http://co.forum4.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель

Амелия · Маргарет

На Манхэттене: июнь 2017 года.

Температура от +20°C до +29°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » в бинтах лучи солнца льются в лазарет ‡флеш


в бинтах лучи солнца льются в лазарет ‡флеш

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

сквозь широты и лютые полюса,
через стены и закрытые двери,
долетят журавлиные голоса,
упадут оброненные перья
нам в пустые ладони

Клео, Джин, зима 15-16

0

2

Иджи никогда не была по-настоящему собранной или внимательной. Она регулярно забывала ключи дома и будила мужа посреди ночи звонком в дверь, у нее регулярно ломался телефон или она забывала его заряжать, пропадая с радаров на целые дни. После нескольких лет брака Иджи не помнила ни даты свадьбы, ни дня каждого из бессчетного количества первых свиданий, но она навсегда запомнила день своего самого первого поцелуя в дымном баре под лестницей. Черноволосая, лишь недавно отказавшаяся от радуги в волосах, решила устроить мужу грандиозный сюрприз, какой только может устроить человек, не способный готовить ничего без существенного ущерба квартире. Прошлая попытка закончилась пропахшими жженой кониной обоями (как это получилось при готовке пасты из морепродуктов до сих пор не могут разгадать величайшие умы человечества), а потому в этот раз Тредгуд несла в бумажном пакете еду из ближайшего ресторана в пластиковых коробочках. В маленьком супермаркете, приютившемся в полуподвале, она долго выбирала вино, пытаясь вспомнить, чем чилийское отличается от французского, а то, в свою очередь, от австралийского. На самом деле, ей было почти все равно - она абсолютно не любила ту кислинку, от которой все приходят в восторг, но сегодняшнее событие стоило даже таких жертв. Она отвлеклась на тоненький писк за полкой и, временно позабыв о вине, заглянула за стеллаж, чтобы увидеть крошечный черный комочек меха.
- Привет, - она подошла к котенку и протянула ему раскрытую ладонь. Крошечное существо недоверчиво, но все же потянулось к ней, обнюхивая прокуренные пальцы.
- Он к нам сегодня пришел, мы хотим его сдать в приют, - обернулась на голос девушка, которая расставляла газировку по полкам.
- А можно я его заберу? - подняла голову Тредгуд, по-детски сверкая карими глазами. Она давно мечтала завести дома какую-нибудь живность, но Клео никак не соглашался, утверждая, что они слишком редко бывают дома, но Джин прекрасно знала, что он не выставит на улицу бездомного котенка.
- Да, конечно, - меланхолично ответила девушка и продолжила расставлять бутылки в магическом, только ей и маркетологам известном, порядке.
- Тебя будут звать Крекер, - Джин самостоятельно приняла важнейшее за последние месяцы решение и подхватила на руки теплое, пушистое существо. Девушка распахнула пальто, устраивая котенка под толстой шерстяной тканью, и запахнулась назад, скрывая крошечное существо от посторонних глаз и холода, который попытается до него добраться, стоит Тредгуд только покинуть магазин, а пока она шла к кассе прижимая к себе и ужин, и малыша, а заодно и бутылку вина, выбранного по красивой этикетке и никак иначе.

Гарри Робертсон опаздывал на собрание совета директоров. Он жил в вечной спешке и, кажется, все равно не успевал жить. Он не успел поставить зимнюю резину, а ночной снегопад оставил на улицах его родного города скользкий наст, на котором его новенький Рено постоянно буксовал. Мужчина отвечал на телефонные звонки и писал гневные рассылки сотрудникам, поглядывая на часы и злился еще больше.

- Крекер, постой! - до дома, до той самой квартиры, что они создавали своими руками только для себя, до той квартиры, чьи стены стали свидетелями беззаботного, юношеского счастья воплотившейся в нечто большее первой серьезной влюбленности или, может, уже тогда робкой, словно молодой росток, любви, так и хмурых дней, когда эта любовь, казалось, погибла и сгорела дотла, оставалась всего пара кварталов, но бойкий котенок вертелся под пальто и, наконец, выскользнул прямо на проезжей части, где, коснувшись лапами земли, рванул в сторону.
- Крекер! - настойчиво звала его Джин, преследуя черное пятно на пустынной дороге, но кот имел собственные планы на этот вечер, а потому бежал зигзагами по проезжей части. Джин поскальзывалась на утрамбованном колесами насте и наклонялась, протягивая мгновенно замерзающие пальцы свободной руки к непоседливой тушке, но котенок ускользал. Она подняла голову ровно в то мгновение, когда машина с легким заносом вылетела из-за поворота. Она  вдруг узнала, как останавливается время, растягиваясь до пределов, но даже так никак не успеть вспомнить самое важное, лишь успеешь понять, что опоздаешь на ужин и попытаться отвернуться, машинально подставляя спину и закрывая собой бутылку вина с самой красивой этикеткой, какую только можно найти в магазине.

Когда Гарри все же заметил случайного пешехода, он выругался и вжал педаль тормоза в пол, но инерция была против его гладкой резины. Темное пальто, в которое было закутано тщедушное тело, вмиг превратившееся в мешок с костями, влетело в лобовое стекло, оставляя цепочку трещин. Рено все-таки остановился, но Гарри боялся выходить из машины и подходить к лежащему в трех метрах позади телу, вокруг которого плавно расползалось алое, с синеватым оттенком вино из разбившейся бутылки, которую так и не удалось сохранить.

Отредактировано Idgie Threadgoode (24.11.2016 22:59:44)

+1

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Ему всё ещё слышался этот больничный запах. Пока ехал в такси до дома, пока поднимался по лестнице на нужный этаж. Открывал дверь и заходил в квартиру. Наверное, этот запах уже въелся в кожу, в одежду. А может, просто облепил мутной плеткой лёгкие изнутри. Мерзко.
Зачем он вообще сюда вернулся? За вещами? Или чтобы отдохнуть? «Мистер Тредгуд, езжайте домой. Её состояние всё равно вряд ли изменится за следующую ночь». И он послушно ушел. Впрочем, он попытался найти в голове, измученной двумя бессонными ночами хоть какие-то причины остаться. Но не нашёл.
А сейчас курил, стоя на кухне, глядя в недра открытого холодильника. Там не было ничего интересного. Остатки завтрака трехдневной давности. Он в то утро проснулся почему-то сильно раньше обычного, повернулся и минут пять смотрел на спящую рядом заново обретенную жену. Думал, наверное, что она проснется от его взгляда, улыбнется. Или, наоборот, нахмурится и скажет что-то типа: «любишь смотреть на спящих девушек, чертов извращенец?» а потом всё равно улыбнется. Но она не просыпалась, сопела немного простуженно (а что ещё ожидать, когда шляешься зимой всю ночь, голося русские песни?), так что Клео решил, что наблюдать за ней идея, конечно, благородная, но одними томными взглядами сыт не будешь. И поэтому тихонько встал и ушел добывать мамонта.
Мамонтом в то утро стали сандвичи, бутылка фиолетовой газировки и большая плитка шоколада с мармеладными мишками. Когда вернулся домой, благоверная всё так же спала, хотя, на проверку, стало ясно, что придуривалась. Закопалась с головой в одеяло и пиналась при попытках поймать за ногу и вытащить из теплого логова.
В конце-конов Тредгуд на это дело плюнул, сказал что-то вроде: «тогда я всё сам съем, а ты сиди», что возымело прям-таки волшебное действие и спустя минут десять, он даже не успел распаковать покупки, на кухне появилась Джин, лохматая, закутанная в большое одеяло.
Всё так же сердито сопя, она забралась с ногами на стул, откуда-то из недр одеяла показались руки, которые сцапали сандвич и зашуршали упаковкой.
Очень живая картинка. Яркая, сочная. Болезненной тоской лизнуло нутро, Клео хлопнул дверцей холодильника, яростно потушил сигарету в пепельнице. А потом снова открыл, достал остатки сандвичей и выбросил в мусор. Сцепил руки замком на затылке, уставившись в окно.
Случайность. Никто не виноват. То есть, виноваты оба, и тот испуганный мужчина, мечущийся по коридорам больницы в помятом костюме и та, лежащая на больничной койке за двухстворчатыми дверьми. Виноваты оба. Но почему-то Клео чувствовал, что виноват он один. За то, что сейчас он здесь, смотрит на город, курит, дышит. За то, что не смог предотвратить. Сколько всего он не мог предотвратить? И это тоже. И тут он виноват.
Она жива, но не приходит в сознание. Переломы, впрочем, ими не испугать. Внутренние ушибы. Она жива, самостоятельно дышит, но только никак не может включиться. Открыть глаза, улыбнуться. За эти двое суток никаких улучшений. Состояние стабильное, средней тяжести. Ничего нового. И что будет – неизвестно.
Новая закуренная сигарета. Опустился на пол, подтянув к себе колени. Глаза слезятся от дыма, вроде как. А ещё трясет, наверное, от усталости. А может, от чувства беспомощности. Он мог бы просидеть у её кровати ещё столько же, и больше, и столько, сколько потребуется. Но его выдворили. Отправили отдыхать. Отрезали возможность сделать хоть что-то. Хотя, что он мог сделать.
Ещё минут через сорок, когда минуты уже не могли делиться на количество выкуренных сигарет, Тредгуд, тяжело моргая, затушил последнюю за этот вечер и, уронив голову на согнутые руки, так и уснул. Выключился.
И, наверное, проспал бы гораздо дольше, если бы не телефонный звонок.
Хриплое «алло», мозг только только начал просыпаться, отчаянно этому сопротивляясь. На том конце провода мама, интересующаяся, волнующаяся, заставляя систему быстрее включаться, подскакивать на ноги, возвращаться в реальность, где любимая женщина в больнице.
Ответы на вопросы о состоянии, улучшениях, тихие всхлипы и обещание обязательно навестить невестку в больнице. А после – проверил телефон на наличие попущенных вызовов и облегченно выдохнул, когда их не обнаружил.
В душ, переодеться, а потом обратно в больницу. В мессенджерах, где чатились все знакомые было непривычно тихо. Впрочем, до их болтовни сейчас Клео не было никакого дела. Макс прислал смс, ещё в шесть утра, удивительно, что только единожды. Набирая сообщение, Тредгуд чуть не пропустил свою остановку.
И снова белые стены. Белые двери. Белые и зеленых халаты. Оповещения по громкой связи, чьи-то родные. Утренняя суета, обходы, таблетки, процедуры. Он поднялся на второй этаж, дошел до нужной палаты. Дождался, когда подойдёт доктор, которого за пару минут до этого попросил вызвать по причине его прихода.
И нет, за ночь ничего не изменилось. Всё ещё без сознания. И да, конечно можно пройти и посидеть.
На жену было страшно смотреть. И страшно чувствовать внутри свою злость. На себя, на ситуацию и даже на неё.
- Иджи, давай вот без этого, а? – беспомощно зашептал, осторожно определяя её пальцы поверх своей ладони. – Ну нормально же общались, что ты начинаешь? Развестись не успели, а ты снова что-то учудила. Послал же бог жену.
А она молчала. Размеренный писк приборов, какие-то показатели, наверное, давление и сердцебиения. Медленно поднимается и опускается грудь, а значит – дышит. Он гладил её пальцы и смотрел, как она дышит. И даже, наверное, слышал за всем этим писком приборов, её дыхание. А может, казалось, что слышит, но ни в коем случае не разрешал себе об этом думать, потому что тогда перехватывало дыхание у самого и хотелось сильно сжать её руку. А так нельзя, ведь на пальцах прикреплен какой-то датчик, наверное, очень важный и повредить его ну вот совсем было бы нехорошо. И если бы так произошло, его бы выгнали из больницы и никогда бы не пускали. И он не мог на это пойти, потому как хотел, чтобы, когда его жена очнулась, он был рядом, и дело совсем не в романтике. Просто Клео хотелось, чтобы она сразу по его лицу поняла, что чья-то пятая точка за такую выходку, которая заставила его так переживать, очень пострадает.

+1

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
- Миссис Тредгуд, как вы себя чувствуете? - незнакомое, незвучное имя резало слух хуже, чем яркий свет глаза. Она смотрела на лампу в потолке и пыталась найти в расползающихся исчерна-ярких пятнах, содержащих в себе кроме искрящей черноты весь цветовой спектр плывущих перед глазами ответы на вопросы мироздания.
- Мы позвонили вашему мужу, он скоро будет, - чирикающий голос, каждое слово которого вызывает острую боль в височной доле мозга, заставляет сосредоточиться, зацепиться за слово, о значении которого она догадывалась, но не могла соотнести с собой.
- Мужу? - она разлепляет сухие губы и слышит женский, тихий и хриплый от бесконечно-долгого молчания, голос.
- Я вызову врача, - чирикающий голос превращается в шаги, а те исчезают где-то в коридоре. А глаза все смотрят и смотрят на лампу в потолке, как на единственное постоянство в мире, пока в сознании медленно, но верно начинают появляться мысли. О том, как болят глаза. О том, что болит голова и о том, что к ней обращаются по фамилии, которую она никогда не слышала и обещают привести мужа, о котором она даже не знает. Она закрывает глаза, частично проваливаясь в темноту, где провела так много времени, что темнота потребовала что-то взамен прежде, чем выпустить назад. И плата за жизнь оказалась немаленькой. В ее мир добавляется тиканье часов на стене палаты, жужжание машины, от которой тянутся провода, и размеренный, отсчитывающий свое собственное время, писк.

Вы помните, как вас зовут?

В пространство палаты врывается мужчина. Высокий, взлохмаченный, обросший. Осунувшийся, усталый, с блестящими глазами. Она смотрит на него пристально, пытаясь понять, зачем же он пришел, но эта загадка оказывается слишком сложной.
- Зайка, ты охренела? Если это прикол, то совсем не смешно, - ей, может быть, понравился бы этот голос, если бы он не срывался в попытке отчитать кого-то, кого она даже не знала. Его рука ложится поверх проводов, согревает холодные пальцы, иглу капельницы под тонкой кожей.
- Кто вы? - она забирает руку и прижимает к груди. Она знает, что к незнакомым людям нужно относиться настороженно, но не знает, откуда. Просто знает и все, как знает, что именно так должна выглядеть больничная палата, как все вокруг нее.
- Детка, перестань, - в его голосе скользит мольба, но ей остается только смотреть в карие глаза и пытаться понять, зачем же он сюда пришел. Он кладет теплую ладонь ей на плечо, этот мужчина со впалыми, обросшими щеками, лохматый и помятый, выглядящий едва ли лучше бездомного сейчас, чем пугает ее.
- Пожалуйста, не трогайте меня, - молит в ответ и отворачивается, закрывает глаза, надеясь, что этот кошмарный мужчина уйдет.

Вы знаете, что с вами случилось?

Ее мир состоит из четырех стен и койки, телевизора на стене, который показывает какую-то несусветную глупость, если его включать, и залипающей кнопки на маленьком пульте, которым можно этот телевизор включить, зеленой ширмы, окна и стула. Чирикающей медсестры, двух врачей и взлохмаченного мужчины. Мужа. У него на безымянном пальце металлический обруч, у нее — каменное сердце, что держат две ладони. Но это ей сказали позже, когда она смогла подняться вместе с кроватью, что управлялась с другого пульта. И она послушно надела его на безымянный палец, в угоду улыбки незнакомого, но очень усталого мужчины. Кажется, ему стало от этого легче. Он все пытался взять за руку, а она осторожно выскальзывала из пальцев, не вынося этого теплого прикосновения, не вынося той надежды в щенячьем взгляде, словно он думал, что если будет сверлить этим взглядом ровно между бровей, память непременно вернется.

Вы были без сознания две недели

- Дорогая, ты узнаешь меня? - еще один мужчина врывается в маленький мир, но приходит к ней не сразу, а после долгой, тихой беседы с врачом, что долетала до нее от двери отдельными словами, никак не связанными между собой. «амнезия» «неизвестно» «восстановление» «время» «терапия» «любые средства», она ловила на себе почти беззастенчивые взгляды, ведь этот, очередной мужчина, оборачивался на нее буквально каждые полминуты.
- Нет, - в его волосы закралась седина, она даже почти взяла верх над темными прядями. Он одет в костюм, его шею удавкой тянет галстук. Чирикающая медсестра потом скажет, что у них абсолютно одинаковые носы, но сейчас она смотрит на второго мужчину и силится понять, сколько же ему на самом деле лет. Он зовет ее иначе, не как первый, все чаще Джинни или дочкой, но, кажется, тоже не знает, о чем говорить, только сидит рядом и смотрит на часы, пока у него не звонит телефон, заставляя сорваться и исчезнуть, оставляя больше вопросов, чем ответов.

У вас ретроградная амнезия

Поверх чистой простыни лежат фотографии, которые принес незнакомый ей муж. На них — девушка с прическами всех мыслимых и немыслимых форм и цветов. И одежда яркая на ней яркая, под стать волосам, она все чаще смеется на случайных снимках рядом с такими же счастливыми друзьями. И он сам, не такой усталый, то обнимает, то целует, то стоит в стороне. Цвет волос сменяет другой, и вот они снова рядом, смеются, чтобы к другому снимку стоять в разных концах шумной компании. А дальше поле и шатры, белое платье, костюм, часы и шестеренки в букетах и украшениях, море, облезающие носы, несколько неудачных фотографий последнего времени, сохраненных в телефоне. Она складывает стопку на коленях и тихо благодарит, не представляя, что еще можно сделать, если ей трудно узнать в девушке с цветными волосами себя, а события до или после так и остаются за пределами случайного или не очень кадра, растворившись в кромешной темноте.

Отредактировано Idgie Threadgoode (28.01.2017 01:10:40)

+1

5

У неё были совсем другие глаза. Не такие, как бывает у заболевших людей, не такие, какие видишь у друзей после пьянки. А просто – другие. Тот же цвет, разрез, те же черные пушистые ресницы. Но вот как-то… другие. И в тот первый день, когда она пришла в себя, никак не мог понять, что же в этих самых глазах не так. Искал возможности к ней прикоснуться, даже ругался, тихо и как-то жалобно, потому что осознание того, что случилось, скользкими цепкими щупальцами неотвратимо проникало внутрь. Она смотрела на него, как на чужого. Как просто посмотрела бы на прохожего. Скользнула взглядом, не запоминая. Вот и на Клео Иджи смотрела так же. И это было очень больно. Он никогда не видел такого взгляда. Видел полный злости, страха, обиды, радости, любви, наверное, если так можно сказать, а вот так вот… никогда.
А сейчас смотрит. Уже который день подряд. Не помнит… Кольцо, фотографии, любимая ею его куртка, банки вишнёвой газировки сейчас, а парой дней ранее какая-то неправильное, совершенно неприемлемое удовлетворение, когда она не узнала так же своего отца. Он прогнал это гнилое чувство прочь, а вместе с тем почувствовал облегчение. Что не один он такой, не один, пусть с её отцом у них никогда не было особо крепких и дружественных отношений. А теперь они на одной стороне баррикад. И пока она рассматривала фотографии, он рассказывал ей о каждом запечатленном событии как можно подробнее, поднимая на неё взгляд в надежде на то, что вот сейчас вспомнит, или сейчас, ну вот эту, случайную, смазаную, ты ведь помнишь?..
Не помнила. Ни его, ни людей, что были там же. Не помнила их, когда пришли в один из дней. Кучковались, стояли смущенные, молчали. Даже Макс, а казалось бы, русскому всегда есть что сказать. Пялились на неё, как на диковинную зверушку, пытались улыбаться, но видно, что чувствовали себя такими же беспомощными, как и Тредгуд. Не помогло…
Он тогда выгнал всех, пусть и зло, пусть и накричал почти. После вышел из больницы и извинился. Похлопывания по плечу, ободряющие слова. Остался только Макс – молчать и курить, Клео впервые видел друга в такой прострации.
– Мы доделаем магазин, – такие нелепые сейчас слова, что Клео аж скривился, затягиваясь в последний раз и затушив сигарету. – Это всё, что мы в силах сейчас сделать, друг.
– Хорошо. – делайте что хотите. Хоть по кирпичику всё разберите. – Спасибо.
И обратно в палату, пока не выгонят на ночь домой. Обещали, что ещё пара дней и выпишут. Напоследок слушал врача, брал из его рук какие-то буклеты, в которых была информация об амнезии и рекомендации к реабилитации. «Наполните дом как можно большим количеством памятных вещей, фотографий, мелочей, которые могут стать зацепками для возвращения памяти».
Хорошо. Фотографии. По стенам квартиры. Распечатанные с разных носителей, что приносили друзья. Разные годы, разный цвет волос. Разная Джин. Но всегда – нужная и родная. А ещё эти же друзья притащили кучу всякого барахла, который должен вроде как помочь. Игрушки, украшения, открытки, бутылки с выпивкой, одежда. И ещё кучу всего, из-за чего квартира стала напоминать лавку комиссионный магазин, ломбард и лавку старьевщика одновременно. Вещей было много. А Тредгуду оставалось надеяться, что хоть одна вещь из тысячи заставит Имоджин вспомнить о нём.
В день выписки он забирал её один. Не хотелось толпы, а у её отца были какие-то дела. Но тем лучше. Такси, в котором за время поездки между ними была тишина и сантиметров тридцать свободного пространства на заднем сидении. Пару минут около дома, он показал ей окна их квартиры, придежрал дверь, пропуская в подъезд. А потом открывал дверь, с тяжело бьющимся сердцем и сосущим ощущением под ложечкой.
– Ну, как-то так, – оставляя в коридоре сумку. – Тут мы живём. Мы долго выбирали квартиру. Спорили, как обычно. Долго. А потом выбрали эту.
Странная, нелепая, как считал КЛео, экскурсия. «тут ванна, вот тут у тебя все твои шампуни и прочие штуки. Это, да, это вот туалет, а вот тут кухня, мы ей не особо пользуемся, потому что готовить ты…в общем, я купил нам сегодня поесть, а завра сходим в магазин. Диван, приставка, а вот тут пятно, да, это банку с краской разбила. Целилась мне в голову… да. А вот тут наша спальня. Но я, наверное, сейчас перееду в гостиную. Да. Так будет лучше».
И почему-то именно этот момент кольнул очень больно. Она будет уже здесь, совсем рядом, но не подпустит к себе. Не позволит прижать, поцеловать в макушку. Будет за стенкой, очень близко…
Тредгуд оставил её в комнате, удаляясь на кухню. Вытащил полупустую пачку сигарет, приоткрыл окно. Щелкнул зажигалкой, подкуривая счастливые. Тяжело облокотился на подоконник, глядя на снующих по улице людей. Им всем, по ту сторону стекла, совсем нет дела до маленькой квартирки наверху, где у двоих людей за такой короткий период уже дважды рухнул привычный уклад жизни. Точнее… это пару недель назад их было двое. А сейчас он остался один, слепо верящий, что сможет вернуть обратно такое нужное «мы».

+1

6

У ее клетки — четыре неровные стены. Фактурные, покрытые краской, обклеенные фотографиями и помятыми на уголках постерами с автографами. Она не помнит песен тех, чьи размашистые подписи отметили их же афиши, не помнит людей на фотографиях. Головная боль приходит волнами: в прилив невозможно думать, приходится только сжимать одежду, которая вроде бы подходит ей, хвататься за ручки шкафа, за цветастый клетчатый плед, за спинку стула или бортик дивана в надежде, что от этого судорожного жеста закончится эта отвратительная пытка. Но голова болела все сильнее, словно память старалась вернуться, но не могла, а оттого подавала сигналы.
У ее клетки есть окно. Она смотрит на улицу, где скользят пешеходы, чьи голоса приносит прохлада зимнего воздуха, она же приносит запах бензина и иногда уличной еды. Эта картина похожа на киноленту, за ней можно смотреть бесконечно. На той стороне окна люди знают, куда и зачем им идти, знают, откуда они пришли и кто их ждет дома. Они знают, где их дом, а потому смеются и громко разговаривают по телефону.
Из ее клетки нет выхода. Кажется, здесь есть дверь, но из нее не выйти. Она пыталась несколько раз, но не знала, куда ей идти. Бессмысленно бродила по городу, не узнавая витрины места, где, по словам тех, кто заходил в клетку, она провела всю свою жизнь. Каждый день был похож на экскурсию. Долгие прогулки с экскурсоводом, который словно рассказывал об истории города, только у человека, фамилия которого была в ее документах, были рассказы о жизни. О его жизни с женщиной, которую он, кажется, даже любил. Он пытался взять ее за руку, но она неуверенно прижимала ладонь к груди и качала головой. Его рассказы проходили мимо ушей, как проскальзывают сухие факты, произнесенные гидом в микрофон. Рука сильнее сжимает проклятую трость, без которой пока невозможно ходить — мышцы не держат тщедушное тело, вдруг оставшееся без наполнения, опустошенное, как темные глаза в треснувшем зеркале над раковиной.
Помнишь, мы часто сидели в этом кафе?
Нет.
Давай зайдем, купим твое любимое мятное мороженое? Когда-то у тебя были волосы такого же цвета.
Мороженое ей и правда понравилось, за мятный привкус и цвет, которым девушка долго любовалась на ложке. Она даже сжевала мятный листок, который принесли поверх этих ярко-зеленых шариков, пряча глаза от выжидающего взгляда. Нет, от этого вкуса ей совсем не стало лучше и память чудесным образом совсем не вернулась, поэтому нужно снова возвращаться «домой», в клетку четырех стен и невозможности вырваться, ведь идти все равно некуда.
Бесполезная информация, которой ее стараются  отпечатывается в сознании, как строки не самой хорошей книги. Ее сердце бешено стучит в новой панической атаке. Все смотрят на нее и ждут, что она что-то вспомнит, а ей приходит в голову жуткая мысль, что она не может вспомнить ничего только потому, что все вокруг нее — фикция, ее обманывают. Подделали все фотографии, что ей показывают, подсунули мужчину, которого она никогда не видела в жизни и чего-то ждут. Она чувствует себя частью ужасного, огромного обмана, отвратительного эксперимента, за которым следят невидимые люди и которые все ждут и ждут результатов.
Однажды утром она приходит на запах сигаретного дыма. Такой навязчивый, запутавшийся даже в волосах и смотрит на две разные пачки сигарет, в одной из которой лежат цветные.
- Я курю? - она нахмурилась и посмотрела на мужчину у окна. Тот неуверенно кивнул и поднес огонек бензиновой зажигалки к кончику ее сигареты. Горький дым непривычно дерет горло, ее сгибает приступом кашля. Она все же затягивается еще раз, знакомым, заученным вдохом наполняет легкие дымом. Голова плывет, а ноги становятся будто ватными — она прислоняется к холодному стеклу лбом и смотрит на улицу, где тысячи людей следят за проклятым экспериментом.
Кухня была полна сигаретного дыма и переполнена мужчиной, который откликался на имя Макс. Он был громким и много смеялся. Исхудавшее, осунувшееся и уставшее лицо того, которого называли ее мужем, изредка озаряла та же самая улыбка, но она мгновенно гасла, стоило ему перевести взгляд на нее.
Макс тоже начинал хмуриться, а потом вытащил гитару, заявив, что он не подписывался на гробовую тишину и начал что-то играть, сбивая пальцы о струны в яростном бое.
- И дождь... Сквозь плащ и капюшон, и пробегает дрожь, и страшно и смешно, - вдруг вторила смутно знакомым словам, значения которых понимала лишь вскользь на середине третьей песни. - И тесно облакам, и кругом голова, - она закрыла глаза и запрокинула голову, выпуская сигаретный дым в потолок.
- По буквам, по слогам возьми мои слова... - набрала полную грудь воздуха, - и брось к ее ногам, - в полный голос, громко, срываясь на хрип.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » в бинтах лучи солнца льются в лазарет ‡флеш