучая рыбешка с яркой блестящей чешуйкой и вновь с шумом падала обратно, расплескивая воду.
Возвращаясь в поношенной до дыр старой футболке, служившей в ленивые минуты еще и полотенцем, Роберт, несмотря на легкую тошноту, восхищенным взглядом оценил болтунью с кусочками ветчины.
Так ты действительно не ходил на похороны отца? За неожиданно неуместным вопросом чудилась безобидная усмешка, хотя тема была неприятной и повар в одних плавках (столь широких, что в них с легкостью поместился бы еще один человек) ничего не ответил, продолжая крутиться у плиты с деревянной лопаткой.
И меня не будешь навещать на кладбище? Хихикая, проворно протянул руку, коснувшись недоверчиво пальцем пюре из зеленых бананов.
Я тебя вообще-то старше и это тебе придется устраивать мне проводы, – отвечал Дуглас с искренним смехом, не обращая внимания на серьезную озабоченность. Готовя на двоих, он часто напевал что-то забавное и совсем незнакомое другу, но веселое и неотразимо жизнерадостное, что порою среди мрачных размышлений их вдруг одолевал смех; будто в противовес надвигающейся трагедии. Вот и сейчас, шинкуя лук, подорожник и мониок, насвистывал задорную мелодию из какого-то мультфильма и даже плечом не повел в сторону.
– Ты же знаешь, что я серьезно бо…
– О, слышишь белобокие дельфины! радостно воскликнул, перебивая Хьюстона и отвлекая пустяковым замечанием в ту самую минуту, когда приятель должен был вот-вот излить душу.
Я ведь серьезно, – осторожно прикоснулся к спине англичанина и погладил, как обычно, ласково, почти любовно, но уже без ободряющей теплоты. Ему, чудилось, стало получше. Невыносимая боль мучила с более продолжительными промежутками отдыха, он ощущал себя тверже, пил по несколько коктейлей с ромом и вкушал с аппетитом. С утра выходил на улицу, проводя на пляже целые дни, дремал большею частью под тенью зонта, перекидываясь кокетливыми фразами с подходящими к нему девушками (до них был большим охотником; на красавиц тратил последние силы и ради них держался бодрым, невзирая на быстро возвращавшуюся усталость).
Сегодня слишком хороший день, чтобы обсуждать подобную ерунду, – он не отстранился от горечей ладони, но сменил тему. – Надеюсь, что сегодня в баре удастся кого-нибудь подцепить, а то еще пара дней без секса и начну на женщин бросаться.   
Они никогда не говорили о болезни, воображая, что не замечают оставленных ею повсюду следов вроде мертвенно-бледной кожи, исхудалых рук и впалых щек.
– Мы не можем делать вид, что ничего не произошло, – возразил упрямо, пытаясь, чтобы его голос звучал уверенно и спокойно.– Нам нужно обсудить…
– Да заткнешься ты или нет?! Отчаянно крикнув, Дуглас швырнул сковородку на соседнюю конфорку и обернулся.
– Просто закрой рот! он собирался только слегка толкнуть Роберта, чтобы тот притих, но его тело соображало быстрее, чем мозг, и отвешенные грубые удары по груди откинули парня на пол.
Снизу припекала раскаленная фанера; мучающее бессилие резко затушило спор, также как подросток поспешно прячет сигарету от родителей, над каютой нависло тягостное молчание, а с бирюзовой выси неба солнце по-прежнему заливало блеском носовую часть палубы. И по-прежнему в высоте парили птицы. И в воздухе растворялась чудная свежесть.

Уборная была залита разбавлено-бирюзовым светом и где-то на окраине зрения по вымученному кафелю проходили навязшие в зубах пакостные оскорбления, адресованные неизвестному, нескромные предложения интима и бессмысленные сочетания объемных букв, лишенных художественности. Надвигающиеся в тесноте друг на друга стены могли многое поведать о настроениях клиентов, если долго простаивать перед разнобойными иллюстрациями, разглядывая их и стараясь увидеть в хаотичных красках сокрытые смыслы. Его руки, исписанные татуировками под стать здешним граффити, подрагивали под струей холодной воды, отдающей неприятным железным запахом. Воспоминания плавали в голове слипшимися пельменями, точно одно переваренное тесто в тухлой, мутной жиже. Придя в себя, он обнаружил, что минуту-другую смеется во все горло мертвым да пугающим смехом человека, привыкшего безумно хохотать в ответ на боль любого сорта. Войди сейчас кто в туалет – сразу понял, что звуки натяжного веселья больше похожи на безутешный сухой плач. И все же Лэмб чувствовал себя свободнее, как будто скинул с плеч тяжелый рюкзак, но что-то подсказывало ему, что нельзя сейчас вспоминать о покойном, именно теперь нельзя, когда ложь настойчиво вытеснила события. Ведь что может принести правда? Еще больше страданий, еще больше слез.
Удары кашиши, стук каблуков при узнавании мелодии, обрывки песен, топотня суетливых работников, гуськом передвигающихся к перезвонам столовых приборов и чавканьям, служившим лучшей похвалой поварам, редкие одинокие брызги спора, когда отчаянные пьяницы путали своих дам, – все звуки настолько опьянили и поразили его, что не заметил, как натянул на себя маску полнейшей радости к вечеру. И тут в темном гарнире людской толкотни, сквозь которую пробирался обратно к столику, вдруг неосознанно мелькнуло, что прокладывает путь навстречу неминуемой и близкой драме. Но не предпринял ничего, чтобы могло спасти, отведя беду стороной, потому что Элиас полностью проник в его жизнь, а их ежедневные встречи вошли в привычку. Страх, охвативший его, бесследно прошел, сердце, возбужденное захлестываемыми эмоциями, учащенно грохочет и бьется, едва не выскакивая из груди, стремительным потоком по тонким жилам струится кровь, на подвижном лице заиграла улыбка, в расширенных зрачках виднеются краски света, а зелена глаз, подобна самым спелым оливкам. Он кажется довольным, так смягчились строгие черты его лица, когда осмелился положить открытую ладонь на взмокший загривок Хьюстона.
– Я рад, что ты еще не сбежал, – весело произнес, казалось, прямиком в ухо парня, и теплое облако дыхания, сдобренное запахом алкоголя, опалило нежную кожу. От него веяло чем-то сладким и сильным, и все говорило о том, что он прекрасно осведомлен о многом: о захолустных городах и густонаселенных мегаполисах, о дешевых придорожных мотелях и хорошей музыки на протяжении всех скитаний по штатам в поисках себя, о простых и честных отношениях, о крепком никотине, об игровых автоматах и о потасовках, о сложном нелюдимом характере и некоторой зависти к старшему брату, о чем-то спелом и не обремененном, о запахе тела, изнывающем так терпко в духоте, что Лэмб прикрыл на мгновение глаза, летающий в какофонии впечатлений всех пяти чувств. Из правил приличия он плавно убрал руку, успев ощутить колкость волосков, и обрушил свое внимание на круглый стол, где красовались пышные акараже.
– О, нам уже успели принести закуску! Жизнерадостно воскликнул, повалившись на свой стул; вид и запах круглых булочек из гороха с сочной почти вываливающейся начинкой сводил с ума, обещая скорый оргазм всех вкусовых рецепторов.

Наискосок от высокого дома, – на Террас Драйв выходили его чистые до блеска широкие окна, за ними выглядывали безукоризненно обставленные, но неприветливо холодные комнаты, – разрастался центральный парк, красивейший плод в чреве острова, длиною не меньше четырех километров. Над низкой оградой, разделяющей деревья, изящно нагибались тонкие остовы, выглядывающие из-под молодой листвы. Их кроны тянулись друг к другу, точно разлученные возлюбленные, способные воссоединяться лишь в теплые сезоны. Между стволами вдоль изворотливых тропинок виднеются скамейки оттенка плохо прожаренного английского ростбифа. Еще дальше проглядывает зелено-бутылочного цвета пруд, стиснутый со всех сторон неровными берегами и проросшей травой. Веселые кустарники соседствуют с вечно унылыми статуями. На постоянно меняющейся скатерти неба едва ли не впритык раскидываются хвойные, плодово-ягодные и лиственные. Обрывки разговоров, грохот велосипедов, живая музыка уличных оркестров и трели птиц. Ароматы влажной листвы, сладкой ваты, хот-догов, карамелизированных орехов, смешанные с запахами бетонных джунглей и освеженные ветром, приносящим с собой то суровое дыхание холода, то ласковое тепло солнца.
Повернувшись спиной к газовой плите, Лэмб подошел к окну, чтобы сорвать несколько веточек натуральных приправ. На подоконнике в горшках росли базилик, мята, розмарин. И у него всегда имелись под рукой свежие травы, необходимые для поварских изысканий.
– Мне очень приятно, конечно, что ты считаешь меня хорошим человеком, – с тихой усмешкой произнес, не спуская с лицевой стороны парка влюбленного взгляда, ощущая маслянистыми пальцами игривые зерна. – Твой брат был моим лучшим другом, и я очень сочувствую вашему горю, но не ощущаю себя должником или обязанным.
Он засомневался в выборе слов, но потом докончил:
– Поэтому мною движет исключительно прагматичное желание: всегда удобнее брать под крыло незнакомых знакомых. Но я не навязываюсь, просто рассказал о возможности.
Просторная кухня все стойче наполнялась дурманящими съестными благовониями, и они словно заключали в объятья, в которых расплавлялось салом настоящее и булькало прошлое, откуда снова возникло безвыходное положение. Приватизированный трагедий дом до сих пор не решался посещать, но изредка разговаривал с матерью Роберта по телефону, пытаясь отвязаться ничего не значащими фразами. Как они держатся? Хорошо, что решили пожить у своих приятелей загородом, свежий воздух, должно быть, пойдет на пользу. У него, разумеется, все по-старому, все идет неплохо, только сыплются заказы, и приходится много работать последние недели. Не навещает их потому что сильно устает и вряд ли получится встретиться – так дамокловым мечем висят различные дела. Но в то же время уверял, что, возможно, в следующие выходные приедет в гости.
Лэмб вернулся к приготовлению ужина, пока перед мысленным взглядом проплывали душераздирающие картины, и пустые рассказы Хьюстону о нелепых и смешных ситуациях в ресторане не мешали ему вспоминать то, что бы предпочел забыть.
Узнав от полицейских, что в результате несчастного случая погиб сын старики едва не лишись рассудков: жена вся согнулась, скорчилась, словно от сильной боли в животе, потом вскинула руками и дрожащими ладонями обхватила голову; супруг же набросился с расспросами и принялся сдавленно орать точно раненое животное. Горе родителей, их полное отчаяние и безысходность глубоко напугали его, лишив способности трезво соображать и вспоминать отрепетированную речь.
(Однако сейчас, время от времени дружески улыбаясь парню, Дуглас с ужасом осознал, что не сможет с должной реалистичностью рассказать, каким образом произошла роковая случайность…)
Поэтому в течение долгих месяцев он избегал с ними общения и окунулся в водоворот случайных мимолетных связей, ложные страсти предоставляли убежище, а свалившаяся занятость, как нельзя подходила состоянию его настроения. И вдруг внезапно как-то утром ему пришлось ответить на звонок. Тогда-то впервые поделились с ним своими опасениями и стали просить подыскать занятие Элиасу: возможно, в сфере питания или журналистики. Но, слыша, как от просьбы омрачился голос Лэмба, Хьюстон старший, сам весьма пристыженный, тотчас же прибавил, что не нужно спешить с этим, не нужно. Только если работа сама подвернется.
И теперь, с гордостью ставя перед гостем белоснежную тарелку с красиво пышущим ризотто, отчетливо пожалел, что вовремя не отказался. Он явственно осознал, что изо дня в день видеть брата покойного будет сущим кошмаром ведь его грозящее присутствие не позволит забыть о произошедшем, словно бы никак не проходящая рана, которую нетерпеливо расчесываешь, отрывая запекшуюся корку и пуская кровь.
– Ты прав, мне стоит узнать тебя получше, – произнес самым сердечным тоном, усаживаясь удобнее за столом и придвигая к себе тарелку. – Что с твоими костяшками? Ты вроде не похож на отчаянного любителя махать кулаками, – с интимной заинтересованностью прошептал, разглядывая лицо собеседника и на ощупь обхватывая пальцами бокал.

Отредактировано Douglas Lamb (24.01.2017 19:06:01)

+2

11

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

Если сесть в машину и ехать по восемьдесят девятой трассе вдаль от маленького захудалого городишки в штате Аризона, никуда не сворачивая и не петляя, то вскоре, приблизительно через три с половиной километра, можно оказаться у одной из прекрасных достопримечательностей, находящихся в этом штате. Сюда стоило бы приехать на закате – лучшее время для посещения, несмотря даже на многочисленных туристов, но рабочее время позволяло отлучиться только в обед, куда сложнее было заставить себя проснуться раньше будильника, чтобы наконец впитать в себя все красоты восхода солнца наедине с самим собой. Барахлившая магнитола в старом громко гудящем с облупившейся от беспощадного солнца краской пикапе работала, казалось бы, из последних сил, ловя радиочастоту какого-то местного музыкального шоу. Прохладный от скорости ветер прокрадывался через опущенное стекло, забираясь в салон пикапа, кружа и затем окутывая тело единственного пассажира, заставляя его не то приятно вздрагивать от прохлады, не то вести плечом. Днем в выжженном солнцем городке Пейдж было особенно жарко, солнце в зените, без головного убора даже осенью можно было получить солнечный удар. Покошенные хилые дома друг с другом в ряд, гаражи больше похожие на фермерские сараи, старые ездящие на одном честном слове пикапы, и непременно все с облупленной краской, пустые дороги, жители, знающие всё и обо всех, настолько всё дряхлое и старое, что не хватало, казалось бы, только перекати-поле, пересекающего единственную дорогу, ведущую через город, а вокруг рыжие или почти красные пески – вот что представлял из себя Пейдж, который для большинства приезжих был глубокой ямой, дырой цивилизации, даже несмотря на наличие супермаркетов известных сетей. Но Хьюстон здесь жил уже около месяца, привыкнув к этому сочетанию городской интроверсии и желанием всё знать местных жителей. Ему повезло устроиться на работу в местной придорожной забегаловке, владельцы которой – Боб и Марта Стюарт – были настолько доброжелательными, что предложили снимать комнату в их доме, а также использовать старый и ненужный уже Бобу пикап в своих нуждах, правда за это Элиас помогал Марте с мытьем посуды – отвратительное занятие, особенно после отвратительных свиноподобных клиентов. Но такова была цена. Маленькая еще цена за то, чтобы в свободное время ездить к Подкове. Подкова – удивительное зрелище, прекрасная достопримечательность в виде симметричного изгиба реки Колорадо, который со всех сторон был закован в красные скалы. Как и большинство туристов, Элиас уже побывал здесь на закате, поразившись красоте, но всё же приезжал сюда каждый раз не за тем, чтобы сделать пару-тройку фотографий.
Оставив на съезде пикап, Хьюстон отправился на своё излюбленное место, подальше от специализированной площадки для туристов. Каждый раз он садился на землю скалы всё ближе и ближе на пару сантиметров, не теряя из виду саму Подкову, сине-зеленые воды Колорадо и всю ту опасность, царящую на дне, там, у подножия скал. Не дурачился и не собирался покончить жизнь самоубийством, лишь избавлял себя самостоятельно от страхов. В кармане куртки завибрировал телефон, и Хьюстон с легкой улыбкой касается его корпуса пальцами и вытаскивает. Теперь каждый раз, глядя на новенький смартфон, он вспоминал старшего брата – уж тот постарался сделать подарок на Рождество, выцепить Элиаса в одном из штатов и отправить доставку. Возглас «Ты совсем дурак?» Роберт принял за благодарность. Посмотрев на экран телефона, Элиас увидел имя брата, и проведя пальцем, отвечает на видео-вызов. На него смотрел машущий Роберт, всё так же улыбающийся и… какой-то изможденный, с мешками под глазами, уставшим взглядом, похудевший. Элиас не узнавал его. Казалось, месяц назад ему звонил совершенно другой человек. – Ты в порядке? – внезапно перебил старшего брата, сильнее сжимая пальцами телефон. И конечно же слышит утвердительный ответ. Могло ли быть по-другому? – Роб, ты на себя не похож.
- На работе устал, дел много накопилось, - его улыбка казалась бесконечной. Разве можно так часто и так долго улыбаться? Такие люди больше представлялись пришельцами или умалишенными. – А ты где? Всё Подкову рассматриваешь? Наверное, строишь план как спрыгнуть вниз и избавиться от такого прекрасного брата, как я, - Роберт пил чай, а может, кофе, сидя на чьей-то кухне, которая явно не была домашней.
- Как ты догадался? – прыснул Элиас, переключая камеру и давая брату возможность посмотреть окружающий младшего Хьюстона пейзаж. И услышал одобряющий и восторженный свист. – Даже твой подарочек не может передать на фотках всей мощности.
- Сколько осталось?
- Около метра, - успел заметить, как старший брат задумчиво кивает. – Я справлюсь. Потом, глядишь, с парашютом прыгну… и помру от страха правда, но не суть, - доля полезной самоиронии в голосе, звучная усмешка в ответ на приглушенный чашкой с каким-то напитком смех Роберта. И затем их беседа берет другое направление. Всё было привычным, старший брат был единственным из родственников, с кем Элиас периодически созванивался и сообщал о своем временном местоположении. – Ты как будто высох за месяц. Тебе нужно взять отпуск, - не мог сдержаться и промолчать, забывая даже о том, что сам лично мало о ком заботится и волнуется.
- Я взял уже отпуск, поеду путешествовать с Дугласом.
- Не удивлен вообще, - Элиас цокнул языком, слыша знакомое имя. Порой казалось, особенно когда Роберт рассказывал о своих приключениях или общих шутках с лучшим другом, что в семье Хьюстон был не двое, а трое сыновей.
- Когда ты приедешь домой?
И Элиас на мгновение замер. Они договорились не задавать его, не обсуждать и не просить вернуться, исключение составляло лишь наличие особо серьезных ситуаций.
- Что-то случилось? – тихо спросил он.
- Я..., - Роберт слегка запнулся, но через несколько секунд широко улыбнулся младшему брату по ту сторону видео-связи. – Нет, что ты! Я всего лишь… соскучился. Хочется увидеться, даже если тебя раздражает мое общество, - его смех звенел в ушах. И Элиас внутренне расслабился. Конечно, это же Роберт, альтруист, ему всегда хочется дарить кому-то внимание, хоть человеку, хоть камню на земле. Кажется, в такие мгновения младший Хьюстон был именно камнем.
- Обойдешься, вон дружкам время уделяй, - усмехнулся он. – Может, приеду на День Благодарения, еще не уверен, где окажусь к тому времени.
- Боже, слишком долго путешествуешь. Ладно, мне пора, позвоню тебе в другой раз.
Он коснулся пальцем экрана, отключая видео-вызов, и усмехнулся. Его старший брат не менялся с годами и, возможно, всегда останется именно таким. Неужели так сложно подождать чуть больше полугода? Элиасу хотелось еще больше путешествий, еще больше новых шагов для себя, еще больше уединения, чтобы в конце концов найти то, что бы открыло на мир глаза, привнося какой-то смысл и разнообразие в рутинное течение дом-работа-дом.

- Ты сумасшедший, - с усмешкой высказывается Элиас, слушая историю мужчину, из-за которой тот теперь отправляется в путешествие и будет отсутствовать в течение месяца. Он еще не мог стереть с лица перешедшею из усмешки улыбку, поднимая ладонь к лицу и проводя ею сначала по глазам, словно смахивая с них скопившуюся за день усталость, затем по лбу, стирая с него выступившие от духоты в помещении бисеринки пота. Он поддается вперед, облокачиваясь локтями о поверхность стола. Слушает внимательно своего собеседника, когда большим пальцем словно подпирал подбородок, а указательный и средний в такт друг другу стучали по виску – Лэмб и правда сумасшедший. Губы все так же растянуты не то в насмехающейся, не то в веселой ухмылке. Пальцами свободной руки крутил пустую стопку, из которой минутой ранее была выпита кашаса. – Ты оставляешь меня в ресторане одного, чтобы я поседел, ради зоопарка? Мне еще нет тридцати, а я уже буду как старик, - он картинно вскидывает руками, изображая всю обреченность складывающейся для него ситуации. – Хотя… когда ты вернешься, не знаю, что ты скорее всего найдешь: разрушенный ресторан или мое овощное тело где-нибудь в психушке. Ладно, это все шутки, конечно, - устало облокачивается спиной снова на спинку стула, скрещивая руки на груди. Он по привычке начинает тереть пальцами локоть, задумчиво и неспешно, но взгляд же оставался ясным и почти не замутненным мыслями, которые так и пробивались наружу из своеобразного ящика Пандоры. Смотрит на Дугласа и в который раз за всё время их общения пытается понять, найти ответ: а что же собственно заставляет их продолжать это самое общение, что этому способствует. Они слишком разные, чтобы просто сосуществовать рядом. Элиас был уверен, что нередко раздражает мужчину своим характером, темпераментом, своей непохожестью на покойного старшего брата. С Робертом было проще, с Робертом комфортнее, с Робертом лучше. Эта мысль заставляет на мгновение зажмурить глаза и сделать глубокий вдох, задерживая дыхание. Нет, ему совершенно не хочется думать о брате, он только относительно недавно отучился ассоциировать Лэмба с Робертом. Там где один, там и второй – так было в подростковые годы Элиаса, и никак иначе. Какие-то слова из речи мужчины повисли далекими отголосками, как глухим эхом. И теперь гнилые мысли о покойном брате, о том, что происходило сегодня в ресторане, позднее, затем эти эмоции, размышления, брызжущие ядом и орошающие им адекватное сознание, заполняли всё вокруг. Они как раковые клетки мерзкой опухоли, собирающиеся в эпицентре всего, начинающие гнездиться и распространяться, а затем расти, расти и расти, пуская метастазы. И Элиас сейчас мог думать только о том, что заражен. Он болен. Всё нутро теперь гнило. Он поднимает взгляд на Лэмба, но лишь констатирует, что очертания приятеля, возможно даже друга, размывались. Слова глухо доносятся сквозь плотный занавес собственных мыслей. Хьюстон первые секунды учащенно моргает, пытаясь прийти в себя, и прячет собственную отстраненность за такой уже привычной усмешкой. – Если приедешь инвалидом, я нянчиться с тобой не буду. Найму тебе мерзкую ворчливую тетку, - ироничность, сквозящая в словах и граничащая со своеобразны юмором, была лучшей защитой и одновременно отговоркой сейчас. Лишь кивает Дугласу на его недолгий уход, а рукой уже тянулся к прохладной покрывшейся влагой бутылке, разливая кашасу по стопкам. Вот только ждать ему не хочется возвращения, да и не может, желая приглушить этот поток мыслей и ощущений, желая забыться и стереть всё, что кружило сейчас в голове, затягиваясь этими прочными нитями в тугой не распутываемый клубок. Хьюстон подносит стопку к губам и выпивает содержимое, чуть морщится, ощущая, как начинает гореть кончик языка, как огнем обдает горло, пока он ставит на стол стопку и тянется к дольке лайма, тут же вгрызаясь зубами в сочную кислую мякоть, чтобы унять этот пожар во рту. В груди становится теплее.
Он завидовал Дугласу, но без очерняющих и загрязняющих чувств. Хотя можно ли делить зависть на добрую и злую? И если быть откровенным, если в конце концов напиться и поставить Лэмба рядом, возможно, Хьюстон бы рассказал ему всё, что так привлекает его самого в этом человеке. Ему нравится эта непохожесть, он завидует как когда-то старшему брату, трезво понимая, что ему таким никогда не быть в силу объективных причин. Нет, ему не хочется быть таким же тошнотворно улыбающимся, хотя Элиас уже ко всему привык, ему не хочется быть душой компании и весельчаком, от которого млеют женщины и к которому тянутся мужчины в поисках веселой компании, ему не хочется быть распахнутым настежь, как окна, для каждого человека. Не хочется, но всё же завидует, что Лэмб может таким быть, что таким же ярким был его старший брат. Если можно было бы раскрасить жизнь и показать, какой видит ее человек, то, наверняка, у Дугласа она была бы яркой, краски были бы насыщенными и полными, почти ощущаемыми и, возможно, «вкусными», их хотелось бы попробовать как холодный фруктовый щербет жарким летом – настолько разнообразной и пестрой казалась Хьюстону жизнь Дугласа. Его же собственная жизнь была бы нарисована только холодными оттенками, необязательно черными и серыми, просто не такими позитивно действующими на психику. И это не говорило бы, конечно, о том, что Элиас – депрессивная личность, ненавидящая весь мир и всё живое и желающая покончить самоубийством. Просто он сам холодный. Холодный, отстраненный и сам по себе, умеющий развлекаться с другими людьми, шутящий, но ему чужда близость других, понятие семейности с друзьями, открытая для всех радость. Ему хотелось так же, как Дугласу, отправиться в путешествие, испытывать его эмоции, его ощущения, попытаться понять, откуда берется вся эта радость и предвкушение. Хотелось ощутить каково это – быть таким человеком. Но не мог, отчетливо представляя себе картину, как не сможет войти в местный бар из-за нелюбви к шумным и очень эмоциональным людям, как не сможет спать в какой-нибудь лачуге из-за своей брезгливости к насекомым и грязи, как не сможет кому-то приторно улыбаться и флиртовать, как это делает Лэмб, и еще много «как не сможет». Ему бы хотелось привнести в свою жизнь более теплых красок, сменив привычные насыщенно синий или глубокий зеленый, неприметный серый или классический черный. Элиас отчетливо понимает, что уже достаточно долгое время не ощущал себя свободным. Был заперт, как в клетке, в этом городе, не имея возможности уехать. Что-то держало его на месте, оставалась ли это смерть брата? Прошло уже несколько лет. Но все так же не мог собрать вещи и отправиться вновь на поиски себя, не мог оставить позади этот город, эту работу, для которой он не подходил со своей холодностью, не мог сказать родителям, что снова уезжает и не знает, когда вернется. Но как же сильно хотелось ощутить эти всепоглощающие эмоции, эту мощную свободу, заставляющую сердце стучать быстрее и сильнее, стоя где-то на краю скалы Подковы и смотря вниз на реку Колорадо, или лежа на белоснежных песках Майами в свой свободный час от раздачи досок для сёрфинга и смотря на голубое чистое небо сквозь темное стекло солнцезащитных очков, или сидя на капоте старенькой машины где-то на холме, откусывая большой кусок от сочного и истекающего жиром тако, купленного по дороге, и смотря на мост Золотые Ворота в Сан-Франциско, размышляя о собственных планах и составляя дальнейший маршрут. Как же хотелось вновь пуститься в эти скитания по штатам, а может, и по другим странам. Держала ли теперь его работа в ресторане? Родители? Могила брата? Или уже Лэмб? С глухим недовольным стоном Хьюстон закрывает свое лицо руками. Словно оказался в яме некой безысходности.

Элиас лишь кивнул, на мгновение поджав губы. Ему хотелось не то ответить в таком же тоне, не то промолчать, впервые не зная, какие именно слова подобрать. Провел пальцами по волосам, приглаживая их назад, а после поднося бокал с вином к губам, делая очередной глоток. Для себя отмечал, что сидя за столом на этой кухне, Хьюстон не чувствовал себя комфортно, не чувствовал некой нити, которая связывала раньше его и Дугласа. Этой нитью был Роберт. Умерев, он словно уничтожил все возможности на пути к общению не только со своим лучшим другом, но даже с родителями. Без Роберта Элиас внезапно ощущал себя чужим, брошенным, не принадлежащим этой семье, миру. Он вновь посмотрел на Лэмба, пытаясь узнать в нем того человека из прошлого: того, кто был лучшим другом покойного брата и часто был в гостях, того, кто иногда казался действительно братом из-за своих безобидных шуток и постоянного мельтешения перед глазами, того, кто раздражал по утрам улыбками вкупе с братскими, того, кто когда-то в подростковые годы нравился. Но видел лишь совершенно другого человека, повзрослевшего, изменившегося, с множеством морщинок вокруг глаз и около губ, человека, которого почему-то не было на похоронах лучшего друга.
- Как скажешь. Могу помочь завтра, если тебе нужно. У меня все равно сейчас много свободного времени, - Элиас равнодушно пожал плечами и придвинул к себе тарелку с горячим ризотто. Наклонившись ближе, втянул глубоко носом поднимающийся вверх аромат блюда, чувствуя, как под языком набирается и скапливается слюна от предвкушения. И первая порция ризотто, собранная с края тарелки, отзывается удовлетворенным возгласом и последующим мычанием. – Боже, это нереально вкусно. Чтоб мне так каждый день питаться всякими изысками, - ухмыльнулся Хьюстон, придвинув тарелку ближе для удобства. Все его мысли были вовлечены теперь в процесс поглощения блюда. Он даже не знал, что Дуглас так превосходно, а главное, вкусно – если оценивать не ресторанному критику – готовит. Кроме того совершенно случайного завтрака на кухне семейства Хьюстон Элиас никогда ничего не пробовал из приготовленного мужчиной.
Вопрос Лэмба не застал врасплох. Лениво переведя взгляд на красные отбитые костяшки рук, он лишь сжал ладони в кулак, а после расслабил. Задумчивый взгляд на красную и потрескавшуюся от ударов кожу заставлял мысленно перенестись в позавчерашний день, когда психика Элиаса больше не выдержала всего этого дурдома дома, царящего под видом некой утопии, где всё было прекрасно, ничего плохого не случалось и не могло случиться, где родители усиленно делают вид, что Роберт, наверное, гуляет, а не лежит в холодной могиле. Элиасу нужно было выпустить пар.
- Я же сказал, что ты меня плохо знаешь, - усмехнулся Хьюстон, вторя движению Лэмба и тоже обхватывая пальцами ножку бокала с вином. – Вспомнил студенческие годы, скажем так, - но спохватившись, что слишком расслабился и сболтнул лишнего, поспешил добавить. – Пошел в зал, потренировался, - и отмахнулся рукой, говоря этим жестом, что тема не настолько интересна и плодовита на информацию, чтобы ее обсуждать. – Ты очень вкусно готовишь. Наверное, тебя хотят заполучить все рестораны в Штатах, нет? – усмехнувшись, Хьюстон делает еще один глоток вина и, отставив бокал, возвращается к ризотто.

Элиас слегка дергается от легкого испуга. Настолько погрузился в собственные размышления, что музыка играла где-то на далеком фоне, возгласы и громкий смех пришедших посетителей были приглушены, а яркие вспышки стробоскопа и софитов не рябили в стеклянных глазах. Но неожиданно громко раздался голос у самого уха, заставляя Хьюстона внутренне всего подобраться, сильнее сжимая пальцами несчастную салфетку, которую мял в руках все это оставшееся время после выпитой стопки кашасы. Кажущаяся горячей ладонь Лэмба дает ощутить еще более явственно, как душно и жарко в этом помещении, как покрывается мелким потом спина и грудь под футболкой, как взмокли волосы у корней. Становилось неприятно от самого себя. [float=left]https://68.media.tumblr.com/e51840f758457300a92aecfe8e1e017d/tumblr_oc0rmfrPAX1vn38lro8_250.gif[/float] Но теплое дыхание, коснувшееся задней части шеи, заставляет в очередной раз вздрогнуть, вызывая быструю и стремительную волну мелких мурашек – как кавалькада в самом начале. Элиасу хочется прикрыть глаза, прислушаться к самому себе, но волнение заполняло всё внутри, вместе с нарастающим ожиданием, заставляющими повести голову чуть в бок в желании обернуться, а после вновь вернуться, смотря глазами куда-то вдаль, но не на того, чьи глаза хотелось бы увидеть, понять что-то для себя и, черт бы его побрал, дать кулаком по лицу. Ладонь больше не касается затылка, но Хьюстон по-прежнему задерживает дыхание, сжимая пальцами свои колени под столом. Он делает глубокий вздох и вскидывает взгляд на Лэмба, теряясь в собственных эмоциях, раздирающих сознание и дающие словно пищу и подпитку тем раковым клеткам, отравляющим все тело. Лэмб плюхается на свой стул, придвигаясь ближе. На несколько секунд их колени под столом ударяются и соприкасаются друг с другом. И всё бы ничего, но для Хьюстона это было последней каплей. Скрывает тупую дрожь, скатывающуюся по позвоночнику, резко вскакивая на ноги со стула и отходя от стола на шаг.
- Извини, я…, - Элиас терялся в водовороте мыслей, не зная, как и какие подобрать слова, а в ушах словно пчелиный гул. И каждое чувство, каждое ощущение приобретало сейчас слово, как некую ассоциацию или определение, набатом отдаваясь в перепонках. – Мне нужно домой… Я очень… устал. Я… Извини, увидимся завтра. – он не дает Дугласу ни единой возможности ответить, буквально сдирая куртку со спинки своего стула и быстрым шагом направляясь к выходу. Он несколько раз в спешке задевает отдыхающих людей, бурчит извинение и надевает на ходу куртку. И только выйдя из здания, понимает, что забыл на столе сигареты, но возвращаться за ними было бы равносильно пытке.
Элиас на улице просит компанию не то испанцев, не то бразильцев угостить сигаретой и прикурить, а после быстрым шагом направился вверх по улице. Прежде чем вызвать такси, ему хотелось немного пройтись, проветрить мозги и прийти в себя. Но в действительности всё оказалось намного хуже: дойдя до поворота на другой квартал, Хьюстон, прислонившись спиной к стене, съехал по ней вниз на корточки, обхватывая голову руками.
- Черт, черт, черт. Что происходит, - чередовал вопросы, которые так и останутся без ответа, с ругательствами на самого себя. – Идиот, придурок, - пальцами вдавливал виски, наклоняясь вперед и откидываясь назад, тем самым ударяясь спиной о кирпичную кладку дома. Ему хотелось верить, что боль отрезвит, что боль приведет в чувства и поможет найти решение. Но мысли твердили только одно: этот чертов день должен гореть в аду. Всё не задалось с самого утра, но лучше бы проблемы на работе так и остались проблемами, чем тем, что приправлено сверху какими-то возникающими из ниоткуда эмоциями к нахождению своего друга и одновременно лучшего друга покойного брата рядом. Все эти их шутки, улыбки уже казались другими, не с тем посылом, который закладывали Лэмб и Хьюстон. Неужели именно так всё и выглядит со стороны? Эти ощущения, эмоции, чувства… откуда это? Почему именно сегодня нужно так поправлять пиджак? Почему именно сегодня нужно ехать куда-то на мотоцикле? Почему именно сегодня нужно касаться руки при заказе блюд? Почему именно сегодня нужно класть чертовую руку на чертов затылок? Раньше было всё так просто. Где же и что пошло не так? Элиас поднимается на ноги и выходит тьмы здания, на ходу вытаскивая телефон и ища номер такси. Жутко хотелось смыть с себя весь сегодняшний день, забраться в кровать и заснуть. Еще больше хотелось не идти завтра на работу и не видеть Дугласа, чтобы вновь не начать анализировать всю эту произошедшую за день чушь.

+3

12

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Самым вкусным кусочком всегда оказывается первый точно робкий и застенчивый подростковый поцелуй с ароматом смущения на зардевшихся губах, следом еще поцелуй и еще один, глубокий, влажный, пульсирующий, а затем божественное откровение, и попробуй удивить уже насытившийся чужими слюнями рот. Ничто, кроме первого укуса, приносящего с собой восторг или отвращение, не имеет значения! Впрочем, начинается все задолго до сорванного аванса: предвкушение трапезы раздувает бушующее пламя, накаляясь больше и больше, становишься поистине безумцем или одержимым. Дальше хоть и отрываешь каждый раз увереннее – ничего нового не узнаешь, только обходишься сытостью съеденных доказательств. Дуглас пробовал «огненный шар» не впервые, представляя, что ему откроется, и все же отзывчиво прислушивался к впечатлениям, всегда таким непостоянным. По-свойски сминая поджаренную в пальмовом масле золотистую булку, горячую и твердую, делал вид, что сопротивляется – в действительности подсыпал на угли немного пороха. В желудке, столько раз служившем алтарем любви, громкий всплеск пищеварительных соков, который, правда, тут же замолкает, как только растекается щекочущая острота. Не стесняясь перепачкать губы, вгрызается в акараже и откусывает, стараясь не рассыпать начинку, ведь особенно вкусно, когда и овощи, и креветки, и соус, и фасолевые лепешки одновременно попадают в рот. Но вместо неизбежной радости, обозначаемой выразительным вздохом и причмокиванием, Лэмб озадаченно поднял взгляд.
– Ты даже не попробо…, – запнулся, удивленный той нервозной стремительностью, с которой парень вскочил на ноги, явно говоря о том, что мечтает как можно скорее сбежать. Он хотел привстать, чтобы задержать как-то спутника, чье лицо выражало крайнее раздражение и смущение, однако его стремление не встретило ответного отклика. Еще сохраняя в искривлении губ растерянный след улыбки, увидел, что Хьюстон почти бежит к выходу, прокладывая себе путь в толпе, будто ошпаренный и Дугласу померещилось, что тот сейчас рухнет на кого-нибудь с кулаками, а вслед за ним в драку кинется и он сам. Твердые руки, исписанные татуировками, немного дрожали, но так крепко сжимали горячую булку, что, думалось, она не выдержит пресса и разломается. Но вот Элиас накинул куртку и исчез в дверном проеме, оставив после себя неприятную тревогу. Смачность первой крошки также бестактно испорчена как первый поцелуй старанием дотянуться языком до самой гортани возлюбленной.

В деревне еще шел снег, там еще заносило, падало и кружило над зданиями, над склонами и трасами, а в гостиной от тепла потели стекла, было шумно от телевизора, музыки и разговоров, счастливые постояльцы не замечали погоды, взявшей их в заложники. На основательно засыпанной подъездной дорожке чернели глубокие следы, оставленные консьержем, раскаленный диск солнца медленно опускался за кардиограмму гор, окрашивая небо в перламутр и покрывая все внизу голубо-белыми переливами, отчего мерещилось, словно курорт запрятан внутри раковины моллюска. 
Он молчаливо сидел у камина, разглядывая сгоравшие мало-помалу дрова и желая записать, какая вокруг зима, протяжно-задумчивая тишина между нарядными пихтами, какой снег и дальний звон церкви, какие нарядные кучера на повозках, глухие уголки с деревянными шале и какой восторг у него на сердце от всего, от всего. Потягивая яблочный крюшон с грушевым бренди, курил в стороне и вспоминал неизменно первое семейное путешествие, когда отец еще был высок да крепок с сутулыми, но ладными плечами. И хотя утекло много воды, доставил его сегодня рано утром самолет на тот же аэропорт. Так же неудобны сиденья в автобусе, скачками и прыжками лавирующего между сугробами в направлении коммуны, и только-только выкладывали на стойку регистрации у входа буклеты, газеты и открытки. Те же вроде бы продавцы стояли за прилавками и ждали покупателей двадцать лет. Но нет теперь тех дней, тех далеких, самых первых дней в Межеве, когда хрустел ботинками по снежному двору вместе с пятилетним братом, исчезли прежние увлечения и заботы. И того Роберта, того наивного Роберта тоже нет.
Тяжелый смолистый дым из печи плавал в звенящей кухне, изворачивался туманом в потоках искусственного света над разделочным залитым столом, окруженным поварами в старых формах, потертых фартуках, плыл над тарелками, над светлыми взъерошенными волосами Лэмба, разглядывающего порцию тушеной цесарки с овощами. Душно, нещадно давили гудящие лампы на суетливое людское месиво, прохладный ветер из кондиционера не освежал потных лиц работников, от сковородок несло горькой вонью подгоревшей свинины, а пол со столешницами завалены овощной кожурой, обрывками фольги, надкусанными пробками, пустыми бутылками, заляпаны мякотью томатов и выплеснувшейся из бульона пеной, – и ему даже расхотелось есть. Но все-таки взял поднос и вышел в зал, переполненный до отказа.
– Уверен, что не хочешь чего-нибудь горячего? он еще не успел до конца согреться, и втянул голову в широкий ворот уютного свитера, пропахшего сдобным, немного поджаренным тостом с намазанным на хрустящей корочке мягким сыром.
Роберт отрицательно покачал головой, по-прежнему грустный и тихий, как сумерки, как холод и с наигранным смакованием выпускал струи дыма, шевелящиеся разбавлено-серыми кольцами и перекручивающиеся под высоким потолком. Голоса набитого отеля звенели пчелиным гудом, пахло мокрой одеждой, затхлостью, в тесноте временные жильцы проталкивались к камину; окна дрожали, сдерживая натиск вьюги.
Ну, смотри – кухню еще несколько часов не закроют, – освободив руки, Дуглас уселся в кресло и впился тонкими губами в край бокала, постанывая от наслаждения, слизывая красный след со щетины.
Обоняние сразу рассекретило аромат оливкового масла, им сбрызнуты аппетитные пухлые яйца-пашот, что красиво устроились в рваном салате корн и бархатно-горьких листьях одуванчика. При мыслях о том, как собирают белым сухарем остатки соуса и дожевывают ломтики бекона, рты их наполнялись слюной. Они стали еще роднее, ближе, воровали друг у друга еду и наперебой говорили о добрых и хороших людях вокруг, о теплоте и чистоте чувств, обо всем том, что их объединяло. Хьюстон рассказывал о своем брате, о том, как сильно любит его, жаловался на понимающую бедность своей семьи, на то, как глубоко переживает расставание с ними, как бесцельно тратил жизнь на пустые споры; после второй бутылки ликера признался, что когда-то собирался посвятить себя детям, да-да, хотел жениться. Болтали по привычки негромко, но весьма ясно и пусть за ближними столами вокруг них разношерстные гости были заняты своими ужинами, между тем по возникающему молчанию, по удивленным взглядам соседей, по навостренным фигурам отмечали, что к их переговорам прислушивались, взглядывая время от времени с заискивающей опаской да слетаясь подобно рою мух.
Обещай, что будешь присматривать за ним, – прикрыв глаза, Роберт попытался окунуться в терпкие запахи горячего шоколада и алкоголя; щеки его покраснели, а на лбу разгладились морщины. Уже между двумя и тремя часами ночи, многие преспокойно дремали, опустив руки и головы на стол, а друзья все никак не могли наговориться. После выпитых бокалов вина стало неожиданно спокойно, внезапно смягчились и засияли оттого, что они, никогда не обманывающие, сидели в незнакомой компании у черта на рогах, будто сбежавшие преступники. Их опьянение, ускоренное долгим пребыванием на морозе, переросло в ту стадию, когда люди становятся непозволительно сентиментальными.
– Разве ему пять лет? С мягкой улыбкой спросил Дуглас, вытирая пальцы о край скатерти, усыпанной сигаретным пеплом и заляпанной жирными пятнами. – Вполне себе взрослый парень и сам о себе может позаботиться.
Мой поступок причинит ему боль, и я не хочу, чтобы Эли сильнее замыкался в себе, – с внезапно усилившимся чувством вины произнес, высвобождаясь из колючей тесноты кресла. Но его собеседник, съеживаясь от гуляющих сквозняков и холода, что проникал в невидимые щели, ничего не ответил; и ему пришлось повторить.  – Я ведь серьезно!
Хорошо-хорошо, даю тебе слово, – отозвался он дурашливо и мимолетно, словно соглашался на что-то очень обычное. Если бы знал в ту минуту, какие проблемы себе уготовил, давая необдуманное обещание, то… конечно, поступил точно также.
Все сильнее гремела, стучала по крыше вьюга, забивая снегом окна и двери. Почти весь отель спал под визжание, скрежет, под железный гул расшатавшейся кровли, даже стены будто качались, а люстры бешено мотало, отчего хаотичный свет неравномерно протыкал лучами пустые коридоры. Ветер с ошалелым, дерущим воем гнал ледяные капли в ночном мраке, в темно-синюю, простирающуюся со всех сторон мглу, и в опасной черноте улицы, сквозь мерзлые взвизги деревьев, сквозь тревожные вздохи, бормотания и всхлипы постояльцев был слышен непрерывный предупреждающий рев, и чудилось, что там за метелью смутно проступало окровавленное будущее.

Сейчас потускнела вся временная, зыбкая, управляемая кем-то другим жизнь; теперь, когда тело друга гнило в сырой могиле, сам он топтался на одном месте, не имея никакой надежды на развязку, даже хирургическая операция без наркоза не могла по сложности испытания сравниться с выполнением этого обещания. Лэмб так и онемел с акараже в руках, скривившись, будто напоролся на гвоздь. Из-за своей клятвы стал мнительным и неуверенным, ему часто мерещилось, словно не оправдал ожиданий, с самой гибели Роберта, еженедельно и ежедневно, одни и те же громоздкие слова звучали в ушах: преданность, честность, верность, забота; существительные точно судьи выносили ему обвинительный приговор, обрекая на сомнения. Пылающее тело работало с незнакомым напряжением, трепеталось от мыслей, порождавшихся вороньими стаями, он выгонял воспоминания, однако те всплывали обратно и наползали друг на друга в усталом мозгу, и посреди всего душевного беспорядка его еще мучила непроходящая резь, подобная сердечной. Какую-то минуту думалось, что, может быть, правда, подвел, но в следующее мгновение уже четко видел, что Элиас обыкновенный интроверт, просто прячущейся от остального мира за едким сарказмом и ему захотелось напиться, только бы не смущаться понапрасну с двумя большими порциями.
Удушливый воздух, сухой и кислый, словно влетевший из преисподней, чтобы напомнить о творящихся здесь грехах, с неизбежностью наказания наполнял легкие; розовый перец и застарелая похоть смешивались с затаенным неудовлетворением, одиночеством и кориандром из перепачканных тарелок. Кружились оставшееся с прошлой вечеринки блестящие конфетти, а официанты спрятались куда-то, словно предчувствуя бойню. Ночь меркла в облаках дешевого дыма, из-за чего горечью отдавал каждый вздох.
–… угостите? – звук заигрывающего голоса всплыл где-то рядом с лоснящимися лаком перилами, за которыми мелькали размытые силуэты отчаянных плясунов и Лэмб открыл глаза, твердо решив оставить попытки изменить двухметровую язву.
***
Сколь целомудренны морепродукты, когда прикрытые красно-оранжевым супом дарят нежность тем, кто с благоговением изучает их ложкой. И после минут, потраченных на обнюхивание и чистку, понимаешь – прежние рыбные похлебки вроде старых объедков, дряблое разочарование, едва ли не оскорбление всех рецепторов. Белое филе, идеальные формы раковин, безупречные клешни, один к одному креветочные хвостики…красота блюда словно клятвенное обещание его вкусовых качеств, зависящих от умения их оценить так же как разглядеть привлекательность женщины под слоем косметики. При каждом ударе басов тело незнакомки еще плотнее вдавливалось в его тело. Они тесно приникали друг к другу, почти сливаясь в одно целое, и их осторожные страстные ласки обрывочно отражались в сотнях стеклянных бутылок, примешиваясь к общему калейдоскопу поцелуев, жарких губ и горящих взоров. Клуб, знойно высвеченный яркими вспышками стробоскопов, пропахший сдавленными человеческими телами, захмелевший клуб со своей привычной толкотней, неразберихой, орами, притоптыванием на одном месте и одновременно бойкими движениями множества людей, одержимых напиться или заняться сексом, звуками уже замученных гитары и бандонеона, то хрипевших осипшим горлом, то изнывающих в любовной истоме… бурлил, взрываясь глухими пузырями на поверхности наваристого бульона фейжоада. И здесь, на площадке, праздновала отделившаяся от основной давки толпа, в центре которой, зажатый разгоряченными телами, раскачивался в неистовом танце между трущимися партнершами Дуглас. Исступленно дергался, мотался, как заводной волчок. Пьяные испарины стекали по небритым щекам в распятый пением рот, грязная футболка прилипла к спине, все больше темнея и пропитываясь потом. Закуска свергнута с трона, и на ее пьедестал вскарабкалось основное блюдо коварное, сытное, обнаружившее свои дурманы. Бобы и мясо, светлые апельсины, два вида фасоли, маниоки, морковь и оливки точно элементы одного механизма складывались на тарелке воедино в постыдной праздности «Buscame». Алкоголь мягко расходится по телу, и мир является невыносимо прекрасным. От вечеринки к вечеринке, от заката до рассвета сопровождала немая обманывающая мелодия счастья: звучали вечера, впечатления, интерьеры, очереди, слабые всплески возбуждения и прекрасные разбавленные лица, завораживающие своим добродушным молчанием. Какое-то глубинное неудовлетворение толкало их в объятия друг друга, и они, не зная ни покоя, ни отдыха, словно проклятые ночь напролет через силу развлекались да веселились, связанные беглыми взглядами и коротким мгновением. И никто, кроме самих грешников, вообразить не сможет, что ощущают ночью падшие ангелы, изгнанные с небес за ослушание. Им ведом только один способ победить чувство одиночества – напиться до забвения: маленькая смерть каждую ночь и болезненное воскрешение по утрам. Покоряясь чужой влажной воле под жерновами грохочущей музыки, ослепленный пестрым хаосом движений, прикосновений и поцелуев, весь охваченный жаром Лэмб плыл в неутихающих волнах притворного блаженства, покачивался и тонул в безбрежном океане самообмана.
***
Рыжий таракан размером с наперсток испуганно нырнул под плинтус, едва почуяв тяжелые шаги толстой Каролины, держащей в увешенных браслетами руках полотенца. Невнятно бормоча о наглости постояльцев, она поднималась по лестнице, прищуря сердито один глаз. Ее муж несколько лет метался с планами перестройки дома и до открытия внизу клуба даже кое-что предпринял, но все по-прежнему напоминало убогую хибару в Сальвадоре, откуда они десятки лет назад сбежали: из-за постоянной сырости в некоторых местах разнокалиберные обои отходили и виднелась штукатурка, другие стены и вовсе не оклеены; в пыли на полу валялись рулоны коврового покрытия, тут же лежали банки с краской и клеем, застывшие кисти, тяжелая старая батарея, а на вершине хлама громоздилось тряпье для благотворительности. И самый чуткий нюх оптимиста не смог бы отыскать ни малейшего следа запаха дикой розы – старое название сомнительной гостиницы – среди гашишного и табачного дыма, алкогольных испарений и вони, идущей из крохотных засиженных блохами комнат. 
Даже, если подняться на высокую вершину не увидеть ничего, кроме снега. Кругом бело. Из марганцовых туч стремительно падают то ледяные кристаллы, то мокрые овсяные хлопья, то прозрачные легкие перья, то белые копья; падают также беззвучно как пробирается смерть в этот чудовищный могильник. Лес задыхался от снега, под его тяжестью грустно изнемогали ветви, а звенящие прежде склоны гор обрекались на безмолвие. И вдруг в бескрайней, необъятной, безмерной тишине раздалось сопение и захрустел снежный наст…
Следом звон упавшего подноса, брызжущий звук алюминия, высокий перепуганный вскрик возле самого уха, сквозь сон Дуглас почувствовал, как холодной щекой любовница прижалась к его груди, точно ища укрытия, и он, резко придя в себя, не смог сдержать недовольного стона. Голова раскалывалась, словно бы зажатая между металлическими тисками, мучительная тошнота и острая тяжесть во всем теле подоспели, стоило ему пошевельнуться.
Что происходит? Спросил после протяжного зевка; его усталые, светлые глаза были окутаны дремотой, а волоски бровей взъерошены.
Нечего валяться, пора вставать, – грубо отозвалась домовладелица, фыркнув непомерно накрашенными малиновыми губами. Ее раздражало, что тихая гостевая спальня ночью превращалась в некий притон, что в разных углах до ужаса громко стонали, видимо, стараясь перекричать скрип кровати, ходящей под ними ходуном, раздражало и то, что муж позволял вселяться сюда посторонним людям. Но главным образом неприятие связывалось со смутной завистью – супруг уже давно к ней не прикасался, всячески избегая близости.
Который час? Беспомощно произнес Лэмб, озираясь с отвращением по сторонам. Еще вчера апартаменты казались очень уютными, по-домашнему милыми, хотя и с дешевой да крошечной мебелью, а сегодня на свет Божий выползло все их уродство. Отсырелое помещение с одним единственным окном, выходящим на высокую кирпичную стенку, пол съеден древоточцем, потолочные балки покрыты многолетней паутиной, из-за поврежденной старой проводки розетки не работали, являясь скорее украшением.
Как велели – так и разбудили! Из ванной донесся недовольный возглас, сопровождаемый слабым хрипом крана и шумом спущенной в унитазе воды.
Я же не просил вламываться, – рассмеялся и покачал головой, стараясь отогнать нахлынувшее похмелье. Вероника все еще куталась в белое одеяло, пытаясь скрыть наготу, и прижималась к нему своим подрагивающим то ли от испуга, то ли от холода телом. От нее пахло чем-то сладким, как от арахиса в карамели.
В свою недвижимость и не вламываются, а входят! Буркнула возвратившаяся Каролина, обводя комнату припухшими глазами, поддернутыми краснотой капилляров.
О’кей, – ласково примирился, насколько мог быть фальшиво ласковым в столь ранний час при ужасном самочувствии. И покосился на Эчеги, уже поднимаясь с кровати, но тут же с ухмылкой оставил в покое одеяло, за которое та вцепилась мертвой хваткой, спросив еще ласковее:
– Можем мы хотя бы душ принять?
– Что за издевательство! – в ярости закричала толстуха, смущенно уставившись на мужской член, и стремительно выбежала прочь. Дверь едва не слетела с петель, а в коридоре еще долго были слышны ее ругательства: извращенец! мерзавец! хам!
Он захохотал, почесывая ягодицу и бесовски поглядывая на миниатюрную брюнетку с короткими всклокоченными волосами, нуждающимися в укладке, и неожиданно большими глазами цвета темного меда.
– А ведь ты и, правда, извращенец, – с баловством огрызнулась Вероника, скидывая одеяло в сторону и гордо демонстрируя свое по-мальчишески плоское тело с маленькой грудью и натянутыми мускулами, что перекатывались, играли под загорелой, коричневой кожей. От лукавой улыбки ее обветренное лицо с густыми черными бровями, широким носом и пушком над губами собиралось в чуть вызывающие, нагловатые морщинки.

Десять лет своей жизни он отдал их дружбе – да и какой дружбе! Десять лет самой доброй поры, самой прекрасной, невозвратно живой, ничто тогда не страшило, а лишь манило, обещало, тогда дом выглядел тягостной тюрьмой, потому что за его стенами на улицах городов, на дорогах, под тенями зданий шумит, бьется мир. Десять лет бродили по площадям и переулкам, по ресторанам, рынкам, кинотеатрам и подъездам симпатичных девушек. В первые дни своего возвращения Дуглас, глотая кислый комок в горле, бродил по всем этим ставшим миниатюрным местам, ощущая себя великаном, припоминал их и не припоминал. Сейчас не мог точно растолковать самому себе, отчего несмело обращается к гостью, отчего стесняется его: может быть, за эти годы действительно сделались чужими или неловко было от ранящей тайны, обмана, не раз трепещущими в худых пальцах, тонких губах, обрамленных непреходящими морщинами улыбки.
Спасибо, – отозвался он тихо и протяжно, – почему ты ограничиваешься одними Штатами?
От вибрирующего смеха вино плескалось в его бокале, булькало под нервной подвижностью мужчины, гремел ножкой фужер о стол, соприкасаясь с тарелкой азартно лязгала ложка, и сочная, выпаренная, кружащая голову сила исходила от ризотто, от пришлепывающих звуков, от того, что хозяин, хохоча, озорно сверкал взглядом.
Итак, Эли, – продолжал с дружеской теплой интонации в голосе, – часто ты ходишь в зал и так истязаешь руки, не используя перчатки?

Торец ресторана летом едва различим в глубине двора, бережно затененного широкими деревьями, сквозь ветви которых поблескивали зеркала; осенью засыпался желто-огненной листвой, переполненной запахом тлена и сухим шуршанием; а зимой глухо заносился снежным дымом; чтобы по весне сиять в розовых переливах нескончаемого солнца, теплого ветра с сияющей дневной синевой. Въевшиеся здесь съестные запахи не заглушали дурманящие ароматы мая, городской жары, на улице царила зеленая неподвижность, тишина. Вытянутая тень от соседнего дома испестряла островами и пятнами выпаленную добела дорогу. В душном привкусе клёна пыхтели изнемогающие в сытости голуби, поклевывая равнодушно крошки, и по их серебристым грудкам скользили выхлопные стрелы, пугая и заставляя мелькать крыльями над землей. На обочине переминались трое мужчин с мигающими кончиками папирос. Самый высокий из них обмахивал полотенцем красное, несколько даже сгоревшие лицо и приглушенно рассказывал что-то щуплому коллеге, бледному ровной аристократичной бледностью, с каким-то неуверенным выражением подбородка и губ. Третий с резиновой улыбкой от уха до уха скакал возле них почти вприпрыжку, отчего пепел летел во все стороны. Повара в накрахмаленных формах беседовали о предстоящих выходных, когда увидели подъезжающий мотоцикл и многозначительно обменялись взглядами.
И как не боитесь заработать рак гортани, – с ласковой усмешкой произнес Дуглас, приближаясь к ним. Создавалось впечатление, что они всякий день курят на сигарету-другую больше, чем накануне. – Когда-нибудь я запрещу вам устраивать перекуры, – пошутил, проникая через служебный вход в величественное здание, откуда тянуло горьковатыми кофейными зернами, знойной корицей, бодрым живым духом, так хорошо ему знакомым и любимым.
Медленно шагая по длинному коридору, вновь и вновь перебирал эпизоды, связанные с именем Элиаса, сродни тому как охотничья собака ищет следы. Однако мысли мешались и подавлялись голосом Сонни, встретившим его в зале. Секретарь, уже привыкший откликаться на прозвище «рыжий», выглядел лет на двадцать пять, и ему исполнилось действительно что-то вроде того. И пока этот коренастый парень с укоризненным тоном повторял «мы Вас потеряли!», он обнюхивал память, улыбаясь и все более наслаждаясь своей добротой. Слово «наставник» было так сладко произносить, почти так же сладко, как выразительные и короткие «дал работу!». А как красиво распахивал двери увеселительных заведений, как настоятельно знакомил с интересными людьми, как удачно, будто из-под земли появлялись моменты для сближения.
Свет с беспощадностью люминесцентных потолочных светильников приятно холодил раздевалку, над керамической плиткой дрожали невидимые пылинки, и в холодном безразличии лишь напоминанием человеческого присутствия звенели дверцы металлических модульных шкафов.
Получается, подытоживал свое расследование, никакой бодрости, веры в завтрашний день, оптимизма и жизнерадостности не хватит на то, чтобы порубить лед в поисках тепла. И резко опомнился, ощутив тревогу от неожиданно наступившего безмолвия и беспрерывно вытаращенных на него глаз. До него с трудом дошло, что все еще стоит посреди комнаты с футболкой в руках. Ах, точно, рассказывал об опоздании, и теперь ждут продолжения. Перед внутренним взором неожиданно возникла утренняя сцена, и Лэмб тотчас припомнил о своей победе. Ему вздумалось поведать об этой победе остальным, но не мог воссоздать никаких интересных пикантностей, кроме одной: он безапелляционно доказал свою мужественность; хотя цепочка доказательств и вытряслась из памяти, осталось лишь несколько фактов: свобода, секс и донжуанство; пытался как-то связать их воедино, однако они вредно распадались в разные стороны.
Ну и отметины! – сзади раздался посмеивающийся голос Патрика. – Сразу видно, что развлекались Вы не с домашней кошечкой, – тонкие губы повара продолжали улыбаться, но дерзкие глаза передернулись. Никто не смог бы до конца объяснить, отчего почти всякий раз при появлении бугая в помещении всех подмывало на пошлый, отвратительный тон, на который толкало сейчас и шефа, легкий привкус обидных шуток, двусмысленных сексистских намеков, точно его появление обличало половые различия, точно на его слегка помятом лице, порой в мешках под глазами, в его кривых губах виднелось нечто извращенное.
Не в бровь, а в глаз, – согласился с ним Дуглас, рассматривая в вытянутом зеркале напротив глубокие царапины – похожие на борозды. – А ведь поначалу строила из себя скромную недотрогу, – продолжил сквозь сдержанную усмешку, спешно вытирая влажные подмышки грязной футболкой. С преодолением и одновременно желанием обернуться к Элиасу, которого не раз приходилось касаться нетерпеливыми руками, чей запах никотина, смешанного с потом и терпкостью модного одеколона помнил лучше собственного, неожиданно бросил: – Идите уже на кухню, чего здесь выстроились как сардельки на гриле…
Повара, видимо, понимали незлобивые сравнения шефа и, поддерживая теплые отношения, откликались на них, в то время как секретарь, круглолицый, не отвечал улыбкой, работал старательно, боясь совершить малейшую ошибку, не замечал ничего веселого вокруг. 
Хорошо, что ты не попробовал закуску только бы все впечатление испортил. Вот основное блюдо просто восхитительно! – загорелый лик озарился доброй улыбкой, и он с таким довольством на лице и таким изящным движением, будто в течение долгих лет отрабатывал жест, чтобы показать в тот самый момент, когда подаст реплику, сложил пальцы в щепотку и поцеловал в воздухе. – Но не волнуйся, твоя порция не пропала, я нашел с кем ее разделить.
Настроение у него было замечательное, все забыл, нет, простил вчерашний побег, все начисто простил, и когда выливал на себя дезодорант, ему подумалось, что навсегда покончил с неприятным послевкусием. Сразу же вернулась потребность поговорить о чем-нибудь, засыпав неприятный инцидент несколькими слоями пустой болтовни. Лэмб постарался найти у себя в голове что-нибудь, однако там оказалось пусто, тогда пощупал карманы и нашел пачку сигарет.
Держи, ты вчера оставил, – произнес с не притворой, искренней улыбкой и по-прежнему голый по пояс подошел к Хьюстону, играя спортивными мускулами. – Надеюсь, не сильно помялись, – взглянул ему в глаза внимательным, теплым, как солнце, долгим взглядом, словно выражающим понимание и участие, звучавшим будто «обещаю больше не вмешиваться в твою жизнь». Легкий аромат хозяйственного мыла шел от его натянутого, крепкого торса, от острых плеч, от широкой, безволосой груди; и в том, как стоял и вскидывал голову, было что-то демонстративно уверенное.
Но опять раздался позади за дверью говор поваров, громкое топанье. Потом высокий мужской голос спросил за спиной:
– Шеф, Вы идете?
Он кивнул и с недовольным видом человека, которого отвлекли отчего-то важного, вернулся к шкафчику. Переодевшись, не спеша двинулся к кухне, мягко посматривая на толпившихся там работников своими зелеными, немного прозрачными глазами.
Воздушное картофельное тесто проваливалось под пальцами и слышалось неотступное шкворчание панчетты, тающего сала на сковородке да похрустывания свежего перца-Чили под натиском острого ножа, и, смотря в горячую кашеобразную подливку из белой фасоли, лука, чеснока, бекона, вустерского соуса и молотых помидоров, думалось, что всё кулинарное волшебство творится в необходимом успокоении. И в волнообразных, длинных переливах слегка подкопченной трески, впитывающей в себя молодой шпинат, в колыхающейся перед глазами нежной яичницы на щедрой порции сметаны с тархуном и зернистой горчицей было тоже тихое успокоение, вдохновляющее, безмолвие давно приготовившееся и теперь уходящего в желудок – и теплые, вязкие ароматы наплывали, обнимали ласково. Но в утреннюю кротость передышки, в тонкую скорлупу перед стартом напряженного ажиотажа проклевывалось волнение, металось ошпарено по сторонам и затем расплавлялось в духовке и горело золотистой корочкой. 
И Дуглас очнулся, проверив запасы и свежесть продуктов.  Вокруг – молчание, лязг приборов и шарканье шагов в ушах.
– Товарищи, что у нас мрачно как на похоронах? Спросил весело, похлопав одного из поваров по плечу с привычной ощупывающей сердечностью, несколько интимной для рабочих отношений. – Элиас, ну-ка включи музыку… – но запнувшись, едва заметно нахмурился от мыслей и принялся подыскивать безобидные слова. – Хотя нет, отбой… еще не хватало завтракать под тяжелый рок или мрачные завывания,лучше ты Мелиса. Судя по твоей прическе, у тебя должно быть хороший вкус и в музыке.
Работники весело зашевелились, начали посмеиваться, хохотать, стекая к разделочному столу. Среди голов, хлынувших в сторону приготовленных кушаний, мелькнула неровно остриженная светлая голова, и кто-то прошептал, смеясь: «а ты зачем-то угрожала парикмахеру». На щеках у девушки выступил обиженный румянец, и она стала с жаром раскладывать по тарелкам сытную яичницу с рыбой, только-только вынутую из духовки.
Да шучу я родная, – посмеиваясь, Лэмб подошел к ней и по-семейному поцеловал ее в щеку, добавляя ласково: – тебе очень идет эта стрижка.
Хотя он и обнимал Джонсон так крепко, что ей казалось будто вот-вот и воспарит над полом, взгляд его внимательно оглаживал лицо Хьюстона.

Отредактировано Douglas Lamb (21.04.2017 08:00:59)

+2

13

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
I've been running like you
Now you understand why I‘m running scared
I've been searching for truth
And I'haven't been getting anywhere

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Сегодня он отказался от идеи ехать в Центральный парк, не от лени или нежелания вставать еще раньше перед работой, ведь все равно толком и не спал, а лишь потому, что не хотел усугублять ситуацию воспоминаниями, навеваемыми этим самым парком на Манхэттене. По забывчивости не придержал входную дверь, которая оглушительно захлопнулась, звуковым шлейфом оставляя после себя истеричный визг миссис Питс, мерзкой ворчливой старухи, которая просыпалась рано утром и орала из собственной квартиры на первом этаже на всех, кто хлопал дверью и тем самым осыпал ее полы отваливающейся штукатуркой. Отмахнувшись рукой от старухи и своей забывчивости, Элиас лишь надел наушники, включил музыку на телефоне и засунул его в спортивной держатель, закрепленный на руке. Сегодня он предпочел остаться в своем боро и заняться бегом в местном парке Флашинг-Медоус – Корона, только бы успеть обогнуть все корты и развлекательные площадки парка, часом позже там будет слишком много туристов, даже в такую рань. Легким бегом сворачивая с дороги квартала, чтобы пробежаться сквозь Джексон Хайтс, где индусы и азиаты уже открывают свои магазинчики, лавки национальных сувениров, ресторанчиков и забегаловок. Хьюстон любил этот микрорайон, наверное, с тех самых пор, как переехал из Бруклина. Он потрясал своей колоритностью цветов и запахов, разнообразием этнических культур и обилием приятных владельцев маленьких кафе, ресторанчиков и магазинчиков, с которыми действительно хотелось поговорить обо всём и ни о чем одновременно. Пробегая мимо китайского ресторанчика под названием «Панда Экспресс», Хьюстон махнул темноволосому низкому мужчине, чье лицо и глаза под стеклами очков в простой черной оправе были испещрены морщинами возраста. Мистер Мао подметал перед своим заведением, но успел заметить пробегающего мимо в черных спортивных штанах и майке Элиаса – тот был его частым гостем после таких пробежек, когда особенно не хотелось ехать в Центральный парк. Хотя когда это было последний раз? Когда он был в парке? Слишком давно, всё стерлось уже из памяти, казалось, это было много лет назад, когда по правую руку от него бежал старший брат. Бронкс, Бруклин, Квинс – что угодно, лишь бы не Центральный парк, давящий своей атмосферой и печальными воспоминаниями, подкрадывающимися так внезапно и начинающими душить мерзкими клешнями. Помотав головой, чтобы сбросить с себя эти руки дурных размышлений, Хьюстон сделал себе замечание обязательно заглянуть на обратном пути к мистеру Мао. Обогнув развлекательные центры паркового комплекса и добравшись, наконец, до спокойного для бега места, Элиас сделал музыку в наушниках громче, в надежде, что мысли не прорвутся сквозь этот своеобразный щит. Где-то в груди немного жгло, но темп не сбавлял и не старался из принципа бежать быстрее. Говорил себе мысленно с укором, что это – последствия и расплата за отношения с алкоголем и сигаретами. Но было плевать. Единственное, чего сейчас хотелось – выбить из себя дурь, прочистить сознание и собрать себя заново по кускам перед работой, на которую так не хотелось идти. Вот бы взять билет куда-нибудь в один конец и уехать…
Он проклинал Лэмба. Проклинал вчера вечером, пока собирался с мыслями, чтобы подняться с корточек на ноги в том грязном переулке, оторваться от стены и пойти по дороге, вызывая такси. Проклинал в тот момент, когда водитель назвал сумму за проезд от богом забытого квартала на Манхэттене до Квинса – пятьдесят восемь, мать их, долларов. Проклинал и тогда, пока поднимался до квартиры и обратно за деньгами, потому как такой суммы с собой, разумеется, не оказалось. Такие моменты заставляли задуматься о съеме квартиры где-нибудь относительно поближе к работе, но Хьюстон почему-то всё откладывал это решение, хотя уже мог позволить себе квартиру где-нибудь на Манхэттене, не шикарную, конечно, но всё же. Может, ему просто не хотелось лишать себя возможности вводить в ступор людей, отвечая на их вопрос о месте жительства «Там, где Питер Паркер»? Проклинал он и в тот момент, когда остервенело стягивал с себя вещи, чтобы поскорее оказаться в душе и смыть с себя весь прошедший день и произошедшие события, чтобы замерзнуть под ледяной водой и больше ни о чем не думать кроме как о том, что дико холодно. Проклинал и в минуты бодрствования, когда краткий сон спадал, и мысли штурмующей волной цунами обрушивались на сознание, заставляя жмуриться и задыхаться не то от злости, не то от стыда, не то от непонимания. Почему всё так кардинально изменилось за один день? Или это была игра воображения, и всё осталось по-прежнему? Возможно, показалось. Возможно, привиделось. Возможно, всё было выдумкой. Слишком много этих «возможно». И не мог понять, почему же вообще провел половину ночи в размышлениях, когда правильнее было бы послать всё к черту. Теряя минуты драгоценного сна, пока мозг судорожно подкидывал идеи объяснения произошедшего, Хьюстон уже поневоле вспоминал, казалось бы, забытый курс психологии, который был еще в университетские годы, пытаясь разобрать свои эмоции, чувства и мысли по полочкам, пытаясь проанализировать всё и самого себя. Может, ответ-то был простым и лежал на поверхности? Элиас внезапно потерял старшего брата, будучи сам в другом штате и не думая ни о чем, а спустя несколько лет оказался на том пути, когда лучший друг покойного Роба стал настолько близким человеком (или просто таким привычным?), что и эмоции к нему изменились, стали совершенно иными, не теми, что были несколько лет назад, когда Лэмб и Хьюстон впервые встретились спустя годы, и то только из-за смерти Роберта. Он уже настолько привык к этой манере общения, к этим вечным улыбкам и шуткам, к этой привычке похлопать по плечу или спине, к этим попыткам социализировать его через совместное времяпровождение в ресторанах или барах – ко всему этому и еще многому другому, что сопровождало их взаимоотношения с Лэмбом, что уже не мог себе представить всё это иначе. Может, у Дугласа было бессчетное множество друзей, а у него? У него их было единицы, среди которых, как бы парадоксально это ни было, на первом месте был лучший друг покойного старшего брата. Слишком смешно складывается жизнь, слишком жестоко вскрывает свои карты судьба, сводя связью одного человека с двумя братьями. Мог ли Элиас что-то придумать себе прошедшим вечером? Усталость, стресс на работе, алкоголь – могли ли они быть оправданиями этой игре воображения? И он бы успокоился, наконец, найдя ответы, но этому мешали мысли о собственных ощущениях. Покоя не давали реакции, вызываемые на все те случайные или нет прикосновения. Но ведь подобные были всегда, так что же изменилось вчера? Элиасу совершенно не хотелось идти на работу, не хотелось видеть Лэмба, смотреть ему в глаза и запутываться в собственных мыслях еще больше? Конечно же, он сделает непринужденное выражение лица. Разумеется, он примет свой излюбленный равнодушный и саркастичный образ. Но всё это не перечеркнет того, что было вчера, и не сотрет из памяти, как и не избавит от навязчивых мыслей.  Повернув голову к окну, рядом с которым находилась кровать, Хьюстон с пару минут наблюдал за тем, как рассвет становится ярче, как за окном становится светлее, понимая, что сон уже давно упущен. Поднявшись с постели, он решил подготовить всё к работе и выйти на пробежку…
В ушах беспрерывно транслируемая плеером на телефоне музыка смешивалась с быстрыми от бега ударами сердца, а дыхание было шумным и тяжелым. К концу пробежки, когда перед глазами уже оказались ворота с выходом из парка, Элиас твердо для себя решил, что не станет собственноручно портить этот день, не станет и захламлять голову ненужными размышлениями, когда в ресторане и так хватает обязанностей, проблем, да даже тем для обычных разговоров. Всё будет будничным, таким же, как и вчера, позавчера, неделю назад, хотя вчерашний день стоило бы исключить. Лишь одно условие – по возможности на сегодня избегать общество Лэмба, если того не требуют рабочие моменты. Хьюстон лишь цокнул языком самому себе в ответ, сворачивая на перекрестке, чтобы вновь оказаться в микрорайоне Джексон Хайтс. Он же шеф-повар, сидит себе на кухне и пусть дальше сидит. Дойдя до «Панды Экспресс», Хьюстон толкнул рукой дверь, чем тут же вызвал звон колокольчиков, весящих над дверью для обозначения пришедших гостей и, кажется, от злых духов. Улыбающийся мистер Мао тут же выглянул из-под прилавка с какими-то корешками, лепестками и сортами чая и поздоровался с небольшим поклоном, когда Элиас делал то же самое, улыбаясь в ответ. Он не мог не улыбаться в этом месте, может, здесь была особая атмосфера, в которой он переставал быть холодным мизантропом. Сев на излюбленное место за небольшой покрытой трещинами деревянной барной стойкой, Хьюстон сложил руки на поверхности, подул в вырез майки и поднял голову на китайца.
- Как самочувствие после пробежки? – Спросил владелец ресторанчика, в котором он также продавал что-то по мелочи заходящим постоянным клиентам или просто туристам.
- Отлично, на улице тепло очень. Хорошо, что я в черной майке – не так видно, как я вспотел, извините. – Улыбнувшись, Элиас провел по влажным от пота коротким волосам, а несколькими секундами позднее с благодарностью принял от китайца влажное горячее полотенце, чтобы протереть лицо и ладони.
- Вам зеленый, как обычно? – И дожидается согласного кивка. – Попробуете Лун Цзин? Хорошо тонизирует и бодрит на весь день.
- И пирожное, пожалуйста. Люблю ваши сладости, - Как ребенок-сладкоежка украдкой посматривает с улыбкой на полюбившийся пирог с бобовой пастой.
- Вам бы лучше желе из османтуса, чтобы простуды или кашля не было после пробежки на прохладном воздухе, утро же раннее. – Смущенно добавляет китаец, показывая на бледно-желтое желе, в котором застыло какое-то лиственно-цветковое растение такого же цвета.
- С удовольствием. Я еще не все десерты пробовал у вас. – Придвигает к себе уже выложенные на аккуратные тарелочки небольшой кусок пирога и желе и берет в руки вилку. Теперь предстояло насладиться сладостями, пока заваривался чай, и попутно отвечать на вопросы китайца, которого, казалось, интересовало абсолютно всё: от того, как спал этой ночью Хьюстон, до эмоционального внутреннего состояния. Тяга к философии, просвещению, медитации? Или влияние сплетенных конфуцианства, буддизма и даосизма? К тому моменту, когда десерты были съедены, а чай выпит, Элиас лишь пожал плечами в ответ на очередную реплику мистера Мао. – У меня сегодня просто трудный день.
- Проблемы – это пустое, они не должны трогать вашу душу. – С очередной улыбкой по-философски обронил мужчина, убирая за гостем пустую тарелку и чашку из-под чая. – Уже уходите на работу? Вот, возьмите. – Поставив на поверхность стойки большую вазу, наполненную собственноручно упакованными в маленькие пакетики печеньями, такими типично сувенирными, с предсказаниями, чем вызвал удовлетворенную и умилительную одновременно улыбку у Хьюстона.
- Думаете, предсказание сбудется? – Китаец лишь таинственно пожал плечами, убирая в карман надетого на него фартука купюры, оставленные Элиасом за чай и сладости. Достав один пакетик с печеньем, он снова поблагодарил хозяина ресторанчика и, попрощавшись, поспешил вернуться домой. Эти двадцать минут были поистине спокойными и умиротворенными, без лишних размышлений, без того нежелания идти на работу и гнусных мыслей о произошедшем накануне вечером. По пути к своей улице Элиас все-таки не удержался и вскрыл пакетик, разламывая печенье и тут же отправляя одну половинку в рот, разворачивая затем бумажку с предсказанием. «Если закроется одна дверь, то откроется другая». Хьюстон иронично усмехнулся. – И новая впечатает мне по роже.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •
Он мог бы приехать в «Квантум» пораньше, начать приготовления к открытию, проверку сервировки столиков, внешнего вида официантов, сомелье и бармена, но до ресторана так и не доехал. Придя домой и приняв душ, он быстро оделся, взял деньги и чехол, на вешалке под которым висела чистая белая рубашка. Конечно, вчера же ему было некогда возвращаться в ресторан за своим костюмом и рубашкой, а сегодня ему придется тащить весь этот гардероб домой по метро. Но стоя на перроне станции, что-то помешало войти в вагон поезда, следующего прямым путем до Манхэттена. Как вросший ногами в бетон стоял и смотрел на то, как закрываются двери вагона перед самым носом. И шаги было позволено сделать лишь тогда, когда следом приехал следующий поезд, идущий до того же Манхэттена, но через Бруклин. Повинуясь какому-то неизвестному внутреннему импульсу, Элиас выходит на одной из станций Бруклина, садится в автобус со знакомым номером и едет прямиком до почти конечной остановки. Надев солнцезащитные очки и перекинув чехол с рубашкой через плечо, заходит в небольшой цветочный магазин.
- Я задыхаюсь. – Произносит Хьюстон после нескольких минут молчания, теряясь в собственных мыслях и по-прежнему сжимая в руке тройку перевязанных бордовых роз. Розы – так принято, хотя кому это нужно. – Я в смятении, Роб. – Наконец, обращаясь к старшему брату, но только смотрел он на холодное серое надгробие.  Что-то толкнуло его сесть в другой поезд и приехать на кладбище Грин-Вуд, купить цветы и дойти до могилы брата. Что-то толкнуло на то, чтобы остаться и поговорить, даже если ответа никогда не последует. И не в сознании, а где-то в груди, между легкими, билась мысль прийти сюда, сказать нечто важное, самое тягостное и освободить свою голову и душу от этих загрызающих заживо размышлений. – Мне всё это за последние годы уже не кажется чистым совпадением. Может, ты обижен на меня, что я так давно здесь не был, что не приходил к тебе? – На мгновение поджимает губы, словно по ощущениям ему вновь было лет пять, и он извинялся за шалость или оплошность перед старшим братом. Стыд. Но через секунд тридцать лицо разглаживается под силой успокоения, а губы растягиваются в короткой усмешке. – Но ты не умеешь обижаться и никогда не обижался на меня. – Опускается на корточки перед надгробием, бегая глазами по выгравированным надписям. – Если бы я только знал: ты ведешь за руку меня или Лэмба? Ты так играешь? – Устало вздохнув, Элиас кладет на траву перед холодной серой плитой бордовые розы и выпрямляется, поднимаясь на ноги. – Я не хочу быть твоей заменой. – И развернувшись, направился к выходу с кладбища.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •
То ли дурная привычка, то ли не менее дурная ассоциация, но почему-то казалось, что на душе всегда становилось легче, если жевать жевательную резинку. Не ясно от чего походка становилось более легкой, а свободная рука так комфортно и к месту покоилась в заднем кармане джинс, пока полы расстегнутой накинутой на белую футболку легкой куртки болтались от дующего теплого ветра. Будто действительно стало легче, после пробежки или после приезда на кладбище? Может, если верить в нереальное, то утреннее предсказание сбывается именно так, не буквально? Плохое настроение – старая дверь, хорошее – новая. Или он попросту себя успокаивает. Подойдя к зданию ресторана, огибая главный парадный вход для гостей и проходя на задний двор, Хьюстон хотел остановиться около лавочки, посидеть и перекурить перед тем, как идти в раздевалку, но увидев собравшуюся кучку поваров, уже переодевшихся и куривших, он лишь поздоровался и прошел мимо, прямиком в здание, не желая устраивать себе перекур именно сейчас. И был уверен, что сухое «доброе утро» в ответ сопровождалось долгим взглядом в спину, буквально чувствовал его. Конечно, время шло, а первое впечатление так и осталось неизменным: наверное, многие до сих пор не понимали, что такой человек, как Элиас, делает в их ресторане, почему он до сих пор здесь, и что его связывает с шеф-поваром, характеры которых так разительно отличались, да и общение было своеобразным – если говорить крайне утрированно, то нечто из разряда «Счастья тебе» - «Подавись им». Признаться, Элиас и сам не понимал, что держало до сих пор в ресторане, и что их вообще связывает с Лэмбом кроме работы и Роберта. К слову, у него будет время разобраться, пока шеф-повар «Квантума» будет готовить свои кулинарные шедевры для всяких грязных и вонючих животных в непонятном зоопарке. Злорадно усмехнувшись, Хьюстон открыл свой шкафчик и начал переодеваться, радуясь еще и тому, что Дугласа, по ходу дела, еще не было в ресторане. Однако, радоваться было рано. Он надеть брюки и чистую выглаженную рубашку, когда в раздевалку вошел Лэмб, и тут же какофония голосов переодевающихся поваров возросла. Всё нутро сжалось, отчего пришлось лишний раз напомнить себе об установке, данной утром – ни на что не обращать внимание.
- Ну и отметины! – Удивленный возглас за спиной заставил напрячься. И как бы Хьюстон не старался сейчас перебороть свое любопытство, так и не сумел. Обернувшись слегка и бросив взгляд через плечо, выискивая глазами источник, что послужило для такой реакции, он наткнулся взглядом на полуголого Лэмба, стоящего со снятой футболкой в руках, чье тело было изрисовано свежими красноватыми царапинам – следами явно женских ногтей. Глаза против воли пораженно округлились, а первая реакция – желание воскликнуть «Что за неуравновешенная бабища это сделала?!». Ему не чужда всепоглощающая страсть, от которой в буквальном смысле можно задыхаться, переставая контролировать себя и импульсы тела, однако, ему было непонятно желание оставлять вот такие отметины на теле своего партнера. Для чего? Для показательности кому этот человек принадлежал ночью? Для более крупного остаточного эффекта-послевкусия? Эгоизм. Ведь можно сразу ярлык повесть на лоб. Отвернувшись вновь к своему шкафчику, Элиас старался не слушать протекающий разговор, но это было практически невозможно – простая физиология, проще было бы уши отрезать или зашить. Он лишь кривился в глубь своего шкафчика, чтобы его реакция была незаметной, пока пальцы старались быстро застегнуть все пуговицы, а следом натянуть на плечи пиджак. Значит, пока Элиас ломал голову дома и пытался разобраться в произошедшем, Лэмб трахался с какой-то «кошечкой» с отшибленными наглухо мозгами и неумением сдерживать свои ногти. Отлично, наверное, надо было позвонить Джесс и заняться тем же. Всё тело передернуло в судороге при представлении той самой поклонницы садо-мазохизма, с которой этой ночью был Дуглас. А если у нее была грязь под ногтями, и она занесла какую-нибудь дрянь? Мерзость. Он едва успел взять себя в руки, когда услышал голос Лэмба за своей спиной.
- Куда уж портить…, - Хьюстон ответил спокойно и равнодушно, наконец, обернувшись и встретившись взглядами с Дугласом, который был… как всегда? Всё такой же улыбающийся, веселый, жизнерадостный и непременно излучающий свое природное обаяние. Вот только вся эта волна теплоты разрушалась и иссыхала, сталкиваясь с непреступной стеной леденящего равнодушия и холодности. В голове набатом звучала мысль «Я не замена Роберта», отчего становилось только горше. – Конечно, мою порцию, видимо, вылакала кошечка. – Ехидно прыснув в ответ, Хьюстон достал из внутреннего кармана пиджака декоративный платок и, сложив его, начал заправлять в карман на груди, ища наиболее красивый вариант перед зеркалом. Но вновь подняв глаза, отозвавшись на голос Лэмба, Элиас лишь поджал губы, сосредоточенно наблюдая за тем, как мужчина подходит ближе и протягивает пачку сигарет, забытую накануне в том проклятом заведении. А может обстановка того бара так действовала на всех клиентов? Легкое помутнение рассудка. Или они что-то подсыпали в алкоголь, хотя вряд ли. Подсыпать могли только Лэмбу, может поэтому его на разнообразие потянуло, в его-то годы. Ухмыльнувшись в ответ собственным мыслям, Хьюстон забрал сигареты и положил их во внутренний карман. – Как это мило с твоей стороны. Я вчера новые уже купил, но спасибо. – Он пытался огородиться своим характером, своей манерой разговора, представая перед Лэмбом привычным холодным засранцем, но чем ближе к нему был Дуглас, тем мощнее пробивали стену неприступности его сознания те паршивые мысли, крутящиеся и так всю ночь в голове и мешающие спать. Элиас смотрел слегка сверху вниз на Дугласа и еле сдерживал себя от того, чтобы не выставить руки перед собой вертикально ладонями и не сказать «Стоп. Отойди». Его начинало беспокоить то, что Дуглас нарушал его личное пространство с каждой неделей, с каждым днем, с каждым часом, становилось дурно от незнания, что будет, если мужчина заберет всё его пространство, какую роль он будет играть тогда, оставит ли хоть что-нибудь, чтобы не дать задохнуться. Голос со стороны двери вывел из транса. Учащенно моргнув, Элиас застегнул пуговицу пиджака, захлопнул дверцу своего шкафчика и вышел из раздевалки.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •
Он занял место у стола подачи блюд, откуда официанты забирали готовые заказы для гостей ресторана. Облокотившись задницей о край стола, и скрестив слегка вытянутые вперед ноги, Элиас листал графики работы поваров и официантов на своем планшете, отмечая, кто уже успел прийти, и кто работает сегодня вообще. В одно ухо был вставлен наушник, откуда играла музыка с телефона, а второй свободно болтался на груди – привычка, позволяющая еще какое-то время побыть в каком-то роде наедине с собой и одновременно улавливать разговоры персонала на кухне, на случай, если речь зайдет о нем или о работе. Он не любил бытовые беседы за приемом пищи, когда повара или официанты завтракали или обедали, потому как в основном темы были неинтересными ему: семья, проблемы, быт, сексуальные похождения или свидания с рассказами о тех или иных девицах. Хьюстон попросту не желал забивать свою голову лишней информацией, которая, к слову, ничего полезного не несет, а знать, кто с кем спит или встречается – не его дело. По тому же принципу уже давно никто не спрашивал о его делах, однажды обжегшись на резком ответе только-только пришедшего сюда работать Хьюстона. «Я не такой самец, как все, приходится дрочить ночами» - ни грамма самоиронии и шутки, а саркастическая дерзость, дающая явно понять, что с этим человеком невозможно будет поговорить на личные и просто бытовые темы, обсуждение которых на работе являлось для него чем-то на грани непонимания. Элиас никогда не завтракал вместе с остальными, предпочитая быстро перекусить и выпить кофе или же позавтракать дома. Поэтому каждый рабочий день он занимал место подальше, чтобы не мешать другим, отмечал важные дела на день, перекусывал и уходил работать. И точно так же сейчас ждал, когда бармен Билл, работавший вчера, заглянет на кухню и скажет, что кофе уже сварился.
- Эндрю, можно я сделаю себе тост? – Он всегда спрашивал разрешения на кухне на что-либо, потому как считал это чужим рабочим местом, где были другие правила и порядок, а кому-то могла и не понравиться самодеятельность Хьюстона. К чему лишние споры и косые взгляды?
- Опять тосты с маслом и джемом? Не надоело?
- Но я люблю их. – С короткой ухмылкой ответил Хьюстон, подходя к рабочему месту Эндрю, и точно знал, где там находятся масло и различные джемы.
- Дай-ка я кое-что приготовлю, разноображу твой утренний рацион. – Эндрю с улыбкой положил на стол разделочную доску, свой излюбленный заточенный нож какой-то дорогой неизвестной Хьюстону японской марки, а затем достал листья латука, помидор и яйцо. И предупреждая возглас отказа и того, что нужно позавтракать вместе с остальными, лишь махнул рукой в ответ. – Не хочу есть, дома перекусил. – Начиная нарезать помидор на круглые ломтики. – Твой утренний плей-лист не меняется?
- Нет. – Усмехнувшись, Элиас облокотился уже на стол, где готовился его внезапный завтрак, но так, чтобы наблюдать за этим и одновременно не мешать. В его наушнике все так же продолжала играть музыка. Эндрю Гранд был здесь кондитером с негласными правами шефа, от должности которого упорно отказывался из-за своей любви к делу, потому как шеф-кондитер в основном следил за работой и обучением своих подопечных, прибегая к непосредственному труду только в моменты серьезной «запары». Эндрю же любил работать. За всё время своей работы Хьюстон понял, что этот человек удивительно подстраиваемый под ситуацию: с коллегами по кухне Гранд веселый, шустрый, умеющий сыскать баланс между безобидными и фривольными шутками; с официантами, приходящими уточнить заказ или забрать его, он дружелюбен, улыбчив и учтив, потому каждый труд важен и труден; девушек-хостес и барменов он угощает десертами, которые списываются за не ту подачу, консистенцию, в чем напортачил второй кондитер. Человек, умеющий подстраиваться под каждого собеседника, как вода, умело обволакивающая грубый камень и обтачивающая его до гладкости. Для Элиаса Гранд был еще одним человеком в этом ресторане, с кем ему было приятно перекинуться ничем не обременяющими фразами, улыбнуться и даже посмеяться над шутками, разумеется, не на глазах у всех, ведь для остальных он так и продолжал оставаться мизантропом-ледышкой. Эндрю всегда звал его на дегустацию новых десертов или тех, что готовились по особым случаям – по праздникам, так сказать, узнать мнение от человека, который играл роль гостя, не имея ни малейшего понятия о кондитерском искусстве, к слову, и о кулинарии вовсе. Конечное слово, разумеется, было за шеф-поваром, а не за кем-то вне кухни, и всё же у Хьюстона было слишком счастливое выражение лица, когда он пробовал эти сладости просто так.
- Элиас, кофе готов. – Донеслось со стороны. Повернув голову, Хьюстон увидел подошедшего к нему Билла с большой пузатой кружкой, над которой уже взвивался в воздух дымящийся аромат утреннего черного кофе, чем вызвал благодарную улыбку.
- Век не забуду тебя, Билл. – Забирая из рук парня кружку. – Благодаря тебе я сегодня буду жить. – Усмехнувшись в ответ пожавшему плечами бармену, мол не стоит благодарности. Нетерпеливо сделал глоток, за что последовало наказание – болезненно тихо застонал, обжигая язык о горячий напиток. Но услышав внезапно свое имя, вмиг забыл о пульсирующем от неприятных ощущений кончике языка и поднял взгляд туда, откуда донесся голос. Лэмб. Нахмурившись от его слов, через несколько секунд Хьюстон лишь недовольно цокнул языком, закатывая глаза. В наушнике фоном звучал голос Дэйва Гаана, который каждое утро способствовал стабилизации настроения Элиаса. Уж кого-кого, а этого человека можно было слушать бесконечно, даже на кухне за завтраком, вместо какой-нибудь попсовой группы или певички, песни которых забудутся через неделю. Следил взглядом за тем, как Дуглас крутился вокруг поваров, а после подошел к Мелисе, ободрительно ее приобнимая. Но отвернулся к Гранду, обратившего его внимание на себя вопросом.
- Как съездили вчера к поставщикам? – И Элиас поперхнулся кофе, тут же застучав себя по груди, чувствуя, как в уголках глаз скапливаются слезы от реакции. – Не торопись ты так с кофе. – Весело произнес Эндрю. – Я просто вчера слышал в раздевалке, вот и спросил. Ты выглядишь усталым.
- Всё нормально. – Сухо ответил Хьюстон, отмахиваясь свободной рукой и ругая себя за такую реакцию. Отвратительно. Эндрю был чуть ли ни единственным «посторонним», кто мог что-то выведывать у менеджера и не быть при этом убитым взглядом, но даже сейчас раздражение брало верх. Чертов Лэмб, даже банальные вопросы воспринимались иначе. Утреннюю установку нужно уже читать как мантру каждую минуту. – Поставщики как поставщики, ничего особенного не заказали у них. Поздно вернулся домой просто.
- Понятно. – Эндрю кивнул и не стал продолжать эту тему, видимо, улавливая в выражении лица Хьюстона нежелание говорить дальше об этом. – Я попросил у шефа разрешение поимпровизировать с десертами, может, ввести что-то новое. Будешь дегустатором?
- Конечно! – С энтузиазмом закивал Хьюстон, который не мог не радоваться этому предложению, что и отражалось на его лице. – Прошлый шоколадный торт был просто божественным, я грезил о нем. – Делает еще один глоток кофе и ставит кружку на стол, как только Эндрю бросил «Держи» и протянул ему тарелку, на которой лежало нечто вроде бургера из Макдональдса, вот только булочка была мягче и аппетитнее. Не было никакой котлеты, соленых огурцов, сыра и тонны кетчупа. Лишь поджарившееся в специальной форме яйцо со смешанными белком и желтком, сверху лежало несколько ломтиком свежего помидора, немного майонеза и лист латука – и всё это между двумя теплыми разогретыми на сухой сковороде порезанными частями булочки. Элиас откусил кусок, чувствуя, как против воли глаза прикрылись от удовольствия, и голова слегка запрокинулась. – Бо-о-же, это слишком вкусно. Жирно и вредно, но чертовски вкусно. – Удовлетворенно произнес Хьюстон после короткого стона удовольствия от распробованного персонального завтрака вместо банальных ежедневных тостов. – Приходи ко мне по утрам готовить. – Короткий смешок перед тем, как вновь нетерпеливо вгрызться в своеобразный бургер с яичницей.
- Не благодари. – Рассмеялся Эндрю, прибираясь на своем рабочем месте после готовки. – Мать делала так нам с сестрой в школе, быстро и вкусно, а главное, сытно. – Он с улыбкой наблюдал за тем, с каким удовольствием ест Элиас, отвлекающийся лишь на глоток кофе и даже не замечающий, как пальцы становятся маслеными от истекающей пропитанной маслом от яичницы булки.
- Черт, я сейчас буду грязным как свинья. Чистую рубашку испорчу, и Лэмб меня насадит на шампур какой-нибудь. – Элиас опасливо бросил взгляд на стол, за которым завтракали повара во главе с шефом, но тот был, кажется, занят разговором. – Но это слишком вкусно, плевать.
- Подожди. – Эндрю рассмеялся на брошенные реплики, которые были завуалированными, но понятными комплиментами, и подошел к другому столу, отрывая бумажное полотенце. – Вид, конечно, не престижный, но так хотя бы не заляпаешь рубашку и пиджак. – Он подождал, пока Хьюстон отведет испачканные руки с бургером в одной и с кружкой кофе в другой, а затем начал уголком просовывать бумажное полотенце под своеобразный модный ворот рубашки, что было не слишком удобным из-за отсутствия строгого тугого воротника, удерживаемого галстуком. Элиас лишь для удобства приподнял подбородок и виновато ухмыльнулся: что поделать, если он редко носил галстуки и покупал зачастую рубашки, которые можно носить и без него. Закончив с салфеткой, Гранд кивнул и встал рядом, так же опираясь о стол в ожидании, когда все закончат с завтраком, хотя, кажется, еще даже не начинали пить чай или кофе.
- Ты спаситель. Ты и Билл – мои спасители, которые не дают сдохнуть здесь. – Благодарно неразборчиво из-за еды во рту произнес Хьюстон, но ему не терпелось сказать это. Закончив со  своим завтраком, аккуратно подцепил край болтающегося на груди бумажного полотенца, выдернул его из-под ворота рубашки. Вытерев рот и руки, затем кружку с еще горячим наполовину оставшимся кофе, Элиас бросает бумажку в мусорное ведро и, сунув планшет под мышку и схватив одной рукой кружку с кофе, оборачивается вновь к Эндрю. – Спасибо за завтрак, Эндрю, как-нибудь отплачу добротой. – Усмехнулся и подмигнул, а затем, слов пальцы в жесте большой у уха, а мизинец у губ, произнес. – Маякни тогда, как мне приходить на любимую дегустацию. – Будучи уже у дверей, он неожиданно вспомнил о вчерашнем разговоре в том удушающим и опьяненном заведении, буквально заставляя себя поступиться принципами и установками и подумать о важных рабочих моментах. Обернувшись в поисках Лэмба, Элиас неожиданно столкнулся с ним взглядами. – Шеф, не забудьте сообщить потом о дате с заменой. – Для всех это было простым и непонятным набором слов, но эти двое поняли друг друга: Хьюстон говорил о дате встречи с человеком, который будет заменять шеф-повара на его посту на протяжении месяца. Месяц. Этого почти невыносимого человека не будет целый месяц, целых чертовых тридцать дней. И в это время на кухне будет хозяйствовать неизвестно кто с неизвестно каким характером. Хотя, может, он окажется таким же холоднокровным ублюдком, и они поладят? Вскинув руку и посмотрев на наручные часы, отметил для себя, что осталось время для того самого перекура, которого был лишен ранее из-за столпившихся на улице поваров. Развернувшись на каблуках ботинок, Хьюстон вышел с кухни. Оставив планшет на барной стойке, вместе с кружкой вышел на улицу через вход для персонала. У него было около десяти минут для того, чтобы расслабиться под утренними лучами солнца, насладиться кофе в относительной тишине, разбавляемой голосом продолжающего петь Гаана, покурить и только потом идти проверять внешний вид официантов и подготовку зала. Надев солнцезащитные очки, Элиас опустился на скамейку, стоящую на заднем дворе, вытянул ноги и прикурил сигарету. Кажется, утро не такое уж отвратное. Может, мистер Мао был прав, и проблемы не должны трогать душу? Или это сбывалось предсказание из печенья? Правда, оно относилось скорее к настроению Хьюстона, как он и думал. И это было превосходно. Элиас сделал очередную затяжку после глотка кофе и, выдыхая, решил, что это вполне реально – по возможности избегать нерабочих диалогов с Дугласом целый день, каждый занят своими делами, сегодня несколько много бронирований с заказанными заранее блюдами, а завтра Элиас вновь станет прежним, и всё встанет на свои места. Нужен только день для того, чтобы пропустить через себя до конца вчерашний вечер и отпустить его, не придавая ничему значения.

Элиас наивно полагал еще утром, что встреча с лучшим другом покойного брата будет посредственной и спокойной, возможно, даже скучной и короткой. Но он никак не рассчитывал на то, чтобы задержаться в квартире Лэмба, чтобы сидеть и есть на его кухне, да пить вино, чтобы мысленно хмуриться от вопросов и судорожно пытаться найти ответы. Ему было некомфортно. Время, говорят, лечит. Но когда оно уже вылечит от болезненных реакций на воспоминания или упоминания о Роберте? А Лэмб напоминал о старшем брате одним только видом своим, пускай кардинально изменившимся, перестав быть тем парнишкой, которого помнил Хьюстон в свои подростковые годы. Но всё это время именно Дуглас был рядом с братом, именно его мысли и воспоминания были свежими и яркими, в то время как Элиас искал себя в разных штатах, наплевав на семью, на родной дом, на старшего брата, с которым мог стать ближе, если бы не уехал из дома.
- По Штатам проще передвигаться, не затрачивая много денег, а в другие страны виза нужна, билеты на самолет. – Отстраненно пожал плечами, отвечая между порциями ризотто. – У меня не было накоплений, я жил на то, что зарабатывал.
Если бы он только мог повернуть время вспять, если бы он только мог встретить самого себя тогда и заставить изменить решение об отъезде из дома. Смог бы он спасти старшего брата, отговорив от глупой поездки в горы? Печальнее было то, что родители ничего не видели в этом, не вразумили. Зачем ехать туда, где страх и неумение берут верх? Ведь можно было бы начать осторожнее, как делал это он, Элиас, преодолевая свой страх высоты в Пейдже. Где же был Лэмб в это время? Столько вопросов без ответов, отягчающие всё нутро и скручивая его узлом.
- Элиас. – Спокойно, но всё же с некоторой сухостью поправляет мужчину, лениво ковыряясь в ризотто. – Роберт называл меня так, чем ужасно бесил. Не повторяй его ошибки. – Он попытался сгладить ситуацию, улыбнувшись, но улыбка получилась скованной и короткой. Упоминание брата в прошедшем времени отозвалось тупой пульсацией где-то в районе груди. Когда же это закончится? Когда ему будет легко вспоминать Роберта? Осознание реальности еще больно бьет по сознанию, казалось бы, не намериваясь останавливаться. – Я давно не ходил в зал из-за занятости. Просто пришлось убить время, как назло не оказалось свободных перчаток. – Пожал отстраненно плечами, делая вид, что ничего странного и предосудительного в произошедшем, в сбитых костяшках рук. – И часто ты пытаешься узнать у человека всё до деталей? – Вторя и пародируя интонацию Лэмба.

+2

14

в разработке

небо над тобой только затягивается тучами, а надо мной уже гроза.
оставь меня, уходи, беги, я больше не должен видеть тебя,
пойми, несмотря на то, что я прошу тебя уйти, я не хочу тебя потерять…

Мелисса, молодая женщина, которой от рождения было уготовано поприще домохозяйки, размышляла о том, как бы устроиться получше при поддержке богатого мужа, когда тот неожиданно ушел к любовнице, после себя не оставив ничего, кроме неполной малообеспеченной семьи. Молодая женщина поняла, что ужасно проиграла в своих мечтаниях; она достигла того возраста, когда – по ее мнению – уже можно оставить работу и посвятить себя воспитанию детей; ей исполнилось тридцать пять лет, и у нее очень выгодная внешность: узкие плечи при полных округлых бедрах позволяли ей весьма эффектно носить обтягивающие платья на манер развязных девиц из порнографических фильмов, так часто теперь ею просматриваемых и любимых; тяжелая грудь соблазнительно вырисовывалась под поварским кителем с пятью пуговицам; аккуратно причесанные светлые волосы придавали ее лицу миловидность и внушающий очарование вид; маленькие ножки точно созданы для того, чтобы неспешно ступать по роскошному ковру в кабинете супруга, а нежные руки больше подходили для какого-нибудь легкого занятия, особенно такого, как оплата услуг садовника, предпочтительно говорящего на английском. В это утро, некоторыми окрещенное добрым, хотя на самом деле большинством оно воспринималось в достаточной степени злым, ею вдруг сделалось плохое, возможно даже, ужасное открытие, сводящееся к тому, что жить без обязательств гораздо приятнее, чем состоять в изматывающих отношениях и одной воспитывать ребенка. Она вспоминала о том, как часто на газовых плитках зажигали разом все конфорки, и тогда из ресторана улица казалась темнее, а двойная дверь на кухню то и дело распахивалась, словно полы шелкового халата проститутки; в такие поздние часы шеф высовывался в зал, то смеясь, то замирая, то крича песни, то прикидывая по головам посетителей, скольких еще кормить, радовать, услаждать и думал о нескольких ночах, мелькнувших в популярных клубах, и о том, что его ждет. Завидно Флорес было смотреть на Лэмба. «Какое везение вот так же пробовать новое, рисковать, стремясь к чему-то большему и не свыкаясь с малым», – думала она, месяцами и годами слушая звон кастрюль, подчиняясь беспокойной нелегкой доле. Потрошила ли утку, доводила ли соус до кипения, подавала блюда – в мыслях у нее другое, и мечтает поскорее доползти домой, скинуть форму на пол, на несколько суток запереться в квартире, с родней – выспаться, прибраться, поесть домашнего супа, посмеяться возле дочери. Завидовала не благополучию, а кажущемуся бесхитростному существованию, любовному согласию с жизнью и свободе ото всех обязательств перед семьей. И хотя к своему открытию Мелисса пришла вовсе не путем последовательных рассуждений, а скорее вопреки им, все же вывод с поразительной уверенностью запал ей в сердце так лично и глубоко, что никакие объективные доводы реальности не могли заставить ее пересмотреть свои взгляды, за пару секунд превратившиеся в предрассудки.
Повара в рокочущем гвалте расползлись вокруг массивного стола, плюхаясь с не меньшим шумом на стулья, когда в лицо Дугласа резко ударило похмелье, будто крепко схватило за грудки и теперь старалось притянуть к себе. Сразу забеспокоился, отдалился; только слегка подрагивало взмокшее от духовок стройное тело. Тошнота набирала силу, жидким пластиком липла к дыханию и основательно, со смакованием заползала в глотку. На стенах клубились солнечные блики, гудение холодильников вдруг пропало. Отрезвляюще-белый свет до краев залил комнату. Потом блеснул экран смартфона, и в глубине кажущейся тишины сдавленно заворчала музыка. И тут не по-мужски нежный голос Фаррелла Уильямса обещает из телефона: ведь я счастлив! Хлопай в такт, если чувствуешь, что тебе снесло крышу. И он в самом деле совершает попытки: с трудом пританцовывает вдоль нескончаемого гарнитура, переваливаясь всей массой тела из стороны в сторону; не знает, почему танцует и как это выглядит, знает только, что обязательно должен двигаться, пока желудок не вывернулся наизнанку, пока способен передвигать ногами.
– Вот видишь! Я же говорил, что у тебя замечательный вкус, – воскликнул искренне, весело и даже больше того: засиял в улыбке. В ответ на приглашение музыканта, чья манера тянуть слова приятно завораживала, сердце заколотилось быстрее.
В добродушном взоре Флорес, устремленном на начальника, поводившего тощими боками с какой-то упрямой, вредной радостью, не имелось и следа раздражения; скорее в нем проскальзывало снисходительное понимание, что на таких непутевых существ невозможно обижаться. При своем природном жизнелюбии, Лэмб еще одарен особой способностью притворяться, скорее даже не способностью, а талантом; и имел все данные, чтобы стать первоклассным актером. Физическая привлекательность сочеталась с восприимчивостью, рокочущий теплый голос внушал доверие, руки твердые и умелые, к широкой спине хотелось припасть. Игра почти всегда удавалась, с кем бы ни проводил ее: получая тумаки от разгневанных супругов, нелестные отзывы критиков, проигрывая спор, даже находясь в кабинете уролога, всегда какой-то странный инстинкт молниеносно направлял его поведение на самое беззаботное, словно хорошее настроение являлось жизненной необходимостью. Так уж повелось с самой первой строчки новой жизни, что девушки расцветали у него на руках, приятели поручали его смеху свои невзгоды, и всякий, кто хотел развлечься, позабыв о дурном, бежал к нему за помощью. Никому не приходило в голову поинтересоваться его делами и самочувствие, да и сам он не ждал ни от кого заботы или поддержки. Даже не осознавая, что обманывается, не придавал своим истинным чувствам ни малейшего значения – остальные считали, что ему легко живется, и ценили его настоящего не больше, чем он сам; кроме того, принимая помощь Дугласа, они глядели при этом на него с некоторым барственным сожалением. 
– Скажите моему бывшему мужу, – сардонически произнесла Мелисса, но шеф предпочел не отвечать ей; молча, скользил взглядом по кухне, однако не нашел ничего достойного внимания, пока, вдруг вымученное пританцовывание не прервал стон – услада для любого повара. Когда в глубине комнаты увидел, как Элиас добродушно беседует с Эндрю, а позади них за окном беззвучный ветер приводил в движение ветки так, что листья шелестели в хаотичном ритме, почему-то вспомнил о сестре и о том, как та воровала из его тарелки. И тотчас разозлился по какой-то скрытой от осознания причине.
В детстве Натали была хорошей девочкой, вежливой, осторожной, ни разу не попадала в неприятности. Хотя время от времени за обеденным столом на нее обрушивался непреодолимый порыв совершить маленькую кражу, и постепенно порыв усиливался, а приступы гастрономической клептомании учащались. Помнил, как впервые собиралась утащить острой вилкой окорок – толстенький и жирный – приготовленный с розмарином, петрушкой в белом вине. Тогда он опередил ее и воровка, промахнувшись, стянула спаржу. И вот сейчас в нем тоже разрослась сорняком жадность, жадность куда более страшная, чем нежелание делиться едой, ибо являлась изнанкой ревности, в нем раньше не таящейся.
Кофеварка издала одышливый взвизг. Кто-то сзади плеснул кипяток в белые чашки с выгравированным названием ресторана между двух золотых точек. Крупинки кофе закружились в медленном водовороте и осели, придав напитку насыщенный цвет, и запах, а мутный пар ввинчивался, продолжая подниматься.   
Неприятная мысль, будто гром оглушила мозг; вздрогнул, едва справившись с охватившим волнением, но тут же берет себя в руки и продолжает веселиться, хотя остроумие выглядит напускным, а смех слишком наигранным и неестественным. Постарался не оборачиваться на удивившую, более того, взволновавшую сцену и успокаивал себя, что просто сглупил, однако тут же ему вспомнились все те недавние мгновения, когда бросали на него точно такие же восхищенные взгляды; хотя чаще всего Хьюстон младший был недовольным, ходил мрачный, ворчливый, приободрить его оказывалось делом не из легких, и Лэмб выбивался просто из сил, стараясь пересадить в него избыток своей оптимистичной веры в завтрашние дни. Поддерживал, заражая своей бодростью и надеждой, правда, все чаще наигранными, поскольку мало-помалу нервы начинали слабеть под напором глухих стен.
Тем временем Гранд, ободренный своими кондитерскими успехами, просовывает бумажное полотенце под ворот рубашки собеседника. И, как думается, они забавлялись тем, что вместе составляли десертное меню.
– Посмотрите-ка на них! Прямо не разлей вода! Восклицал мысленно, косясь, как те выставляют напоказ то, что честные друзья должны скрывать. Ему почудилось, что присутствует при публичном освистывании, терпел жуткий дискомфорт, но Элиас держался раскованно и слушал, как ни в чем не бывало, глупое пустословие в ожидании окончания завтрака, который, подкравшись неожиданно, застрял в горле Дугласа. Конечно, он радовался сплоченности коллектива, но постепенно близость отношений менеджера и кондитера стала напрягающей, и начал испытывать если не зависть, то во всяком случае какую-то обиду.   
Нью-Йоркские голуби, нагло разгуливающие в тиши утренней недели, встрепенулись, услышав громко хлопнувшую дверь автомобиля. Но не покидают своей площадки, даже не перестают ворковать. Они только слегка вытягивают головы – над низким парапетом крыши показываются их клювы – и вслушиваются, не усиливается ли звук. Вновь доносится грохот, но сейчас звучит по-другому. Можно распробовать топот ног, стук кожаной подошвы, перезвон ключей в массивной связке. Тревожные для птиц звуки вызывают резкую перемену в их поведении. Они стремительно взлетают и рассекают небо; но скоро пикируют и оглядываются вниз, не понимая: кто потревожил умывание. Ревностной ссоре, грозившей теперь последовать, помешал неожиданный приход Билли: более серьезного, чем обыкновенно, и чудилось, лицо у него еще более красное и засаленное, чем обыкновенно; оно как свиная рулька торчало из-под сорочки. Заметив на столе обилие еды и питься, Стьюк подошел к работникам, поприветствовавших его уважительным кивком, на который ответил любезным поклоном и выразил свое удивление по поводу отсутствия здесь шеф-повара.

Отредактировано Douglas Lamb (19.07.2017 09:26:22)

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Houston, we have a problem ‡флеш