http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: январь 2017 года.

Температура от -2°C до +12°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » still here ‡эпизод


still here ‡эпизод

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://sd.uploads.ru/i5H7p.gif http://sd.uploads.ru/zrfEp.gif
http://s4.uploads.ru/xg15h.gif http://sa.uploads.ru/oEIez.gif


Время и дата:
24 декабря 2016 - 25 декабря 2016
Место:
Джульярдская школа - Квартира Гранта - квартира Ранье
Участники эпизода:
Рауль Ранье | Уильям Грант
Краткий сюжет:
"I try to protect you
I can't let you fade
"

+1

2

Мир вокруг создан из субъективного. Есть вещи плохие, есть и хорошие, есть правильные поступки и неправильные – что-то четко задокументировано в уголовных кодексах и конституциях, а что-то оставлено на волю человека и те нормы, что прочно укрепляются в его голове буквально с самого рождения. Кто-то старший и более опытный всегда говорит «это можно» и «это нельзя», а еще «так будет лучше» и «не лучший вариант», и эти фразы и слова выстраиваются рядами, словно дорожная разметка, ограничивая пространство, доступное личности для роста. Как рост дерева можно направить до нужной высоты и необходимого наклона, так и человека можно согнуть под тем углом, который кажется приемлемым тем, кто его окружает. Чаще всего это происходит неосознанно, родители не отдают себе полного отчета в том влиянии, которое оказывает на ребенка каждое их слово, и тем хуже – вырастает подчас что-то ненормальное, хотя и подходящее под все параметры мира, внутри которого это выросло.
Раулю всегда везло, его собственное мнение было для него решающим. Его, ну и еще некоторых авторитетов, слова которых он слышал по радио или читал в книгах, ну или придумывал внутри собственной головы. У родителей не было шансов втолковать ему что-то, что ему не нравилось, они могли лишь заставить Рауля подчиняться физически, но до психики так и не сумели добраться. Учителя тоже недалеко зашли – Рауль с детства научился ставить некую ментальную стену между собственным сознанием и внешним миром, так что различный мусор шаблонов и установок не имел ни единого шанса в том, чтобы добраться до его личности и как-либо на нее повлиять. Хорошо это или плохо, а Рауль вырос в полной уверенности, что кое-что в этой жизни понимает.
Жизнь, впрочем, показала ему, что он порядком ошибался, однако была одна сфера, в которой Ранье чувствовал себя более чем уверенно. Музыка. В музыке он понимал вне зависимости от существующих канонов, от тысяч написанных книг, от учителей и подражателей – у него было свое собственное чувство, позволяющее ему разбираться, достойно ли звучит то, что он пишет, и есть ли смысл в том, чтобы продолжить. Он мог делать ошибки в импровизации, мог шлифовать технику, но всегда точно знал – задумка написанного, даже еще только появившаяся в голове, всегда будет правильной и годной. Можно было звать это интуицией, чутьем или самоуверенностью, но это всегда было так.
Джульярдская школа музыки то и дело пыталась доказать обратное.
Лекции по композиции виделись Раулю чем-то вне человеческого понимания, но они были обязательными для посещения, если хотя бы здесь он хотел получить высшее образование. И он ходил, день за днем, неделю за неделей, обычно садился в последних рядах и пытался отключить мозг и просто следовать тем правилам, которые здесь навязывались. Пытался не слушать, потому что неприятно было понимать, что всего его задумки и новые идеи уже были кем-то придуманы, разобраны на винтики и втиснуты в рамки правил или, что еще хуже всего, прописаны как исключения из тех самых правил. Спустя месяц у Рауля появилось гнетущее ощущение, будто вся в мире музыка уже заранее придумана, и они здесь учатся всего лишь способам ее записывать и преобразовывать.
Уроки композиции пытались убрать из творчества саму суть творчества.
Они пытались лишить Рауля той индивидуальности, которую он в себе ощущал.

Было только одно, что немного примиряло француза с действительностью, с необходимостью вкладываться в шаблоны и давать им названия – симпатия к Уильяму Гранту, который вел этот предмет. Рауль ничего не знал о его прошлом, но сам для себя сделал вывод: что-то не позволяло этому мужчине сочинять самому, поэтому он предпочел углубиться в теорию и учить других. В понимании Рауля это был легкий путь, но он не осуждал людей за то, что те выбирают такие дороги. Он и сам год назад предпочел бы что полегче, да и сейчас не был полностью уверен в том, что со сложным вариантом что-нибудь получится.
Может быть, через десять лет Рауль и сам осядет в какой-нибудь музыкальной школе и будет вкладывать в головы молодым умникам те азы, которые пытается отвергать сейчас.
Но даже несмотря на эту симпатию, на то, что Рауль почти готов был ощутить себя на месте другого человека, урок композиции за день до рождества вызывал одно только отторжение.
Именно поэтому Рауль его пропустил. Потратил полтора часа на то, чтобы обшарить магазины неподалеку от дома и купить украшения, а потом рассовать их по углам комнаты: все равно вернется Рита Мэй и все переделает, поэтому Ранье не видел особенного смысла сильно заморачиваться. Потом он все-таки поехал в школу, потому что были еще лекции, да и за прогулы ему могло потом нехило влететь – именно по этой причине он придумывал годную легенду, объясняющую его отсутствие.
Впрочем, не пришлось. Рауль планировал зайти в аудиторию за пять минут до окончания лекции, но оказалось, что Грант опередил его и закончил свой урок раньше. Он делал так иногда, слишком редко, чтобы можно было всерьез на это рассчитывать, но… Рауль издалека увидел раскрытую дверь, насторожился, и заглянул туда уже почти зная, что обнаружит.
Длинный деревянный стол со сложенными неровной стопкой листами, перебирающий часть этих листов Уильям Грант, и удручающе пустая аудитория.
- Черт, я… кажется, пришел слишком рано? – мысль пришла в голову за секунду до того, как Рауль начал извиняться, и он схватился за нее и тут же использовал. – Или сегодня вообще не будет занятия?
Он остановился рядом со столом и подцепил пальцами краешек верхнего листа. Чья-то аттестационная работа. Как назло.
«Просто гнуть свою линию», - вспомнил Рауль главное правило студентов и улыбнулся.
- Я что, зря приехал?

+2

3

Каждое Рождество в жизни Уильяма было наполнено теплотой и щемящим ощущением чуда. В воздухе витали нотки волшебства, улыбки прохожих становились искреннее, улицы переливались разноцветными огнями гирлянд - действительность преображалась и показывала себя с лучшей, доброй стороны. Удивительно, как один праздник так сказочно, удивительно изменял мир к лучшему. Уилл с упоением погружался в Рождественские хлопоты, легко ловил нужное настроение и наслаждался этой трепетной, сияющей радостью, которая ощущалась в каждой мелочи - нарядных ёлках на улицах города, пестрой мишуре и игрушках, появляющихся на витринах магазинов, теплых забавных шапках и варежках, которые с любовью выуживались из закромов шкафов. Грант любил Рождество за его искренность, возможность напомнить родным, как они дороги, любимы и сделать этот мир чуточку счастливее. С приятной ностальгией он погружался в воспоминания о прошлых годах, вытаскивая на поверхность искрящийся восторг детства, когда волшебным образом под ёлкой и в носках над камином появлялись подарки, мерно переливающееся удовольствие от игры матери на пианино новогодних детских песенок, которые он так любил. Затем картина менялась - уже он в роли щедрого Санты проводит часы в магазинах, пытаясь найти "тот самый" подарок для любимой, от которой её глаза будут гореть ещё ярче, чем обычно. Какое потрясающее было время. И как же оно неожиданно закончилось..
Но Уилл был не склонен предаваться грусти в такие неповторимые, особенные дни. Вот уже три года он проводил Рождество в пустой, холодной квартире, позволяя себе в качестве компании лишь пару стаканов скотча и поздравление президента. Его друзья проводили праздник в кругу семей, а для громких, алкогольных вечеринок Нью-Йорка Грант считал себя достаточно старым. Да и не был он никогда склонен отрываться до потери сознания и безумных танцев на столе. Его всё устраивало и так - тихий Рождественский вечер под аккомпанемент легкого урчащего джаза был ему по душе. Было время оглянуться назад, оценить свои успехи и неудачи, сделать наметки и пожелания на будущий год, поставить себе несколько задач, часть которых, он все равно скорее всего забудет. В общем - волноваться было не о чем. Хотя его добровольное затворничество лишали многих удовольствий, которые так легко доставались другим и когда-то бывшие в его полном распоряжении.
Счастливая улыбка жены, с детским восторгом примеряющая желанное колечко.
Теплые объятья.
Колючие свитера, заботливой рукой связанные матерью.
Задушевные разговоры с отцом за бокалом чего-нибудь крепкого на балконе.
Нелепые шутки подвыпивших друзей.
Громкий смех, смешивающийся со звоном бокалов в неповторимую мелодию праздника.
Грант старательно отбрасывал эти мысли. Но получалось не всегда. Радость за других и сияющая атмосфера праздника окрыляла, но была слишком слаба, чтобы затмить собой подкатывающую печаль. Уилл знал об этом и не давал себе даже шанса впасть в рефлексию - под Рождество он набирал космическое количество дополнительных занятий, устраивал небольшие, но серьезные контрольные точки для студентов, погребая праздник под необходимостью их проверять. Иногда даже ввязывался в школьную самодеятельность, местами помогая координировать какие-либо представления. Жаль, что нельзя было работать в само Рождество - выходной так или иначе был у всех, да и директриса все порывалась дать ему отгул.
Уилл уставал, но это помогало - дух Рождества укрывал его своей теплотой, а непрекращающийся поток пар и проверок отбрасывал печальные мысли.
Сегодняшний день не стал исключением. С самого утра лицо Гранта светилось от легкой, добродушной улыбки, а на душе звенели колокольчики в такт Нэта Кинг Коула. Правда, студенты, вынужденные коротать канун праздника за унылыми стенами школы не разделяли его энтузиазма. Уилл это прекрасно видел - он мог бы резко переключиться с методов композиции клавишных на пересказ "Плохого Санты", и никто бы не заметил разницы. Даже самые яростные отличники мыслями были в праздничной суете, перебиранием подарков и щекочущем предвкушении чуда.
Даже Уилл был не в силах в такой день привлечь хоть каплю внимания к своему предмету. Удивительно, что посещаемость вообще была сносной и приемлемой для предпраздничного дня - уже достижение. Поэтому, он не стал метать бисер впустую, немного изменив концепцию занятий - по очереди включал новогодние хиты прошлых лет и обсуждая со студентами их особенности и приемы, позволяющие проникнуться ощущением Рождества.
Вышло неплохо - стоял шутливо-серьезный гам, разгорелась нешуточная полемика и на некоторое время Гранту удалось сосредоточить мысли своих подопечных в правильном русле.
Таким образом пролетело три пары - стремительно, легко, ненавязчиво. Наступил вечер, горела дискуссия последнего занятия, и Уилл не счел нужным вмешиваться. Его подопечные отличались невероятным слухом и неплохими знаниями - стоял лишь вопрос в конкретизации и четкой формулировки их идей, этому им нужно было научиться самостоятельно. Лишь иногда Грант вставлял небольшие ремарки, помогая направить диалог в правильном направлении. Беседа получилась достаточно живой, но Уильям справедливо подозревал, что будь здесь Ранье, градус споров резко бы возрос. Из всех его студентов он один из немногих имел строгую и четкую позицию по многим музыкальным вопросам. Грант ценил его опыт и талант, но чрезмерная упрямость и поразительная уверенность в своей точке зрения периодически играла короткие менуэты на его нервах.
Уилл признавал, что поначалу относился к французу несколько предвзято, и даже небезосновательно. Но по прошествии времени, спустя несколько непродолжительных бесед и пространных разговорах на экзаменах, зачастую уходивших далеко от вопросов билета, Грант неожиданно для себя проникся к нему симпатией и смягчился. За маской нежелания вникать в суть предмета Уилл разглядел талант и интересный характер, которые не могли не зацепить. Уильям мог бы это отрицать, но незаметно для себя он стал смотреть на многие недочеты и прямолинейные реплики Рауля сквозь пальцы. Ему даже было немного жаль, что Ранье прогулял занятие.
До конца пары оставалось двадцать минут, Уилл задумчиво глянул на часы и решил, что время привнести в жизнь студентов ещё немного радости подошло. Мягко прервав дискуссию, он отпустил их на все четыре стороны, а сам остался наедине с кипой аттестационных работ, уныло лежащих на столе. Их нужно было проверить до завтрашнего дня, а Грант совсем погряз в других школьных делах, чтобы у них вспомнить. Даже преподаватели иногда забывают о дедлайнах и делают все в последний момент.
С праведным смирением он погрузился в бумажную работу, как неожиданно его отвлек резко материализовавшийся силуэт у двери. Уилл удивленно посмотрел на Рауля, прикидывая, что он тут мог забыть. Его натянутые вопросы заставляли улыбнуться - Грант преподавал слишком давно, чтобы уметь читать между строк объяснения студентов. А позиция Ранье была, мягко говоря, слабенькой. Но Уильям был в слишком хорошем настроении, чтобы играть в строгого преподавателя. Он насмешливо усмехнулся и слегка приподнял брови, глядя на стоящего у стала француза:
-Да, Рауль, занятие, к сожалению, уже кончилось. Возможно, если в следующий раз Вы посмотрите в расписание, то не опоздаете, - Грант снова опустил взгляд на работу студентки второго курса, - Действительно, зря пришли, после покупки подарков сразу могли бы ехать домой, - в тоне Гранта проскользнули шутливые нотки, и, сделав пару поправок на листе, Уилл вновь поднял взгляд на француза, - Если, конечно, у Вас больше нету важных занятий, которые Вы бы не хотели сегодня пропустить.

+3

4

Хорошее настроение мистера Гранта свидетельствовало о том, что можно расслабиться и не придумывать слишком правдоподобного оправдания своему отсутствию на лекции, тем более что Грант и так хорошо знал отношение Рауля к композиции. Точнее, к предмету композиции, а не к ней самой – любой другой преподаватель наверняка затаил бы злость из-за этого, и поначалу некоторое время французу казалось, что Грант именно так и сделал, но в последние недели он больше не ощущал этого. Может, сказывалось приближение зимних праздников, а, может быть, что-то менялось в мировоззрении самого Рауля, но его все устраивало, и поэтому сейчас он не торопился уходить. Не зря же он, в самом деле, сюда ехал?
- Нет, думаю, у меня больше нет важных занятий. Неважных, впрочем, тоже. А у вас? – он глянул на часы, которые носил последние полторы недели и поэтому еще не успел потерять, как это бывало со всеми прочими часами. – Уже достаточно поздно, и тем более уже завтра праздник. Школа почти пустая, а вы сидите тут, как будто вам делать нечего.
Он еще раз посмотрел на стопку бумаг перед Грантом. Она была довольно внушительной, и те аттестационные работы, что он откладывал в сторону, не казались большим достижением – все, в общем, указывало на то, что мужчина собирается просидеть тут еще достаточно долго, пока не закончит проверку. Рауль этого не понимал – какой интерес задерживаться в том помещении, где ты и так проводишь все дни напролет? Даже если катастрофически необходимо было проверить эти работы до завтра, то можно взять их с собой домой, или в кафе, чтоб хоть немного сменить обстановку. Грант почему-то этого не делал, и Рауля беспокоило то, что он не видит тут причинно-следственных связей.
Оглянувшись, он подцепил пальцами стул из-за ближайшего стола, подвинул его ближе к учительскому месту и уселся, оперевшись скрещенными руками на спинку, показывая тем самым, что не настроен прямо сейчас подхватываться и убегать. Он и сам толком не мог объяснить, почему задерживается, и почему ему так приятно общество Уильяма, скорее руководствовался неким наитием, когда принимал спонтанное решение остаться. К тому же, судя по выражению лицу Гранта, тот не собирался его прогонять – должно быть, ему тоже было интересно.
- Вы же не возражаете? – все равно он спрашивал уже после того, как уселся достаточно удобно. – Ну, и что я сегодня пропустил? Полагаю, что-то невероятно интересное, такое, чего я, конечно же, не знал, - он тихо вздохнул и мысленно себя остановил: не время было начинать извечную дискуссию о том, насколько бесполезен этот предмет, и что нужен он только тем, у кого собственного таланта кот наплакал. – Ваш предмет предполагает игру на фортепиано, мистер Грант? Еще ни разу не видел, чтобы вы этим занимались, но что-то подсказывает мне, что без практического опыта вас бы сюда не взяли, разве не так? Студенты вас и без того любят, потому что вы нормальный, в отличие от Сандерса, но не мешало бы иногда, хммм, чем-то разнообразить ваши увлекательные теоретические лекции. Но это так, просто совет.
Рауль говорил и в то же время пристально следил за выражением лица Уильяма, чтобы успеть уловить на нем признаки неприятия, но не уловил их. Кажется, праздник и правда хорошо влиял на Гранта, и это позволяло французу расслабиться еще больше и представить, будто они не скованы социальными рамками вроде схемы «учитель и ученик». Разница в возрасте, насколько Ранье предполагал, не была особенно большой, зато интересы во многом сходились, и если бы судьба распорядилась иначе, то они могли бы стать хорошими друзьями.
«А может и чем-то большим», - Рауль подумал об этом, но тут же тряхнул головой, будто отбрасывая неподходящую идею. Как оно вообще могло прийти в его голову? Разве жизнь уже не показала, что любое «большее» заканчивается неудачей – и это только в лучшем случае. В худшем оно ведет к катастрофе, причем в самом что ни на есть прямом смысле. Никаких метафор, просто сухие факты, и поэтому Рауль должен быть очень внимательным для того, чтобы не создавать больше прецедентов. Тем более, Уильям Грант не заслуживает этих проблем, ведь у него их и с учениками достаточно.
- Вы знаете, я живу тут с подругой, с которой мы вместе приехали из Марселя, и у нее сейчас ключ от квартиры, поэтому я поехал сюда, а не домой. Не смогу туда вернуться еще несколько часов – не сидеть же мне под дверью? А если полезу через окно, там можно по пожарной лестнице, то кто-то из соседей может вызвать полицию. А если меня еще раз привлекут, то это станет большой проблемой.
Поняв, что отвлекся и начал говорить не о том, о чем собирался, Рауль облизнул губы и потер пальцами запястье. Это немного помогло вернуться на нужный путь, потом он еще мысленно повторил для себя, что проблемы с полицией и визиты к психологу лучше оставить в тайне, и тогда уже продолжил:
- Я это к тому, что тут есть рядом кафе, которое мне давно нравится, но если я пойду туда один, то буду выглядеть… - «Довольно жалко», - в последний момент он смог не произносить этого, потому что в таком случае довольно жалко выглядел уже сам Грант, когда находился в одиночестве. Раулю хватило ума заменить фразу на другую: - …как-то одиноко, вот я и предлагаю пойти туда вместе. Ваши бумажки там допроверяете, а я сяду и не буду мешать. Отвлекать не буду, и вообще…
Сложно было в это поверить, ведь мешал и отвлекал Рауль уже прямо сейчас, но хорошее настроение появилось и у него, и почему-то захотелось в порядке исключения сделать какое-нибудь доброе дело, но ничего, кроме собственного участия, он предложить Гранту не мог.
- А то есть риск, что вас запрут тут до самого понедельника. Охрана вряд ли рассчитывает на то, что кто-нибудь станет долго тут оставаться.

+2

5

Своеобразную манеру преподавания Уилл ненароком перенял у матери. Эта удивительная женщина была способна заинтересовать в самых скучных темах даже безынициативных учеников, которым ничего не надо было от жизни кроме как плевать в потолок и гонять мяч с ребятами. Её пламенный энтузиазм, любовь к предмету говорили сами за себя - студенты очень легко перенимали нужный настрой и зажигались её отношением к музыке. Сейчас, имея за плечами внушительный стаж, Грант редко прибегал к иным тактикам. Он был с головой погружен в основы композиции, следил за последними нововведениями, ему всегда было что рассказать и ответить на дополнительные вопросы. По большей части этот запал удавалось передавать студентам, некоторые старались хорошо учиться либо из-за комплекса "отличницы", либо потому что уважали самого Гранта. В крайних случаях Уилл проявлял безапелляционную строгость - нужно было откровенно игнорировать предмет, чтобы исчерпать лимит его терпения. Грант всегда был склонен найти компромисс, взглянуть на ситуацию глазами проблемных студентов, пойти навстречу, но он никогда не прощал незаинтересованности и равнодушия. Это знали все и были наслышаны о том, как Грант легко перевоплощался из сдержанного джентльмена в мечущего молнии Зевса, разбивающего в прах надежды некоторых уникумов на приличный диплом.
Казалось логичным, прояви Уилл суровое недовольство из-за прогула Рауля. Можно было бы ждать резких высказываний, нудных нотаций  и даже наказания - учитывая отношение Ранье к композиции. Но Грант не зря был одним из лучших преподавателей университета - он умел видеть сквозь неприглядные поступки, нелицеприятные высказывания истинные причины и мотивы. Несмотря на то, что француз не проявлял особой любви к его предмету, Уилл не считал нужным переходить за грань строгости. За его упрямством скрывалось не отсутствие интереса, а иной склад натуры, который требовал открывать новое самостоятельно, а не лезть за старыми проверенными способами в книжки. Гранту нечем было крыть эту точку зрения - на стороне Ранье был иной опыт и музыкальное прошлое, которое Уилл не имел права оспаривать.
Но самые невинные вопросы Рауля болезненно кольнули сферу, которую Грант старательно и прилежно игнорировал. Улыбка не сошла с её губ, но потеряла свою безмятежность - груз всколыхнувшихся печалей стер из глаз блеск и остался темными линиями морщин на лбу. Конечно, Ранье не мог и не должен был знать, что коснулся тонкой, деликатной темы - его искреннее недоумение даже подкупало - не многие студенты переживают из-за чрезмерной занятости преподавателей. Но это не имело значения- Уилл не хотел  допускать малейшей возможности прогнать праздничное настроение. Он лишь опустил взгляд на листок, скрывая мрачную тень, промелькнувшую в чертах лица, и произнес, аккуратно подбирая слова:
-Я остался здесь, потому что мне как раз есть, чем заняться, - стопка работ красноречиво говорила сама за себя, - И мой рабочий день нормирован этими тестами.- Грант пожал плечами и вновь взглянул на Рауля, всем своим видом давая понять, что в этой жизни обязанности иногда должны стоять на первом месте. Формулировка получилось достаточно мягкой, чтобы не казаться натянутой и по-минимуму информативной, чтобы ясно обозначить границы откровенности. В конце концов, Рауля не должно волновать, почему он проводит канун Рождества в стенах университета, а не на семейном предпраздничном ужине. Хотя это и было приятно.
Грант слушал и наблюдал за действиями француза с легкой усмешкой - скользящая в жестах уверенность, прямолинейность комментариев, тонко балансирующих между объективной критикой и грубостью явно выходили за рамки общепринятых правил поведения с преподавателем. Кого-то из более старших и почтенных коллег это задевало - многие учителя склонны считать высказывание личного мнения недопустимым хамством. Уилл был склонен прислушиваться к студентам; он всегда воспринимал их как равных себе, уважал их точку зрения и старался не научить, а вывести на правильными мысли наводящими подсказками. К сожалению, в рамках строгой теории своего предмета это удавалось не всегда, но Грант никогда не отбирал у учеников возможности открыть дискуссию по тому или иному вопросу. Реплики Рауля были несколько неаккуратными, но Грант не мог обвинить его в субъективности - Сандерс действительно был нудным до безобразия, а теоретические предметы сложны для восприятия. Возможно, студенту не стоило так открыто делиться своими мыслями с преподавателем, тем более в такой форме - местами и сам Уилл предавался настроениям "мой предмет самый важный и основополагающий". Хорошо, что это происходило очень редко и не влияло на его работоспособность. Но даже такие комментарии не смущали его эго - Грант привык к безрассудной привычке американцев высказывать своё мнение без обиняков, даже не подбирая мягких слов. Уильям эту особенность так и не перенял, а француз, видимо, по складу характера был склонен к подобной форме общения.
-Я полагаю, что вы ничего важного не пропустили - мы всего лишь разбирали типичные композиционные приемы с вашими коллегами на "живых" примерах. Рождественские хиты прошлого века в этом неплохо помогли, - Грант кивнул на магнитофон, - К слову, о разнообразии теории, - улыбка приобрела оттенок насмешливости, - Но я учту ваши комментарии на будущее. Возможно, это поможет мне повысить вашу посещаемость.
Только глухой не услышал бы ноток скепсиса, громко кричащих в словах Ранье о композиции. Поэтому Уилл не смог до конца понять, действительно ли француз записал его под лестную категорию "нормального" преподавателя или просто пытается смягчить свое мнение о предмете не до конца правдивым комплиментом. Тем не менее, Грант не смог скрыть заблестевшего в глазах удовольствия.
Предложение посидеть в кафе было неожиданным. Уилл не был склонен переносить рабочие отношения за пределы университета, тем более, когда вопросы касались студентов - это было непрофессионально. Он немного растерялся, задумчиво взглянув на Рауля, и несколько мгновений молчаливо обдумывал перспективу бросить всё и наполнить вечер ароматом крепкого ирландского кофе и легким шумом толпы, а не звенящий тишиной аудитории. По-хорошему, ему не стоило даже допускать этих мыслей. И дело было даже не в какой-то педагогической этике, возможной двусмысленности взглядов случайных знакомых и реальной необходимости закончить проверку работ. Уилл заколебался, потому что это был Рауль. Не просто случайный студент, а тот, кого Грант невольно  выделяет из однородной толпы учеников, тот, за кого взгляд цепляется на лекциях. Только у него получалось свести ответ на сложном экзамене в легкую, непринужденную беседу; только ему прощались опоздания длиною в пару. Уилл не мог придать этим смутным, волнительным ощущениям словесную форму, как-то конкретизировать и разобраться - оттого эти двусмысленные образы казались более пугающими. Молчание непроизвольно затянулись до неловкого неприличия, Грант улыбнулся и вдохнул, отгоняя тревожные сомнения. Идиот. Это простое приглашение на кофе. Обычные люди так иногда делают - после сложного дня болтают о пустяках за чашкой капучино. И это ровном счетом ничего не значит. Пожалуй, Уилл слишком долго избегал человеческого общения, чтобы адекватно понять простою просьбу. Определенно, ему требовалось немного развеяться и расслабиться.
-На самом деле, я буду рад отвлечься,- неловкость паузы скрасилась добродушным ответом, - Что ж, если бы меня здесь заперли, по крайней мере, второй курс вовремя узнал бы о своих оценках, - Грант тепло улыбнулся, сложил работы в портфель, надел светлое бежевое пальто и вместе с Раулем вышел из аудитории, выключив свет и заперев ее.
 
На улице было прохладно, ночь укрыла город звездным, иссиня-черным небом, повсюду горели фонари, искрились гирлянды - даже пошел мелкий снежок. Грант вдохнул полной грудью свежий, морозный воздух, чувствуя, как быстро слетает туманная сонливость и духота, навеянная университетскими стенами.
-Рауль, прошу, пока мы не в стенах школы, зовите меня просто Уилл, -англичанин взглянул на своего студента и мягко улыбнулся, неторопливо зашагав по улице, - Куда же нам идти?
Как ни странно, по дороге Уильям понял, какое кафе имел в виду Ранье - Грант сам любил забегать сюда по утрам и брать с собой легкий завтрак с американо.
Несмотря на поверхностность знакомства с французом, Уилл не испытывал никакой неловкости - обилие общих тем для разговоров, разность взглядов и взаимная любовь к полемике помогали вести оживленную беседу. Разговор тел плавно, ненавязчиво, начиная с порога университета и продолжаясь за круглым столиком в кафе около окна.
Грант легко отвлекся от мыслей об аттестационных работах и Рождественской хандре.
-Совершенно забыл, - Грант поставил чашку на блюдце и взглянул на француза, - Рауль, сложно не заметить твое критическое отношение к композиции, - Уилл улыбнулся, давая понять, что это его не задевает, - Сегодня ты спросил, предполагает ли моя дисциплина игру на фортепиано. Любой предмет, касающийся музыки обязан быть тесно сопряженным с практикой. В идеальном мире, естественно. К сожалению, учебные программы не всегда дают возможность выстроить дисциплину правильно. Да, композиция предполагает практическую часть - без нее не получится вникнуть в суть предмета. Но наш учебный отдел не выделяет на нее времени. Поэтому я стараюсь дать те основы, которые необходимы для дальнейшего развития любому музыканту. Зачем изобретать велосипед? Понимание базы дает тот фундамент, на котором можно построить что-то уникальное. И, да, я умею играть на фортепиано. Немного на гитаре. Когда-то подменял знакомых музыкантах на концертах, правда, сейчас давно этим не занимался,- Уилл не понял, как перевел разговор с композиции на себя, но это показалось совершенно естественным. Своим внимательным, заинтересованным видом Рауль располагал на некоторую откровенность - это было приятно. Не всегда француз выказывал тот же энтузиазм на лекциях. Но тем не менее, Грант не хотел досаждать студенту лишними подробностями, поэтому осекся и виновато улыбнулся, - Прошу прощенья, кажется, я немного отвлекся. О чем мы говорили?

+2

6

Рауль был уверен, что Уилл, каким бы милым и добрым он сейчас, в отсутствии других студентов, ни выглядел, ответит отказом. Потому что он преподаватель, а люди в Нью Йорке обожали различные условности, обожали их в двух вариантах: либо следовать им неукоснительно, либо же нарушать и показательно презирать. Уильям Грант не походил на человека из последней категории, а значит в силу вступит извечное противопоставление студентов и преподавателей, поговорка «гусь свинье не товарищ» и все такое прочее, из чего был лишь один вывод – Рауль сейчас отправится либо домой, либо в то самое кафе, о котором заговорил, но один. Пока эти мысли носились в голове, француз был полностью уверен, что ни капли не расстроится, когда услышит отказ, но глубоко внутри себя он сразу знал – расстроится, и еще как. И потом будет долго думать, почему так произошло, что в нем не так. А еще позже – размышлять над тем, какова причина этого расстройства. Уильям Грант никто ему, просто симпатичный преподаватель, чей предмет не вызывает особого интереса… не больше. Вот если бы он преподавал что-нибудь другое, более увлекательное или важное!.. Хотя, в этом случае сам Грант мог бы счесть подобное приглашение за попытку подлизываться, а одна мысль об этом была Раулю противна.
В голосе Гранта ему слышалась холодность, завуалированное послание: «Не лезь ко мне». Но это касалось одного лишь голоса, и поэтому Рауль подсознательно путался: поза, взгляд и выражение лица мужчины свидетельствовали совершенно о другом. Может, Уильям просто не любит, чтобы кто-то трогал его вещи, пускай это и всего лишь проверочные работы, которые по факту ему не принадлежат? Или же его раздражает нарушение субординации?.. Теперь француз немного жалел о том, что недостаточно хорошо разбирается в людях для того, чтобы делать выводы, и поэтому полагаться на собственное мнение до конца не мог.
Но потом, вопреки всем этим мыслям, догадкам и даже законам логики, Грант согласился. Рауль в первые несколько секунд еще сидел на стуле, будто его мозг неспособен был так торопливо обработать неожиданный ответ, а потом лицо его расплылось в улыбке, он поднялся как раз к тому моменту, как Уильям накинул пальто, успел задвинуть одолженный стул на его место. И по пути до кафе, глядя не столько по сторонам, сколько в спину и левое плечо идущего немного впереди преподавателя, Рауль задавался уже противоположными вопросами: почему же он согласился? Чем руководствовался, из-за чего принял это решение?
Выводов придумать можно было много, но очевидным для Ранье был один: Уильяму Гранту действительно не с кем праздновать Рождество. А дальше вновь следовали догадки: может быть, он не живет с семьей, или у них плохие отношения, или его пригласили коллеги, которых он не особенно любит. Это было не важным, ничто было не важным кроме того, что они оба шли в кафе, как будто не учитель и студент, а приятели.
Раулю не привыкать было к приятелям, которые на добрый десяток лет старше него.
Когда школьные стены перестали нависать над головой, Раулю стало спокойнее. Он принял разрешение обращаться по имени как факт, но пока что ни единое «Уилл» не сорвалось с его губ – к этому нужно было привыкнуть, на это требовалось время. А вот разговор тек легко, словно они и правда друзья… словно Рауль перенесся на несколько лет назад и вновь стал тем собой, которым был тогда, среди европейских столиц: общительным, обаятельным и приятным юношей. Так, как сейчас, он не чувствовал себя уже давно, и такой легкости тоже давненько не ощущал рядом с другими людьми – только с Ритой Мэй, но все, что касалось ее, было вроде как за рамками нормальности. Глупо ведь было бы сравнивать мистера Гранта и Риту Мэй – вот и Раулю такая мысль в голову не пришла.
- О, ну это да, я понимаю, - он как раз грел руки о чашку с имбирным чаем, который был еще чересчур горячим для того, чтобы его пить, и смотрел куда-то в область воротника сидящему напротив Уиллу, потому что посмотреть в глаза мог не всегда. – Сложно было бы предположить, что в джульярдской школе работает кто-то, не умеющий играть. Разве что уборщики, да и в этом я сомневаюсь. Я это к тому, что, ну, было бы интересно послушать.
«Это я флиртую?» - он наморщил лоб, попытался, чтобы скрыть собственную озадаченность, отхлебнуть чаю, но и здесь потерпел неудачу – все еще слишком горячо. Тогда Рауль покосился в сторону: благо, в этом кафе было что поразглядывать, их убранство к Рождеству заставляло француза немного завидовать. Тут были и еловые ветки, приятно пахнущие настоящей хвоей, и гирлянды, опутывавшие подоконники и оконные рамы, и мерцающие фонарики, и декоративные свечи, и мишура, и даже омела, и много чего еще. Декораторы поработали на славу, и к ним Рауль тоже испытывал некоторую зависть – у него не было ярко выраженного таланта к стилю и декорированию.
А у Риты все это было. Ну да это Рита – умеет создать волшебство буквально из ничего. Раулю внезапно захотелось рассказать о ней Гранту, но он сдержал себя, догадываясь, что это будет выглядеть довольно странно.
- Я очень люблю музыку, но когда был ребенком, то терпеть не мог ею заниматься. Мама отдала меня в музыкальную школу, и я обязан был туда ходить, без вариантов. А потом из чувства протеста я уехал в Париж – чтобы быть подальше от семьи, так что они не смогли бы мне больше указывать, но мне уже было семнадцать, и я знал, что могу играть и сочинять, но не знал, чего именно мне хочется больше. Я попал в парижскую консерваторию, но у нее был один минус – мой факультет… То есть, люди там… В общем, они хотели создать из нас машины для музыки. Мы должны были научиться махать палочкой перед оркестровой ямой, и чтобы все звучало слажено, а на то, что каждый – индивидуальность, там внимания почти не обращали. Но виноват еще был юношеский максимализм – я решил, что не хочу жить по стандартам, и потому все бросил. А был бы умнее, то получил бы диплом и уже тогда бросал вызов системе. С дипломом это делать обычно удобнее, верно?
Он говорил, и будто в прошлое заглядывал, но не в свое, а чье-то чужое. Сложно теперь было поверить, что тот юноша и этот Рауль – одно и то же лицо, и поэтому Ранье не хотел слишком надолго над этим задумываться. Чай уже можно было пить, он не обжигал язык и губы, и музыкант поэтому заткнулся на несколько секунд, а потом, будто в его голове что-то совершенно поменялось, проговорил:
- Те работы, что вы проверяли. Вам разве не надо снова за них взяться… Уилл?

+1


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » still here ‡эпизод