http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/11825.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Марсель · Маргарет

На Манхэттене: ноябрь 2017 года.

Температура от +7°C до +12°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Hide'n'seek ‡флеш


Hide'n'seek ‡флеш

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

http://s4.uploads.ru/pQAuj.png
[audio]http://pleer.com/tracks/62628981ahw[/audio]

Май, НЙ, 2016

Искра. Буря. Мотив.

Отредактировано Thomas Ellroy (13.01.2017 23:17:53)

+2

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

Свернутый текст

я пишу какую-то дичь

Время скручивается спиралью, словно тугая пружина, а потом распрямляется, заставив вздрогнуть, ударяет по пальцам, визжит тонко и надсадно, как плохо смазанное железо, и снова возвращается в исходную позицию. Элис все старается поспеть за временем, но оно неумолимо – ему нет дела до безуспешных попыток какой-то букашки судорожно угнаться за ним, для времени вообще не существует категорий и условностей. Оно просто течет, а то, что хрупкие позвоночники людей растираются в пыль между звеньями его пружины – так ведь лес рубят, щепки летят.
Харрис ведет себя пристойно. Они ходят по тщеславным и высокопарным местам, где играют Листа и Шуберта, но ни в коем случае не Моцарта – стоит прозвучать его «Лунной сонате», и кто-нибудь из напыщенных, истекающих богатством мужчин, сжимающих в тонких губах, пропахших табаком, сигару, щелкает пальцами, скривившись в улыбке пресыщения; тогда какая-нибудь официанточка, тонкая и звонкая, будто бы не ела годами, уносится куда-то наверх под купол хвастливого заведения, чтобы поменять музыку, чтобы безвкусный Моцарт не помешал трапезе господ.
Харрис рассыпает вокруг себя благосостояние, из его карманов сыплются бриллианты, он обедает золотыми приборами, и ему восхитительно хорошо от того, что Элис является в некотором роде его дорогой игрушкой. Элис стоит подороже бриллиантов, хотя самой ей не ясно, что все таки Харрис в ней нашел, и каким из символов его очередной победы она является. Харрис лыбится, широко раздвигая губы, демонстрирует шикарную работу ортодонтов, по-свойски придерживает Элис за бедро, открывает перед ней двери очередного «Даниэля» или «Ля бердандин», а сам ненасытно отслеживает, как его и ван дер Вен провожают голодные взгляды. Элис блистает – платья ее струятся, обволакивают ноги, будто морская пена, волосы подобны водопаду, бегущему по плечам, блеск камней в ожерельях поражает воображение. Элис прекрасна, снаружи даже не видно, что внутри она – духовно растерзанное чудовище. Харрис с маниакальной страстью тратит деньги, он существует в радостном вертепе и восторженном хаосе, и это его безумие почему-то пугает Элис так, что у нее подкашиваются ноги – Харрис веселится так, будто предчувствует скорую кончину, будто хочет взять от жизни все, и этот внезапно его открывшийся «третий глаз», как всем понятно – совсем не на руку Элис.
Она несколько раз поет в «Сэра», невыносимо сверкающая со сцены, ослепляющая простых смертных, а Харрис, конечно же, восседает в первом ряду, за самым лучшим столом, а аплодирует своей инженю так, будто им движет странный импульс смерти – Элис чувствует, как у нее дрожат лопатки, когда она легко склоняет голову в нелепом и ненужном жесте благодарности за признание.
В своей роскошной квартире Элис принимает душ, а потом прижимается к прохладному кафелю плечами, оставляя на нем отпечатки мелких бусинок воды (словно это – тоже подаренные Харрисом украшения!) и на ум ей приходит другая квартира, в которой остались жить отец с матерью и Мэри – может быть, они уже и умерли давно, и трупы их так и лежат в этой квартире – Элис без причины вздрагивает и сбрасывает морок с плеч, отряхивается, будто мокрая собака и покидает ванную, чтобы взойти на жертвенный алтарь, застеленный свежими простынями, где уже ждет Харрис наготове. Он будто решил доставить ей удовольствие всеми возможными способами, и потому шумно дышит, сжимая ее ноги руками, впиваясь в них ногтями до боли, мастерски, как ему кажется, орудует языком, но эти неумелые ласки заставляют Элис только запрокинуть голову повыше и молиться, чтобы Харрис не заметил слез, катящихся по щекам – впрочем, с него станется посчитать это за некоторые проявления удовлетворения, хотя Элис никогда не испытывала желания плакать от оргазма.
Ван дер вен чувствует себя совершенно растоптанной. Томас не появляется, а может быть, наоборот, но Элис не замечает его; и ее совсем это не удивляет. Нечестный, подлый и лживый человек по натуре, она не удивляется тому, что он пропал – о, более того, она сделала бы тоже самое, попроси он ее о том, о чем умоляла она. Элис ловит себя на мысли, что в череде одинаковых дней, в томлении среди роскоши и богатства, в этом странном Уроборосе сущего, когда дни пожирают ночи, а затем ночи отрыгивают дни, все, чего ей хочется, это притвориться мертвой и лежать вместе с Томасом в темноте, погрузиться в вечную темноту без любого намека на сюжет и действие. Аллегория ей бы подошла; но Томас не приходит, Элис кажется, будто она несколько раз замечает знакомый силуэт в толпе, который растворяется, словно мираж в пустыне, лишь притворившийся оазисом, быстрее, чем она позволяет себе открыть рот и окликнуть Эллроя.
Харрис оставляет ее на пятые сутки – он бросает стопку долларов на кровать, и бумажки путаются в волосах Элис, а сама она сломанной куклой лежит, свесив голову с постели вниз, смотрит на Брэдфорда снизу вверх, в общем, так, как он любит.
- Меня пригласили в закрытый клуб на Верхнем Ист-Сайде. Послезавтра мы туда пойдем. Купи что-нибудь, чтобы они все с ума сбрендили.
- Хорошо, милый, - безразлично роняет Элис, пристально рассматривая его ботинки. Ботинки из кожи питона делают несколько шагов вперед, потом Элис чувствует клевок к висок.
- Хорошая девочка, - Харрис доволен, бог знает, чем. Элис растягивает губы в поддельной улыбке:
- Конечно, милый.
Дверь хлопает. Элис продолжает лежать так, вниз головой, сигарета сама собой оказывается в ее пальцах – ван дер Вен затягивается, не замечая, что пепел падает на копну волос. Она представляет путь Харриса – в лифте, а потом на парковке, и до светофора – до самого дома. Сигарета тлеет единственным теплым угольком в этом холодном доме. Элис размышляет – реально ли найти в этой квартире веревку?
Ей будет очень жаль, если Том не успеет ее спасти. Но что, если он уже давно бросил эти неприятные ему самому попытки? Тогда Элис заранее обречена. Но, вот странность, эта мысль не пугает, а напротив, приносит какое-то странное успокоение. Ведь можно поставить точку прямо сейчас, считает Элис, и тогда единственная вещь, о которой ей останется сожалеть – ненаписанная песня для детектива Эллроя.

Отредактировано Alyssia van der Ven (16.01.2017 20:07:48)

+3

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Брэдфорд на людях – сама любезность. Это противоречит тому, что Эллрой помнит об этом человеке по хищной встрече в «Сэра», но наблюдать за ними – пусть даже одним глазом – сводит скулы от умиления и скуки. Харрис кажется Тому влюбленным в свою содержанку по уши – в лучших традициях бабских романов, где после злой зависти общества следует шикарная розовая свадьба с голубями, затыкающая любые слухи. А то, что бьет – ну, ревнует к каждому столбу, наверное.
Эллрой не чувствует ничего. Только отстраненное непонимание мира и Элис. Как ей было лень рассказывать что-то о Харрисе, так и Тому становится лень таскаться за ними по светским раутам и вычислять причины поведения Росс и Брэдфорда уже где-то на третий день полевой работы. Если Элис просто соскучилась по сексу с Томом и таким странным образом пыталась возродить то провальное нечто, что у них называлось отношениями – так могла бы не придумывать такие изощренные планы, рано или поздно он сам клюнул бы на крючок. Разве ему много надо? Пару раз задницей вильнула и получила  свои пять раз за ночь, правда, насколько много и что вообще нужно Элис – это уже совсем другая история. А пути женских мыслей даже для такого бабника как Эллрой – неисповедимы и тем прекрасны, что их чувства можно не считать за что-то важное. Включит истеричку – а ты ей дебила и «милая, я не могу тебя постичь, прощай».
Можно было бы взяться за них с большим энтузиазмом, вспоминая навыки и прочую атрибутику скандинавских детективов, но такие высокопарные слова уже полгода как не упоминаются с Эллроем в одном предложении. Можно было бы посмотреть на них внимательнее и – вдруг – увидеть одну маленькую деталь, которая насторожила бы только его, начать вытягивать ниточки, оказаться в самом центре зловещей и смертельно опасной истории, спасти Героиню, себя и мир, но… Но да. Это все слишком киношно, а Эллрой в последнее время только через призму Голливуда на свою работу и смотрит – в Управлении ему большего не позволяют и рекомендуют поменьше мозолить глаза настоящим копам, а психиатр все еще не уверен, что ему можно доверить оружие.
Так что Томас переключается на Дейзи Брэдфорд, чья жизнь кажется ему интереснее не только своей, но и Элис во сто крат, пусть даже ее передвижения за пять дней ограничиваются только маршрутом «дом – медицинский центр – дом». Эллрой придумывает ей болезни и диагнозы, все – с фатальным концом, и этот флер смерти придает миссис Харрис Брэдфорд совершенно невообразимое очарование. Настолько сильное, что в какой-то момент Том опережает такси и останавливается перед главным входом больницы, предлагая Дейзи подвезти ее до дома.

В первый раз она садится в его машину как-то слишком легко и спокойно для человека ее уровня жизни. Во второй – встречает Тома с удивлением и несколько секунд думает перед тем, как залезть на заднее сидение. В третий – садится вперед, рядом с ним и смотрит в окно так отрешенно и равнодушно, что Эллрой окончательно уверяется в смертельном диагнозе.
- Вы не туда свернули, - наконец, тихо и устало отзывается она, выдав из себя что-то кроме адреса и сухого «спасибо». 
- А куда надо было? – так же тихо и устало спрашивает Том, чувствуя после этого на себе удивленный взгляд Дейзи – буквально секунду, потом ощущение пропадает. Миссис Брэдфорд смиряется и расслабляется.
- Не важно. Езжайте куда хотите.
Они кружат по Нью-Йорку два часа в комфортном безмолвии, пока Дейзи не просит Тома остановиться у отеля, а потом – не то, чтобы неожиданно – предлагает пойти с ней. Поговорить.
- Если вы, конечно, располагаете временем, - в этом тоне есть еле различимые нотки иронии, но Эллрой серьезен. Ему кажется, что у нее горе, о котором она очень долго молчала, и теперь хочет выговориться – кому угодно, хоть этому вот мутному парню, опередившему такси. Даже будь он занят, Том бы забил на все.
- Располагаю.
Это какой-то абсурд, думает Эллрой, следуя за Дейзи. Зачем я это делаю? Он чувствует себя крысой, безропотно идущей за флейтой того мальчика, пытается отогнать не те мысли, но все равно ловит себя на крамоле: сейчас, в этот момент, больная слабая женщина кажется ему самым соблазнительным существом на свете, и Брэдфорда Том начинает понимать как никто лучше. Ненавидит себя за это, но сделать ничего не может – физиология захватила наживку, завела свой исполинский механизм, и его уже нет никакой возможности остановить.
- Дейзи, - представляется миссис Брэдфорд, усаживаясь за столик в ресторане отеля.
Я знаю, чуть было не отзывается Томас, но кивает и отвечает первое пришедшее в голову имя:
- Майкл.
Дейзи молчит, всматриваясь в Эллроя. Он замечает, как она похожа на фарфоровую куклу, не ту, в рюшах и кружевах, о которой мечтают маленькие девочки, а ту, которая по ночам оживает и зверски убивает всю семью. Есть в ее глазах что-то жуткое. Что-то, от чего Том не может оторваться.
- Вам не идет ваше имя, - констатирует Дейзи и отводит, наконец, глаза.
- Вы можете звать меня, как вам хочется. Хоть прекрасным незнакомцем.
- Вы себе льстите, - миссис Брэдфорд улыбается: вымученной, слабой и грустной улыбкой. Будь Том несколько нежнее, он бы обязательно захотел ее обнять.
- Сам себе не польстишь – никто не польстит, - это глупо. Он глупо поступил, она глупо повелась, глупый этот отель, глупый сомелье, впаривающий винище, которое Эллрой едва ли может себе позволить, глупая жизнь, глупая Элис, пусть она сдохнет. А это таблетки начинают отходить. Эквивалент нормального настроения – «паршиво, но сойдет» сейчас начнет медленно ползти вниз. Том хватается за сигареты.
- Это точно, - Дейзи делает заказ. Эллрой просит повторить ему тоже самое, но есть совершенно не хочет. – Вы какой-то нерешительный, - замечает на это миссис Брэдфорд.
- Я сделал первый шаг, когда остановился рядом с вами, - закуривая, оправдывается Том.
- Ах, ну конечно, - Дейзи мигает бровями и кивает. 
Официант приносит аперитив, долго разливает вино по бокалам – красное, оно Эллрою не нравится, но едва ли его можно принять за кровь, к которой Том по долгу службы наоборот испытывает самые теплые чувства.
- Вас нанял мой муж? – спрашивает Дейзи, сделав крошечный глоток. На бокале остается отпечаток красной помады.
Том думает: можно ли считать, что Элис его наняла? И кого мог бы нанять Брэдфорд: частного детектива, чтобы проследить за изменами супруги, или незримого телохранителя? Он закуривает и делает неопределенный жест плечами: может быть, да, может быть, нет.
- А что, если я ваш поклонник? – Эллрой наклоняется вперед и ногтем стирает прилипшее пятнышко на своем бокале, оно почему-то ужасно его бесит.
- Для поклонника вы слишком равнодушны.
- А вы в этом хорошо разбираетесь?
- А вы ревнуете?    
- Пока нет.
- Ну, можете начинать, - Дейзи откидывается на спинку стула, закидывает ногу на ногу и скрещивает руки на коленях – изящный жест, полный женской уверенности в собственной неотразимости. 
- Вы любите своего мужа? – интересуется Том, стряхивая пепел в пепельницу, абсолютно неподходящую под дешевое для таких мест курево Эллроя.
- Люблю. Когда он дарит мне новую модель Ламборджини или уезжает к своей любовнице, - в глазах Дейзи загорается какой-то вызов. Как будто она и правда решила, что Том – детектив, который собирает на нее компромат. Ну, в одном она точно не ошиблась.
- А в остальное время?
- Терплю и думаю о новой модели Ламборджини.
Итак, у Харриса две женщины и одна проблема: ни одна из них его не любит. У Тома много проблем и ни одной женщины, а еще заканчиваются сигарета, фантазия и действие таблеток.
- Ваша очередь, - говорит Дейзи.
- Есть одна женщина, - меланхолично отвечает Эллрой, представляя напротив себя Эмму.
- Это, очевидно, не я, - Дейзи улыбается: я же угадала, что ты не поклонник.
- У нас больные  отношения, но в силу обстоятельств мы не можем быть вместе, - Том чувствует себя странно. Ему казалось, что на месте исповедующегося должна быть Дейзи, но, видимо, его собственное горе оказалось сильнее молчания.
- Фу, как слащаво и поэтично. Вы родственники? Хотя кого это останавливало.
- Нет, не родственники.
- Тогда я не понимаю.
- Все намного сложнее, - Эллрой делает еще одну затяжку – сигарета кажется ему отвратительно горькой. – Но с меня сегодня хватит откровений.
- Как хотите. Но я бы на месте женщины такого шанса не упустила.
Том тушит сигарету.
- Так не упускайте.

+6

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Элис влечет мистика. В том смысле, насколько человеку, интересующемуся материальными благами в большей степени, вообще может нравиться нечто эфемерное. Мистика очень подходит ей по образу – когда она, восхитительная в своей отстраненности, находится на сцене в длинном бархатном платье рубинового цвета, когда в ее ушах сверкают бриллианты, а дым поднимается вверх тонкой струйкой от сигареты в мундштуке, очень легко представить себя в спиритическом салоне в двадцатых годах прошлого века – зажмуриться и задать вопросы, которые тебя волнуют.
Элис была у гадалок. Немного стыдясь собственных желаний, она приходила к гадалкам несколько раз за всю свою жизнь, но услышав уже в третий раз одно и то же, предпочла наконец успокоиться и увериться в мысли, что все это шарлатанство и неправда. Верить в вечные скитания, напророченные ей не единожды, совершенно не хочется.
И все же мистика имеет над Элис некую власть, тайные, не заметные невнимательному взгляду знаки, которые можно прочитать в весеннем сумеречном воздухе, тонком шлейфе аромата, скорее даже предчувствия самого аромата, невыразимые намеки – все это владеет сознанием Элис, всегда владело, а теперь, когда положение ее в обществе и жизни целом весьма шатко и неустойчиво, теперь все мистическое выходит на первый план. Теперь в каждом движении чудится предзнаменование, и, вот жалость, Элис чаще всего видит дурное.
Это сведет ее с ума.
«Сэра» - злачное фешенебельное место с мрачным фасадом, напоминающим о Великой Депрессии (Бог знает, почему), желчное, ироничное, снобское – оно очень подходит Элис в качестве работы. Она окунается в нее с головой, от Харриса нет вестей уже второй день, что не может не радовать. Он не звонит наверняка по какой-то важной причине, но Элис никогда не набирает его номер первая – это его запрет, одно из тех табу, которым она с радостью следует.
Элис приезжает в Сэра днем, когда заведение еще закрыто, когда вокруг темных окон бродят несколько любопытных зевак, которых гоняют местные охранники, когда солнце еще не закатилось за горизонт, но уже не стоит в зените в самом центре неба, словно прибитое – Элис оставляет машину на парковке и острыми, отточенными шагами двигается внутрь, к черному входу, а каблуки вторят ее медленному и спокойному дыханию – цок-цок-цок.
- Привет, Грэг, - бросает она охраннику, который кивает ей, а потом провожает ее взглядом, полным похоти – Элис знает это, как и то, что Грэг к ней неравнодушен, и что иногда он думает, что задушил бы Харриса своими здоровенными руками, только чтобы самому хоть раз трахнуть эту цыпочку. Элис улыбается про себя, сохраняя, впрочем, на лице выражение холодной отстраненности, проходит в свою гримерную, включает там свет над зеркалом. На зеркале – продолговатая царапина, которую оставил Харрис, окунувшись в свой очередной припадок гнева – Элис раздумала просить заменить зеркало, с каким-то потаенным мазохизмом решив, что царапина станет ей напоминанием. Напоминанием о том, что когда-то давно ей хотелось встретить принца, который будет любить ее прошлое, прижимать к своей теплой груди ее холодные руки, целовать горькие от сигаретного дыма губы – и тем, что теперь она проститутка, пусть и не такая, как все, пусть это название претит и ей самой. Что теперь у нее совсем другие желания и стремления.
Элис несколько секунд рассматривает себя в зеркало, запустив холеные руки в прическу. Белые тонкие пальцы напоминают пауков, и Элис стряхивает с себя наваждение, вздохнув, а потом отправляется на сцену – ей хочется петь.
К шести вечера, когда «Сэра» распахивает свои двери для алчущих порока и греха, ван дер Вен уже сидит в своей машине, готовая уезжать. Сегодня не ее день, сегодня здесь поет София – тридцатилетняя, вечно молодящаяся старлетка, считающая свое дурновкусие Голливудским лоском, и Элис не хочет встречаться с ней даже взглядами – не то, что на одной сцене. Просто ей хотелось побыть в одиночестве на сцене, чей задник задрапирован красным занавесом, ей хотелось ощутить мощь своего голоса в пустом зале, ей хотелось ласкать красный бархат занавеса своими пальцами, чтобы он цеплялся за ее кольца – ей хотелось закрыть глаза и представить, как она занимается любовью прям на этой сцене, и, уж конечно, не с Харрисом. В принципе, подошел бы любой мужчина, который не является Брэдфордом.
Черная краска весенних туч собирается на горизонте яркими мазками-всполохами – наверное, будет гроза. Элис закрывает окно, выбросив предварительно сигарету, заводит машину. Ей нужно купить самое лучшее платье на свете.
Впрочем – любое платье будет лучшим, если оно надето на Элис.
В дорогом салоне (язык не поворачивается назвать его магазином), примеряя сотое, никак не подходящее ей платье, Элис почему-то вспоминает свою семью. Мысли эти только ненадолго поселяются в ее голове, затем Элис выгоняет их с облегчением, решив принять за аксиому то, что семья ее мертва в полном составе. Получается даже любить их – униженную мать и алкоголика-отца, любовь к сестре сияет яркими красками – подумать только, смеется Элис, я люблю вас за то, что вы умерли.
- Вам очень идет, - улыбается продавщица, расценив смех ван дер Вен за хороший признак. Элис стягивает платье через голову, оставшись в дорогом и до боли прекрасном белье, бросает его на пол, возвращается к зеркалу, переступив через дорогую тряпку на полу.
- Это мне не нравится. Принесите что-нибудь еще, - говорит она, рассматривая в зеркале аккуратную родинку у своего пупка. Продавщица подхватывает остов роскошества с пола и удаляется.
Следующее платье так непохоже на вкус Харриса и так до дрожи в коленях прекрасно, что Элис расплачивается за него тут же, даже не спросив о цене – Брэдфорд будет недоволен суммой, потраченной Элис, но лишь потому, что ему платье не понравится точно: он предпочитает глубокие декольте и высокие разрезы, «и не надевай белья», а не закрытые руки и плечи, но у него совсем не останется выбора – прямо как у Элис тем же вечером, когда они вернутся в ее дом: этот маленький акт неповиновения практически доводит Элис до оргазма без предварительных ласк.
Она попадает под дождь по дороге до машины, косые струи тотчас превращают художественно уложенные локоны в бесформенно висящие мокрые сосульки, но Элис плевать – она осторожно укладывает платье на заднее сиденье, с такой нежностью, которую едва бы питала к своему ребенку, вздумай он когда-нибудь появиться на свет, потом закуривает, и, отбросив голову на подголовник сиденья, закрывает глаза. Машина медленно наполняется дымом, выдыхаемым Элис, и на секунду ван дер Вен видит словно воочию, что могло бы случиться. Нужно было надеть это платье – думает она, - поехать к Харрису, любезно извиниться перед его уважаемой женой, а потом закрыться в его гараже. Завести мотор, открыв все окна нараспашку, и заснуть, чтобы больше никогда не проснуться. Должно быть, зрелище будет очень впечатляющим – дорогая машина, прекрасное платье, восхитительная Элис. Совершенно мертвая. Можно расходиться.
От этой мысли Элис чувствует приятное тепло внизу живота, открывает окно и выбрасывает сигарету. Можно ехать.
Квартира, как всегда, безукоризненно стерильна. Ничего лишнего, ни капли следов чужого присутствия, но, что более прекрасно, ни единого следа самой Элис.
Ван дер Вен раздевается с порога – сбрасывает с ног туфли, стягивает брюки, расстегивает блузку, бросает ее на пол. Вниз падает бюстгальтер, Элис, на секунду задумавшись, сжимает руки на груди, а потом облачается в новое платье, и только после этого позволяет себе провернуть ключ в замке входной двери.
В гостиной бормочет телевизор, который ван дер Вен забыла выключить – Элис медленно, на цыпочках, вышагивает в самый центр комнаты, совершает исполненный торжественности пируэт на носочках, бросает взгляд на экран и замирает.
- Тело женщины было найдено в очистном коллекторе неподалеку от….
Элис сама не понимает, что так ее привлекло. Люди умирают тысячами, миллионами, особенно в Нью-Йорке, и раз так – стоит ли обращать внимание на столько незначительные погрешности демографии в контексте жизни самой Элис?
- Полиция просит всех, кто располагает данными о произошедшем, а также о личности убитой, обращаться по телефону…
Они не показывают лицо. К слову, это совсем необязательно – наверное, от бедняжки (коей могла бы назвать убитую Элис, если бы обладала хотя бы каплей сочувствия) совсем ничего не осталось.
- Убитая – Элеонора Горовиц тысяча девятьсот девяносто первого года рождения…
Что-то в этом имени смущает Элис. В Нью-Йорке тысячи Элеонор, и среди них наверняка наберется сотня Горовиц, но…. Но сочетание почему-то кажется смутно знакомым, скользит по кромке сознания, и Элис тщетно пытается схватить его за хвост, но чем больше старается, тем быстрее оно ускользает, оставив ее в некотором замешательстве.
Черт с ним, решает Элис, мне плевать.
Звонит мобильный. Элис возводит глаза к небу. Помяни черта…
- Ты купила платье? – без прелюдий интересуется Харрис.
- Великолепное, - отвечает Элис.
- Через полтора часа я буду у тебя, - говорит он и бросает трубку. Элис покорно вздыхает.

Отредактировано Alyssia van der Ven (05.03.2017 00:41:52)

+6

5

Варнинг

В этом посте, как и на гифке, океан воды.
http://s2.favim.com/orig/150728/blue-gif-ocean-sea-Favim.com-3022312.gif

Какой-то нелепый разговор и портье, выписывающий номер на ночь на имя Дейзи – в лифте они целуются, как старые супруги, скорее потому, что так нужно и это логично, а не потому, что очень уж хочется. Том спокоен в меру прекращающей свое действие фармацевтики, кроме того, это происходит с ним постоянно, и данная история – далеко не самая причудливая и странная из тех, что с ним случались при встрече с женщиной. Миссис Харрис Брэдфорд принимает поцелуи равнодушно и прохладно – как данность, но не предпринимает попыток остановить Тома. Эллрою кажется, что ей давно плевать на то, что с ней будет.
Что-то происходит только когда Томас закрывает за собой дверь номера. Дейзи меняется в лице, вытягивает руки в защитном жесте, отталкивая Эллроя, мотает головой, испуганно просит:
- Подожди. Не надо.
Том думает, что это красивый спектакль опытной жрицы любви ради возбуждения клиента, и, следуя сценарию, подкручивает бегунок собственной агрессии с нуля до одной десятой.
- Нет, подожди. Остановись, - настойчивым, но дрожащим голосом повторяет Дейзи.
Честно говоря, Тому не нравятся такие ролевые игры. Как коп, он не понаслышке знает, как после этого можно огрести, если баба накатает на тебя жалобу. И если бляди в пенитенциарной системе США не котируются как люди, то к честной женщине прислушаются. А с учетом выходных данных Эллроя…
- Пожалуйста, не надо. Я… Извини, - страх вырывает Брэдфорд из настойчивых рук Тома. Дейзи прыгает к двери и долго – для нее – пытается открыть, выкручивая не в ту сторону замок. Эллрой смотрит на нее молча, только сейчас осознав, что испуг был настоящим; открывает рот, чтобы что-то сказать и самому извиниться, в конце концов, но Дейзи сбегает, захватив с собой карточку электронного замка и звучно хлопнув дверью.
Том удивленно смотрит в пустоту еще несколько немых секунд, а потом отворачивается. Разувается и неспешно бредет по комнате, обставленной с претензией на вкус, чей – это уже другой вопрос. Усаживается в кресло, машинально, по привычке, достает из кармана сигареты, но потом вспоминает, что в таких местах курение запрещено. Итого: ни никотина, ни света, ни телека. Зато вай-фай отель раздает первоклассный, только Эллрой не знает, что с ним делать; страничек в социальных сетях у Тома нет, порнуха уныла и однообразна, а больше ничего на ум не приходит.
Эллрой думает, не обследовать ли мини-бар, но на холодильнике предупреждающая этикетка отеля, как отметки криминалистов на месте преступления. Том не хочет ее срывать – ему кажется, что администрация или горничная будут выносить ему мозг так же сильно, как и коллеги по работе, заметившие чужие отпечатки. Он проверяет список контактов, прислушиваясь к себе и пытаясь понять, хочется ли ему проститутку и хочется ли вообще. Находит четыре Элис в самом начале списка и понятия не имеет, какая из них Росс, и кто остальные, скользит по экрану пальцем вниз, надеясь, что какое-нибудь имя всколыхнет в нем хоть что-то. Лучше всех, конечно, Клэр, она умудряется за этот час поднять не только то, что должно подниматься, но и настроение, она вообще превращает простую механику секса во что-то феерическое, за что потом хочется не только отдавать ей бабки в двойном размере, но и честно признаваться в любви, но Клэр по этой же причине всегда нарасхват – а нынче вечер пятницы… Том все-таки пробует. Абонент недоступен, ожидаемо и неудивительно, впрочем, не обидно: Эллрой не хочет Клэр, Эллрой хочет Дейзи.
Время стоит на месте. Том думает, сколько всего повидали эти стены и сколько всего произошло на этой кровати. Думает о равнодушном и тактичном портье, мимо которого быстро проходит испуганная Дейзи. Думает, как она сейчас будет ловить такси и никогда больше не сядет в левую попутку. Думает, что парой этажей повыше, и можно рассчитывать на семидесятипроцентную смерть при падении из окна. Вспоминает, что только сегодня с утра обновил рецепт и собственную аптечку: из внутреннего кармана пиджака Эллрой достает упаковку антидепрессантов, одна таблетка – чтобы было более-менее норм, две таблетки – чтобы было хорошо, но тогда глаза становятся пустыми и тупыми.
Том принимает три.
Замок щелкает и дверь открывается.

Дейзи молчит, усаживаясь на краешек кровати. Как-то стыдливо опускает голову, ежится. Том рад, что она не включила свет, и что он догадался убрать упаковку таблеток обратно.
- Я не такая, - говорит Брэдфорд минуту спустя.
- Зато я такой, - зачем-то отвечает Том. Дейзи вскидывает голову.
- Как же твоя «женщина»? – ее глаза, горящие лихорадочным больным блеском, всматриваются в Эллроя.
- Никак, - лжет Томас. – Я ее придумал.
Миссис Харрис Брэдфорд воспринимает эту информацию на удивление спокойно.
- Тебя точно не нанял мой муж?
Том склоняет голову набок, на секунду задумываясь, зачем бы Харрис действительно мог нанять кого-то следить(?) за женой.
- Даже если бы и нанял, я бы все равно не ответил тебе «да».
- Да, - повторяет она. – Тогда… Это всё…
- Никто меня не нанимал. Я просто проезжал мимо, - снова лжет Том. – Остановился на светофоре, увидел тебя впереди и решил подвести.
- Три раза?
- Второй раз - совпадение. Я ехал тем же маршрутом. Сегодня я приехал специально. Если бы тебя не было там, я бы поехал к твоему дому.
- Зачем?
- Очевидно же.
На лице Дейзи – ни тени того, что ей хоть сколько-то приятно. Впрочем, Том не уверен – здесь сумрачно.
- Нет, - говорит Брэдфорд. – Не очевидно, Майкл. В моем окружении много мужчин. И на улицах со мной постоянно хотят познакомиться. Мужчины, которые хотят очевидного, ведут себя совсем по-другому.
- Представь себе, мы все разные.
Глупая полемика, отстраненно думает Том. Внутри него все страхи, стрессы и неврозы закрываются стеной из бронебойной стали. Он чувствует, как она начинает сворачиваться в маленький концентрированный шар под названием «Мне все равно».
- Нет, вы все одинаковые. Просто пропорции различаются. Ты, например, более… мутный, чем все остальные.
- И ты все равно сидишь здесь, - замечает Эллрой.
- Я не сказала – опасный. Просто слишком… в себе.
А обычно Тому говорят это противоположное «не в себе» с легким раздражением в интонациях. Сколько людей, столько и мнений. Вот психиатр утром сказала, что Эллрой держится молодцом. Но работы еще – непочатый край, добавила она, выписывая ему новый рецепт.
- Тебе это не нравится?
Шар внутри Тома медленно ползет по кишкам вниз. Эллрой лениво спускается в кресле, ощущая, как его давит к земле бесконечная сила меланхолии.     
- Я же сижу здесь, - напоминает Дейзи. – Просто такого со мной никогда не случалось.
- Представь себе, что мы встретились в баре. Что я случайный человек, которому ты можешь рассказать все, что угодно, и он забудет об этом на утро. А тебе станет легче. Ты ведь предложила мне поговорить? Значит, тебе есть что рассказать.
Дейзи скидывает туфли, забирается с ногами на кровать.
- Хочешь, возьмем из мини-бара пива для антуража?

- Мне кажется, что я совершила самую большую ошибку во всей моей жизни, - говорит Дейзи, сжимая в руках крошечную бутылку с виски.
Том не так уж и много находился на позициях психотерапевта на допросах – не та была специализация – но все-таки с душещипательными историями от преступников ему приходилось сталкиваться. И абсолютно во всех случаях ему было все равно, но здесь, в темной свежей прохладе и с женщиной, которая ни в чем не виновата – как первая исповедь у священника. Раньше ему всегда казалось, что стандартный час – это слишком мало для того, чтобы рассказать всю историю своей жизни, но в наркологической клинике ему хватило двадцати минут на скупые сведения о собственной биографии, остальные сорок психолог вытаскивал из него клещами все его комплексы и неврозы.
По биологическому хронометражу Эллроя Дейзи укладывается едва ли в десять.
Итак, это аборт. История одновременно простая и ужасная. Трагедия Дейзи в том, что она не хочет детей от Брэдфорда, но теперь, совершив это, чувствует себя… ну, пожалуй так, как и должна чувствовать себя женщина, из которой пару дней назад выскребли живое существо. И, разумеется, винит во всем себя, потому что Брэдфорд был не против, наоборот – даже уговаривал ее не делать этого, потому что, пожалуй, пора, и все у них будет хорошо и прекрасно, но у него есть шлюха, к которой он уезжает, когда Дейзи ему не дает, и так далее и тому подобное.
Трагедия Тома в том, что ему наплевать. И в том, что он вообще перестает понимать, что такое этот Харрис. В словах Дейзи он предстает ему любящим и заботливым мужем, потакающим всем капризам супруги, даже согласившемся на аборт, и вообще просто мечтой, а не мешком денег и дерьма. Возможно, он отыгрывается на Элис за критические дни Дейзи, а возможно, что у него психические расстройства, и он натуральный маньяк. Впрочем, о психологии маньяков Эллрой знает немного, потому что все годы службы занимался поимкой нариков и их дилеров. Можно было бы сказать, что и те, и эти своего рода душевнобольные, но башка наркомана разительно отличается от башки маньяка, в этом Томас был уверен. Зато он кое-что знает о людях, ведущих двойную жизнь, но это исключительно собственный опыт, и если в деле «выбивания» признания история «я тебя понимаю, потому что я такой же» может сыграть копу на руку, то в доказательной базе интуиция не котируется как метод со времен Средневековья.
- Вряд ли я смогу понять, что ты чувствуешь, но это действительно ужасно, и я тебе сочувствую, - говорит Эллрой без единой тени эмоции. Ему хочется спать, а сначала – в горячую ванную, а лучше все сразу. Дейзи шмыгает носом, но Эллрой не может вспомнить, чтобы в ее интонациях звучали слезы. Влага в глазах – скорее какое-то независящее от ее мыслей рефлекторное действие организма, когда долго не моргаешь, или туда что-то попало.
- Спасибо, - говорит Брэдфорд. – Мне вроде как стало немного лучше, - она, вроде как, просто пытается держаться, но ясно, что от этих душещипательных бесед ей не стало сколько-нибудь легче.
Том должен спросить: почему, если твой Брэдфорд такой замечательный, ты не переживаешь это с ним? Но сейчас его не волнуют ни проблемы Дейзи, ни психическое состояние Харриса, ни связанные с этим страхи Элис. Его давит сон и тупое состояние «ничего не хочется».
Нужно было встретиться в другое время. Когда те крохи эмпатии, которые в нем еще остались, не были бы ликвидированы убойной дозой фармакологии. Вот такая ирония: Томас относительно здоров и все у него относительно хорошо, но чувствует он себя на порядок хуже Дейзи. Впрочем, торг уместен.
- Ты расскажешь мне что-нибудь о себе? – укладываясь на подушки, спрашивает Брэдфорд. – А то я чувствую себя неловко, навалила на тебя своих проблем…
- Мои проблемы по сравнению с твоими кажутся смешными, - это неправда. Любая проблема – вселенская для отдельно взятого человека. Мальчик, принесший из школы плохую отметку не менее несчастен, чем мать, потерявшая дитя. Люди очень часто забывают об этом.
- Сначала расскажи, а потом я решу.
Том делает над собой усилие, чтобы не зевнуть.
- А тебя не будет искать твой муж?
- Вечер пятницы, - говорит Дейзи. – У него безотлагательные дела.
- Любовница? – Дейзи тихо угукает, отставляет бутылочку с допитым пойлом на тумбочку и  кутается в выбеленное до хруста одеяло. Стерильное, как то, что было у Элис, думает Эллрой. – Странные у вас отношения.
- Когда тебя безостановочно жалеют – делают только хуже. Так что я отправила его… - Дейзи зевает. – Развеяться.
- Странные у вас отношения, - повторяет Том.
- А ты эксперт в отношениях?
Том думает, его мозги ворочаются медленно и тяжело, как слипшаяся каша, а потом присматривается – Дейзи уже спит.
Телу у Эллроя ватное. Но каким-то чудом он доносит свои параметры до ванной, где вместо безрадостно ожидаемого душа его взору действительно предстает ванна. Не помнит, как раздевался, на ощупь в темноте отыскивал кран и набирал воду – горячую, на самой грани кипятка. Не помнит, как рука сама собой на автомате потянулась к паху, потому что иначе завтра неудовлетворение превратит его в похотливого мерзкого кобеля. Не помнит, что она так и застыла на бедре, не достигнув места назначения, потому что хозяин отключался.
И утром – это единственное о чем он подумал, засыпая – он не вспомнит абсолютно ничего из того, что ему рассказала Дейзи.
Хорош детектив, блять.

+2

6

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
[audio]http://pleer.com/tracks/14460001lUfh[/audio]
Харрис приезжает не через полтора часа, а через целых четыре. Элис, конечно, не смеет сказать ему ничего – у нее нет прав возражать и быть недовольной, этими правами обладает только жена господина Брэдфорда, но уж никак не содержанка.
Элис лежит на постели, вытянув длинные ноги, в ее руках – рассказы Лавкрафта, но, если честно, она не понимает ни строчки из прочитанного, просто смотрит в книгу, и буквы расплываются в глазах мерзкими черными пауками, скачут по пальцам, по лицу, ползут в рот и в уши, заставляют давиться и исторгать из себя грязно-желтую желчь прямо на пол, на дорогое покрывало, на все это роскошество этой квартиры. Сердечная атрофия и скупость души – Элис знает все на свете об этих болезнях, и вообще, у нее такое чувство, будто внутри лопнул большой абсцесс, залил все горячим гноем, и пока внутренности медленно варятся в этом гадком горячем вареве, каркас еще стоит, глаза хлопают, а губы говорят. Элис вообще ничего не чувствует – у нее лишь одно желание: чтобы день этот кончился поскорее, а за ним следующий, и еще один, и еще, и всегда.
Харрис приходит с дождем – дождь, а точнее, ливень – его вечный спутник и любимый друг: в городе Элис дождь не прекращается никогда. Входит неслышно, когда Элис, свернувшись на кровати клубком, уже собирается засыпать, а точнее, проваливаться в удушливое марево кошмара; но кошмар страшнее ждет ее наяву, когда Харрис хлопает ее по заднице, словно гарпуном тащит из сна в бодрствование и обжигает горячим и похотливым: «хочу тебя».
Элис кашляет, как туберкулезник, когда Харрис засовывает ей пальцы в рот, больно стукнув по губам, смотрит ожидающе, и тогда она начинает расстегивать его брюки, как он и любит, вытягивает из петель ремень, истово мечтая повеситься на этом самом ремне в своей роскошной ванной.
Элис чувствует патологическую подвижность всех своих суставов, будто все ее тело переломали, перемололи в адской мясорубке, а Харрис стягивает с нее кружевную ночную сорочку, сдирает небрежно, и даже в порыве нежности, страсти, чувственности и еще сотни слов, смысл которых ему на самом деле не знаком, шепчет что-то, похожее на «я куплю тебе новую».
Элис думает, что солипсизм как теория имеет право на существование. Если мыслить в таком ключе, то можно вообразить, будто Харрис со спущенными трусами – это все надуманное и ненастоящее, а значит, несуществующее, и тогда становится немного легче… становится? Он берет ее за волосы, больно тянет на себя, потому что он истинный фанат боли, которую не чувствует, заставляет ее взять его член в рот – а что остается ей? У нее нет никакого выбора, она закрывает глаза, чувствует, как трескаются губы, а больше не чувствует ничего – и так оно и должно быть, Харрис стонет от удовольствия, впуская ногти в ее многострадальные плечи, с которых будто бы упал земной шар, и хоть кому-то в этой квартире чертовски, упоительно хорошо. У Элис же совсем не остается ориентиров, она бродит по молочно-белой пустыне, тут и там спотыкаясь о сухой кустарник и раня ноги в кровь.  Она думает о том, что погас последний маяк и можно заблудиться здесь, остаться здесь навсегда, раствориться в этом песке, стать пылью – ее мечты прерывает бурная эякуляция Харриса, оказывается, он уже несколько секунд громко зовет ее по имени, а она и не слышала, ничего не слышала.
Потом они лежат молча – Харрис пускает в потолок кораблики дыма, Элис мечтает о том, чтобы выдохнуть в последний раз – и она чувствует себя одиноко, а он чудесно, этакая дисгармония, небаланс, ах, милый, мы чудесно непохожи, я буду нимфой, ладно, чур я буду нимфой, а ты будешь боровом, которому только и дело до плотских утех…ах, я что, сказала это вслух?
Харрис хочет увидеть платье. Харриса волнует общественное мнение, ему нужно, чтобы им восхищались, чтобы его обожали, ему принадлежит все самое лучшее, и Элис в том числе, и даже платье Элис, и украшения Элис, и белье Элис – все это его, он может убить ее, он может даже ее сожрать, а ему никто не скажет и слова, потому что она – его.
Элис надевает платье на голое тело, не озаботившись даже найти улетевшие куда-то трусики, и Харрис чмокает недовольно – ты обещала мне красивое, а купила монашеское.
Есть ли смысл объяснять ему что-то о ткани, - тоскливо думает Элис, - есть ли смысл говорить о фасоне, есть ли смысл вообще говорить ему что-то? Ей ужасно хочется раздавить его ярко-красное сердце в руках, вырвать вены, которые оплетают желудочки, раздавить их между ногтями, разодрать сердце на две части, выпить кровь начисто до дна, а потом выйти на улицу – пусть тогда ее тоже убьют, пусть ее прекрасное, нагое тело будет лежать под струями дождя, пусть его смоет в реку, и пусть потом кто-нибудь выловит его, это тело, с губами, которые объели рыбы, с глазами, в которых застоялась грязная вода, ох… Элис будто чувствует приближение оргазма и когда достигает финальной точки, то говорит хриплым голосом:
- Ты все равно будешь самым лучшим на этом вечере.
Харрис благодарит ее за эти слова. Несколько часов подряд благодарит так, что уже все болит и натерто, а потом храпит на весь дом, укутавшись в одеяло и не оставив ни краешка ван дер Вен – она рассматривает себя в зеркале ванной комнаты и позволяет себе немного поплакать.

В гримерке холодно. Элис ходит из угла в угол в пушистых белых тапочках и ждет, пока ей принесут ее платье – то самое, в котором вчера она блистала на этом званом вечере Харриса, расточала улыбки и цвела пышным георгином, и все без исключения мужчины были в нее влюблены, даже те, кто пришел с дамой, и даже Харрис не нервничал так, как нервничает обычно – по приезду домой Элис даже не досталось ни одного тумака, что, наверное, свидетельствует о прогрессе. Теперь в этом платье, превратившем Элис в королеву, она хочет спеть сегодня, но там, к сожалению, след спермы на подоле, пришлось отдать в химчистку, и теперь плечи покрываются мурашками, кондиционер гоняет воздух, а Элис все ждет и ждет, существует в вязкой трясине событий, которые не происходят, плавает, будто в парном молоке, а потом открывается дверь.
На пороге – девушка с волосами цвета воронова крыла и застиранными зрачками. Почему-то Элис думает, что такими глазами люди смотрят на автокатастрофы и людские беды, и, наверное, эта девочка видела в жизни много дурного – но мысли эти так неспецифичны для Элис, что покидают ее голову незамедлительно. Девочка протягивает платье, которое Элис начинает надевать, наклоняется, чтобы поправить подол, размышляя при этом о полнейшей ангедонии к жизни в целом, поднимает глаза – девочка все еще мнется на пороге. У нее ужасные глаза, решает Элис, будто в них взорвалась бомба, мне нужно…
- Вы знаете Харриса Брэдфорда? – спрашивает девочка.
Элис замирает. Моргает медленно, словно стряхивая паутину с длинных ресниц.
- Знаю, - отзывается тихо, тяжелым, полным дыма голосом, - а что?
- Простите, - девочка отступает в тень, туда, где ее глаза уже не кажутся такими пустыми и безжизненными, - я часто вижу, как он приходит… мне кажется, я должна вам сказать.
У Элис бессонницы и мигрени. У нее не было детства и была испохабленная юность. У нее целое море проблем.
И сейчас Элис понимает, что проблем станет еще больше. Она не хочет слышать того, что скажет эта девушка. Она страстно желает узнать, что скажет эта девушка. У нее ужасное, прекрасное, мерзкое и восхитительное чувство, нет, предчувствие кошмара, ужаса и конца. Начальная точка падения. Саспенс. Кульминация.
- Элеонор Горовиц. Она работала у нас несколько месяцев.
Элис силится вспомнить, кто такая эта Элеонор – ах, какое пошлое имя – и какое дело ей до Элеонор, а еще до Магды, Марии, Эмили и черт еще знает кого. Впрочем, имя смутно знакомо, и…
- Я видела репортаж по телевизору. Ее тело нашли в колодце, кажется, - мнется на пороге девочка, - она больше не приходила на работу, а потом ее нашли в колодце, она была простой официанткой, только очень красивой, помните, такая рыженькая, у нее еще веснушки везде, волосы вьются, ну помните, как вы можете не помнить?
Элис погружается в воду и медленно идет к самому дну. Она вспоминает, пусть и смутно, эту девушку – мелкую, юркую, верткую, с копной рыжих волос на плечах, и в сердце у нее что-то надсадно стонет, потому что она знает, что девушка скажет дальше.
- Она уходила с мистером Брэдфордом, я его знаю, он бывает у нас часто. Больше ее никто не видел. Теперь нашли тело.
Элис внезапно понимает, что смотрит на девушку снизу вверх. Ноги не держат ее, она сидит на полу, обметавшись своим прекрасным, чудесным, купленным на Харрисовы деньги платьем. Девушка пятится к двери, словно спасаясь от горячего, воспаленного взгляда Элис.
- Будьте осторожны, - шепчет она, - будьте, будьте, будьте, пожалуйста, осторожны.
Ее уже нет в комнате, а Элис все еще слышит ее тихий шепот, который похож на шелест листьев, укрывающих ее, Элис, могилу. Будьте, будьте, будьте… Будьте, пожалуйста, осторожны.
И тогда Элис понимает, что это конец.

Отредактировано Alyssia van der Ven (23.07.2017 21:19:36)

+3

7

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Боль накапливается за глазами. Эллрой чувствует, как скоро этот бубон лопнет, и гной разольется по всему телу – он ждет симптомов с самого вчерашнего утра, когда Дейзи разбудила его, заснувшего в ванной, и стыдливо (ну надо же) отводила глаза, пока дрожащий голый Томас пытался отогреться под горячим душем. Он подумал еще тогда, а потом позже, когда Брэдфорд записывала свой номер ему на руке, по старинке, шариковой ручкой, потому что телефоны за ночь разрядились, а бумажки – дело нестабильное и гиблое; он подумал тогда так отстраненно, что его кожа совершенно ничего не чувствует, ни холода, ни того, как кончик ручки скребет ему кожу. Кажется, ему это понравилось.
Что нужно сделать, чтобы эффект распространился на внутренности? Убогому воображению Эллроя представляются два выхода. И оба заканчиваются летальным исходом.
В жизни у него было две зависимости – это война и кокаин, и ни одну до конца он так и не поборол. «Превентолог с аддикцией», - говорили ему знакомые мозгоправы, когда он еще работал в наркоотделе. Честно говоря, он мог бы понять, как выживают там без помощи со стороны, только на внутренних ресурсах, но проработав всего лишь несколько месяцев в каком-то сраном архиве убойного отдела, Том абсолютно точно не может себе представить, как это все можно выдержать. И это пиздец как лицемерно со стороны сослуживцев – потому что тут каждый либо бухает, либо что-то жрет.
Но это все вторые вопросы. Это размышления на пенсии, для книжек, за которые потом кому-то будет стыдно. Не тебе, потому что тебе дадут бабок, и срать ты тогда на всех хотел. Писать правду про работу в полиции – то еще дерьмо. Эллрой сидит на летучке утром в качестве мебели и уже начинает различать, какие новости допустят до гражданских, а какие останутся здесь, под грифом. Если рассказывать о каждом акте насилия, о каждой обезвреженной в урне бомбе, то не хватит ни эфирного времени, ни психики народа. Начнутся паника и паранойя. Смотреть на это, вариться в этом, каждый божий день сталкиваться с этим – это такое ебаное дно, что Том чувствует… Знакомые, привычные ощущения. Этот легкий зуд, это еле слышное «я здесь, в последнем ящике», эта выматывающая борьба с самим собой, эти уговоры, эти мысли, рано или поздно сходящиеся на бутылке, и раздражающее бесконечное неудовлетворение всем и всеми. Собой – в первую очередь.
Эллрой старается не думать о себе, о надвигающейся температуре, о гнойнике в голове. Он видит номер на руке, и смутно вспоминает, что рассказала ему Дейзи. Пожалуй, сейчас он в идеальном состоянии, чтобы пропустить через себя ее боль. Но как он ни старается – собственная оказывается сильнее. Эта обманка, которую он пробует постоянно, не сработала еще ни разу за тридцать пять лет его жизни. Что-то внутри него говорит ему: тебе больно – значит, ты жив. Но Эллрой не чувствует себя живым. Он чувствует себя уставшим, старым и больным, и если это и есть – быть живым, то зачем такая жизнь нужна?
- Да? – спрашивает он у своих мертвецов. Они прекрасные собеседники, потому что не требуют фидбэка и какой-то реакции на свое присутствие, но иногда реакция нужна самому Тому.
Бубон в голове разрывается по пути в аптеку. Провизор смотрит на Эллроя как на тело с деньгами; ему кажется, что даже к своим мертвецам он проявляет больше такта, чем человек за прилавком, пытающийся впарить ему что-нибудь подороже. Том, как и множество мужчин, привык лечить симптомы, а не причины, и ему хватает ума не выдать весь список лекарств, которым его пичкают все, у кого есть хоть какой-то медицинский диплом.
Эллрой возвращается обратно, хотя кто-то сердобольный и предлагает довезти его до дома. Скорее, из-за того, чтобы он не выкосил весь отдел, но его сослуживцы настолько проспиртованы, что вряд ли их возьмет банальная простуда. Из-за головы сложно работать, а жужжащий звук компьютера бесит еще сильнее, чем обычно – впрочем, звуки начали раздражать его еще с утра, с писка будильника. В идеальном мире Тома на первом месте всегда стоит гробовая тишина, а уже потом бляди и кокаин.
Лекарства помогают отчасти. Эллроя морозит, но по рубашке расползаются пятна липкого пота. В комнате и на улице стоит невообразимая духота, и жару мегаполиса переносить в разы сложнее, чем колумбийское провинциальное лето. На выходные он с мертвецами уедет в Монток, где полезет в ледяную Атлантику и сдохнет после этого от двусторонней пневмонии. Отличный план, камрад. Ты страдал всю жизнь, и смерти легкой тебе тоже не достанется. Не заслужил.
Мысли опять сливаются на нижний ящик. Зачем он вообще хранит здесь бухло? Но рука не поднимается выбросить. О том, в какую тряпку его превратили наркотики, Эллрой старается думать меньше, чем выходит на самом деле – стоит только запретить. Например, старый бульдог больше не зовет его к себе по пятницам, чтобы узнать, «че там у убойников». Тома выматывает это ожидание, как больного, сдавшего анализы на ВИЧ, он думает, что его работа больше не доставляет ему удовольствия, что в ней нет смысла, что все идет к увольнению и к тем двум способам унять боль. Скорее всего, сначала он будет пить, а потом купит ствол у какого-нибудь любителя мачете и разнесет, наконец, себе башку к херам собачьим.
Эта мысль кажется такой приятной. Но, увы, как плацебо, не приносит никакого облегчения орущим от пыток нервам. Том закрывает лицо руками и дышит медленно-медленно, уговаривая боль отойти, потому что он слышал столько историй о мигрени, и если это она, если так будет всегда…
Он открывает нижний ящик и тут же слышит ее голос, доносящийся из коридора. Почему-то не возникает никаких сомнений, в том, что это Элис; моментально срабатывают какие-то негативные рефлексы. Эллрой ногой закрывает ящик, осторожно откидывает голову назад и снова закрывает лицо руками. Ее голос приближается, а вместе с ним еще чей-то, наверное, дежурного или какого-нибудь стажера, Том совершенно инстинктивно мотает башкой.
- Боже, только не это, - шепчет он тихо-тихо.
- Детектив, извините, я пытался до вас дозвониться, - конечно, идиот, у Тома снята трубка еще с утра. – Мисс… эээ… Мисс сказала, что ей срочно нужно вас увидеть по одному делу, я не мог…
- Да, - Эллрой тяжело вздыхает, убирая руки с лица. – Спасибо, Кербит. Возвращайся к работе, я разберусь.
Стажер уходит к своему порно, наверное, радуясь, что ночная баба не села на его молодую шею. Странный он, баба-то краси… Эллрой только сейчас замечает, что с ней… Что-то не так. Пиздец как не так. В подкрепление отрицательных реакций по его спине ползет липкая капля пота. Он бы сказал, что вот это – хороший рефлекс, но Том не шутит уже полгода как.
- Что случилось? – выпрямляясь, спрашивает Эллрой, и, если честно, совсем не хочет слышать ответ.

Отредактировано Thomas Ellroy (05.08.2017 04:13:59)

+2

8

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Элис ощущает себя будто в бреду. Стоит закрыть глаза – по векам растекаются ярко-красные пятна, как удушливые синонимы слова «боль», желтые пятна, похожие на рвоту, вспыхивают где-то у зрачков, зеленые, как гной, всполохи мечутся по радужке и исчезают, стоит сфокусироваться на них. Руки мелко подрагивают, дыхание с хрипом покидает легкие, но воздух отказывается наполнять их снова. Элис понимает, что задыхается от страха.
Ужас окутывает ее черной непрозрачной пеленой. Элис царапает ногтями горло, чувствует, как по шее стекает кровь – тонкая фарфоровая кожа рвется под ее острыми ногтями, но это не приносит облегчения – воздуха все еще нет. Это не просто страх, не просто ужас, не просто оторопь – это кошмар, самый темный, который только можно выдумать, и сердце сжимается, а где-то на периферии сознания скользит мысль о том, если Элис не задохнется сейчас, то погибнет от страха.
Пальцы судорожно скользят по полу, цепляются за подол платья, дорогой маникюр не стоит больше ни гроша: ногти обломаны под самый корень. Элис падает грудью на пол, прижимается лбом к шершавой ткани платья и наконец понимает, что организм смиловался – она делает вдох полной грудью, давится дыханием и протяжно и хрипло кашляет несколько минут, пока ее не начинает колотить дрожь.
Тогда Элис затихает. В ее руках – ткань платья, пальцы сжимаются и разжимаются бессистемно, по спине ползают мерзкие пауки ужаса, перебирая своими волосатыми лапками – Элис лежит молча, словно надеется, что если притвориться мертвой – все проблемы исчезнут, а страх-кровопийца улетит искать себе другую жертву. В Элис, видит бог, совсем не осталось крови, а то, что течет сейчас в ее венах, больше напоминает разбавленный томатный сок.
Он убил ее, думает Элис, за то, что она отказала ему, за то, что она посмела сказать ему что-то наперекор, за то, что она ему не дала, а может, наоборот, за то, что дала – в общем, и имеет ли это хоть какое-то значение в контексте того, что тело рыжей Элеонор Горовиц нашли в колодце, распухшее от воды, ставшее некрасивым, а ведь это, если задуматься, самый большой страх самой Элис – быть лишь остовом той роскоши, которой она является сейчас.
Элис хотела бы поплакать – это была бы нормальная человеческая реакция на происходящее, но слез нет. Крупная и мелкая дрожи, перемежаясь, бьют в Элис, словно волны в океане о берег, но слез нет ни капли.
Ван дер Вен поднимается, медленно скользит руками по близлежащим поверхностям, помогая себе  – и эти движения полны страшной грации, это напоминает танец, но последний танец в жизни: так, наверное, могла бы танцевать Лилит перед Вторым Пришествием, предчувствуя свой скорый Суд, свои вечные муки в адском пламени.
Она направляется к двери – к выходу, прочь из «Сэра», она не знает, куда ей ехать, а точнее, понимает с кристально чистой ясностью, куда сейчас ей стоит направиться, но это знание на уровне инстинкта: беги, спасайся, прочь! Можно было бы уехать из города, оставить за спиной блеск Нью-Йорка и сияние Манхэттена, залечь на дно в Филадельфии, в Сиэтле, в Миннесоте, в общем, не важно, где – но Элис слишком малодушна, чтобы поступить так. Или, напротив, слишком храбра?
У нее нет ответа на этот вопрос.
Элис покидает «Сэра» в половине одиннадцатого – до ее выступления остается каких-то жалких двадцать минут, и толстенький метрдотель Киллиан ловит ее уже на самом выходе.
- Алиссия! – говорит он, и в ушах Элис взрываются бомбы от его пронзительного голоса, - Алиссия, куда ты?
- Я не буду петь, - деревянными губами сообщает ему Элис о смерти собственной карьеры, - сегодня я не буду петь.
- Не понял, - мотает головой из стороны в сторону Киллиан.
- Может быть, я вообще не буду больше петь - бросает Элис через плечо, закрывая за собой парадную дверь заведения.
У нее нет с собой сумки – а в ней остались ключи от машины. У нее нет денег, чтобы заплатить за такси, но все это такая мелочь по сравнению с тем, что Элис может умереть – сегодня, через пять минут, или завтра в десять вечера - ох, какая же это мелочь!
Элис поднимает руку – перед ней тотчас тормозит машина такси, такая желтая, что режет глаз в этой серости и сырости. Начинается дождь, дорога, еще не успевшая просохнуть от вчерашнего ливня, куце улыбается скользкими провалами ям в асфальте. Элис пачкает подол платья, когда садится в автомобиль. Молодой парнишка цыганской наружности хочет сказать что-то, но потом смотрит в лицо Элис и оставляет комментарии при себе. Элис называет адрес. И другой. И третий. Среди череды улиц проскальзывает даже старый адрес родителей (Элис не уверена, что она все еще живут там, по правде сказать, она даже не уверена, что они живы), и парнишка-таксист ловит ее взгляд в зеркале заднего вида, а потом интересуется, и его акцент режет ухо:
- Так куда ехать?
Элис не знает, куда ей нужно. Она не знает, чего ей хочется. Потому она называет единственно верный адрес – и когда таксист, мигнув поворотником, вливается в бесконечный, будто лавина, поток машин – надеется, что Томас будет на работе.
В полицейском участке Элис появляется без пятнадцати минут полночь – будь она в здравом уме, то точно усмотрела бы здесь мистический подтекст, но полный раздрай в голове и сознании не позволяет ей увидеть даже очевидное. Дверь участка открывается под ее дрожащими руками – на пальце, где раньше сверкало кольцо с черным бриллиантом, теперь пустота: плевать, что за деньги, вырученные от продажи этого кольца, можно было доехать до Бангладеш и обратно, а не из «Сэра» до места, где обитает Том – Элис не обращает внимания на расставание с побрякушкой, ведь умереть – гораздо страшнее.
Молодой стажер осматривает Элис так пристально, что она стала бы нервничать, если бы… если бы ситуация выглядела немного по-другому. Впрочем, тогда ван дер Вен не стала бы переживать – в лучшие времена ей хватило бы и взгляда, чтобы стажер упал к ее ногам… Но теперь это невозможно: подол восхитительного платья Элис испачкан грязью, а белые пушистые тапочки превратились в серое от пыли недоразумение: гораздо проще было бы идти босиком, что Элис и делает, оставив тапочки на пороге. На шее – продольные кровавые полоски-следы от ногтей, корочка запекшей крови убегает куда-то в вырез платья, и, видит бог, никто не поверит, что Элис сделала это с собой сама.
- Я провожу вас, - блеет парника-стажер в ответ на безжизненное: «К детективу Эллрою». Указывает дорогу, старается держаться от Элис подальше, что задело бы ее в любое другое время.
Двери открываются. Элис стоит на пороге кабинета Тома, качается, словно осинка на ветру, а тот сжимает голову руками – видимо, самочувствие у него не самое лучшее, но, честное слово, Элис не заботит это от слова «совсем».
Она закрывает за собой дверь, шагнув в этот кабинет, где совсем недавно занималась с Эллроем любовью – если, конечно, можно назвать так перепихон. Створка со скрипом подчиняется, а Элис делает шаг вперед и еще один – и потом внезапно восклицает совершенно несвойственным ей высоким голосом:
- Он ее убил!
Томас выглядит так, будто ему опротивела Элис, его собственная жизнь и весь белый свет. В его глазах плещется усталость напополам с безумием. Они с Элис – чудесная пара, потому что ван дер Вен сейчас состоит из безумия вся: до кончиков ногтей.
- Он убил ее, он убил Элеонор Горовиц!- кричит Элис, зажав руками уши, закрыв глаза, оставив во внешнем мире только свой пронзительный вопль, - он ее убил, а потом убьет меня! Он уже убивает меня!
Она не видит, что делает Томас, потому что зажмуривает глаза так сильно, что кажется, лопнут веки. Элис вскидывает худые руки выше, закрывает ими голову в надежде защититься, а она сама не знает, от чего, по щекам ее струятся слезы, хотя она не плачет, не хочет плакать – ей хочется кричать, ван дер Вен шарахается по кабинету, словно раненая волчица, роняет стулья и какие-то предметы: стакан с ручками, степлер, толстую папку…
И она кричит, захлебываясь собственным голосом:
- Он меня убьет, ты слышишь? Он меня непременно убьет!

+2

9

Том помнит, почему убедил себя пойти в полицию. Почему пришлось это сделать после того, как ему категорически отказали в армии снова оказаться на передовой и ловить кайф от настоящей бойни. Он нашел тогда себе убедительную причину для другой, не менее травматичной, но более незаметной собственной войны. Он хотел спасать людей. Ему нравилось быть незаменимым санитаром леса и одновременно нести за собой ореол опасного хищника. Это была хорошая, благородная и сильная мотивация.
Проблема в том, что больше ее нет. И исчезла она задолго до клиники и Элис. Эллрой уже не видит, не чувствует себя защитником и спасителем в глазах других людей. Наркотики заманили его в ловушку и посадили в клетку зоопарка на всеобщее обозрение: смотрите, он – наркоман, он слабый и общипанный пёс. Порицайте его за это, ведь он добровольно превратил себя в такое уродище. Тому больно и обидно до зубового скрежета от этой правды, от того, что он сам зарыл свои таланты в землю, от того, что эта боль никогда не пройдет и он никогда не смирится. Это чувство, как будто твой любимый человек погиб в автокатастрофе. Его больше не вернуть, ты никогда уже его не увидишь, не прикоснешься, не услышишь, что тебя любят и поддерживают, и вряд ли уже сможешь двинуться дальше без тупой ноющей рези утраты. В мире Эллроя плохое ни разу не уравновешивалось хорошим.
Это действительно было бы просто – скатиться и стать наконец тем, кого все ожидают увидеть в человеке с «генетикой» и детством Эллроя. Всю жизнь наебывать мир намного тяжелее, и он прогнулся однажды под общественное мнение, которое моментально, тут же заорало: ну, видели? Видели?! Мы же говорили, что ничего путного из такого отребья не выйдет. Рано или поздно гены покажут себя. И это вдвойне больнее, потому что в сухом остатке, как бы смешно это ни звучало, Том – хороший человек. Может быть, со своими странными и мало кому понятными принципами справедливости, но все-таки с ними. Правда, знают об этом только двое – он сам и Эмма, воспитанием которой и обязан, тем, что несмотря ни на что, она ради него готова была отрывать от себя куски мяса, тем, что единственная видела в нем хорошего и сильного мальчика, а не приютника с такими себе перспективами. Да что уж там, видит до сих пор.
И эти вещи сидят в Томе настолько крепко и глубоко, что не позволяют выгнать Элис. Эллрой версии до клиники всегда помогал людям, не важно, что они от него просили, не важно, что это было не связано с его отделом и сферой деятельности, он был полицейским, и с общественным сознанием это играло злые шутки. К нему обращались за самой разнообразной помощью, будь то пропавший ребенок или угрозы, и никто не оставался без участия, если это было в его силах. Том помогал не потому, что эти люди были ему как-то важны или дороги, не потому, что потом можно потребовать ответную услугу, а потому, что не мог по-другому, потому что иначе проблема чужого человека не давала ему спать, потому что отказать – значит уподобиться тому, что от него ждут и тем, из-за кого о нем так думают.
Потому что потом они смотрели на него как на героя. И эта энергия питала его.
Просто сейчас… Элис была так не вовремя. И так непонятна своими заявлениями, он ведь выполнил свою часть работы, какую мог, но выполнил, и если она отказывается, что называется, содействовать следствию, оказывать помощь, которая нужна вообще-то ей, а не Тому, то… Какого хуя, Элис?
- Тише, - просит он сипло.
Росс мечется по кабинету как подстреленная птица, и орет так же, и не слышит никого, кроме себя, это бесит Эллроя, бесит ситуация, бесит, что она сама не знает, чего хочет и поэтому ебет мозг окружающим как может.
- Элис, пожалуйста, - уже громче говорит Том, сжимая виски руками, от чего становится только хуже. – Успокойся.
Это не работает. Это никогда не работало, Эллрой знает, и все равно раз за разом повторяет эту тупую ошибку. Нужно было ехать домой, когда предлагали. Нужно было валить из Нью-Йорка после клиники. Нужно было покончить с собой еще тогда, на заснеженной трассе.
- Элис! – крик отзывается в голове Тома фейерверком новой, неизвестной ранее боли. Пиздец выходит на новый уровень, кажется, еще чуть-чуть, и из слезных протоков польется кровь. Том серый, как стена за спиной, как пейзаж за окном, как вся его ебаная жизнь, хочется сейчас расколоться на две части и предоставить решать проблемы какому-то другому Эллрою, из параллельной реальности, самому отключиться, абстрагироваться, поверить, что это происходит не с ним, а просто очередной ночной кошмар.
- Заткнись! – кричит Томас, срываясь с места и ловя Элис в крепкий захват. – Заткнись, мать твою! – Половина херни со стола валится на пол, Росс бьется в истерике, кричит, рыдает, хлещет его руками и царапает, но Том сильнее даже в таком состоянии. Он чувствует, как его мутит от резких движений, но мышечная память сворачивает Элис профессионально и быстро, валит лицом на пол, усаживается сверху, одной рукой крепко держит ее кисти за спиной, второй вжимает голову в грязную плитку.
- Заткнись, блять, или я грохну тебя раньше твоего трахаля, - Том наклоняется и шипит Элис на ухо, слабо ощущая, что его уже накрыло и пиздец как несет. – И я буду делать это так медленно и так мучительно больно, что он покажется тебе самым прекрасным мужчиной на свете. – Эллрой сжимает ее волосы в кулак и поднимает голову на себя до отказа, так, чтобы ей еле хватало сил дышать. – Ты знаешь, почему тебе на самом деле надо бояться меня, а не его? Потому что в отличие от Брэдфорда, меня почти десять лет учили профессионально убивать, и знаешь, почему я действительно могу это сделать, а он нет? Потому что ему есть что терять и чего бояться, а мне нечего, и я уже давно ничего и никого нахер не боюсь.
Он переходит на хриплый рык и резко отпускает голову Элис, выпрямляясь с мучительной тошнотой и болью в голове.
- Поэтому заткнись, если хочешь жить, и говори только когда я скажу тебе говорить. Ты меня поняла?
Том ожидает отклика, смотрит в ее затылок, дышит тяжело, чувствует, как липкий лихорадочный пот течет по спине и лбу, и только миг спустя понимает, что только что мог натворить. Эллроя накрывает такой концентрированный ужас, что его таблеточной версии остается только завидовать или ревновать. Этот ужас отталкивает Тома от Элис с нечеловеческой силой, он отползает от Росс как можно дальше, раскидывая вокруг себя кружки, пузырьки с таблетками, ручки и листы, замирает в самом дальнем углу кабинета и только сейчас присматривается к тому, что на Элис есть кровь и нет обуви, что еще чуть-чуть, и она была бы трупом.
Что только что на него бесконтрольно опять нашло что-то такое, чего он пиздец как в себе боится.

Отредактировано Thomas Ellroy (18.11.2017 13:55:08)

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Hide'n'seek ‡флеш