http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/37255.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Марсель · Маргарет

На Манхэттене: декабрь 2017 года.

Температура от -7°C до +5°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » The more I hear and see just cause of hate ‡флеш


The more I hear and see just cause of hate ‡флеш

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

http://68.media.tumblr.com/95cf110d6ac269f50185b776c156d5cf/tumblr_oniojxOnnL1qdqywso1_1280.png
Как же губительна самоуверенность в собственных силах и вере в то, что едва взглянув на человека, ты можешь прочесть по его лицу и глазам все тайны. И как же порой блаженно неведение тёмных закоулков чужой души.

Иса, Адам.
Май 2015, Манхэттен.

Отредактировано Adam Miller (28.03.2017 13:43:15)

+1

2

Грязные стены маленького бара обвешены фотографиями, дорожными знаками и многочисленными наклейками, от которых моментально устает замылившийся взгляд. Она стучит невысоким каблуком по стертому паркету, осматривая местных забулдыг. Каждый из них несет деньги своему янтарному исповеднику в квадратной или округлой бутылке, каждый ждет, что его примут. Тонкие черты лица кривятся от отвращения: женщина ненавидит этих жалких пьянчуг. Каждый из них думает, что свободен, но все равно несет все деньги в бар. И единственное, чего боится каждый из них — потерять деньги и забыть о гладком стакане, в котором плещется лед. Она садится на высокий стул и подзывает бармена, просит чистый двойной и делает глоток. За спиной что-то гремит, но женщина даже не поворачивает головы. Она словно ждет кого-то, но при этом не смотрит на дверь. И на втором стакане рядом с ней садится мужчина, что отличается от всех, что гремят ножками стульев даже сквозь густые басы музыки за спиной. Женщина склоняет голову к плечу, щурит глаза, пытаясь понять, ждут ли этого человека с расправленными плечами хоть в одном конце этого грязного города, что прячет мусор в свете неоновых вывесок.
- Меня зовут Беатрис, - она протягивает тонкую руку мужчине и улыбается ему, когда он обращает к ней взор. За спиной все отвратительно сутулы, женщину это раздражает.
- Кого-то ждете?

Пустая комната, серые стены. Иса в очередной раз дергает на себя руку, металл наручника впивается в запястье, на котором уже проступает алый след попыток вырвать с корнем наручники или перебить кости и сухожилья запястья, чтобы оставить кисть руки этим рабам сгнившей системы. Всю руку сводит неимоверной болью, от которой женщина меняется в лице. Она замирает, свободной рукой растирая запястье, терпеливо выжидает, когда пройдет боль, и снова дергает на себя руку.
Она не любит ждать. Ожидание и бездействие - самое отвратительное, что придумало это насквозь прогнившее общество. Вся жизнь проходит в ожидании: очереди, обслуживание. Драгоценное время утекает прямо сквозь пальцы. Была бы ее воля, она бы воплотила план в жизнь, но ее заставляли ждать. Ждать и терпеть определенного момента, особенного дня, в который удар по системе окажется наиболее сильным. Женщина поднимает глаза и смотрит на затемненное стекло, за которым прячутся трусливые подонки, подчиняющиеся этой системе. Они продались за гроши, их ждут квартиры с телевизорами и лживыми слащавыми лицами, которые заверяют, что в этом мире все хорошо, что завтра будет новый день, такой же, как предыдущий. Но Иса знает, что новый день будет другим и она гордится тем, что сделает этот день лучше. Она пытается угадать, сколько фигур за стеклом, она хочет увидеть их глаза, мечтает плюнуть каждому в лицо. Губы женщины тянет кривая ухмылка, она останавливает бегающий взгляд на одной точке, мечтая, чтобы именно там оказался одна из лживых тварей, которые прячутся за толстым стеклом.
- Вы - мелкие песчинки посреди гнили. Вас выкинут, стоит вам прийти в негодность. Вас уничтожат и не вспомнят ваших имен. Вы сами их помните, трусы? Вы боитесь выйти ко мне, вы боитесь смотреть в глаза правде. Когда придет рассвет нового дня, вы все сгорите в праведном огне, вам не будет места в новом мире! - хриплый смех вырывается из ее груди, после женщина заходится кашлем.
- Я вас не боюсь, а вы боитесь меня! Вы просто жалкие микробы, и первое же лекарство уничтожит каждого из вас, - она снова с силой дергает руку, но этого снова недостаточно, чтобы сломать кость запястья. Иса закусывает губу и показывает средний палец стеклу.
- Гореть вам всем в Аду! - проклинает каждого, кто обращает на нее невидимый взор и откидывается на спинку стула. 
- Этот мир будет лучше без вас, - выдыхает в пространство уже тише и закрывает глаза. Дверь в помещение медленно открывается, впуская двух с иголочки одетых людей: мужчину и женщину. От обоих за версту разит достатком и ощущением собственной важности, настолько, что Иса сплевывает скопившуюся во рту желчь.
- Добрый день, мисс... - мужчина смотрит в папку, где перечислены ее имена среди тех документов, что раскопали ищейки в тайниках ее квартиры.
- Как к вам можно обращаться?
- Как хочешь, офисная крыса, - шипит сквозь зубы и гордо смотрит на мужчину, надменно вскинув подбородок. Она знает, что такие, как он, не могут жить в отрыве от системы, в которую свято верят, она знает, что он предаст эту систему, как только у него не будет средств к существованию. Они оба просто человеческий мусор, который занимает место на этой планете.
- Ваши имена придумали ваши недалекие родители, это набор букв. Только ты можешь сделать свое имя значимым. И не важно, кто его тебе дал. Но если вы сидите здесь, вы явно потерпели неудачу, - она скалится и снова дергает наручник, от чего звенит цепь. Была бы женщина чуть крупнее, она напоминала бы волкодава, который желает сорваться и вцепиться в глотку обидчику.
- Где вы родились? - продолжает мужчина как ни в чем ни бывало. Иса морщится, ей противны люди, которые ее игнорируют.
- Сейчас я здесь, а мое прошлое вас не касается, - она меняется в лице, становится спокойной. Она тоже может игнорировать прямые вопросы.
- Как вы связаны с террористической организацией? - он поджимает губы, пока женщина что-то записывает.
- Что вы имеете в виду? - она поднимает бровь. Кажется, она стала другим человеком, спокойным и собранным.
- Как вы попали в данную организацию? - спрашивает у нее отброс общества, у которого нет никакой жизненной цели.
- Это не важно. Важно то, что мы идем к своей цели, и когда вы утром проснетесь, вы не узнаете этот мир, - она снова смеется, пока жалкие трусы подходят к ней и расстегивают наручники.
- Пройдемте, - он не успевает договорить, когда получает удар наотмашь. Иса вскакивает и пытается сбежать, но в помещении появляются еще люди, которые быстро скручивают ее и застегивают наручники на обоих запястьях. Женщина пытается вырваться, впивается зубами в ближайшую ладонь, лягается и единожды даже попадает в цель. Ее сопротивление, впрочем, не оказывается долгим - что-то тяжелое с силой опускается на затылок, выбивая душу из тщедушного тела и отпуская сознание в кромешную тьму.

Боль пронизывает затылок, тошнота подбирается к самому горлу. Иса открывает глаза и поднимает голову, пытаясь понять, где она. Перед глазами плывут темные круги, сквозь которые она видит шершавые стены маленькой комнаты. Из одежды на ней только блузка и джинсы, и влажный холод уже ползет мурашками по спине, поднимается к самому горлу. Она невидящим взглядом смотрит на фигуру мужчины, вальяжно прислонившемуся к стене, и лишь спустя несколько мгновений узнает его.
- Адам? - до боли отчетливое понимание происходящего раскалывает голову острой, изматывающей болью. Иса хочет поднять руки и коснуться кончиками пальцев висков, но запястья все еще сцеплены железом за спиной. Женщина ведет плечами, пытаясь скинуть путы, с силой разводит руки, пока сталь впивается в тонкую кожу, оплетающую запястья, но металл непреклонен. Она расслабляет плечи и смотрит на мужчину темными, почти как у него, глазами.
- Какая же ты продажная мразь, - сплевывает на пол горечь и снова смотрит на мужчину, гордо вскинув острый подбородок.
[nick]Isadora Leclaire[/nick][status]так бесконечно обаянье зла[/status][icon]http://sh.uploads.ru/t/AX0ml.png[/icon][sign]Whence hast thou this becoming of things ill,
That in the very refuse of thy deeds
There is such strength and warrantise of skill
That, in my mind, thy worst all best exceeds?
[/sign]

+4

3

Just as beautiful as you are
It's so pitiful what you are
You should have see this coming
All along

[audio]http://pleer.com/tracks/2376202snHm[/audio]

- Здравствуй, Беатрис, - его голос словно сливается с голос из прошлого, когда несколько месяцев назад привлекательная брюнетка подсела к нему в баре и как ни в чем не бывало завела непринужденную беседу.
Теперь перед ним сидела женщина с промытыми мозгами, восхваляющая массовые убийства ради очищения планеты, опасная и непредсказуемая, угроза для национально безопасности страны и мирных граждан, попавшая к нему, последний инстанции после которой людей отсюда убирают как мусор и запирают в тюрьмах строгого режима. Лишь однажды он потерпел фиаско и намеренно довел человека до гробовой доски, позволил эмоциям взять вверх, и то причина была не в собственной ненависти, а в крови на его руках, которую он даже не успел отмыть, после того как передал врачом едва живую Андромеду Иверсен. До самой больницы он не отпускал ее холодную ладонь, нащупывая рваный пульс, то ли говоривший о том, что она жива, то ли как предвестник смерти, что вот-вот постучится в узкое окошко и заберет коллегу навсегда. Каждое утро путь Миллера лежал через госпиталь, где он спрашивал о состоянии пациентки палаты 9А, по возможности навещал ее сам, смотря на неестественно бледный женский силуэт, что сливался с постельным бельем больницы и был утыкан всевозможными трубками: когда-то огненно-рыжий оттенок волос, а на фото в досье он был именно таким, превратился в блекло коричневый и ломкий как солома. Тем временем поиски Янга продолжались и днем и ночью, это стало не просто делом, а необходимостью, сопоставимой с самой важной жизненной целью. Несколько отделом объединилось, чтобы выследить преступника, объединенные желанием отомстить за коллегу, им удалось выследить его при попытке побега в Мексику. Англичанин был одним из тех, кто схватил его лично, кто присутствовал на допросе и не сдержался, дернув на себя наручники с такой силы, чтобы голова психопата впечаталась в стол, окрашивая его кровью из носа. Тогда его вывели и оставили стоять за стеклом, казалось бы, вот он конец... Если бы к нему не подошел начальник главы отдела по борьбе с террористом и не предложил поговорить с Янгом и попытаться выведать у него все.
- Можете слегка помять его, если он не будет так охотно разговорчив, - бросил напоследок мужчина, поправляя очки на носу, и удалился прочь.
Поначалу трактовка показалась Адаму двоякой, словно намекая на угрозы, и лишь потом, когда террорист вконец достал до него, упомянув об идеальности агенты Иверсен как подопытного кролика, подробно описывая все, что он с ней делал и мог бы сделать, как бы она мучилась и умирала, как не выживет и сейчас, несмотря на то, что он не закончил. Он бы мог болтать и дальше, если бы не получил кулаком по лицу несколько раз, а потом не потерял возможность дышать из-за рук, сцепленных на его шее. Ни один из них не знал, сколько часов продолжались повторяющиеся вопросы, глухие удары, пока Янг не лежал на полу в собственной крови и не заплакал как ребенок, прижимая колени к груди, выдавая все, лишь бы его больше не трогали. Промытые мозги помогали ему отгородиться от боли и держаться до последнего, пока Миллер не сломал этот барьер силой. В допросной не было ни камер, ни звукозаписывающих устройств, ни скрытых окон, лишь он и пленник, что выложил все повторно уже в привычной комнате с парой стульев и столом, а потом испустил свой последний вздох, не дождавшись приговора. Первый и последний промах Адама, победа и поражение, потому что стоило преступнику закрыть глаза навсегда, как где-то в нескольких километрах отсюда в себя пришла Андромеда, поборов ужасающие последствия отравлений. И никогда прежде перед ним не оказывался знакомый человек. До сегодняшнего дня.
Женщина, что еще одиннадцать часов назад нежилась в его постели.
- Привет, крысеныш, - из ее уст это звучало как ласковое прозвище, вот только все портил хищный оскал, что искажал черты лица до неузнаваемости и сверкающие глаза, отражающие безумие. – Это ты меня сдал верно?
Мужчина прислонился спиной к стене, скрестив руки на груди, его силуэт практически полностью скрывала тень. С утра он написал рапорт об обнаружение опасного лица и сдал все ее координаты квартиры, телефона, машины, уже в обед он сидел в кабинете в ожидании того, когда его позовут на консультацию по допросам, ведь это тот самый агент Адам Миллер, что расколол Янга. И сейчас он смотри на Ису и не узнает ее, словно другой человек содрал ее кожу и нацепил на себя, даже глаза стали другими – чужими.
- Я не думала, что ты такой ублюдок, - женщина дергается, пытаясь освободиться от наручников, сковывающих ее руки. - Те, кому ты меня продал, вытрут тобой свои задницы, а ты будешь гнить в канаве, когда ты перестанешь быть нужен. А знаешь, что ждет меня? На мое место придут другие, десятки, сотни, и они уничтожат таких, как ты. И мир вздохнет свободно!
- Ты слишком много болтаешь и не по делу, поэтому нам обоим будет куда приятнее, если ты... - мужчина обошел ее, встав за спиной стула, к которому была прикована брюнетка, - ... будешь лишена возможности извергать бессмысленные проклятья и свою пропаганду, - мгновение и у он закрывает ей рот рукой, из-за чего потоки слов превращаются в мычание. – Не беспокойся, - он склоняется к ее уху и говорит практически доверительным шепотом, - мы еще обязательно с тобой поговорим.
Накинув прозрачный пакет ей на голову, он стянул концы на шее, лишая возможности проникать воздух для ее легких, и стал ждать, наблюдая, как Иса делает отчаянные рваные вдохи, тем самым скоропостижно лишая себя столь ценного кислорода, как ее тело начинает дергаться на стуле, а на запястьях появляется свежая кровь, пока он молча наблюдает за ее мучениями, не испытывая ничего. Практически. У него всегда была более или менее четкая программа, которой он изменил впервые, потому что перед ним была сильная и слишком выносливая женщина, впервые на его памяти.
А, может, он просто боялся слышать именно ее крики с самого начала.
- Передохни, - бросил он, разжав пальцы и срывая пакет с ее головы, как только она стала извиваться все меньше и практически обмякла, мимолетно его пальцы коснулись рваного пульса на шее, чтобы потом отойди на несколько шагов за ее спиной.

+3

4

I made myself at home
In the cobwebs and the lies
I'm learning all your tricks
I can hurt you from inside
Oh I made myself a promise
You would never see me cry
Til I make you

Она знала, чем рискует. Знала с самого первого дня и старательно избегала близких отношений. Она знала, что ее жизнь — ничто рядом с высшей целью, а потому она готова была пожертвовать своей жизнью, веря, что ее смерть лишь приблизит тот день, когда мир избавится от заразы, которая медленно губит человечество, и если не вмешаться, то род людской погибнет, он уже задыхается в агонии и ему не хватает разряда тока в сердце. Иса должна была стать этим разрядом.
У новенькой съемной квартиры тонкие стены с ободранными уже, вероятно, выброшенном на помойку после очередного переезда котором, обоями впитывали запах сигаретного дыма и двухдневной курицы карри, так и оставшейся в холодильнике, когда на экране телефона высветилось сообщение с согласием увидеться после восьми. Женщина мелодично мурлыкала старую песню на французском, тех времен, когда язык не был еще испорчен верланом, теми отвратительными, мерзкими и низкими словами, что рождаются в подворотнях и портят действительно красивый язык, прикрывая глаза от воспоминаний о прошедшей ночи. Она затянулась и в очередной раз перемешала куски мяса, когда услышала шорох за дверью. Она знала, что это не мог быть Адам, а потому бросила недокуренную сигарету в раковину и бесшумно открыла верхний ящик стола, чтобы вытащить из-под острых ножей пистолет. Она понимала, что уже не успеет сбежать, а потому готова была стоять до конца, когда из-под двери потянулись клубы дыма.
- Merde! - она знала, что это значит, а потому отсчитывала удары сердца.
Три... Два... Один... Дверь отлетаела почти на середину комнаты, впуская черноту формы нескольких плечистых мужчин в полном обмундировании. Дым постепенно заполнял комнату и легкие, не давая глубоко вдохнуть, заставляя хрипло кашлять с поднятыми руками.
- Ме-е-едленно опустите оружие, - командует хриплый голос, искаженный распиратором. Шоу должно продолжаться, они прислали за одной Исой целый отряд, но Иса не одна, ее дело продолжат, даже если она уйдет с дистанции. Женщина вальяжно наклонилась чтобы положить пистолет на пол, толкнула его в сторону мужчин.
- Привет, мальчики. Не боитесь? - она рассмеялась, когда ее с силой приложили о столешницу, заламывая руки и сцепляя запястья наручниками.
- Очень зря, - прошептала бы в губы или лицо одному из оперативников, но они были от нее спрятаны масками. О, как это невероятно расстраивало.

У нее, как у древних богов, которые создали известный язычникам мир, много имен. В Калифорнии ее звали Катариной, как героиню Шекспировской комедии, в Небраске Корделией, в честь младшей из дочерей короля Лира, на Аляске Саммер. Ищейки, что перевернули ее квартиру сверху донизу, нашли все паспорта со всеми именами, но они никогда не смогут докопаться до истины, понять главную цель. Они — слишком мелочны и приземлены, чтобы хоть на шаг приблизиться к высшей цели, они же и станут жертвами во имя ее достижения. Но они слишком глупы, чтобы понимать, что смерть ради высшей цели — есть величайшее призвание. Иса не боится смерти, ей наплевать на все, что может с ней произойти, а потому она лишь смотрит на Адама сквозь спутавшиеся во время, когда ее таскали из одной запертой комнаты в другую, не позволяя расцепить запястья и привести себя в порядок, темные пряди коротких волос. Она внимательно следит за каждым его шагом и ждет следующего действия от мужчины, который не казался ей столь же приземленным, как все остальные. Мужчиной, который был надеждой на понимание и разделенные идеалы. Мужчина, который оказался еще более гнилым, чем весь остальной мир, ведь он не только был предан тому, что рассыпется в прах уже так скоро, ведь все, во что верит Адам — труха до самого основания, так он еще и предал ее.
Она поворачивает голову за ним, пока может, выплевывая проклятия, но мужчина выходит из поля зрения, исчезает в слепой зоне. Иса открывает было рот, чтобы сказать, что он слишком труслив, чтобы посмотреть ей в глаза, но он закрывает рот ладонью. Иса начинает вырываться, ведь прикосновения этих рук никогда не причиняли ей боли. Она замирает лишь на мгновение, когда горячее дыхание обжигает ухо, заставляет вслушиваться в мягкий шепот, тот же самый, каким он прощался перед сном прежде, чем заснуть рядом с ней.
- Ты-ы-ы, - начала было она, когда пластик отделил ее от внешнего мира. Вдох для продолжения фразы закончился так и не начавшись, когда открытый рот залепил целлофан. Она хочет вдохнуть поглубже, набрать в легкие воздух, чтобы задержать дыхание, но кислород стремительно кончается, за пару мгновений наполнившийся конденсатом от дыхания пакет облепляет лицо подобно нефти, что покрывает воду тонкой пленкой, уничтожая жизнь. Но женщина не собирается так просто сдаваться. Она снова пытается освободить руки, чтобы вцепиться когтями в запястья своего мучителя, что меньше двадцати часов назад целовал горячую кожу под ключицей. Она мечтает, чтобы по ее пальцам потекла кровь из-под его разодранной кожи, но вместо этого лишь в яростном бессилии пытается вырваться, хотя бы опрокинуть стул, отталкиваясь от пола ногами, но подошвы легких туфель лишь скользят по полу, пытаясь метаться из стороны в сторону, пока сильные руки держат ее и края пакета у горла. Сначала начинает колоть кончики пальцев, тысячей иголок, потом покалывание добирается до колен, до локтей и выше, превращается в невыносимую боль в груди. Силы сопротивляться кончаются, она просто перестает шевелиться, безвольно опадая на стуле, пока перед глазами растут темные круги с радужным кантом.
- Передохни, - доносится до нее сквозь оглушительный шум крови в ушах. Преграда исчезает и Иса делает судорожный вдох, который отдается болью в груди, а через мгновение начинает судорожно кашлять, когда обманчиво-хрупкое тело начинает содрогаться в отвратительных судорог. Будь ее желудок полным, она бы опустошила его на пол от этого судорожного, раздирающего ее изнутри кашля. Проходит некоторое время, прежде чем она снова поднимает голову и ищет еще мутным взглядом мужскую фигуру.
- Ты можешь делать со мной что хочешь, даже убить, ничего не изменится. На мое место придут другие и наш план все равно придет в исполнение, - ее хриплый смех, пришедший на смену сиплому голосу, превращается в кашель. Если она умрет, она воскреснет из пепла, подобно фениксу. Воскреснет в поступках тех, кто займет ее место. Она совсем не боится смерти.
- А во что веришь ты, Адам? Что помогает тебе вставать по утрам и не выпускать себе пулю в лоб из табельного оружия? - ее еще не вернувшееся к привычной, слегка нездоровой, бледности лицо тянет оскал. Она легко взмахивает головой, пытаясь сдуть непослушные пряди с лица, но те снова падают на глаза.[nick]Isadora Leclaire[/nick][status]так бесконечно обаянье зла[/status][icon]http://sh.uploads.ru/t/AX0ml.png[/icon][sign]Whence hast thou this becoming of things ill,
That in the very refuse of thy deeds
There is such strength and warrantise of skill
That, in my mind, thy worst all best exceeds?
[/sign]

Отредактировано Ada Walsh (22.01.2017 21:36:13)

+3

5

- Беатрис, не хочу показаться грубым, но я не в настроении знакомиться с красивой женщиной и приятно проводить время, - он окинул взгляд особу, что присела на соседний стул и сделал глоток своего любимого виски.
Сегодня была чертова годовщины свадьбы с Андромедой. Сидеть дома было невыносимо, несмотря на то, что он продал их старую квартиру и уничтожил любое напоминание о бывшей жене за исключением прощальной записки, избавиться от паршивого ощущения, когда приходишь домой в гордом одиночестве, а ведь раньше тебя ждала любимая супруга, сильно угнетает даже спустя долгие месяцы. Поэтому один день в году Миллер выбирался из своей берлоги и предпочитал проводить время на улице, в баре, у немногочисленных друзей, лишь бы не дома и не одному. И главное, никакой женской компании. Сложно приказать мозгу забыть, ведь каждый человек оставляет след в памяти подобно фотографиям с яркими событиями как хорошими, так и плохими. Если была бы возможность отформатировать собственную память, он бы сделал это, не задумываясь ни на мгновение.
Впрочем, это совершенно не помешало удостоить незнакомку вторым взглядом, и даже задержаться. Брюнетка с короткими волосами до плеч, невысокого роста, с приятным французским акцентом, на длинных бледных пальцах, как и запястьях не красовалась ни одного украшения кроме мужских часов на правой руке. Подарок от отца? Мужа? Любовника? Друга? А какая ему вообще разница? Обычные руки.
Глотнув еще виски, он ставит бокал на деревянную поверхность, рассматривая остатки янтарной жидкости, как и свои руки. Чистые. Идеально чистые. И это не мания какая-то и не боязнь испачкаться, а просто еще утром он выбивал остатки признания из гражданина этой страны, верившего в силу разрушения главного врага мира Соединенных Штатов и готовившегося отравить воду своим ядом, что мгновенно вызывают приступ и человек умирает в течение нескольких часов. Об этом не скажут в новостях, никто не заикнется о поимке нового чокнутого, иначе бы такие новости разлетались стабильно раз в неделю или две. О террористах говорят в трех случаях – утечка, теракт или намеренно, последнее заключалось в том, чтобы на это обратили внимание, поэтому рассказать о поимке мелкой сошки было плевым делом. Внимание СМИ обеспечено, а значит внимание и простых людей. Тот, с кем он закончил утром приходит в себя в камере, написав краткий отчет обо всем услышанном и передав его лично в руки начальнику, он вернулся в свой кабинет и позволил передохнуть оставшийся рабочий час., не забыв тщательно еще раз помыть руки и проверить на себе следы случайно запекшейся крови. Случай с Медой его научил быть осторожным.
Да сколько можно о ней вспоминать?!
- Чтобы сгладить грубость разрешите угостить вас, - подозвал он бармена и посмотрел на незнакомку.


- А во что веришь ты, Адам? Что помогает тебе вставать по утрам и не выпускать себе пулю в лоб из табельного оружия?
- Интересный вопрос от человека, который собирается привести свой великий план в исполнение, - под «великим планом» он подразумевал любую террористическую атаку, что уносит за собой жизни десятков, сотен, тысяч людей. – Неужели тебе так интересно, что я думаю об этом, когда и меня ты вписала в зачистку? – он берет в руки пачку сигарет, чиркает зажигалкой и закуривает. Предстояли долги часы беседы, поэтому он не намерен торопиться.
Каждый, кто попадал в эту комнату, был индивидуален и требовал собственного подхода. Кто-то ломался спустя пару часов, с кем-то он проводил несколько дней, но рано или поздно подбирал нужное средство, то, отчего больнее всего и использовал лишь это. В отличие от предыдущих допрашиваемых, рядом с этой женщиной он провел месяцы, изучал ее, наблюдал за ней, узнавал, и мог использовать все это в своей работе. Осталось лишь не позволять эмоциям брать вверх. Ни в коем случае. Адам смог запретить себе думать, вспомнив о том, что он агент ФБР, дал клятву и обязан доложить о том, что обнаружил подозреваемую, готовящуюся к теракту. И мужчина держался.
Пока что.
- Знаешь, Иса, - он обратился к ней прозвищем, данное им же, выходя из тени и таща за собой другой стул, чтобы поставить его напротив и присесть, смотря в пылающие ненавистью глаза, - до тебя тут звучало множество причин, по которым личность превращается в чью-то марионетку, сидящую в укрытии в окружении ложного ощущения всевластия и неуязвимости, - англичанин сбрасывает пепел с кончика сигареты на пол, выдыхая дым в ее сторону. – Что обещали тебе?
Люди продажны. И не обязательно это должны быть деньги, валютой может стать благополучие семьи, извечные слабости, долги, угроза собственной жизни – что угодно, нужно лишь найти ахиллесову пяту. Сначала угрожать, чтобы с помощью запугивания понять, готов ли человек потерять свой разум ради цели или же он настолько труслив, что выполнит что угодно и сделает ноги. Если первый случай окажется правдой, то следом идут долгие разговоры ни о чем, рассуждения о добре и зле, о мире и войне, о богатых и бедных, огромные потоки информации подобно реке, уносящей прочь. Слушаешь сначала внимательно, потом уже не очень, цепляешь за обрывки фраз и дополняешь их своими мыслями, отчего происходит заражение собственного мировоззрения. Отравленный человек легко поддается внушению, ложным идолам, поклонению несуществующим фантазиям об идеальном режиме, где все будут равны и не будет бед и горя, появляется один общие враг, настолько сильный, что против него нельзя выступать открыто, только тайком наносить удар за ударом, пока он не падет. Счастливый финал. Которой невозможно будет увидеть в силу собственной смерти.
Но сейчас Адам хотел задать совершенно иные вопросы и узнать иные причины, по которым они оказались в этой комнате. Не террористы его интересовали, ни взрывы, а причины по которым она подсела к нему в бар и начала разговор.
Знала ли ты, кто я на самом деле?
Использовала ради того, чтобы попасть в агентство?
Было ли хоть что правдой?
Нельзя. Когда он переступает порог допросной он перестает быть Адамом Миллером, он становится человек, что добьется правды у любого, кого к нему пришлют по приказу свыше. Он человек без имени, без национальности, без идеологии, без мыслей и без эмоций. Инструмент в чьих-то руках, кто объявляет с гордостью, что раскрыл группировку и предотвратил теракты. Его же имя останется неупомянутым ни в одном отчете, что касалось бы расширенных методов допроса. Англичанин и не гнался за славой. Он верил в правосудие и справедливость, он искренне считал, что его методы идут во благо, но еще никогда он не стоял перед тем, кого знал лично, с кем делил постель и собственные мысли. И это ставило его в тупик.

+3

6

Просто так - это сердце жжет огнем,
Мы скользим, незаметные, как тени,
Нас не ждут и мечтают о своем,
Но лишь мы мир поставим на колени

Женщина улыбается первому взгляду, расправляет плечи, демонстрируя идеальную осанку, гордо выдерживает и второй, закидывая ногу на ногу так, чтобы узкая юбка обнажила острую коленку.
- Прошу вас, вы уже знаете мое имя и угощаете меня двойным скотчем, - это она через плечо бросает официанту и смотрит пару мгновений мужчине в глаза, словно пытаясь выцепить его душу в темных провалах зрачков.
- Осталось только назвать ваше, -  ледяные то ли от внутреннего холода, то ли от льда, медленно растаявшем уже в нескольких стаканах за время, что она здесь провела, тонкие пальцы легко касаются мужской ладони.
- В барах нет имен только у мужчин по ту сторону стойки, - она склоняется еще ближе, шепчет простую истину почти на ухо, легко касается плеча, чтобы, стоит на стойке появиться бокалу, легко отстраниться.
- Адам, - она улыбается, когда слышит ответ. Он - первый человек по библейской традиции, но задолго до Библии люди верили в то, что знание имени человека дает над ним власть. И женщина эту власть получила.
*   *   *- Отличное местечко, не правда ли? - солнце только-только начинает отогревать холодный после зимы асфальт, пока жители Нью-Йорка прячутся в теплых кофейнях. Белые воротнички даже в выходные выглядят опрятно, держат спину прямо, пока не добираются до ближайшего бара, чтобы утопить свои мысли в компании Джека. Она кладет на стол раскрытую книгу корешком вверх.
- Данте написал "Божественную комедию", которую многие не читают дальше Ада, в который надеются не попасть. А как он подробно описан! Но самое поразительное, что самым страшным грехом считается не убийство, нет. На девятом кругу Ада предатели, а в самом центре Люцифер терзает Иуду, Брута и Кассия. Невероятно, правда? - она с поразительной нежностью, слегка касается книги, на обложке которой изображена древняя гравюра известного сюжета, а после обнимает пальцами белый фаянс.
- Ты знаешь, что написано на Вратах Ада? - она делает глоток из уже холодной чашки с кофе.
- Я увожу к отверженным селеньям, я увожу сквозь вековечный сон, я увожу к погибшим поколеньям, - она даже не задумывается, вспоминая строчки великого произведения. - Был правдою мой Зодчий вдохновлен: я высшей силой, полнотой всезнанья и первою любовью сотворен, - она считает, что именно это сотворило и ее, что она сама подобно древним Вратам может судить людей.
- Древней меня лишь вечные созданья, я с вечностью прибуду наравне, входящие, оставьте упованья...

- Мне казалось, что ты отличаешься от других, - она с наслаждением вдыхает табачный дым, но от этого лишь больше хочет курить, до ломоты в конечностях, до спазмов, что заставляют крепче сжимать зубы, заостряя тем самым скулы под бледной кожей.
Она запрокидывает голову, демонстрируя шею, с уже заметно бьющейся жилкой. Она чувствует, как гулко и неровно колотится ее сердце, заставляя кровь в два раза быстрее разносить кислород по конечностям. Тонкая теплая струйка крови течет по холодным пальцам, багряными каплями окропляя пол — ей все же удалось порвать тонкую кожу запястья. Она закрывает глаза, а ее губы тянет улыбка, адресованная только белому электрическому свету.
- Что ты в состоянии понять, - она вспоминает, когда впервые увидела его. Его расправленные плечи и тяжелый взгляд, который он не привык отводить.
- Ты можешь не идти за толпой и лживыми обещаниями, ты можешь увидеть правду, но ты сам выбрал ложь, - она выпрямляется и смотрит на Адама так, словно это он скован, а она способна распоряжаться судьбой такой мелкой и ничтожной мошки, как он.
- Но ты в тысячу раз хуже, поскольку топчешься в стаде баранов и блеешь под пастуший рожок лжеца из телевизора, - она плюет в его сторону, показывая все свое презрение.
- Ты просто жалок, - она снова кашляет, ведь каждое слово царапает пересохшее горло, но женщине на это наплевать, как наплевать на то, что из этой комнаты она сама не выйдет, загадкой остается лишь то, куда ее отправят — в тесный деревянный ящик или в пространство каменных стен и решеток.
- Что мне пообещали? - она снова смеется, громко и чисто, и этот смех отдается болью в груди. - В этом разница, Адам, я не продаюсь, - Иса действительно верит в то, что делает, она не сомневается в собственной правоте и том, что она окажется в победителях, останется в памяти других героем.
- Тебе платят деньги налогоплательщиков, на которые ты покупаешь себе вещи, которые тебе не нужны. Что ты с ними сделаешь? Заберешь в могилу, когда больше не сможешь мириться с убогой бессмысленностью своего существования и все же выпустишь пулю себе в голову и украсишь мозгами стену? - она привыкла обходиться только самым необходимым, ей не нужна ни роскошь, ни достаток, она даже не знает, что такое привязанность к вещам. Она знает, что у ее жизни есть смысл и она действительно хотела подарить его Адаму, но он слишком глубоко увяз в паутине вечной правительственной лжи, чтобы ему можно было помочь.
- Тебя купили с потрохами. Ты веришь во все, что тебе говорят, ты веришь тем, кто говорит тебе, что делать и даже не задумываешься, - ее смешок растворяется в табачном дыме от его сигареты.
- Ты же не видишь ничего кроме правительственной лжи, да? Ты как верная собака, Адам, которую пристрелят, как только она перестанет брехать на прохожих, - ее тело вздрагивает от беззвучного смеха. Женщина просто в восторге — она даже и представить себе не могла, что встретит такого слепого человека. Ей было даже жаль, что его глаза уже скормили другим псам и они никогда не откроются, чтобы увидеть истину.
- Ты даже не понимаешь, что цивилизация убивает саму себя. Америка будет гнить в собственном желудочном соке и корчиться в агонии. Так было всегда на протяжении истории, это уже началось. Я не буду жить в агонии этого мира, я лучше умру, чтобы другие построили на руинах новый, чистый мир, в котором не будет места глупцам вроде тебя, - она снова сплевывает в его сторону. Как ей хочется схватить мужчину за плечи и встряхнуть, но она знает, что это не поможет, он уже сам сгнил и его уже не спасти. [nick]Isadora Leclaire[/nick][status]так бесконечно обаянье зла[/status][icon]http://sh.uploads.ru/t/AX0ml.png[/icon][sign]Whence hast thou this becoming of things ill,
That in the very refuse of thy deeds
There is such strength and warrantise of skill
That, in my mind, thy worst all best exceeds?
[/sign]

Отредактировано Ada Walsh (27.01.2017 22:56:17)

+3

7

Oh, you took a wrong turn
Now you're stuck in my world
Trust me, this gonna hurt
Fire it up, and watch it burn
This is my world

[audio]http://pleer.com/tracks/144061761fSs[/audio]

- Беатрис, Беатрис, - он стряхнул пепел сигареты в пепельницу на столике за спиной, - я задаю тебе простые вопросы, требующие такого же простого ответа, и не намерен выслушивать длинные речи ни о чем и искать в них скрытый смысл, подсказки или прочее, что ты так или иначе пытаешься до меня донести, - Адам склонился к женщине, опираясь руками о подлокотники стула, дождавшись, пока она поднимет голову, чтобы посмотреть в потемневшие от гнева и боли глаза. – Хочешь?
Семь месяцев. Сегодня ровно семь месяцев, как эта наглая особа подсела к нему в баре, пытаясь поговорить, получая настойчивый отказ, а потом намеренно пролила виски на брюки, сделав это практически незаметно, и даже последующие расспросы «как» она умело избегала, ссылаясь на ловкость пальцев и никакого мошенничества. Женщина перевела взгляд на предложенную сигарету, смотря на нее как на глоток воды в пустыне, поэтому жадно затянулась, едва Миллер поднес сигарету к губам, оставляя отпечаток бледно розовой помады на его пальцах, которые он мгновенно убрал и выпрямился, медленно обходя ее.
Беатрис была не первой женщиной в этой комнате, которую он допрашивал, но единственной, что знал лично, даже если бы они просто разошлись на той встрече в баре, это все равно был диалог, что-то личное, что затрагивало бы того Адама Миллера, что еще не переступил порог допросной, где не должно оставаться места эмоциям и чувствам, собственному суждению.
После Андромеды что-то в нем сломалось, наверное, та самая вера в хорошее на интуитивном уровне, когда человек надеется прожить долго и счастливо с кем-то одним, кто не просто разделил бы домашний очаг, ждал дома и мог выслушать насущные проблемы, но и разделил бы все секреты. Для его в приоритете стояла абсолютная откровенность в таких вещах, что обязательно отразятся на второй половине, а не вроде тех, что в детстве он стащил шоколадку, когда его наказали или, сбежал из-под домашнего ареста. Его дополнительная работа требовала абсолютной конфиденциальности, что, однако, не помешало бывшей жене добраться до сути, найти бумаги и сопоставить факты, и он слабо верил, что только кровь на рубашке помогла ей в этом, как и опыт психотерапевта, что замечает малейшие перемены в характере. Несмотря на веру в то, что делает, понимание, что кто-то же должен, и даже некой пользе своего дела в виде предотвращения ужасных последствий, он не мог не признать, что эта подработка оставляет на нем след. Ведь когда-то агент же выходит из той комнаты и вся тяжесть произошедшего, в памяти отпечатывалась каждая сцена и слово, ведь после он должен был в случае чего рассказать по минутам, происходящее с допрашиваемым, если он не начнет лепетать сам, едва его переведут в камеру. Подобных случаев еще не было, но краткий инструктаж после Янга вряд ли так легко стереть из памяти даже ящиком крепкого виски.
О том баре, куда он негласно выбирался после подобных случаев, не знал никто даже из тех, кого с натяжкой можно было назвать друзьями. Это убежище попалось ему случайно по дороге домой после больницы, где только очнулся агент Иверсен, а до этого впал в вечное забытье ее потенциальный убийца. Неприметная вывеска, когда-то сияла чистотой и горела неоновыми буквами, небольшое помещение с местными пьянчугами и широкой барной стойкой, не самый общительный бармен, но на удивление неплохое пойло. Его никто не трогал. Для них он был таким же невидимкой и случайным прохожим, даже если уже несколько лет приходил сюда и мог просто поднять руку в знак приветствия хмурому мужчине за стойкой, чтобы получить свой привычный заказ. И появление такой женщины как Иса в таком совершенно не подходящем ей месте, даже если случайно бы она забрела туда, должно было подстегнуть его настороженность, но пойманный в момент слабости, когда он только отходил от того, кто готовился унести тысячи жизней за собой в ад в угоду человеку, чьи интересы были далеко от справедливости, задачей было не слишком сложной. Их встреча, проведенное время – все играло новыми красками с тем осознанием, что женщины, в которую он влюбился без памяти, не существовало и вовсе.
- Пока мне представился шанс твоего молчания, когда ты можешь слушать, я просто расскажу тебе, что будет дальше и как мы будем выстраивать нашу беседу с двумя возможными вариантами, - встал у нее за спиной. – Ты можешь все добровольно рассказать и полностью сотрудничать с агентством, даже обрадую тебя отсутствием своей раздражающей физиономии – это первый и самый простой для всех. Или ты можешь упрямится и дальше, - Беатрис пытала удержать в зубах стремительно тлеющий окурок, который он не спешил забирать, - рассуждать о гнилых, о мире, да о чем угодно, эти стены слышали многое, что всегда сводилось к одному – попыткам оправдать себя за убийство мирных. Только в этом случае я не буду тебя просто слушать, - положил руку на ее плечо, провел выше, накручивая темную копну на кулак и резко дергая назад, отчего остатки сигареты вылетают из ее губ и обжигают плечо, вызвав вскрик. – Лишь малая часть того, что с тобой сделаю, - ловит взгляд синих глаз. – Это я тебе могу обещать.

+3

8

She got horns like the devil
Pointed at me
And there's nowhere to run
From the fire she breathes

Запах табачного дыма дразнит всегда заядлого курильщика, заставляет пальцы тянуться к сигаретам, чтобы впустить в легкие блаженный яд, пустить его в кровь, чтобы, если повезет, почувствовать легкое головокружение или блаженное, совсем неприметное, онемение конечностей. Или просто избавиться из зуда на сгибе локтя или дрожащих пальцев, что непременно выдадут пагубную привычку. Она вдыхает дым чужой затяжки полной грудью, словно пытаясь воссоздать то самое сакральное чувство проникновения еще горячего дыма в легкие, но это не помогает. Миллер, продажная тварь, принадлежащая до мозга костей системе, что гниет как давно выброшенная на берег рыба, с головы, нависает над ней так, словно выжидает чего-то. Гниль добралась уже до самого хвоста, где и застрял Адам, гниль проклятой системы уже затронула и его, еще вчера казавшегося ей подобным, способным видеть дальше своего крючковатого носа, но сейчас вызывал лишь раздражение и отвращение. Она поднимает на него глаза, в которых плещется злость — как он мог? Как может он смотреть ей в глаза с таким ледяным спокойствием.
Ей предлагают недокуренную сигарету — как собаке, как бездомной, что умрет в канаве, но она кивает, с жадностью втягивая дым крепких, терпких, тех, что любят они оба. Она ненавидит себя за эту слабость, но тешит себя тем, что еще немного, совсем немного — и сам Адам будет валяться в той же канаве и просить недокуренную сигарету. Эта простая мысль заставляет ее улыбнуться. О, она прекрасно знает, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а потому тянет дым те мгновения, что ей отведены, пока мужская рука привычно, почти по-хозяйски хватает волосы и заставляет запрокинуть голову, выплюнуть сигарету и вскрикнуть, когда тлеющий табак коснулся тонкой кожи, раскаляя ее докрасна, расплавляя, как воск. Она распахивает глаза, ловит воздух ртом, пытаясь забыть о боли.
- Ты всегда любил грубо, верно? - ее лицо кривит уродливый оскал. Ей больно, но не настолько, чтобы вопить и молить о пощаде - и это главная ошибка Миллера. Ее синие глаза ищут прямого зрительного контакта и горе случится, если найдут.
- Тебе нравится оставлять синяки, помечать свою территорию... - в синих глазах на мгновение появляется проблеск понимания. Она разгадала его секрет. Хриплый смех рвется из груди, заставляет ее дрожать и кашлять в очередном приступе.
- О, да ты просто чертов извращенец... - все же произносит сквозь каркающий, хриплый смех.
- Тебя заводит, когда я кричу? - оскал становится и вовсе безумным, тянет уголок рта, перекашиватет лицо на правую сторону. - Ты не получаешь удовольствия, если не делаешь больно? - она щурится так, словно выжидает очередного удара, чтобы торжествовать свою победу, чествовать свою правоту, ведь она разгадала простой секрет.
- Скажи, ты меня хочешь? - он часто почти так же заставлял ее откинуть голову, чтобы открыть тонкую шею и оставить на светлой коже свое клеймо. И они оба об этом знают, с той лишь разницей, что ей плевать, что будет с ней дальше, а потому она не останавливается.
- Нас же никто не видит, верно? Не слышит, и не записывает, я права? Ты можешь сделать со мной что хочешь, я же беззащитна. Ну же, давай! Возьми меня, - ее хриплый голос превращается в искусительный шепот. - Ты же хочешь этого, -она смотрит в глаза. Неотрывно и не мигая, словно выжидая, когда сработает детонатор подброшенной ей мины. О, как она ждет результата. Но к ее разочарованию Миллер, эта маленькая пешка, не реагирует так, как хочется ей. Он смотрит на нее, его лицо слегка ведет, но он все еще молчит. На мгновение, кажется, на ее лице появляется разочарование, но мгновением позже в синих глазах появляется все тот же нездоровый блеск.
- Какой же ты трус. Не разочаровывай меня, Адам, я возлагала на тебя большие надежды, - на самом деле, говорить ей совсем неудобно, глотка мгновенно пересыхает и ее начинает раздирать отвратительное першение. Она молчит мгновение, а потом с трудом сглатывает слюну, что заметно по движению хрящей на шее.
- Ты так труслив, что даже не можешь сделать то, что хочешь зная, что останешься безнаказанным. Кому поверят: свихнувшейся женщине, которую упекут в тюрьму до конца жизни или безгрешному агенту? - она снова пытается рассмеяться, но на этот раз получается только кашель.
- Или тебе нравится процесс? - ей кажется, что кулак, в котором сжаты ее волосы, сжимается еще сильнее, но она лишь ухмыляется сильнее.
- Неужели я права? И ты просто ждешь нужный момент... - о, как же это смешно, но как трудно смеяться в такой неудобной позе.

Отредактировано Isadora Miller (27.03.2017 21:59:45)

+3

9

- Неужели я права? И ты просто ждешь нужный момент...
… который наступит сейчас. Адам рывком поднял женщину на ноги с помощью, намотанной на кулак, темной копны волос, заставляя почувствовать боль в онемевших от долгого сидения конечностях, чтобы протащить несколько шагов и швырнуть на пол, как ребенок швыряет куклу, когда та ему надоест. Таз с ледяной водой и плавающими кубиками льда был уже готов, и Миллер с силой надавливает на макушку женщины, пока она полностью не окажется под водой.
Два месяца назад ему удалось распланировать свой отпуск, чтобы ничего не смогло выдернуть его на десять дней, за исключением не основной работы, на пару дней раньше он предложил Беатрис провести вместе подальше от города, штата, да хоть на другом конце. И выбор, сделанный волею подброшенной монетки над раскинувшейся на полу карте, пал на Калифорнию.  Несмотря на то, что они оба далеко не были фанатами пляжного отдыха, то часами не могли вытащить друг друга из воды, особенно Иса старалась уплывать как можно дальше и трепать нервы не только ему, но и спасателям, что раза четыре точно сделали замечание. К тому же вода, оставалась самым эффективным способом допроса, древним как мир, лишая человека самого главного – кислорода. Чтобы там не кричали о любви, о боли психологической, без воздуха, все же, шансов выжить мало. Так, к чему он вспомнил об отпуске, позволив проникнуть в память чему-то личному? А к тому, что Беатрис не могла долго продержаться под водой, а в его задачу не входило убивать ее, только допросить. Немного жестче, чем обычно это происходит.
Он разжал руку, не дожидаясь пока тело женщины совсем ослабнет, что позволило ей вскинуть голову и прерывисто дышать, выплевывая воду, пока Миллер не отсчитал ровно пять секунд, не окунул ее снова, повторяя подобную процедуру несколько раз, после не оставив ее на полу, поднимаясь на ноги, и не закуривая снова. Интересное наблюдение, что курил он вдвое, если не втрое больше обычного, чем позволял себе в этой комнате, и ладно была бы проблема с вентиляцией, надо же было гонять воздух из помещения и в него в силу отсутствия окон, так этим самым он негласно признавал, что нервничает. Что теряет ту самую объективность и самоконтроль, необходимых для выполнения одной из самых поганых работ на свете уже больше двух лет. Затянувшись, он выдохнул дым, на мгновение прикрыв глаза, чтобы вновь увидеть ту Беатрис, которую он привык видеть, дерзко протягивающая ему руку, пока он без всякой на то уверенности смотрел на буклет, предлагающий полетать на парашюте. Он не видел синих глаз, сощуренных от яркого солнца, но готов был поклясться, что увидел бы знакомый вызов, неизменный с той злополучной встречи в баре.
Выдохнув дым, Адам открыл глаза, чтобы вновь оказаться в знакомых стенах.
Никаких эмоций.
Никаких рассуждений.
Никаких мыслей.
Слушая тяжелое дыхание практически не двигающейся преступницы, он сверился со временем и подбросил в воздух зажигалку, чтобы поймать ее раскрытой ладонью. Чуть больше часа он ее допрашивает. Скользнув взглядом по фигуре, агент мысленно дал ей от четырёх до шести, что она расколется и его собственная пытка начнется, едва он переступит порог.
- Давай уточним несколько деталей, Беатрис, - стряхнул пепел на пол и сел на стул, до этого к которому была привязана она. – Во-первых, меня не интересуешь ты как человек. Поясняю, твои пожелания, твое состояние физическое или моральное здесь ничего не значит, и подобные выходки я буду пропускать мимо ушей, - он вытянул ноги. – Во-вторых, вопросы задаю я и хочу услышать на них ответы, если их не будет, то я буду переходить от слов к делу. В случае вранья – это тоже касается, потому что ты не выйдешь отсюда, пока все сказанное не обретет вес, - Адам замолчал, обдумывая, стоит ли сказать, что убивать он ее не собирается, или припугнуть и этим, и остановился на правде. – Я не убью тебя, но замучаю настолько, что ты сама станешь умолять меня об этом.
Снова провал. Такой заметный, когда вместо темных стен, все стал окружать знакомый пляж, шум разбушевавшихся волн, Миллер буквально ощущал, как ноги зарываются в теплый песок, а на губах чувствовал соленый привкус, потому что Иса не могла увидеть на месте, ей безумно захотелось окунуться в волны, которые еще не превышали отметки для вывески красного флага, но вот-вот грозились. Он смотрел на серое небо, пытаясь выровнять дыхание, ведь до этого гонялся за упрямой женщиной, пока та не выскочила из воды и не упала на плед, небрежно брошенный на берегу. Адам протирает глаза, что щипет от соли, пока не чувствует прикосновение к своей руке в знакомым до боли жесте, Иса переплетает их пальцы, привлекая его внимание и увлеченно рассказывая, что не прочь еще раз искупаться, на что слышит тяжкий стон.
Возвращаться в реальность становится все труднее, чем больше мужчина в этой комнате, тем хуже ему становится и неизвестно уже, кто кого пытает. Ловя себя на мысли, что готов выйти и сказать, что не может заниматься этим, Миллер пытается представить, как дальше будут разворачиваться события. Его заменят? Попросят кого-то другого? Некого. А сможет ли принять то, что по ее вине могут погибнуть люди, а все потому что он не смог поставить в первую очередь не свои интересы? Сможет смотреть новости, раз за разом прокручивая сводку о теракте и избавиться от желания прокричать во всю глотку, что это его вина? Сможет ли просыпаться утром с мыслью, что он жив?
Нет.
Именно поэтому агент Адам Миллер потушил недокуренную сигарету о пепельницу, стремительно обрастающую окурками, встал и вновь подошел к Беатрис, что отошла уже настолько, чтобы перестать трястись, схватил за руку, щелкнул зажигалкой и поднес к запястью так близко, чтобы уже через несколько мгновений ей стало больно. После воды огонь всегда был любимым орудием пыток, и не стоило устраивать самосожжения, достаточно лишь немного обжечь даже таким маленьким огоньком как из зажигалки.
Кричи, Иса. Только это тебе сейчас и остается.

Отредактировано Adam Miller (28.03.2017 21:17:45)

+2

10

Она ждет. Со спокойствием охотника, расставившего силки, она смотрит на Адама и ждет его решения. Ждет удара наотмашь и злости, которой мечтает упиться, словно вовсе не она здесь жертва. Ее ухмылка разбивается, когда женщина падает на холодный пол. Боль пронизывает колени и плечи, саднит в правой скуле. Беатрис мгновенно пытается подняться, все еще старается сопротивляться, но вместо этого оказывается головой в ледяной воде. Через несколько мгновений, или, может быть, через вечность, ей кажется, что в легких начинается пожар от недостатка кислорода, она пытается кричать, но вместо этого лишь теряет драгоценный воздух, начинает захлебываться, пытается вырываться, извивается всем телом, пытаясь сделать хотя бы один вдох, но руки, что раньше ласково касались тонкой кожи, крепко держат загривок, не позволяя сделать один-единственный спасительный вдох. Перед глазами уже плывут яркие круги, предвещая потерю сознания. Голову буквально сводит от холода, боль стучит висках, множась на недостаток кислорода, превращаясь в панику организма. Ее тело хочет жить и отчаянно сопротивляется. На мгновение ей даже кажется, что она понимает, что такое агония. Но вдруг хватка исчезает, позволяя вырваться на свободу. Кислород взрывает легкие, она ловит воздух губами, судорожными вздохами с призвуками стона заполняет легкие несколько мгновений, прежде чем её снова окунают в воду. Она уже не может сосчитать, сколько раз это повторяется, сил к сопротивлению не остается вовсе. И когда, наконец, женскому телу позволяют упасть на пол изломанной куклой, она заходится судорожным кашлем, сотрясающим все тело, выплевывает воду. Судороги сводят все внутренности, желчь подбирается к горлу вместе со спазмом. Рвотный рефлекс мешается с кашлем, выгибает хрупкое тело, пока Беатрис отплевывает прямо на пол горькую желчь. Когда первый приступ кончается, женщина отползает к стене, забивается в угол, стараясь спрятаться, хотя чувствует загривком преследующий ее взгляд. Ей не скрыться, не спрятаться, не убежать, а потому только и остается, что прижать к себе колени и ждать неминуемого исхода.
Страх боли - древнейший страх, оставленный насмешкой эволюции самому развитому виду на этой зараженной им же планете. В колыбели эволюции собственного вида, когда окружающая действительность еще не подчинилась и несла угрозу, травма означала медленную и мучительную смерти. С тех пор сама мысль о предстоящей боли сводит с ума. Хрупкость человеческого тела уравновешена возможностями сознания и изобретательностью: немногие создания на этой планете могут жить после травм, как со временем научились люди, но только люди могут понимать, что будет больно, и только люди могут говорить, что причинят боль. Сквозь мокрые пряди она исподлобья смотрит на Адама полным ужаса взглядом. Она знает, что он говорит правду, и от этого очередной спазм сжимает горло, заставляя согнуться и в очередной раз попытаться выплюнуть содержимое давно пустого желудка. Жалкое подобие человека, забившееся в угол — вот, что делала боль. И осознание того, что это еще не конец заставляло вжиматься в ледяные стены в надежде просочиться сквозь них. Крупная дрожь трясла хрупкие плечи, когда Адам поднялся со своего места. Их отделяло несколько шагов. И каждый из них, на деле бесшумный, казался женщине ударом молота по наковальне.
- Нет, - почти неслышно срывается с губ, когда между ними почти не остается пространства. Беатрис выпрямляет ссутуленные ужасом плечи и прижимается к стене, стараясь быть как можно дальше от мужчины.
- Нет, - громче повторяет отрицание действительности, почти приказом, когда ее рука оказывается в цепкой хватке мужской ладони. Знакомое ощущение тепла преследует ее лишь мгновение, чтобы превратиться в боль, когда пальцы сжимаются на руке почти до хруста костей, чтобы не было выбора, чтобы жертва не вырвалась. Огонек зажигалки на мгновение согревает обледеневшую кожу, чтобы сразу начать приносить боль, заставляя кожу плавиться подобно воску. В нос бьет отвратительный запах горелой кожи, который не спутать ни с чем, если чувствовал его хоть раз. Тот запах, что преследует вместе с кошмарами после взрывов, аварий и пожаров. Нечеловеческий крик рвется из глотки, раздирая ее, срывает связки. Женщина пытается вывернуться, остервенело вырывает руку, но хватка Миллера крепче, чем кажется. Боль усиливается с каждым мгновением, кажется, что огонь уже добрался до самых костей. Она хрипит проклятия и извивается всем телом, а оттого место ожога лишь увеличивается. Беатрис осыпает мужчину хриплыми проклятиями между криком, пытается пнуть его, причинить ту же боль в ответ, но терпит поражение за поражением. Кажется, конец этому никогда не придет. Она начинает повторяться, выплевывая проклятия, отбивает локоть и затылок о каменную стену. Но хватка внезапно исчезает, позволяя женщине прижать к своей промокшей насквозь, а оттого ставшей прозрачной блузе ожог, но не получает желанного облегчения — одежда уже согрелась и не станет упоительным спасением для проступивших волдырей. Она баюкает руку и пытается на нее дуть, но боль от этого становится будто сильнее.
- Можешь... делать... - осипший голос дрожит, - ничего не скажу. Я... - она запинается, - не такая, как ты, выродок, - и вскидывает лицо, по которому текут горячие слезы боли, которые она не смогла сдержать и плюет в Миллера.

+2

11

За несколько часов до этого.

- Что связывало вас и Беатрис?
Характер отношений между двумя людьми невозможно описать одним словом, одни предложением или одной страницей. Это целая история, наполненная приятными и грустными событиями, счастьем и болью, разрывами, ссорами, свиданиями или путешествиями, так много можно рассказать, пережить это заново, по крупицам собирая моменты, чтобы стоило лишь закрыть глаза и перенестись в прошлое. Путешествия во времени возможны, достаточно лишь прожитый опыт для прожитого или капли фантазии для будущего, а еще тот, кто будет стоять рядом и крепко держать за руку, возвращая в настоящее. Разжимая пальцы, что привычно сжимались в кулаки, Адам мог поклясться, что видел в них ладонь той, которую буквально секунду назад ненавидел каждой клеточкой своего тела, тонкие длинные пальцы без намека на маникюр, заживающий шрам на указательном, который она получила, когда порезалась ножом, чтобы приготовить его любимую жаренную картошку, ободок тонкого простого кольца серебряного цвета, одно из немногочисленных украшений, что небрежно валялись на прикроватной тумбочке. Сплести пальцы, крепко сжать и дать чувство безопасности, иллюзию необитаемого острова спокойствия, когда вокруг шумят только волны, ноги тонут в теплом песке, а волосы треплет морской ветер. Тихая гавань, он думал, что нашел ее.
Иса, что же ты наделала?
Адам не стремился вновь заводить отношения, пережив болезненный разрыв, оставивший его без ответа на главный вопрос «почему», лишь догадки и теории, каждый раз выстраивающиеся в новую картинку, полную не состыковок. Он был уверен, что приходит домой без следов крови, потому что всегда оставлял запасную рубашку для таких случаев на работе, тщательно отмывал руки, убирал испорченную одежду в портфель и относил ее в химчистку, где не принято было задать вопросы, если несколько капель крови или развод непонятного оттенка. И все же, где-то он ошибся и дал промах, хотя факт раскрытия его допросов и последующие грандиозные скандалы его волновали меньше, чем осведомленность бывшей жены. Андромеда категорически была против насилия, любого, а как выжившая после многодневного диалога один на один с психопатом-террористом, что хотел проверить действие своего препарата прежде, чем продать его на рынок, стала его бояться. Миллер не хотел пугать, он бы никогда даже руки на нее не поднял, но и довериться и рассказать о том, почему на самом деле изредка задерживается на работе не мог. Значок помогал ему избежать лишних вопросов, и забыть о том, что жена не просто видит людей на сквозь, она как из тех ведьм, что сжигали на костре, достаточно лишь одно взгляда серо-голубых глаз, и она поведает все о судьбе человека.
Тогда он даже не представлял, что эта «работа» способна наложить на него такой сильный отпечаток, он реже стал куда-то внезапно выбираться, хотя до этого обожал путешествия; все чаще приходил домой с одним желанием лечь спать и, не дай Бог, предложить ему поужинать в ресторане; вместо голоса Меды, рассказывающую о фильме, который они будут смотреть, он слышал крики тех, кого мучил, мольбы, проклятия или угрозы. Все реже мужчина прикасался к любимой жене, если недавно его руки с такой же легкостью душили или ломали кости, уклонялся от вопросов, почему у него нет настроения, сваливая все за загруженность с бумагами. Все больше менялся, перестав быть прежним Адамом Миллером, что верил в систему, в законы, в ее несокрушимость и мощь, способную дать отпор всякой мрази, собранной из террористов, убийц или маньяков. Потом так же сильно верил в необходимость методов расширенного допроса. Пока система не дала сбой, далеко не в первый раз.
- Вы любили ее?
Англичанин моргнул, очнувшись от своих размышлений и поднял глаза на психотерапевта, к которому его отправили насильно, после того, как выяснилась личность Беатрис. Он пришел сюда ради спокойствия, что получит, если добровольно ответит на все вопросы, позволит себя проанализировать и заодно убедит, что в порядке… почти и готов работать и дальше в прежнем режиме. Как машина. А они умеют любить?
- Это простой вопрос: да или нет? - настаивала женщина, поправив очки на носу.
- Нет.


Как загнанный раненный зверь женщина забилась в угол, пытаясь спрятаться и слиться со стеной, только бы ее не видели и оставили в покое, и все еще продолжала огрызаться и рычать, не осознавая, что все, что было ранее, лишь прелюдия. Волосы спутались, из глаз брызнули слезы боли, но они все еще были полны сумасшествия, презрения и ненависти, последние два чувства как агента его не волновали, а вот вместо первого должен быть настоящий ужас, чтобы развязать язык. Как только она поймет, что на тот свет не попадет так просто, как если бы обмоталась поясом со взрывчаткой, то придет осознание, что эта комната как промежуточная остановка, что может длиться очень долго, бывало и по несколько дней Адам непрерывно вел извращенный метод допроса, прерываясь лишь на короткую передышку. Он мог бы сказать, красочно описать ей это все, но тогда случился бы диалог, а в этом его безразличие давало сбой, ведь прежде, он не имел никаких связей с теми, кто попадал сюда, поэтому и тайно мечтал закончить это все побыстрее и напиться до беспамятства дома.
- Скажешь, - уверенно ответил Миллер, беря в руки молоток и поворачивая его в руки так, чтобы Беатрис могла увидеть его. – Рано или поздно, - вытер с лица плевок.
Схватив ее за шкирку, он усадил ее на стул, пользуясь тем, что обожжённая рука еще недееспособна положил ее на заранее придвинутый столик, смотря на слабый ожог на коже, что через несколько мгновений принесет боль намного хуже. И пока Беатрис не успела опомниться или что-то понять, пользуясь элементом внезапности, Миллер занес молоток и со всей силы опустил его на обожженный участок кожи. Комната наполнилась нечеловеческим воплем, террористка стала дергаться с такой силой, что удержать ее не было возможности, да и надобности, поэтому Адам сделал шаг назад, пока Беатрис сползал на пол, рыдая, воя, крича, сжимаясь на глазах, скорченная на полу, и перехватив ее взгляд, он увидел то, что хотел, первые признаки ужаса человека, смотрящего на чудовище.
- Дам тебе время подумать, - сказал достаточно громко, чтобы его услышали.
На самом же деле он давал его себе, когда выходил из проклятой комнаты в поисках столь необходимого глотка воды и свежего воздуха, а еще не помешал бы удар по голове такой силы, чтобы стер память, полностью, слепил бы из него нового человека, что не будет пытать женщину, которую любит. Соврать психологу было легко, но не самому себе, и отвечая на вопрос – а любили ли вы ее, ему следовало ответить…
Да.

+2

12

Есть инстинкты, что не сломит ни одна вера. Есть страх, который не победить. Эти инстинкты старше самого человечества, они достались ещё от животных, примитивные, а оттого невероятно мощные. Инстинкт самосохранения - один из мощнейших инструментов, которому подчиняется не разум, но тело. Так на мгновение замирает палец над кнопкой детонатора в сомнении, а стоит ли оно того. Так солдат, которого после назовут героем пытается побороть дрожь в коленках лишь ради того, чтобы пожертвовать своей жизнью ради товарищей. Это мгновение сомнения может спасти жизни, а может их уничтожить, в это мгновение есть шанс вспомнить все хорошее, что было в твоей жизни и принять одно решение - а стоит ли оно того.
Инстинкт самосохранения гонит ее в угол, заставляет прятаться от боли, баюкать обожженую руку и всхлипывать над ней. И впору молить о пощаде, но ее вера все еще крепка. Вера — единственное, что отличает ее от всех, кого она знает. Слепая, а оттого сильная вера, что горит в груди куда сильнее ненависти или любви — ее вера не может остыть, ее вера не может закончиться, ее верна не может сломаться. Эта вера сильнее, чем хрупкое тело, необъятнее, чем бескрайняя боль. Эта вера держит ее на плаву, помогает не опустить голову и бороться до самого конца, который так хочется приблизить.
Она пытается заглянуть Миллеру в глаза, старается что-то найти. Отголосок мгновения сомнения, того самого, что определяет жизнь или смерть, но не замечает его в потемневших, совсем незнакомых глазах. И ее вера от этого становится только крепче. Он говорит ей то, во что верит он — в то, что боль позволяет управлять миром, что боль и страх — сильнее веры. И пытается вселить в нее ужас с легкостью играя молотком. Они оба знают, что будет дальше, но оба предпочитают об этом не задумываться. Беатрис знает, что мужчина перед ней ждет, что она сдастся и предаст то, во что верит, а она... Она не хочет сдаваться так просто. Женщина хотела выплюнуть в Адама еще одно проклятие, но ее насильно оттаскивают за шиворот от проклятой стены. Воздух заканчивается почти мгновенно, когда блузка давит на горло, а метр до стула ее волокут по полу, заставляя цепляться за тонкую ткань и тянуть ее вниз в попытке отвоевать хоть немного кислорода. Хотя бы на один вдох. Он появляется так же внезапно, как и исчезает, Беатрис ловит ртом воздух в нелепой попытке отдышаться, но неимоверная боль вдруг разрывает руку.
Она не успевает заметить, что произошло, только воет и вырывается, пока не падает на пол и не пытается снова куда-то забиться, но до стены слишком далеко, а оттого ей остается только биться в агонии посреди комнаты под взором того, кто хочет узнать правду.
Беатрис знает, что она не останется остывать в этой комнате недвижным и бездыханным телом — так просто ее не отпустят, но сейчас, обнимая больную руку, ей хочется именно этого. Избавления. Тишины. Забвения и отсутствия боли. Здесь начинается Ад на земле, и каждая секунда превращается в вечность агонии. Остается лишь шептать самой себе слова утешения над рукой, как мать шепчет больному дитя.
- Тише, тише, тише, - она до крови закусывает губу, стараясь не выть постоянно, но сколько труда ей это стоит. Она сглатывает кровь, но густой, железистый привкус остается в горле.
- Дам тебе время подумать, - слышит сквозь шум крови в ушах и собственный стон. Она не отвечает, только прижимает к себе руку, которая превратилась в пульсирующую боль и все пытается неестественно упасть. Дверь хлопает за спиной, а женщина все так же лежит на полу, пытаясь дышать и глотая слезы. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Случайное движение вызывает дикую боль и Беатрис снова замирает, так и свернувшись калачиком на холодном полу.
Она не знает, сколько времени прошло, прежде чем дверь открылась снова. Она видела только ботинки, идеальные лакированые ботинки, такие же идеальные, как костюм. Ничем не примечательные, ничем не выделяющиеся. Скрывающие от окружающих то, что происходит здесь, прямо в этой комнате. И их появление значит, что сейчас она отправится на новый круг Ада.
- Не надо, - хрипит горло на выдохе, граничащем с рвотным позывом. Она знает, что эта мольба будет проигнорирована до тех пор, пока она не скажет то, что мужчина хочет услышать. Ботинки на мгновение замирают.
И ботинки, и мужчина их обладатель знает, как это можно остановить. Женщина, бездвижно лежащая на полу знает это тоже, но не хочет так просто сдаваться.
- Пожалуйста, - говорит еще тише, заставляя склониться рядом с ней, чтобы услышать долгожданное признание. Он думает что победил, он свято в это верит.
- Будь ты проклят, - рычит из последних сил и пинает мужчину, что так неосторожно оказался слишком близко к своей загнанной в угол жертве. Она даже плохо понимает, попала она по нему или нет — движение потревожило больную руку и теперь она лишь переворачивается на спину и корчится от нечеловеческой боли.

+2

13

Работа агентом ФБР накладывала определенный отпечаток на жизнь любого человека, и сильнее всего проявляло себя это в создании семье. Тяжело быть с любимым человеком и уделять ему время, когда в любое время дня и ночи может раздаться звонок и вызвать срочно на службу, или из запланированных выходных, выдернуть из отпуска или прервать какой-то очень важный момент для второй половинки, что неизменно бы привело к ссорам, спорам, скандалам и к логичному неминуемому разводу. Пускай не осталось больше искры или чувств, что сжигали бы дотла, кружили голову и занимали все мысли, но самая процедура, когда предстоит видится еще очень долго, делить имущество, а если еще и детей, оборачивается сущим кошмаром, сто уничтожает любые, даже самые приятные воспоминания. Благодаря Андромеде ему удалось избежать этого, вот только… Брак между агентами кто-то может назвать удобным. Они знают, что работа занимает большую часть жизни и на звонок телефона будет мгновенный ответ и отъезд с брошенным через плечо словом «вызвали», готовы к тому, что будут тайны, хотя именно на этом споткнулся и сам Адам. Скрывая практически половину своей профессии, он забыл самое главное правило не только законных отношений, но и самых простых – поддержка. Опора в виде живого человека, что может не только протянуть руки и удержать от падения, но также сказать всего лишь несколько слов, что смогу буквально поставить на ноги и заставить выползти из любого дерьма, в которое вогнали доброжелатели или это было сделано самостоятельно. Люди так часто охотятся за властью. Не понимая, что вот она уже в их руках, нужно просто раскрыть глаза и увидеть того единственного, больше и не нужно, что доверится тебе полностью и безоговорочно.
В отличие от Адама, Меда ему верила, может, и таила в себе демонов прошлого, но никогда настоящего, что только и ждут момента, когда впиться зубами в простое человеческое счастье и грызть до самого конца, пока не останется ничего, на чем можно было бы построить все заново, и в итоге они оба остались лишь с кошмаром наяву. Она узрела в супруге чудовище, а он потерял все, что казалось ему действительно важным, потому что, как бы ни банально, так боялся это потерять. Как законченный реалист, он не верил больше во вторые шансы, в надежду или что-то подобное, пока ему на брюки не опрокинулся стакан с виски. Или еще раньше, когда внимательные голубые глаза пристально всматривались в его упрямый профиль. Он часами мог по деталям разбирать их первую встречу, анализировать поведение женщины, искать подвох, но единственное, в чем смог бы обвинить, так в том, что она уже знала, к кому подсесть. А дальше… Провоцировал он. Не уходил утром он. Не отпуска он. И поверить в то, что все это было лишь мастерски выстроенным сценарием, где они были актерами, было просто невозможно.
Сегодня он о многом спрашивал самого себя.
Почему я назвал ее Иса?
Беатрис. Имя тяжелое, красивое, подобно драгоценному камню с богатой огранкой, настолько, казалось бы, необычное, свойственно для особы аристократического рода, и от этого произношение его давалось тяжело, отчуждающе, глупо, но Адаму еще тогда показалось что оно не подходит такой хитрой и умной женщине, что ловко опрокинула бокал виски ему на брюки, чего бы истинная леди себе такого не позволила. А то, как она взяла в плен его брюки можно было приравнять к ведьминскому колдовству и несколько веков назад ее бы точно сожгли на костре, хоть это можно было сделать и сегодня, совершенно в иных смыслах…
Выдохнув и закрыв глаза, Адам постарался отогнать совершенно не те образы, запустив руку в волосы, а потом и не сильно стукнувшись затылком о стену, где-то напротив он бросил на полу женщину, которую… любил. С этим было свыкнуться тяжелее всего, он отчетливо мог приставить, как она скорчилась от боли, пытается ее унять, сжалась подобно новорожденному ребенку, что еще ничего не понимает, и сама же пыталась осознать, за что с ней так обращаются. Она была там, откуда уже никогда не выйдет, в точке не возврата, потому что невиновные всегда идут дальше в тюрьму, сломанные, покалеченные, раздавленные, и только одной особе удалось избежать этого, правда и ее вина была под сомнением. А вот Иса…
Моя Иса, что же ты наделала?
Миллер вздохнул и вскинул голову, сидя на полу в коридоре и пытаясь понять, как ему жить дальше и с тем, кем оказалась Иса, и с тем, что он с ней сделал и будет делать, пока она не расколется. И особенно с тем, что буквально на днях, он хотел предложить ей выйти за него замуж. Поверить во вторые шансы, заново вспомнить, что такое любить и быть любимым, пока не наступали перемены настолько тревожные, что закрыть глаза и списывать их на специфику характера было невозможно. Ее споры стали более разгоряченными, резкими и высказывания в сторону образа жизни и власти, те самые звоночки, что появляются, когда речь заходила о террористах, где без малого он крутился вот уже несколько лет и начинал понимать психологию этих недоносков и как им промывают мозги, видение их мира и слова, что перекладываются из уст в уста, и чем сильнее он старался это забыть, тем отчетливее видел все это в Беатрис.
Господи, помоги ему.
- Будь ты проклят.
Адам схватил ее за волосы и протащил по полу до самого столика, на котором держал свои оружия пыток, и схватил пакет, натягивая ей на голову и стягивая с концы в разные стороны, чтобы перекрыть ей кислород, удерживая ее тело, сопротивление, пока она не стихла. Сорвав пакет, он окунул ее в таз с водой, заставляя прийти в себя, и так несколько раз подряд, пока женщина не забыла, что такое нормальное дыхание и не распласталась безвольной куклой на полу. Он выключил эмоции, сейчас он лишь инструмент в руках правосудия, а она угрозой для тысяч и десятков тысяч людей, даже сотен.
- Говори, - Адам решил больше не разглагольствовать.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » The more I hear and see just cause of hate ‡флеш