http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/14718.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Марсель

На Манхэттене: октябрь 2018 года.

Температура от +5°C до +18°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » в бинтах лучи солнца льются в лазарет ‡флеш


в бинтах лучи солнца льются в лазарет ‡флеш

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

сквозь широты и лютые полюса,
через стены и закрытые двери,
долетят журавлиные голоса,
упадут оброненные перья
нам в пустые ладони

Клео, Джин, зима 15-16

+1

2

Иджи никогда не была по-настоящему собранной или внимательной. Она регулярно забывала ключи дома и будила мужа посреди ночи звонком в дверь, у нее регулярно ломался телефон или она забывала его заряжать, пропадая с радаров на целые дни. После нескольких лет брака Иджи не помнила ни даты свадьбы, ни дня каждого из бессчетного количества первых свиданий, но она навсегда запомнила день своего самого первого поцелуя в дымном баре под лестницей. Черноволосая, лишь недавно отказавшаяся от радуги в волосах, решила устроить мужу грандиозный сюрприз, какой только может устроить человек, не способный готовить ничего без существенного ущерба квартире. Прошлая попытка закончилась пропахшими жженой кониной обоями (как это получилось при готовке пасты из морепродуктов до сих пор не могут разгадать величайшие умы человечества), а потому в этот раз Тредгуд несла в бумажном пакете еду из ближайшего ресторана в пластиковых коробочках. В маленьком супермаркете, приютившемся в полуподвале, она долго выбирала вино, пытаясь вспомнить, чем чилийское отличается от французского, а то, в свою очередь, от австралийского. На самом деле, ей было почти все равно - она абсолютно не любила ту кислинку, от которой все приходят в восторг, но сегодняшнее событие стоило даже таких жертв. Она отвлеклась на тоненький писк за полкой и, временно позабыв о вине, заглянула за стеллаж, чтобы увидеть крошечный черный комочек меха.
- Привет, - она подошла к котенку и протянула ему раскрытую ладонь. Крошечное существо недоверчиво, но все же потянулось к ней, обнюхивая прокуренные пальцы.
- Он к нам сегодня пришел, мы хотим его сдать в приют, - обернулась на голос девушка, которая расставляла газировку по полкам.
- А можно я его заберу? - подняла голову Тредгуд, по-детски сверкая карими глазами. Она давно мечтала завести дома какую-нибудь живность, но Клео никак не соглашался, утверждая, что они слишком редко бывают дома, но Джин прекрасно знала, что он не выставит на улицу бездомного котенка.
- Да, конечно, - меланхолично ответила девушка и продолжила расставлять бутылки в магическом, только ей и маркетологам известном, порядке.
- Тебя будут звать Крекер, - Джин самостоятельно приняла важнейшее за последние месяцы решение и подхватила на руки теплое, пушистое существо. Девушка распахнула пальто, устраивая котенка под толстой шерстяной тканью, и запахнулась назад, скрывая крошечное существо от посторонних глаз и холода, который попытается до него добраться, стоит Тредгуд только покинуть магазин, а пока она шла к кассе прижимая к себе и ужин, и малыша, а заодно и бутылку вина, выбранного по красивой этикетке и никак иначе.

Гарри Робертсон опаздывал на собрание совета директоров. Он жил в вечной спешке и, кажется, все равно не успевал жить. Он не успел поставить зимнюю резину, а ночной снегопад оставил на улицах его родного города скользкий наст, на котором его новенький Рено постоянно буксовал. Мужчина отвечал на телефонные звонки и писал гневные рассылки сотрудникам, поглядывая на часы и злился еще больше.

- Крекер, постой! - до дома, до той самой квартиры, что они создавали своими руками только для себя, до той квартиры, чьи стены стали свидетелями беззаботного, юношеского счастья воплотившейся в нечто большее первой серьезной влюбленности или, может, уже тогда робкой, словно молодой росток, любви, так и хмурых дней, когда эта любовь, казалось, погибла и сгорела дотла, оставалась всего пара кварталов, но бойкий котенок вертелся под пальто и, наконец, выскользнул прямо на проезжей части, где, коснувшись лапами земли, рванул в сторону.
- Крекер! - настойчиво звала его Джин, преследуя черное пятно на пустынной дороге, но кот имел собственные планы на этот вечер, а потому бежал зигзагами по проезжей части. Джин поскальзывалась на утрамбованном колесами насте и наклонялась, протягивая мгновенно замерзающие пальцы свободной руки к непоседливой тушке, но котенок ускользал. Она подняла голову ровно в то мгновение, когда машина с легким заносом вылетела из-за поворота. Она  вдруг узнала, как останавливается время, растягиваясь до пределов, но даже так никак не успеть вспомнить самое важное, лишь успеешь понять, что опоздаешь на ужин и попытаться отвернуться, машинально подставляя спину и закрывая собой бутылку вина с самой красивой этикеткой, какую только можно найти в магазине.

Когда Гарри все же заметил случайного пешехода, он выругался и вжал педаль тормоза в пол, но инерция была против его гладкой резины. Темное пальто, в которое было закутано тщедушное тело, вмиг превратившееся в мешок с костями, влетело в лобовое стекло, оставляя цепочку трещин. Рено все-таки остановился, но Гарри боялся выходить из машины и подходить к лежащему в трех метрах позади телу, вокруг которого плавно расползалось алое, с синеватым оттенком вино из разбившейся бутылки, которую так и не удалось сохранить.

Отредактировано Idgie Threadgoode (24.11.2016 22:59:44)

+1

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Ему всё ещё слышался этот больничный запах. Пока ехал в такси до дома, пока поднимался по лестнице на нужный этаж. Открывал дверь и заходил в квартиру. Наверное, этот запах уже въелся в кожу, в одежду. А может, просто облепил мутной плеткой лёгкие изнутри. Мерзко.
Зачем он вообще сюда вернулся? За вещами? Или чтобы отдохнуть? «Мистер Тредгуд, езжайте домой. Её состояние всё равно вряд ли изменится за следующую ночь». И он послушно ушел. Впрочем, он попытался найти в голове, измученной двумя бессонными ночами хоть какие-то причины остаться. Но не нашёл.
А сейчас курил, стоя на кухне, глядя в недра открытого холодильника. Там не было ничего интересного. Остатки завтрака трехдневной давности. Он в то утро проснулся почему-то сильно раньше обычного, повернулся и минут пять смотрел на спящую рядом заново обретенную жену. Думал, наверное, что она проснется от его взгляда, улыбнется. Или, наоборот, нахмурится и скажет что-то типа: «любишь смотреть на спящих девушек, чертов извращенец?» а потом всё равно улыбнется. Но она не просыпалась, сопела немного простуженно (а что ещё ожидать, когда шляешься зимой всю ночь, голося русские песни?), так что Клео решил, что наблюдать за ней идея, конечно, благородная, но одними томными взглядами сыт не будешь. И поэтому тихонько встал и ушел добывать мамонта.
Мамонтом в то утро стали сандвичи, бутылка фиолетовой газировки и большая плитка шоколада с мармеладными мишками. Когда вернулся домой, благоверная всё так же спала, хотя, на проверку, стало ясно, что придуривалась. Закопалась с головой в одеяло и пиналась при попытках поймать за ногу и вытащить из теплого логова.
В конце-конов Тредгуд на это дело плюнул, сказал что-то вроде: «тогда я всё сам съем, а ты сиди», что возымело прям-таки волшебное действие и спустя минут десять, он даже не успел распаковать покупки, на кухне появилась Джин, лохматая, закутанная в большое одеяло.
Всё так же сердито сопя, она забралась с ногами на стул, откуда-то из недр одеяла показались руки, которые сцапали сандвич и зашуршали упаковкой.
Очень живая картинка. Яркая, сочная. Болезненной тоской лизнуло нутро, Клео хлопнул дверцей холодильника, яростно потушил сигарету в пепельнице. А потом снова открыл, достал остатки сандвичей и выбросил в мусор. Сцепил руки замком на затылке, уставившись в окно.
Случайность. Никто не виноват. То есть, виноваты оба, и тот испуганный мужчина, мечущийся по коридорам больницы в помятом костюме и та, лежащая на больничной койке за двухстворчатыми дверьми. Виноваты оба. Но почему-то Клео чувствовал, что виноват он один. За то, что сейчас он здесь, смотрит на город, курит, дышит. За то, что не смог предотвратить. Сколько всего он не мог предотвратить? И это тоже. И тут он виноват.
Она жива, но не приходит в сознание. Переломы, впрочем, ими не испугать. Внутренние ушибы. Она жива, самостоятельно дышит, но только никак не может включиться. Открыть глаза, улыбнуться. За эти двое суток никаких улучшений. Состояние стабильное, средней тяжести. Ничего нового. И что будет – неизвестно.
Новая закуренная сигарета. Опустился на пол, подтянув к себе колени. Глаза слезятся от дыма, вроде как. А ещё трясет, наверное, от усталости. А может, от чувства беспомощности. Он мог бы просидеть у её кровати ещё столько же, и больше, и столько, сколько потребуется. Но его выдворили. Отправили отдыхать. Отрезали возможность сделать хоть что-то. Хотя, что он мог сделать.
Ещё минут через сорок, когда минуты уже не могли делиться на количество выкуренных сигарет, Тредгуд, тяжело моргая, затушил последнюю за этот вечер и, уронив голову на согнутые руки, так и уснул. Выключился.
И, наверное, проспал бы гораздо дольше, если бы не телефонный звонок.
Хриплое «алло», мозг только только начал просыпаться, отчаянно этому сопротивляясь. На том конце провода мама, интересующаяся, волнующаяся, заставляя систему быстрее включаться, подскакивать на ноги, возвращаться в реальность, где любимая женщина в больнице.
Ответы на вопросы о состоянии, улучшениях, тихие всхлипы и обещание обязательно навестить невестку в больнице. А после – проверил телефон на наличие попущенных вызовов и облегченно выдохнул, когда их не обнаружил.
В душ, переодеться, а потом обратно в больницу. В мессенджерах, где чатились все знакомые было непривычно тихо. Впрочем, до их болтовни сейчас Клео не было никакого дела. Макс прислал смс, ещё в шесть утра, удивительно, что только единожды. Набирая сообщение, Тредгуд чуть не пропустил свою остановку.
И снова белые стены. Белые двери. Белые и зеленых халаты. Оповещения по громкой связи, чьи-то родные. Утренняя суета, обходы, таблетки, процедуры. Он поднялся на второй этаж, дошел до нужной палаты. Дождался, когда подойдёт доктор, которого за пару минут до этого попросил вызвать по причине его прихода.
И нет, за ночь ничего не изменилось. Всё ещё без сознания. И да, конечно можно пройти и посидеть.
На жену было страшно смотреть. И страшно чувствовать внутри свою злость. На себя, на ситуацию и даже на неё.
- Иджи, давай вот без этого, а? – беспомощно зашептал, осторожно определяя её пальцы поверх своей ладони. – Ну нормально же общались, что ты начинаешь? Развестись не успели, а ты снова что-то учудила. Послал же бог жену.
А она молчала. Размеренный писк приборов, какие-то показатели, наверное, давление и сердцебиения. Медленно поднимается и опускается грудь, а значит – дышит. Он гладил её пальцы и смотрел, как она дышит. И даже, наверное, слышал за всем этим писком приборов, её дыхание. А может, казалось, что слышит, но ни в коем случае не разрешал себе об этом думать, потому что тогда перехватывало дыхание у самого и хотелось сильно сжать её руку. А так нельзя, ведь на пальцах прикреплен какой-то датчик, наверное, очень важный и повредить его ну вот совсем было бы нехорошо. И если бы так произошло, его бы выгнали из больницы и никогда бы не пускали. И он не мог на это пойти, потому как хотел, чтобы, когда его жена очнулась, он был рядом, и дело совсем не в романтике. Просто Клео хотелось, чтобы она сразу по его лицу поняла, что чья-то пятая точка за такую выходку, которая заставила его так переживать, очень пострадает.

+1

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
- Миссис Тредгуд, как вы себя чувствуете? - незнакомое, незвучное имя резало слух хуже, чем яркий свет глаза. Она смотрела на лампу в потолке и пыталась найти в расползающихся исчерна-ярких пятнах, содержащих в себе кроме искрящей черноты весь цветовой спектр плывущих перед глазами ответы на вопросы мироздания.
- Мы позвонили вашему мужу, он скоро будет, - чирикающий голос, каждое слово которого вызывает острую боль в височной доле мозга, заставляет сосредоточиться, зацепиться за слово, о значении которого она догадывалась, но не могла соотнести с собой.
- Мужу? - она разлепляет сухие губы и слышит женский, тихий и хриплый от бесконечно-долгого молчания, голос.
- Я вызову врача, - чирикающий голос превращается в шаги, а те исчезают где-то в коридоре. А глаза все смотрят и смотрят на лампу в потолке, как на единственное постоянство в мире, пока в сознании медленно, но верно начинают появляться мысли. О том, как болят глаза. О том, что болит голова и о том, что к ней обращаются по фамилии, которую она никогда не слышала и обещают привести мужа, о котором она даже не знает. Она закрывает глаза, частично проваливаясь в темноту, где провела так много времени, что темнота потребовала что-то взамен прежде, чем выпустить назад. И плата за жизнь оказалась немаленькой. В ее мир добавляется тиканье часов на стене палаты, жужжание машины, от которой тянутся провода, и размеренный, отсчитывающий свое собственное время, писк.

Вы помните, как вас зовут?

В пространство палаты врывается мужчина. Высокий, взлохмаченный, обросший. Осунувшийся, усталый, с блестящими глазами. Она смотрит на него пристально, пытаясь понять, зачем же он пришел, но эта загадка оказывается слишком сложной.
- Зайка, ты охренела? Если это прикол, то совсем не смешно, - ей, может быть, понравился бы этот голос, если бы он не срывался в попытке отчитать кого-то, кого она даже не знала. Его рука ложится поверх проводов, согревает холодные пальцы, иглу капельницы под тонкой кожей.
- Кто вы? - она забирает руку и прижимает к груди. Она знает, что к незнакомым людям нужно относиться настороженно, но не знает, откуда. Просто знает и все, как знает, что именно так должна выглядеть больничная палата, как все вокруг нее.
- Детка, перестань, - в его голосе скользит мольба, но ей остается только смотреть в карие глаза и пытаться понять, зачем же он сюда пришел. Он кладет теплую ладонь ей на плечо, этот мужчина со впалыми, обросшими щеками, лохматый и помятый, выглядящий едва ли лучше бездомного сейчас, чем пугает ее.
- Пожалуйста, не трогайте меня, - молит в ответ и отворачивается, закрывает глаза, надеясь, что этот кошмарный мужчина уйдет.

Вы знаете, что с вами случилось?

Ее мир состоит из четырех стен и койки, телевизора на стене, который показывает какую-то несусветную глупость, если его включать, и залипающей кнопки на маленьком пульте, которым можно этот телевизор включить, зеленой ширмы, окна и стула. Чирикающей медсестры, двух врачей и взлохмаченного мужчины. Мужа. У него на безымянном пальце металлический обруч, у нее — каменное сердце, что держат две ладони. Но это ей сказали позже, когда она смогла подняться вместе с кроватью, что управлялась с другого пульта. И она послушно надела его на безымянный палец, в угоду улыбки незнакомого, но очень усталого мужчины. Кажется, ему стало от этого легче. Он все пытался взять за руку, а она осторожно выскальзывала из пальцев, не вынося этого теплого прикосновения, не вынося той надежды в щенячьем взгляде, словно он думал, что если будет сверлить этим взглядом ровно между бровей, память непременно вернется.

Вы были без сознания две недели

- Дорогая, ты узнаешь меня? - еще один мужчина врывается в маленький мир, но приходит к ней не сразу, а после долгой, тихой беседы с врачом, что долетала до нее от двери отдельными словами, никак не связанными между собой. «амнезия» «неизвестно» «восстановление» «время» «терапия» «любые средства», она ловила на себе почти беззастенчивые взгляды, ведь этот, очередной мужчина, оборачивался на нее буквально каждые полминуты.
- Нет, - в его волосы закралась седина, она даже почти взяла верх над темными прядями. Он одет в костюм, его шею удавкой тянет галстук. Чирикающая медсестра потом скажет, что у них абсолютно одинаковые носы, но сейчас она смотрит на второго мужчину и силится понять, сколько же ему на самом деле лет. Он зовет ее иначе, не как первый, все чаще Джинни или дочкой, но, кажется, тоже не знает, о чем говорить, только сидит рядом и смотрит на часы, пока у него не звонит телефон, заставляя сорваться и исчезнуть, оставляя больше вопросов, чем ответов.

У вас ретроградная амнезия

Поверх чистой простыни лежат фотографии, которые принес незнакомый ей муж. На них — девушка с прическами всех мыслимых и немыслимых форм и цветов. И одежда яркая на ней яркая, под стать волосам, она все чаще смеется на случайных снимках рядом с такими же счастливыми друзьями. И он сам, не такой усталый, то обнимает, то целует, то стоит в стороне. Цвет волос сменяет другой, и вот они снова рядом, смеются, чтобы к другому снимку стоять в разных концах шумной компании. А дальше поле и шатры, белое платье, костюм, часы и шестеренки в букетах и украшениях, море, облезающие носы, несколько неудачных фотографий последнего времени, сохраненных в телефоне. Она складывает стопку на коленях и тихо благодарит, не представляя, что еще можно сделать, если ей трудно узнать в девушке с цветными волосами себя, а события до или после так и остаются за пределами случайного или не очень кадра, растворившись в кромешной темноте.

Отредактировано Idgie Threadgoode (28.01.2017 01:10:40)

+1

5

У неё были совсем другие глаза. Не такие, как бывает у заболевших людей, не такие, какие видишь у друзей после пьянки. А просто – другие. Тот же цвет, разрез, те же черные пушистые ресницы. Но вот как-то… другие. И в тот первый день, когда она пришла в себя, никак не мог понять, что же в этих самых глазах не так. Искал возможности к ней прикоснуться, даже ругался, тихо и как-то жалобно, потому что осознание того, что случилось, скользкими цепкими щупальцами неотвратимо проникало внутрь. Она смотрела на него, как на чужого. Как просто посмотрела бы на прохожего. Скользнула взглядом, не запоминая. Вот и на Клео Иджи смотрела так же. И это было очень больно. Он никогда не видел такого взгляда. Видел полный злости, страха, обиды, радости, любви, наверное, если так можно сказать, а вот так вот… никогда.
А сейчас смотрит. Уже который день подряд. Не помнит… Кольцо, фотографии, любимая ею его куртка, банки вишнёвой газировки сейчас, а парой дней ранее какая-то неправильное, совершенно неприемлемое удовлетворение, когда она не узнала так же своего отца. Он прогнал это гнилое чувство прочь, а вместе с тем почувствовал облегчение. Что не один он такой, не один, пусть с её отцом у них никогда не было особо крепких и дружественных отношений. А теперь они на одной стороне баррикад. И пока она рассматривала фотографии, он рассказывал ей о каждом запечатленном событии как можно подробнее, поднимая на неё взгляд в надежде на то, что вот сейчас вспомнит, или сейчас, ну вот эту, случайную, смазаную, ты ведь помнишь?..
Не помнила. Ни его, ни людей, что были там же. Не помнила их, когда пришли в один из дней. Кучковались, стояли смущенные, молчали. Даже Макс, а казалось бы, русскому всегда есть что сказать. Пялились на неё, как на диковинную зверушку, пытались улыбаться, но видно, что чувствовали себя такими же беспомощными, как и Тредгуд. Не помогло…
Он тогда выгнал всех, пусть и зло, пусть и накричал почти. После вышел из больницы и извинился. Похлопывания по плечу, ободряющие слова. Остался только Макс – молчать и курить, Клео впервые видел друга в такой прострации.
– Мы доделаем магазин, – такие нелепые сейчас слова, что Клео аж скривился, затягиваясь в последний раз и затушив сигарету. – Это всё, что мы в силах сейчас сделать, друг.
– Хорошо. – делайте что хотите. Хоть по кирпичику всё разберите. – Спасибо.
И обратно в палату, пока не выгонят на ночь домой. Обещали, что ещё пара дней и выпишут. Напоследок слушал врача, брал из его рук какие-то буклеты, в которых была информация об амнезии и рекомендации к реабилитации. «Наполните дом как можно большим количеством памятных вещей, фотографий, мелочей, которые могут стать зацепками для возвращения памяти».
Хорошо. Фотографии. По стенам квартиры. Распечатанные с разных носителей, что приносили друзья. Разные годы, разный цвет волос. Разная Джин. Но всегда – нужная и родная. А ещё эти же друзья притащили кучу всякого барахла, который должен вроде как помочь. Игрушки, украшения, открытки, бутылки с выпивкой, одежда. И ещё кучу всего, из-за чего квартира стала напоминать лавку комиссионный магазин, ломбард и лавку старьевщика одновременно. Вещей было много. А Тредгуду оставалось надеяться, что хоть одна вещь из тысячи заставит Имоджин вспомнить о нём.
В день выписки он забирал её один. Не хотелось толпы, а у её отца были какие-то дела. Но тем лучше. Такси, в котором за время поездки между ними была тишина и сантиметров тридцать свободного пространства на заднем сидении. Пару минут около дома, он показал ей окна их квартиры, придежрал дверь, пропуская в подъезд. А потом открывал дверь, с тяжело бьющимся сердцем и сосущим ощущением под ложечкой.
– Ну, как-то так, – оставляя в коридоре сумку. – Тут мы живём. Мы долго выбирали квартиру. Спорили, как обычно. Долго. А потом выбрали эту.
Странная, нелепая, как считал КЛео, экскурсия. «тут ванна, вот тут у тебя все твои шампуни и прочие штуки. Это, да, это вот туалет, а вот тут кухня, мы ей не особо пользуемся, потому что готовить ты…в общем, я купил нам сегодня поесть, а завра сходим в магазин. Диван, приставка, а вот тут пятно, да, это банку с краской разбила. Целилась мне в голову… да. А вот тут наша спальня. Но я, наверное, сейчас перееду в гостиную. Да. Так будет лучше».
И почему-то именно этот момент кольнул очень больно. Она будет уже здесь, совсем рядом, но не подпустит к себе. Не позволит прижать, поцеловать в макушку. Будет за стенкой, очень близко…
Тредгуд оставил её в комнате, удаляясь на кухню. Вытащил полупустую пачку сигарет, приоткрыл окно. Щелкнул зажигалкой, подкуривая счастливые. Тяжело облокотился на подоконник, глядя на снующих по улице людей. Им всем, по ту сторону стекла, совсем нет дела до маленькой квартирки наверху, где у двоих людей за такой короткий период уже дважды рухнул привычный уклад жизни. Точнее… это пару недель назад их было двое. А сейчас он остался один, слепо верящий, что сможет вернуть обратно такое нужное «мы».

+1

6

У ее клетки — четыре неровные стены. Фактурные, покрытые краской, обклеенные фотографиями и помятыми на уголках постерами с автографами. Она не помнит песен тех, чьи размашистые подписи отметили их же афиши, не помнит людей на фотографиях. Головная боль приходит волнами: в прилив невозможно думать, приходится только сжимать одежду, которая вроде бы подходит ей, хвататься за ручки шкафа, за цветастый клетчатый плед, за спинку стула или бортик дивана в надежде, что от этого судорожного жеста закончится эта отвратительная пытка. Но голова болела все сильнее, словно память старалась вернуться, но не могла, а оттого подавала сигналы.
У ее клетки есть окно. Она смотрит на улицу, где скользят пешеходы, чьи голоса приносит прохлада зимнего воздуха, она же приносит запах бензина и иногда уличной еды. Эта картина похожа на киноленту, за ней можно смотреть бесконечно. На той стороне окна люди знают, куда и зачем им идти, знают, откуда они пришли и кто их ждет дома. Они знают, где их дом, а потому смеются и громко разговаривают по телефону.
Из ее клетки нет выхода. Кажется, здесь есть дверь, но из нее не выйти. Она пыталась несколько раз, но не знала, куда ей идти. Бессмысленно бродила по городу, не узнавая витрины места, где, по словам тех, кто заходил в клетку, она провела всю свою жизнь. Каждый день был похож на экскурсию. Долгие прогулки с экскурсоводом, который словно рассказывал об истории города, только у человека, фамилия которого была в ее документах, были рассказы о жизни. О его жизни с женщиной, которую он, кажется, даже любил. Он пытался взять ее за руку, но она неуверенно прижимала ладонь к груди и качала головой. Его рассказы проходили мимо ушей, как проскальзывают сухие факты, произнесенные гидом в микрофон. Рука сильнее сжимает проклятую трость, без которой пока невозможно ходить — мышцы не держат тщедушное тело, вдруг оставшееся без наполнения, опустошенное, как темные глаза в треснувшем зеркале над раковиной.
Помнишь, мы часто сидели в этом кафе?
Нет.
Давай зайдем, купим твое любимое мятное мороженое? Когда-то у тебя были волосы такого же цвета.
Мороженое ей и правда понравилось, за мятный привкус и цвет, которым девушка долго любовалась на ложке. Она даже сжевала мятный листок, который принесли поверх этих ярко-зеленых шариков, пряча глаза от выжидающего взгляда. Нет, от этого вкуса ей совсем не стало лучше и память чудесным образом совсем не вернулась, поэтому нужно снова возвращаться «домой», в клетку четырех стен и невозможности вырваться, ведь идти все равно некуда.
Бесполезная информация, которой ее стараются  отпечатывается в сознании, как строки не самой хорошей книги. Ее сердце бешено стучит в новой панической атаке. Все смотрят на нее и ждут, что она что-то вспомнит, а ей приходит в голову жуткая мысль, что она не может вспомнить ничего только потому, что все вокруг нее — фикция, ее обманывают. Подделали все фотографии, что ей показывают, подсунули мужчину, которого она никогда не видела в жизни и чего-то ждут. Она чувствует себя частью ужасного, огромного обмана, отвратительного эксперимента, за которым следят невидимые люди и которые все ждут и ждут результатов.
Однажды утром она приходит на запах сигаретного дыма. Такой навязчивый, запутавшийся даже в волосах и смотрит на две разные пачки сигарет, в одной из которой лежат цветные.
- Я курю? - она нахмурилась и посмотрела на мужчину у окна. Тот неуверенно кивнул и поднес огонек бензиновой зажигалки к кончику ее сигареты. Горький дым непривычно дерет горло, ее сгибает приступом кашля. Она все же затягивается еще раз, знакомым, заученным вдохом наполняет легкие дымом. Голова плывет, а ноги становятся будто ватными — она прислоняется к холодному стеклу лбом и смотрит на улицу, где тысячи людей следят за проклятым экспериментом.
Кухня была полна сигаретного дыма и переполнена мужчиной, который откликался на имя Макс. Он был громким и много смеялся. Исхудавшее, осунувшееся и уставшее лицо того, которого называли ее мужем, изредка озаряла та же самая улыбка, но она мгновенно гасла, стоило ему перевести взгляд на нее.
Макс тоже начинал хмуриться, а потом вытащил гитару, заявив, что он не подписывался на гробовую тишину и начал что-то играть, сбивая пальцы о струны в яростном бое.
- И дождь... Сквозь плащ и капюшон, и пробегает дрожь, и страшно и смешно, - вдруг вторила смутно знакомым словам, значения которых понимала лишь вскользь на середине третьей песни. - И тесно облакам, и кругом голова, - она закрыла глаза и запрокинула голову, выпуская сигаретный дым в потолок.
- По буквам, по слогам возьми мои слова... - набрала полную грудь воздуха, - и брось к ее ногам, - в полный голос, громко, срываясь на хрип.

+1

7

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Каким-то утром, проснувшись от шорохов в квартире, Клео вдруг подумал о том, мог бы он влюбиться в эту женщину, которой сейчас стала его жена. Если бы они познакомились сейчас, а не так много лет назад. Если бы он сам потерял память, смог бы вспомнить её? И с одной стороны нутро бунтовало против таких мыслей, в голову отчаянно лезло согласие, что да, конечно бы он смог её полюбить, потому что это явно всё не просто так, что она одна такая невероятно особенная и что нельзя это всё стереть из памяти. А потом на смену этим мыслям, пока садился, свешивая ноги с дивана, растирал лицо, пришли мысли другие, о том, что мозг штука загадочная, непонятная и если уж вдруг что-то из её стерлось, то сделать бэкап очень сложно. Уж он-то знает, изучил за эти дни все буклеты, статьи в интернете, прогнозы и предписания врача.
А потом, когда они снова встретились на общей территории с Джин, посмотрел на неё с другого угла обзора. Как на незнакомку. Минут, эдак, десять, у него даже получалось смотреть на неё, как на незнакомого человека. И вдруг понял, что он не узнаёт её жесты, не узнает голос, не узнаёт... Её. И стало так страшно, что затряслось всё внутри. Потому что в этой женщине не было той девчонки, которую он полюбил. Которую поцеловал, поклялся защищать, которую увёл под венец. Как же так вышло, как же так получается, что вроде тело одно, мозг один, а вот на тебе, в этом во всём не получается найти то, что всегда было таким необходимым.
К черту, к черту такие мысли. Это она, его жена, его друг, его любимая женщина. И он обязательно отыщет её. В этих незнакомых жестах, интонациях, за равнодушным взглядом.
Разозлился. Страх ушёл. Нельзя так думать, Клео. Нельзя сдаваться. У тебя есть друзья, семья, а у неё? Тысячи снимков, другая, забытая жизнь и он. Хотя... что он, она его не помнит. Ничего. Вспомнит.
И, в общем-то, на этот квартирник он сначала не решался, потому что, казалось, люди будут её пугать. Тредгуд даже созвонился с врачом, но док дал добро. 
Вот и сидят, шумят, смеются. Макс, как на иголках, злой и раздраженный дремлющем в квартире отчаянием. Гитара, бой, прокуреный голос. Клео спрятал усмешку, узнавая песню. А потом как водой окатило. В незнакомом женском голосе, всего лишь на миг, но мелькнули те самые ноты. Надрыв. Он обернулся на Макса, встретившись с ним взглядом, подбодренный удивленным взглядом и улыбкой, подхватил песню, стараясь не смотреть на Джин, не смущать, но желая, чтобы она услышала строчки, услышала тепло, что он вложил в слова:
- Скажи, что я её люблю,
Без нее вся жизнь равна нулю-у-у

Вдруг понял, что это действительно так. Что он так часто ломам их дружбу, уходил, пропадал, был слишком далеко, что сейчас, подошедший к ней так близко, потеряет без неё всякий смысл вообще быть. И никто не говорит про подростковые страдания, нелепые суицидальные шоу в ванной. Здесь всё иначе и гораздо глубже. Серьёзно так, по-взрослому.
Клео понял, что просто не хочет быть без неё. Не хочет. И если потребуется, он заново разрушит все её стеночки. Подойдёт к ней вплотную. Потому что иначе уже никак.
А на утро, после гостей, после шумных песен, после того, как проводил гостей и вернулся в гостиную, долго ворочался, но всё же уснул, пришла другая мысль. Заставившая Тредгуда курить несколько сигарет подряд, пить остывший уже горький кофе, и думать. А вдруг это просто шанс начать для неё всё заново? Вдруг это всё Вселенная, Провидение или на что там принято ссылаться? Разве он такая уж хорошая партия для молодой женщины? У него нет ни достойной работы, ни образования, ни влиятельной семьи или друзей. У него нет ничего такого, чем современной девушке стоит дорожить. К чему стоит возвращаться. Тогда его желание разбудить в этой женщине ту, свою любимую, не что иной как эгоизм. Боязнь потерять то, что никогда, по сути, ему не принадлежало, как не может один человек принадлежать другому, потому что рабство как-то давно отменили. И что если это опять же, Вселенная или кто-то там, даёт им обоим понять, что ничего хорошего, ребятки, из этого не выйдет. Вам уже было сказано не единожды, что не выйдет, я столько раз вас разводила в стороны, а вы...пришлось прибегать к таким методам.
Он настолько сильно зацепился за эту мысль, что когда Джин всё же, наконец, появилась на кухне, немым кивком поздоровавшись с ним, потушил недокуренную и вышел из квартиры. Нет, на пороге он спросил, не нужно ли ей что-то в магазине, но получив отрицательный ответ, убрался прочь.
В магазин ему, по сути, не так что прям нужно было. Но шатаясь между полок в зале, вертя в руках то одну коробку, то другую, он вертел в голове эту мысль, которая его не отпускала. А что если это всё на самом деле так?..
Что тогда?..
Полный пакет неизвестно чего, отрешенный вид, застекленевший взгляд. Клео шел домой, взвешивая решение между "уйти и дать ей возможность начать жизнь сначала" и "вернуть любимую женщину", как вдруг до его слуха донесся чрезвычайно громкий и требовательный писк, откуда-то из подворотни. "Ещё чего не хватало", подумал Тредгуд, впрочем, может быть, именно этого и не хватало?
Он вернул с привычного маршрута. Окунулся в амбре заполненных мусорных баков и факта того, что подворотнями пользовались как туалетом.
Несмотря на то, что было утро, света здесь было недостаточно, чтобы рассмотреть все отчетливо. Но хватило для того, чтобы увидеть, как из-за бака к нему навстречу бросается сгусток темноты. Выгибается дугой и вприпрыжку улепетывает куда-то за коробки.
Клео раздумывал несколько секунд. А потом поставил пакет на асфальт и кинулся за комочком.
Через пятнадцать минут, когда с помощью собственной находчивости, скорости и, как говорит Макс, чьей-то матери, черный комок был пойман и оказалось, что это ребёнок кота. Шипящий, вонючий и ужасно громкий.
Можно было бы, в общем-то, отпустить его обратно. Но во-первых, всё же жалко потраченного времени. Во-вторых, Тредгуд всё же начинал учиться на ветеринара. А в-третьих, может быть, это действительно поможет? Правда, черт его знает как. А если не поможет, то он уйдёт в закат с котом. Всё же, это увлекательнее, чем в одиночку.
В общем, сунув живность за пазуху, подхватил пакет, Клео вернулся домой, около двери уже понимая, что доставать ключи и открывать дверь ему неудобно, потому что кошачий ребёнок как-то отчаянно противился попыткам двуногого заставить его начать жить как все приличные коты. Пришлось звонить и когда через несколько минут Джин всё же открыла дверь, сунуть ей орущего котёнка:
- ты давно просила меня завести какое-нибудь живность, я подумал, что мы можем начать с кота.

+1

8

- Крекер... - ее виски сжало острой болью, когда она увидела огромные жёлтые глаза кота, которого принес Клео. Обрывки воспоминаний вились в голове, причиняя невероятные муки. Она пыталась ухватиться хоть за одно из них, но не могла поймать ни одного.
Бутылка вина с красивой этикеткой, к которой долго примерялась и не могла вспомнить, из какого винограда его делают и какое оно на вкус, в чем разница между ним и соседним, но все же не вспомнила, хотя ее учили и рассказывали, и даже давали пробовать хорошее вино старше ее самой, и решила взять самое красивое. Она не помнила, зачем ей была эта бутылка вина, но помнила бутылку. Помнила эти глаза, что смотрели на нее всего секунду, а потом черный комок шерсти убежал куда-то вглубь квартиры, такой непривычно-чужой, словно она попала сюда в первый раз две недели назад.
Она вспомнила бумажный пакет, в котором был ужин, вспомнила какая там была еда и как она хотела накормить кота курицей из их любимого ресторанчика. Вспомнила, как несла его за пазухой и как он вывернулся из рук и побежал прямо на машину, вспомнила оглушающий сигнал... И снова темнота. Джин пошатнулась и судорожно вздохнула, пытаясь поймать стену рукой.
- Я... Он... - она судорожно хватала ртом воздух, пытаясь справиться с мигренью.
- Я несла его домой, - она до сих пор не могла связать в памяти понятие дом и эту квартиру, но знала, что несла его домой.
- И он выпрыгнул на дорогу, и... - Иджи буквально стекла на пол и закрыла лицо руками.
- Тебя будут звать Крекер... - тихо повторила собственные слова и задохнулась от воспоминаний.
Он попытался помочь. Потянулся теплом и участием, этот добрый к ней незнакомец, что звал ее женой, теплой шершавой рукой коснулся плеча, от чего Джин вздрогнула и подлетела, замотала головой, растрепала этим жестом темные волосы, а потом и вовсе ринулась прочь, прячась в спальне, куда он по негласному соглашению не заходил без необходимости. Из под ее ног кот бросился куда-то и исчез, а девушка упала на кровать и уткнулась лицом в подушку, где уснула через пару часов в позе эмбриона, прижав к груди исцарапанные котом руки.

-Постой, преодолевший страх, пропавший под водой, затерянный в песках...
После паузы, как после падения, старые аккорды, но другая интонация
- Нарисовавший круг, дай пять в последний раз: неуловим для рук, невидимый для глаз.
- Я превращаюсь в зву-ук.
Растворяясь в этих словах, старась по-настоящему с ними слиться и исчезнуть, уйти к потолку вместе с табачным дымом
- Скажи, что я ее люблю.
Она случайно подняла глаза и встретилась глазами с человеком, которого называли ее мужем.
- Без нее вся жизнь равна нулю.
Она выдержала этот взгляд совсем недолго и снова опустила глаза, уже не в силах закончить припев
- Из-за нее вся жизнь равна нулю...


- Мне нужно уйти по делам, - из коридора говорит Клео, пока Иджи ползает по полу и разыскивает меховой клубок под диваном.
- Ага, хорошо, - бормочет девушка и ногтями стучит по полу, пытаясь привлечь внимание кота и выманить его оттуда. Дверь хлопает где-то в коридоре и Джин благополучно об этом забывает. Ей все же удалось выманить кота и поиграть с ним, но стоило ей привстать, как Крекер снова забился в угол. А дальше - всего лишь обычный день человека, что изолирован от общества. Фильмы, которые казались знакомыми, где каждое слово можно было угадать, книги, наугад вытащенные с полки, и снова что-то знакомое.
- Я это читала? - спросила пустоту и поняла, что одна дома. За окном была холодная темнота, на часах - уже второй час ночи, а Клео все не было. Паника подступала к горлу и мешала дышать. Джин думала, что делать и поняла, что у нее нет мобильного телефона, ничего. Она не знала, где ее муж, не знала, куда он может пойти и где может быть. На короткое мгновение она представила, что будет, если она так и останется с обрывками воспоминаний в одиночестве. Она накинула куртку на плечи и бросилась на улицу в поисках хоть кого-нибудь, кто мог бы ей помочь.
- Простите, можно я позвоню мужу? - взмолилась случайному прохожему на улице и получила телефон. Она начала набирать номер телефона, но... Не смогла его вспомнить.
- Простите, я не помню номер, - она сжимала чужой телефон, понимая, что пальцы должны знать знакомые движения, но они никак не вспоминали. Телефон все же вырвали из ее рук, ругая на чем свет стоит городских сумасшедших. А она металась по улицам, пытаясь понять, куда ей нужно бежать. Останавливалась, курила, а потом снова шла куда-то в надежде понять, куда именно ей надо. Но так и не смогла. Ещё через час она сидела на крыльце из дома и, подняв голову, вдруг увидела мужа.
- Клео! - она в первый раз назвала его по имени (раньше обходилось без обращений и без прикосновений, изредка было "хей" или "привет") и бросилась навстречу, машинально обхватывая шею и прижимаясь всем телом к Тредгуду так, что он мог почувствовать биение ее сердца сквозь клетку ее ребер. И, стоило ему обнять ее тоже, она замерла и стояла так пару мгновений, стараясь справиться с тем, что сердце маленькой птичкой колотиться в груди.
- Я так боялась, что ты не вернёшься... - шептала она мужчине на ухо.
- Я так боялась, что останусь одна... - этот первородный ужас перед одиночеством в незнакомом городе, в абсолютно чужом мире был куда сильнее других эмоций, а Тредгуд был единственным мостом к ее старой жизни. Тем, у кого должны были быть ответы.

Отредактировано Idgie Threadgoode (16.07.2017 14:07:37)

+1

9

Это невозможно приятное чувство забилось под рёбрами, когда она заговорила. Забилось в сердце, забилось в горле, забилось в животе. В голосе её, тихом шепоте, Клео услышал то, что желал услышать больше всего — воспоминания. Она вспоминала. И подался к ней всем участием и теплом, что смог собрать. Но она ускользнула, а вместе с ней ускользнула из него тепло. Жгутом скрутило внутренности, отчаянием. Даже вокруг стало холодней. Тредгуд не пошёл за ней, не стал ломиться в дверь и требовать вспоминать дальше. Хотя на самом деле этого очень хотелось. Растрясти её за плечи, чтобы она вспоминала дальше. Но этот порыв был заглушён пониманием того, что его отчаяние ничего не даст. Ни-че-го. Только напугает и сломает то хрупкое понимание и привыкание их друг к другу. Так что время готовить ужин, или что там… просто готовить. За всеми этими переживаниями никто не отменял того, что нужно всё же что-то есть.
Всё пригорало, Клео был где-то очень далеко от сковороды и тушащейся на ней курицы с овощами. Где-то очень, очень далеко. Где мог ругаться, кричать, посылать провиденье с его намёками подальше и желать, желать, желать, чтобы всё наконец-то закончилось. Чтобы всё закончилось, как страшный сон, чтобы он проснулся вдруг однажды не на диване, а на кровати, повернулся и притянул к себе любимую женщину. Вдохнул запах её волос, который может пахнуть жвачкой, «потому что жвачный шампунь эту круто, глупая ты башка, Клео!»
Он выключил плиту, выудил из кармана телефон и набрал номер. Придерживая трубку плечом, подошёл к окну, отмечая, что уже темнеет.
— Макс, я приеду? Нет, никаких изменений. Просто надо проветриться. Ага, хорошо.
Уже выходя из квартиры он вдруг понял, что бежит. Бежит с поля боя, потому что вдруг сегодня вести войну. Проиграл ли бой? Возможно. Но сейчас нужна передышка, пусть ничего такого не произошло, пусть наоборот случилось что-то хорошее. Но, видимо, именно это хорошее стало тем страшным ударом, который выбил дух.
Друг встретил с початой бутылкой, прокуренный и помятый. Удивительно, но один. И вроде как они впервые за очень долгое время смогли посидеть вдвоем и потолковать так, как могут разговаривать только старые друзья. Клео не пил, потому что не хотелось затмевающих сознание зелий. Но много курил. А захмелевший Макс вдруг расчувствовался, всё цеплялся за Тредгуда и почему-то просил не бросать Имоджин. Не оставлять её. Такие глупости почему-то вызывали улыбку и злость, но злиться на пьяного друга последнее дело, поэтому Клео поклялся на принесённой виниловой пластинке Битлов, потому что «именно тут ваша песня, ты ведь помнишь её? Помнишь, мы её тогда ещё пели. И пусть Иджи её не особо любит, ик!, это ваша песня!». И он клялся, улыбаясь, клялся в том, что всё ещё любит, в том, что никогда не бросит. В том, что всё будет хорошо, чего бы этого не стоило ему самому. Он сделает всё, что потребуется.
А время бежало к ночи, пряталось в темном бархате неба, считало звёзды. И раньше он бы уже не мог держать в руках раскалённый от звонков телефон в руках. А сейчас этот холодный кусок пластмассы и металла лежал на столе, мигая иногда экраном, сообщая, что села батарея. В приоткрытое окно заползал холодный воздух, мешался с дымом. Макс начал клевать носом, прижимал к голой груди (где-то с час назад ему стало жарко) пластинку, на которой Тредгуд поклялся на бросать жену. Посидев ещё немного, Клео вытащил из пальцев русского так и не закуренную сигарету, а самого друга оттащил в комнату, хотя он и сопротивлялся, убеждая заплетающимся языком, что готов ещё сидеть хоть до утра. Спи уже, товарищ. Спи.
Кухню (вот что за русская привычка, а?) привёл в более-мене порядок, оставив на грязной, сложенной в раковину посуде записку с пожеланием доброго утра и информацией о том, где спрятана банка пива. И ушёл, захлопнув дверь. Разговор с Максом помог, вроде как. Это не точно.
Руки мёрзли без перчаток, Клео прятал их в карманах, потому как вышел из такси за пару кварталов, решив прогуляться. Мыслей толковых так и не появилось, но зато дышалось морозным воздухом довольно легко.
Он услышал своё имя — будто оклик откуда-то из прошлого. Целая палитра чувств вылилась на него где-то втури под рёбрами. Окрасила каждый последующий удар сердца в свой цвет. В красный — любовь, во всеобъемлющую любовь его к этой женщине, пусть она его не помнит, пусть. Это неважно. Он её любит. В золотистый — нежность, которая затопила его, стоило Джин приблизиться и обнять, а ему — подхватить её в ответ. В темно-синий — сострадание. К ней, к её страху. И в его словах оранжево-радостное золото:
— Я тебя не брошу, — шептал в ответ, втягивая запах её волос, пусть они не пахли жвачкой. И не отпускал, наслаждаясь близостью, а это уже зелено-голубой, красивый и нежный. — Я никогда тебя не брошу, Джин. — Прикрыл глаза и прижал её к себе сильнее, чем можно было. — Даже если весь мир рухнет, я буду тебя защищать. Всегда. Потому что ты моя принцесса, а я твой дурацкий дракон.

0

10

Шаг секундной стрелки отдается в висках, сердце повторяет этот ритм. В квартире в это предрассветный час очень тихо — она изредка слышит как начинает негромко сопеть незнакомый мужчина, который есть на каждой фотографии, разложенной на полу. Она смотрела на них ночью, пока не видел Клео, и пыталась вспомнить хоть что-то. Пыталась искренне, до головной боли, до расплывающихся цветных пятен перед глазами от оттенков ее же собственных волос.
Каждую ночь, раз за разом, она пыталась вспомнить собственную жизнь, но не могла. Хотела сделать приятное мужчине, который смотрел на нее уставшими, темными глазами и все ждал, когда она скажет что-то важное, что-то знакомое им обоим, а она не могла, и оттого у нее еще сильнее начинала болеть голова.
Но он все равно оставался чужим, словно каждая из их совместных фотографий — искусный монтаж и в памяти не просто ничего нет, но и быть не может.

Хрупкие, худые плечи била крупная дрожь, которую не могут унять даже мужские руки. Осенняя куртка Клео — единственное, что она успела ухватить, когда бежала на улицу, не спасала от пронизывающего холода и страха, лишь невыносимо пахла апельсинами и табаком. Так сильно, что кружилась голова.
У нее уже давно не гнулись красные пальцы, чернота волос покрылась инеем от дыхания, которое грозило совсем скоро не превращаться даже в пар, а слезы ужаса будто замерзали на кончиках длинных ресниц, пока она смотрела в припорошенную белым снегом черноту, разбавленную рыжими пятнами замерзающих не меньше ее самой фонарей.
- Клео... - она дышала им им: в привычном запахе слишком много сигаретного дыма и привкус алкоголя, но ей все равно и совсем не хочется знать, где он был — ведь он вернулся, а это — важнее всего остального. Она спрятала лицо в его плече, царапая кожу о  жесткую ткань пальто, растопила щекой колючие снежинки и зажмурилась, растворяясь в его голосе. Голос, за которым она сможет следовать в зазеркалье, где можно найти свои воспоминания. Голос, который всегда успокаивал, который шептал ласковые слова в самую макушку маленькой незнакомой девчонке в дымном баре, полном разношерстной, разноцветной молодежи, такой пугающей и такой притягательной тогда.
- Дурацкий дракон, который очень плохо выполняет свое обещание, - ворчит на него слегка обиженно, вспоминая, как он  столько раз ее оставлял, вспоминая его ужасных девушек и... И первый поцелуй где-то среди громкой музыки, и ночь на неудобной скамейке в камере и то, как ее оттуда, пропахшую табаком и алкоголем, забирал отец.
- Вообще все свои обещания плохо выполняет, не может даже вовремя вернуться, - она выпрямляется на мгновение и прижимается щекой к его небритой щеке и почти отскакивает от мужа, уколовшись о его замерзшую, ужасную бороду.
- Ты бреешься когда-нибудь, придурок? - и глаза мгновение сияют почти детской хитростью, хотя губы уже абсолютно синие, совсем не в тон к алым, обледеневшим рукам, а потом она снова начинает крупно дрожать.
Клео забирает ее в дом, так же остывший от открытого окна, закрывает все окна и двери, включает печку и растирает плечи, дышит на обледеневшие пальцы, трет колючей шерстью щеки, прижимает к себе и зовет дурочкой, все пытается унять ее дрожь всем, чем только можно, и горячим чаем, и крепким алкоголем, коим она пахла уже вся после растираний, но она все равно дрожала, несмотря на несколько одеял и чашку теплого чая. Чай, кажется, мгновенно стынет от ледяных пальцев, становится невыносимым и царапает горло.
Она идет, замотанная в два одеяла, крадется на кончиках пальцев, как балерина, по темноте давно уснувшего дома. Кот забился куда-то в угол и не показывался уже час после того, как похрустел сухим кормом где-то в темноте, дышит тяжело, но старательно пытается не шуметь. Приходит в гостиную и долго смотрит на спящего мужа, лицо которого освещает рыжий свет из окна, а потом шепчет:
- Мне холодно, - переминается с ноги на ногу, пока он открывает глаза и соображает, что происходит, а потом забирается к нему на узкий диван, прижимается хрупкостью обледеневших лодыжек и запястий к его теплу, пока он обнимает и укрывает всеми одеялами, что она на себе принесла. Он шепчет ей на ухо что-то ласковое, что она уже не слышит, проваливаясь в долгожданный тревожный сон, в котором воспоминания обретали причудливую форму и переплетались в диковинные события.

0

11

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Клео боялся захлебнуться в этом невообразимом калейдоскопе чувств, которые захлестнули его. От этой близости, от её слов. Казалось, что счастье сконцентрировалось в одной точке под сердцем, стало таким плотным, что его можно резать, но вместе с тем — было везде, пропитало воздух. Щипало глаза, тянуло улыбку и колотилось, колотилось под ребрами. Как и страх. Страх, от которого хотелось выть, прижимать к себе любимую женщину и бояться, что она оттолкнёт.
А потом тащить её домой, торопиться, бояться упустить эти минуты близости, понимания, крупицы призрачной жизни их совместного прошлого, которые вдруг показались под уже вечным туманом, что стелился в их доме.
Он упивался прикосновениями к ней, каждое движение — невинное, лишенное подтекстов, но такое… близкое, отдавалось внутри него восторгом, а ещё желанием, жадностью, ему хотелось, нет, ему требовалось прикасаться к ней ещё и ещё. В заботе, нежности, простом человеческом тепле. И вместе с тем, он держал перед собственным пониманием факт того, что это только первый большой шаг. Потому что… потому что это не озарение. Клео понял это, когда только зашли в квартиру. Она не вспомнила всё окончательно. Но уже кое-что — это очень много. Тредгуд не стал заострять внимание, а просто наслаждался тем, что может позаботиться. Согреть. Наконец-то прикоснуться. А потом, укутав, оставить в спальне на кровати и уйти, чувствуя, как нутро сжимает горькое сожаление. Но ещё рано, разве он может остаться с ней, защищать её сон.
Оставшись в одиночестве, он улыбался, глядя в окно. Пустеющие улицы, редкие машины. В окне — призрачное отражение самого себя, он видел свою улыбку. Хотелось прыгать от радости. Или сжаться в комок, потому что на самом деле такая вспышка воспоминаний может не значить ровным счётом ничего. Но сомнения и страх он гнал прочь. К чертовой бабушке. Всё будет хорошо.
Он не слышал её шагов, хотя ещё вчера проснулся бы и от лёгкого шороха. А когда всё же приоткрыл глаза от её голоса, сонный, почему-то не сразу сообразил, что происходит и просто подвинулся, освобождая ей пространство. Она оказалась рядом, и несколько секунд Тредгуд думал о том, что делать дальше, что советуют врачи. Мысленно посылая их к черту, повернулся к любимой, обнимая, прижимая к себе, поцеловал затылок и прошептал:
— я тебя люблю, — неважно, слышит она или нет. Было важно сказать. И уснуть. С глупой, но такой счастливой улыбкой.
И по утру лежать, не шевелясь, боясь разбудить и спугнуть ту невозможно важную хрупкость, что была рядом. Она заворочалась, и Клео также повернулся, оказавшись к жене лицом к лицу. Не проснулась, — пронеслось в голове. Это радовало. Он рассматривал её, чувствуя какую-то физическую потребность в том, чтобы её видеть. Чувствовать. Слышать. Быть рядом. Сейчас она — спящая, беззащитная, казалась ему самым ценным сокровищем, которое он может потерять. Страх от этого понимания перемешивался со злостью. И отчаянно, до мышечных спазмов, хотелось к ней прикоснуться. Очертить кончиком пальца линии бровей, коснуться пушистых ресниц и игриво щелкнуть по носу, схватив потом в охапку и не отпускать. Сделай он такое раньше — это превратилось бы в веселую потасовку с применением запрещенных приёмов типа щекотки, щипков за филеи и зацеловывания куда только можно. А сейчас? Он боялся того, что в момент когда она очнётся и увидит его — он поймает её чужой взгляд. Не своей девочки, которой ему так не хватает, а чужой, той незнакомки, что почему-то влезла в кожу его жены.
Поэтому наслаждался моментом созерцания, стараясь вытянуть из него как можно больше, закупорить в груди и хранить. И неосознанно, не отдавая себе отчета, всё же вытянул из-под одеяла руку. Боролся с собой несколько минут, сжав в кулак пальцы.
И не замечал, ну вот хоть убей, не замечал как по спинке дивана крадётся черная клякса. Завихляв костлявыми бедрами, когда под одеялом что-то пошевелилось, но не бросился, выжидая.
А Клео, сосредоточенный на себе, не обратил внимания. И потянулся всё же пальцами к лицу жены, чтобы просто убрать тёмную прядь, упавшую на нос и, вероятно, щекотную. Поправил и когда уже отнимал руку, чтобы вытянуть её вдоль тела, со спинки дивана, без единого звука, но явно будучи полным решимости, бросился пушистый десант. Тредгуд среагировал моментально. Не замечающий крадущегося Крекера, он тем не менее, увидел прыжок кота. Подался резко навстречу, полусадясь и поймав пушистого террориста, благо тот был не сильно больше ладони. И разбудил, скорее всего рывком своим разбудил спящее чудо. Но у него был готов ответ и повинность:
— Я предотвратил нападение, мой генерал, — тихо и виновато, каясь в совершенном и улыбаясь тому, что это утро стало действительно особенным. И желая, чтобы таким же особенным стал весь день.

0

12

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Она шла по огромной каменной зале, стены которой терялись во мраке, как и потолок, к которому уходили готически-вытянутые верхушки стеллажей, тонущие в темноте, собирающейся у потолка. Картина эта была до боли знакома, напоминала что-то совсем близкое, родное. На полках лежали, покрытые пылью, шары с цветным дымом – зеленым, фиолетовым, синим, малиновым, красным. Маленькие, помещающиеся в руку шарики, рядом с каждым из которых была табличка с непонятными цифрами и, иногда, комментариями. Иджи шла вперед, иногда касаясь полок или шаров, от которых кончикам пальцев неуловимо передавалось тепло, и все пыталась вспомнить, откуда ей знакома эта комната. Понимание пришло удивительно быстро – это комната из Министерства магии, в Лондоне. Она опустила голову, и увидела полы черной мантии, чуть подметающей пол, заметила красно-золотой значок со львом на груди. Это удивительное открытие заставило ее еще раз развернуться вокруг своей оси и присмотреться к датам на шариках, заполненных дымом.
Рука сама тянулась к красному шару на полке прямо на уровне ее глаз. Она смахнула слой пыли с латунной таблички и прочитала «Первый поцелуй». Шар, казалось, сам упал ей в руку – и вдруг пришло понимание, что это – ее собственные воспоминания, спрятанные здесь, и их можно очень просто увидеть – там, между две тысячи четырнадцатым и пятнадцатым, стоит огромная каменная чаша, в которой можно увидеть ее прошлое. Она набрала полные руки шаров и поспешила к каменной чаше, надеясь, что уже вот-вот вспомнит абсолютно все, как вдруг весь мир вздрогнул, шары посыпались из рук и с полок, разбиваясь, уплывая от нее навсегда…

И она проснулась. Судорожно вздохнула, словно пытаясь поймать воздух после того, как километры воды над головой сжимали грудную клетку до боли, и резко села прежде, чем открыла карие глаза и попыталась осмотреться. Там, во сне, на нее падали огромные, выточенные из камня стеллажи, дождем сыпались стеклянные шары, что падали на землю и рассыпались на миллион прозрачных осколков, над которыми рассеивались дымкой ее воспоминания и ее жизнь, которую, как ей казалось мгновение назад, она уже нашла и сможет поймать, повторить всего через пару мгновений. Ужас сковал все ее существо: нет, она не боялась смерти, она боялась что вся ее жизнь, спрятанная в этих маленьких шариках, все ее воспоминания, исчезнут и она больше никогда не сможет их найти.
Сердце колотилось так, словно готово было выскочить из груди сию же секунду, и ей понадобилось напрячься, чтобы сквозь шум крови в ушах услышать доклад о предотвращении нападения… что?
Джин с трудом сфокусировала взгляд на собственном муже, а потом и на котенке в его руках, и только и смогла, что выдохнуть имя черного чудища, которое не в первый раз так не вовремя решает сбежать.
- Доброе утро, - пробормотала она и поднялась, убегая из постели мужчины. Она не знала, почему бежит и куда, она просто бежала. Спрятаться на кухне, чтобы долго искать сигареты по всем полкам, даже там, где их просто физически быть не может, и потом найти… Счастливые. Белые, с красным кругом, знакомые до боли – неужели, она давно их курит?
Отточенным движением открыв пачку, Джин вытянула губами сигарету и закурила, втягивая сигаретный дым так отчаянно, словно этот вкус позволит ей вспомнить абсолютно все, что было между ней и тем мужчиной, что остался с котом на диване. Но вместо воспоминаний дым смог лишь потревожить горло и бронхи, вызывая лишь хриплый, надломленный кашель вместо желаемого.
Она все реже бежала от мужа - не пыталась спрятаться, а больше смотрела на него, наблюдала за его движениями, внимательно слушала и старательно записывала то, что он говорил - о них, о том, что было.
Потом она искала подтверждение этих слов на снимках, и находила, находила подтверждение каждому слову.
На крафтовые бумаге мелким почерком были написаны ее воспоминания, рассказанные другими людьми. Она хранила их так бережно, прижимая к груди, клала под подушку и все ждала, когда они вернутся к ней.
И не могла дождаться.
Вместо этого она все чаще наблюдала за ним. Смотрела, как он играет с котом, и как курит на кухне, как запускает пятерню в волосы и ворошит их, как после этого становится похожим на мокрого воробья.
Ей каждый раз хотелось улыбнуться, когда она видела его таким, но стоило Клео поднять глаза, она смущённо отворачивалась, и понимала, что ее уши потихоньку начинают краснеть.
Она смотрит на него украдкой и думает, за что же он может ее любить. И не находит ответ, ведь не знает себя. Зато, кажется, сама вдруг, совсем неожиданно для себя, понимает, что ее сердце рядом с ним стучит громче и сильнее. Так, что иногда перехватывает дыхание.
Она улыбается и прячет свою улыбку в чашке с кофе, а потом идёт к компьютеру, снова смотрит фотографии, а потом... Потом на почту приходит сообщение, и письма, одно за другим, поглатывают ее все глубже и глубже, затягивают в незнакомый мир, пока...
- Мы должны были развестись? - она смотрит на него невидящим взглядом, и понимает, что сердце сейчас от горечи готово выпрыгнуть из груди.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » в бинтах лучи солнца льются в лазарет ‡флеш