http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/37255.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Марсель · Маргарет

На Манхэттене: декабрь 2017 года.

Температура от -7°C до +5°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Альтернативная реальность » Mortido ‡альт


Mortido ‡альт

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

[audio]http://pleer.com/tracks/14408937qw9A[/audio]
ты же не оставишь меня, правда?
просто продолжай говорить
сказать легче, чем сделать

http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/9b/968514d58f74812b0519fffb356e9a9b.png

[nick]Autumn Sandoval[/nick][status]I left my dignity at home[/status][icon]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/78f3846b15e8ac6e85b7a5e3b9f4cdeb.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif[/sign]

Отредактировано Bonnie Castle (19.01.2017 03:22:03)

+3

2

[audio]http://pleer.com/tracks/4896366BpW[/audio]

- Еще.
Как под гипнозом. Мерцающие огни, всплески, дым, наслаждение  — чистый экстаз. Моя фигура утопает в тенях обстановки, медленно и неторопливо двигаясь в такт мелодии бесконтрольной эйфории в унисон с мечтами об её бесконечности. Я дышу плавно, наслаждаясь, мгновениями за завесой дымки, изменяющей сознание, позволяющей забыть лица, даты, места, все чувства, кроме одного – чистой эйфории без примесей и обстоятельств.
- Еще.
Мой взгляд, откровенный и безумный, сталкивается с большими карими глазами незнакомца. Его фигура то исчезает, то появляется среди зелено-синих отсветов прожекторов. Он жадно ловит каждое мое прикосновение, изгиб тела, ритм, задаваемый внутренней зависимостью, потребностью, воодушевлением.  Ему нравится наблюдать за непредсказуемыми взглядами, движением головы, однотонным платьем и мыслями об его отсутствии, которые меня совсем не волновали. Только эйфория, без которой не хотелось дышать.
Я совсем не помню его имени, каждый раз называю новым. От него всегда  пахнет табаком и водкой, и, играя роль Будды, он делиться своим путем просвещения, наблюдая за очередным падением - свободным полетом над бездной, замешанном на похоти и зависимости, лишенном желания вновь ощутить твердую почву под ногами: только парить где-то над толпой, в иной реальности, наслаждая на уровне чувств миром, созданным сознанием под напором химических элементов, проникших в каждый из сцепленных друг с другом нервов.
Я прикрываю глаза и откидываюсь на спинку дивана, чувствуя, как мужчина заворожено наблюдает за мной. Мой пульс учащается, проступая венами на руках. Я знаю, что его губы растягиваются в улыбке, когда при затухании звука диджейского бита с вкрадчивым придыханием я прошу:
- Еще.
Еще одну дозу по сниженной цене для постоянных клиентов. Еще «тамбурина». Его дьявольский экстаз несравним с амфетамином, кокаином, любым другим наркотиком, который можно найти на первом этаже клуба. «Тамбурин» - только на втором, в этой комнате за закрытой дверью. Мои веки тяжелеют, я захлебываюсь в ощущениях, которые сойдут на нет через пару часов, испарятся в жидком дыму и от которых к вечеру следующего дня не останется ни следа в организме.
Рука незнакомца скользит по бедру. Вдох. Он выдыхает, наклоняясь ближе, касаясь губами длинной шеи, бесстыдно продолжая изучать мои ноги, кончики пальцев, проступающие вены, положение тела.  Он убирает мои волосы за спину, стягивая их жгутом, заставляя заглянуть прямо ему в глаза и повторить:
- Еще, - приход от «тамбурина» действовал на нервные рецепты фееричней его вольных прикосновений под тканью платья. Он знает это и от злости оставляет синяк на моем теле.
- Кто платит? – его рука задерживается на ремне, а взгляд блуждает между мной и Отэм.
- Сколько? – спрашиваю я
- Двести, - и красноречивая усмешка изогнутых губ.
Я достаю смятые купюры из бокового кармана сумки. Большим пальцем он очерчивает контур моего лица, что-то говоря, пока за закрытыми веками я наслаждаюсь действием «Тамбурина». Клеймом он скрепляет нашу сделку. Вместо его сигаретного дыхания, я жажду задохнуться дымом. Он это знает, он это продает.
Металлическое кольцо зажигалки царапает кожу его пальцев и кремень, нехотя высекая искру. В руках мужчины появляется новая прозрачная трубка, на дне которого синего цвета жидкость «тамбурин». Он плавно приблизил зажигалку – содержимое в трубке зашипело, пошел пар. Мне хотелось быть вздорной. Я подаюсь вперед, чтобы забрать у него трубку до того, как он высчитает время, до того как синий цвет сменится зеленым, до того как он отдаст её нам. Я хочу вдохнуть первые пары, исчезнувшие в стенах комнаты, но натыкаюсь на его ладонь и продолжаю наблюдать за ритуалом. «Тамбурин»  - не хочу слышать ничего другого. Я вдыхаю первой,  прикрыв глаза не полностью, носом и ртом тяну внутрь себя дым и передаю трубку Отэм.
Смок входит в меня, разлетается внутри, и я знаю это чувство наслаждения и полета, когда нервы играет другую мелодию, когда все вокруг становится насыщенным, но легким. Это – эйфория, пусть она будет вечной.

[nick]Michelle Grace[/nick][status]more[/status][icon]http://s7.uploads.ru/hU1S6.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif[/sign]

Отредактировано Sasha Nolan (18.01.2017 22:17:54)

+3

3

[audio]http://pleer.com/tracks/761263658O2[/audio]
Мой воображаемый батискаф.
Бесплотная завеса ограждает от всего, что проталкивало мозги в незримую мясорубку далеким утром, - есть только смех, музыка, каждый звук отбивается эхом от сверкающих неоновой россыпью стен и рассыпается в воздухе; эти лица, которые не нужно запоминать, и имена, которые никому не интересны – мы и моя Мишель, в своей собственной невесомости, и так хорошо, как сейчас, нам никогда не было. Мне уж точно.
Осознание – первый шаг на пути к исцелению, и я осознаю, но мне не нужно избавление, мне хочется большего, и если я прямо сейчас издохну на этой гладкой ткани, которой обит диван, моя рука по инерции будет тянуться за трубкой, потому что я не хочу останавливаться.
Моя зависимость – вся моя жизнь. И то, и другое – недолговечно.
Две затяжки и я чувствую, что умею парить в воздухе. Три – и мое тело мне больше не принадлежит. Я могу касаться себя собственными руками: лица, тела, сокровенных мест, - и во мне будто множество людей, это их прикосновения я ощущаю, это их пальцы скользят по коже, и я существую, мы существуем, и все клетки наших тел нежатся в экстазе.
Наш столик подобен Вавилонской башне, но вместо людей – остатки еды, коктейли и рюмки, пустое стекло, швыряющее разноцветные блики, там обертки, рассыпанная тропа табака, таблетки в блюдце, и трубка витает над этим столпотворением вещей, подобно коршуну, нельзя пропустить ход, ведь если ты в не в игре – ты вне её, ты пустая оболочка, слабая и подрагивающая под чужими подошвами. 
- Я ненадолго, - шепчу Мишель, касаясь ее плеча.
Мне надо освежиться, чтобы не соскользнуть на пол, слишком рано для забытья – я могу еще, я хочу еще, я хочу вобрать в себя так много этой роскошной дряни, чтобы следующий день и вовсе не наступил, прошел мимо меня эфемерными часами, которые мне не нужны.
Я – сама себе Суини Тодд, который отсекает бритвой все попытки жизни.
Стены плывут под ладонями, пол кажется яркой, мерцающей волной, дорога длиной в минуту обходится мне в целых двадцать, но именно этим я живу, и этой дорогой мне хочется идти бесконечно.
Ты можешь быть в самом элитном клубе и отваливать громадную кучу денег лишь за то, чтобы девочка в блестящих трусиках сошла с шеста и коснулась своей задницей твоего набухшего под штанами члена, но с наступлением ночи все сортиры становятся одинаково грязными: всё те же ямы с отходами, всё те же размалеванные кабинки, те же парочки, которым срочно нужно потрахаться за твоей спиной, всё та же блевотина, на цвет и запах которой не влияет дороговизна твоего напитка.
Я не сразу понимаю, что с моих ладоней стекает вода. Мое внимание приковано к зеркалу, как нас учили – оттуда в ответ на нас глядит наше отражение. Я вижу в нем поплывшие глаза шлюхи, на щеках красуются темные разводы туши, а губы припухшие, солоноватые, онемевшие от поцелуев – мне и сейчас плевать, как там его звали – один, два, три раза мне приходится ополоснуть лицо едва теплой водой.
Эффект от «тамбурина» улетучивается на пути обратно – без него становится легче идти, черты лиц обретают былую четкость, голоса и музыка становятся громче, и ноги движутся сами по себе –  страх надвигающегося опустошения парализует. Легкость покидает тело, и расставаться с ней – почти болезненно, но на самом деле это лишь прелюдия, анонс, слабая, но многообещающая демонстрация того, что ждет меня впереди, если я не утолю эту жажду, если не восполню эти опустевшие ниши своих ощущений – или же отсутствия оных? Неважно.
Я полностью осязаю свое тело и лишь это дает мне возможность вернуться поближе к Мишель, которая протягивает мне трубку, мой маленький джинн, ей известно, чего я хочу, ей нравится исполнять мои желания. Сейчас она еще прекрасней – тамбурин раскрывает ее, он как та живительная вода, что за минуты взращивает цветок из семени, он впрыскивает в ее вены красоту, и Мишель лучится счастьем, ей дико хорошо и я смеюсь, глядя лишь на одну ее улыбку.
Она понимает меня. Ей нравятся мои пороки, и ничто во мне не кажется ей грехом, а если и так – то во грехе я прекрасна. Я ищу путь, мне нужно знать, как далеко смогу я зайти, насколько меня хватит, и от чего я сломаюсь. Рано или поздно это наступит, но я не могу ждать, я не хочу ждать, время мчится слишком быстро, и мне не нравится мысль, что есть там, в будущем, день, самый коварный, самый мерзкий день – день, когда я начну сожалеть.
- Надо было брать больше, - приходится признать, что удовольствие дорого, и отдаться во власть его надолго у нас не получится даже на двоих, - у меня с собой последняя сотня.
Сколько времени нам даст эта порция, выторгованная Мишель?
Как его зовут? Артур? Алан? Мы с Мишель можем ждать вечно, но вряд ли этот парень будет ждать нас. Слишком роскошная вещь, чтобы держать ее долго для призрачных обещаний.
[nick]Autumn Sandoval[/nick][status]I left my dignity at home[/status][icon]http://i91.fastpic.ru/big/2017/0119/a4/07e3ca8dddffb0b9050bbe3f3b1121a4.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif[/sign]

Отредактировано Bonnie Castle (27.01.2017 03:07:27)

+4

4

[audio]http://pleer.com/tracks/5318462OwFs[/audio]
Черными красками по белому холсту сознания я рисую образы другого мира, придаю ему звучание неизвестного голоса, чувствую его через прикосновения незнакомых рук, на которые отвечаю обезумевшей улыбкой.
Мой новый прекрасный мир.
Его завеса приоткрывается вновь, когда легкие заполняются дымом, насытив кровь патокой и проникнув в каждую клетку мозга. На выдохе я уже полностью пропадаю в нем, ощущая мурашки - дрожь ликующего организма. Это бесконечно, как космос и его размеры. Иллюзия полета, которая вынуждает жадно ловить ртом остатки дыма необходимого для борьбы с гравитацией. Я задерживаю дыхание - всего лишь жалкие доли секунды, которые хочется обратить в вечность блаженства.  «Тамбурин» стал синонимом дорогих имен, стран, в которых хотелось побывать, за его пеленой таилась жизнь, которую хотелось прожить. В его дыму я была той, кем хотела — счастливой и свободной, без обращенных ко мне взглядов в надежде на покаяние.
Кто умирает чаще: мечты или люди? Мой новый мир дарит бессмертие и тем, и другим.
Я опускаюсь на подушки, но продолжаю находиться в движение ритма собственного пульса. Тянусь за угасающими силуэтами, очерчиваю пальцами чью-то линию скулы, называю именем из моего прошлого, а потом закрываю глаза, касаясь руками собственного тела, наслаждаясь экстазом, разлетевшимся по венам. Я выгибаюсь до хруста позвоночника, стою у точки невозврата и не оглядываюсь назад - двигаюсь вперед, в манящую неизвестность, которая уже растворила в себе стену напротив. Мне кажется, что я бегу, околдованная очарованием мира лишенного четких правил, границ и контуров. Ладонь замерла у самых губ, медленно сжимаясь в кулак, создавая какое-то подобие опоры — спасательного круга во внезапно затягивающем вакууме. Падение неизбежно, но я сопротивляюсь, вцепившись пальцами в собственное запястье, царапая кожу, не чувствуя от этого ничего -  только усиления и без того странного удовольствия.
«Тамбурин» прекрасен своим дьявольским действием.
Мне чертовски хорошо.
Тебе тоже, Отэм?
Мы становился отражением друг друга в остекленевшей радужке глаз. Понимаем друг друга без слов. Этой ночью, как и прошлой, мы дышим одним воздухом, разделяем потребность в нем, переходим любые границы. Сколько мы знакомы? Два или три месяца? Но мне сложно представить себя без тебя.
- У меня больше нет налички, - мой голос звучит или слишком громко или слишком тихо. Звучит ли? Или я только молча кивнула в ответ. Не понимаю, но продолжаю бежать от неизбежно накатывающей пустоты. И после падения в её воронку мой прекрасный мир закроет за моей спиной свои двери. Его сменит темный и непонятный поток - сгусток отчаяния, разбитые мечты и неродившиеся надежды.
В моей жизни за пределами нового прекрасного мира не было веры, только загримированная под нее иллюзия. В ней есть место для давящих на меня стен – родителей, от мощного нажима которых легкие отказываются правильно работать. Их желания превратить меня в подобие себя невидимой рукой с тонкими и костлявыми пальцами сжимает горло, душит, напоминает о себе странными голосами в голове, убивающими жар, сбивающими с ног, ломающими кости ног в коленях.
Кажется, прошел миллион световых лет, с тех пор как я пыталась быть примерной дочерью.  Едва ли кто-то узнает во мне ребенка бывшего политика, ныне общественного деятеля, который с первых страниц газет проповедует семейные ценности и высокие моральные устои. Едва ли кто-то узнает меня в девушке в скромном платье ниже колена, лишенного даже облегающего силуэта, еще год назад стоявшей на заднем плане на фотографиях. Едва ли кто-то узнает во мне девушку, один раз в две недели приходящую с матерью в церковь, опускающуюся на колени перед священником, просящую об искуплении в грехах, чтобы потом, стоя также совершать новые.  Едва ли кто-то будет искать меня в очередном безымянном баре, в прокуренной комнате, в моем собственном, новом, прекрасном мире.
Тяжелея, тело бунтует, требуя той самой легкости. За нами наблюдают все те же глаза. Ему нравится видеть, как мы находим умиротворение в «тамбурине». Он знает о нем больше остальных, он - Мефистофель с дурманящим туманом вместо клыков и хвоста. Он смотрит на нас откровенно, изучает. От него не скроется наше увлечение новыми ощущениями, ведь он как никто другой знает, что зависимость ломает, превращая в кого угодно за дозу жизненно необходимую больному сознанию.
- Мы хотим еще, - мне хотелось быть вздорной, смотря в его глаза.  Мужчина приближается, услышал мои слова. А я крепко сжимаю ладонь Отэм, улыбаюсь ей. Мы переговариваемся взглядами, ведем молчаливый диалог, пребывая в пограничном состоянии.
- Четыре сотни, - незнакомец называет цену, двумя пальцами развернув к себе мое лицо за подбородок.
- Мы отдадим завтра,  - слова давались мне тяжело, а его лицо размывало штормом приближающейся бури, после которой наступит штиль реального мира.
- Всегда есть другие способы оплаты, - его взгляд блуждает между мной и Отэм, а пальцы в откровенном жесте смыкаются на пряжке ремня.

[nick]Michelle Grace[/nick][status]more[/status][icon]http://s7.uploads.ru/hU1S6.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif[/sign]

+1

5

Спросите мою мать: сколько было лет Вашей Отэм, мисс Сандоваль, когда Вы впервые влепили ей пощечину?
Кажется, тогда мне едва исполнилось семнадцать. Кажется, именно тогда я нашла ту дорогу, именно тогда я сделала свой первый шаг по направлению к воронке, содержащей в себе все круги Ада. И если подумать, что с тех пор я приобрела немало опыта в саморазрушении – это будет чертовски верным выводом.
На моем счету немало тех поступков, что называют постыдными, и всё же я знаю себе цену. Еще я знаю, что той дозы тамбурина, которую мы можем получить, если сейчас опустимся с Мишель на колени и отсосем этому крутому парню, - нам всё равно будет мало. Первая проба она такая – ты понимаешь, что это ощущение сейчас настолько единственное в своем роде, что как бы оно не стало последним, но.
- Да ладно, - небрежно отзываюсь я на предложение – в моем взгляде он ясно может прочесть, что – по слогам – от-ва-ли, - так и сразу? Серьезно?
В то же время – ты понимаешь, что первым ощущением ты не сможешь насытиться, и что завтра ты вернешься за добавкой, да, черт подери, ты выгребешь всю наличку, ты расстанешься с любой драгоценной вещью, чтобы обменять ее на исчезающие за какое-то мгновение баксы, и всё-таки – первая проба помогает понять, что тебе не хочется получить передоз в первый же день.
Я люблю боль. И я умею ждать.
И я захочу расплатиться с этим парнем тем способом, на который он недвусмысленно так намекает, но это случится тогда, когда я так захочу.
- Посмотри на него, Мишель, - я смеюсь, сжимая ее за руку, - конечно, он будет здесь завтра, и мы еще вернемся. Вставай, нам пора.
Я знаю, что ей не хочется уходить – я и сама с трудом понимаю, для чего всё это, когда телу так хорошо, и мне так легко и свободно, только идиот откажется от такого. Мне безумно хорошо, и именно с этим чувством я хочу возвращаться в ту благопристойную дыру, где всем так не плевать, что вся семья дышит стыдом, а не воздухом, - именно с этим чувством, а не когда нас с Мишель, обнищавших и затасканных, вышвырнут за дверь клуба на грязный асфальт, едва на горизонте забрызжет рассвет.
Об этом решении я жалею уже через три минуты сорок семь секунд – и я правда отсчитываю это время, пока мы лениво пошатываемся, нащупывая выход; и я обещаю ей, моей Мишель, что мы вернемся сюда завтра же, и мы получим столько наркотика, сколько наши легкие смогут осилить. Это лишь прелюдия.
Без нее никак.
С ней ты понимаешь, как далеко можно зайти, чтобы впитать в себя всю эйфорию, которую способно выдержать твое тело.

[audio]http://pleer.com/tracks/144048198Kx8[/audio]

Эй, ты, хочешь немного размышлений? Я вот думаю, как бы я начала свою исповедь, если бы нелегкая занесла меня в ближайшую католическую. Странно, я помню, как запинаясь об этот напыщенный слог, всё пыталась прочесть красиво все эти откровения. И вот что надумалось: я, Отэм Сандоваль, принадлежу тому поколению, у которого есть всё, но оно не знает, что с этим «всем» делать. Совершенно беспомощное поколение, которое, может, и хотелось бы прогнать с глаз долой, да только – изюминка – лучшего уже не будет.
Все эти мечты, вся болтовня о будущем, всё то, чем предки забивают нам мозги для того, чтобы мы отсидели по сроку на каждой ступеньке – кстати, это та лестница, которая ведет к будущему, и только она – потайное отделение, в котором фокусник прячет кролика, а тот продолжает сидеть, ведь так же и надо.
Затем наступает взросление.
Кролика вытаскивают из шляпы.
Крики, смех, десятки пар вытаращенных на него глаз, рукоплескания – кролик охреневает и, может, хочет поскорее сдохнуть.
Вот так я встречала взрослую жизнь. Кроликом, охреневшим от того, какой на самом деле гребаный цирк поджидал его по ту сторону шляпы.
И я рада за тех, кто радуется жизни и стремится к счастью – шли бы они нахуй, конечно – у меня тоже есть стремления, но здесь наши дороги расходятся, а если повезет – без прощальных наставлений.
Мишель…
Черт, она появилась в моей жизни как раз в тот момент, когда была мне необходима, и эта привычка появляться до сих пор осталась, хотя я не могу сказать, что я так уж одинока – у меня и парень есть. Был вчера, во всяком случае – Сэмми надоело, что я веду себя, как шлюха. Так он мне заявил по телефону, таким себе тоном, будто мы знакомы всего неделю, но что меня каждый раз веселит – именно Сэмми был тем парнем, впервые продавшим мне марихуану. Впрочем, наши отношения походят на постоянный повтор одного и того же фильма по единственному рабочему каналу заевшего телевизора: я переступаю грань, Сэмми вышвыривает меня за порог и ищет себе цыпочку, на которую будет выплескивать гнев и сперму. А потом мы миримся.
Сэмми романтик – он думает, что это любовь.
Я думаю, что никто не трахается с ним так хорошо, как я.
Сейчас только полдень, а я уже переворачиваю свою комнату вверх дном. Вряд ли, я понимаю, но почему-то всё равно надеюсь, что остались еще те тайники, которые я периодически забивала двадцатками, - никогда не будет лишним убедиться еще раз. А к черту. Я дергаю ручку так сильно, что ящик с бельем вываливается из бледно-розового комода, мои руки судорожно копошатся в его содержимом, и я нахожу – да, вот этот конверт, где лежат деньги, которые я должна отдать Трэвису за ту щедрую порцию мета.
Вот мать твою, парень, какого черта ты даешь в долг наркоманке, а?
Сомнения заглядывают в мою голову лишь на короткое мгновение – тамбурин слишком хорош, чтобы размениваться на сомнения – я почти возбуждена, когда звоню Мишель и сообщаю ей новости. Это хорошие новости.
Сегодня ночью мы продолжим то, на чем остановились.
[nick]Autumn Sandoval[/nick][status]I left my dignity at home[/status][icon]http://i90.fastpic.ru/big/2017/0115/c6/c0018472940c2252e303040785e486c6.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif[/sign]

Отредактировано Bonnie Castle (05.02.2017 13:51:39)

+1

6

Электрический ток остаточными, слабыми импульсами продолжает разноситься по телу. Я стою на ногах, но все еще ощущаю головокружение от свободного полета. Жадный вдох и неминуемый выдох: мои легкие все еще требуют нового кислорода. Без его насыщения кровотока, сердце отказывается работать в холостую.
Удар за ударом — оно затихало.
Шаг за шагом — я медленно падаю.
Веки тяжелеют, а ноги врастают во что-то твердое. Впервые за этот вечер под подошвой сапог липкий пол. Затхлые запахи бьют в нос, вызывая тошноту. Реальная жизнь — она такая: картина в потускневших цветах, размазанная лопнувшими в глазах сосудами, с подскочившим давлением, давящим на плечи и виски, с рвотными позывами.
Мой новый, прекрасный мир — не закрывай передо мной свои двери.
Я готова отдать все за билет в короткое путешествие, окутанное дымкой со сладковатым запахом, где можно ощущать так много и в тоже время чувствовать, так мало. Где все преображалось и даже парень с темно-зелеными глазами казался мне привлекательным. В этом бреду, полном экстаза — чистейшей эйфории, я любила даже его, а теперь смотрела с омерзением, который вызывал его взгляд полный похоти и язык, намеком скользнувший за щекой. 
Мы уходим, держась с Отэм друг за друга. Словно в тяжелом похмелье шатаются призрачные стены длинного коридора, будто созданного бесконечным числом отражений мутных зеркал. Свет теперь казался тусклым, а софиты своими отблесками накидывали мрачные тени. Я делаю шаг по ровному полу, но меня раскачивает из стороны в сторону, как неопытного эквилибриста, впервые ступившего на тонкую проволоку над пропастью. 
Голова гудит громче трансформатора.
Электрическими зарядами тело погружается в анестезиологическую душную реальность. До завтрашнего вечера, когда мы с Отэм вновь вернемся сюда. Тамбурин. Только мы понимаем всю красоту этого слова, растягивая гласные с желанием погрузится в его дымовую завесу.
Без него я не ощущала губ, как и пальцев. Ничего. Совсем ничего. Только болезненное проникновение кислорода в легкие и горечь безвкусных сигарет на языке.
В голове пустота — мятый лист бумаги, улетевший в мусорную корзину. По коже бьет озноб.  Я не помню какой сегодня день, месяц или время года. Каждый день и каждую ночь я двигаюсь по спирали времени, замкнувшейся вокруг зависимости, открывающей во мне что-то новое, меняющей меня, лишающей оков и дарящей чувство свободы. Я свободна в своей зависимости. Я кричу эти слова или продолжаю молчать?
Новый вдох сушит губы, глаза слезятся от напряжения и лопнувших сосудов у самого зрачка. Я, не моргая, нахожу в сумке измятую пачку сигарет. Последняя. Как и дозу — её мы тоже делим на двоих, перед тем, как разойтись на один световой день. Щелчок зажигалки — я забываю тянуть дым в себя. Это нет то, чего требовали легкие. Затягиваюсь. У меня кружится голова. Зародившаяся в желудке тошнота подбиралась к горлу. 
Я кривлю губы в отвращении к последней сигарете. 
Не хочу.
Это не то, что мне нужно.
[audio]http://pleer.com/tracks/143935070mbc[/audio]
Скоро рассвет. Такси высаживает меня у дома, походивший на цитадель семейных ценностей, в которую я вторгаюсь с нажимом пальца на дверной звонок. Лай собаки сменяют чьи-то быстрые шаги. Дэвид — ему за сорок или пятьдесят. Он в домашних тапочках и халате платит за такси, не желая, чтобы о моем вторжении узнала его жена или дети. Когда-то он был моим Дьяволом, тот кому я продала свою душу. Теперь он отказался от своей сущности, погрязнув в реальной жизни. Крепко сжав мое запястье мужчина тащит меня в своей кабинет, заперев дверь на ключ.
Я вздорно заявляю  ему, что сегодня хочу от него нежности, а он гонит меня прочь. Я располагаюсь на диване и, окинув взглядом семейную фотографию в рамке,  цепляю пальцами узел его халата.
Он говорит, что я пьяна.
Он говорит, что я безумна.
Он говорит, что я свожу его с ума.
Я улыбаюсь, откидываю голову назад, задев рукой рамку, стоявшую на журнальном столике. Я знаю, что мы используем друг друга. Ему нравится мое тело, моя распущенность. Мне нравится его поклонение, его внимание, его измены. Он был первым, кто дал мне попробовать кокаин, когда мне не было восемнадцати. Он был первым перед кем я опустилась на колени в туалетной кабинке. Но теперь, когда наши встречи зависели от меня на колени опускался он.
Дэвид думает, что я влюблена в него. Я думаю о том, что кончив он даст мне две тысячи долларов наличкой: за то, что ему было хорошо, за то, что об этом никогда не узнает его жена. Он обязательно скажет, что это много, а я повторю свою просьбу на тон выше. Он откроет сейф, даст то, что мне нужно и даже больше. Потом он попросит меня исчезнуть навсегда, зная, что в любой момент я появлюсь перед глазами в образе дочери своего отца или напоминанием о его прегрешениях.
Он вызывает мне такси, провожает через кухню на улицу, а на лестнице уже слышен голос его жены. Я смотрю ему в глаза, понимая почему никогда у меня не будет такой цитадели — её слишком просто сломать. Спрятав наличку в сумку, я еду к себе домой.
Электронные часы на прикроватной тумбочке показывают два часа дня, когда я проснулась от назойливого звучания телефона. Родители ждут меня на семейный ужин вечером, а я отказываюсь, говоря что мне нужно готовится к экзамену. Мама хвалит мое усердие, а отец недовольно хмыкает, зная, что во всем есть подвох.
Меня исключат из колледжа в этом семестре. Я не посещаю занятия, не видела в глаза свое расписание и не догадываюсь об именах профессоров. Мне не нужно изучать психологию — я и так знаю, что все эти разговоры не помогают. Спасает от всех проблем реальности «тамбурин». И этой ночью мне будет хорошо.
Отражение собственных темных глаз в зеркале завораживает. Словно где-то у самой радужки осталось что-то напоминающее о прошлой ночи. Я принимаю душ, завтракаю, смотрю какой-то сериал по Netflix. Порядок в мыслях, квартире в жизни — это несбыточная мечта. Застегнув на спине молнию вызывающе короткого платья, я закрываю дверь, стремясь к чему-то реальному. Понимающей меня Отэм и нашей зависимости.
Моя Отэм.
Мой прекрасный мир.

[nick]Michelle Grace[/nick][status]more[/status][icon]http://s7.uploads.ru/hU1S6.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif[/sign]

+2

7

Мать не разговаривает со мной третий день. Кажется, что ее раздражает малейший звук, исходящий от меня, будь то судорожный хриплый кашель или шаги за ее спиной. Я вижу, как вздрагивают ее плечи, когда я обращаюсь к ней: ее плечи напряжены, ее спина – натянутая струна, что вот-вот оборвется, едва у нее сдадут нервы.
Готова поспорить, сейчас она, как никогда, жалеет, что не сделала тогда аборт. Ей тяжело, я знаю, это всегда тяжело: бессильно наблюдать за своим ребенком, который равномерно, по крупице уничтожает в себе то, что когда-то ей хотелось любить.
На ее месте я бы давно наложила на себя руки.

[audio]http://pleer.com/tracks/4919673mAjv[/audio]

С Мишель мы встретимся в двух кварталах от клуба: я нашла бутылку текилы, остатки которой завалялись с прошлой недели, так что сперва мы выпьем на парковке, и уже потом отправимся в наше новое святилище. Уходя из дома, я уже не говорю матери, когда вернусь – всё равно я никогда не прихожу в указанное время, всё равно появится что-то, удерживающее меня от стен отчего дома как можно дольше, всё равно она не захочет меня слушать.
Лицо Трэвиса возникает у меня перед глазами лишь раз – и происходит это за несколько минут до встречи с Мишель. Его деньги спрятаны в боковом кармане моей сумки, его отсрочка в одну неделю кажется мне вечностью, а мысль о тамбурине возбуждает так, что я чувствую этот насыщенный терпкий  вкус на языке, я чувствую, что дышу им, и это лучше, чем воздух, лучше, чем любой самый приятный запах в мире, и мне не терпится распробовать этот наркотик снова.
Мы заливаемся текилой, не размениваясь на стаканы – прямо из бутылки, до кашля, приходится смазывать пальцами капли с подбородка, языком водить по губам, и это горько, это весело, это жалко, и мы безумны.
И мы счастливы.
И мы движемся сквозь двигающиеся парочки, целые толпы, музыка грохочет в ушах, ритмичные взмахи рук, подносы с наполненными рюмками и манящие улыбки официанток в облегающих одеждах, дальше, быстрее – к месту за стеной, там мягкие диваны, там столики завалены удовольствием, там мягкий соблазняющий полумрак. Там нас ждет Алан. Кажется, его зовут Алан.
- Да это же мои девочки! – восклицает мужчина, и мы с довольными улыбками позволяем заключить себя в объятия, мы словно старые знакомые, которые провели вместе множество приятных вечеров, хотя совсем недавно мы даже не подозревали о существовании этого парня.
- Принесли? – улыбается Алан.
Я тянусь рукой к сумке и вытаскиваю первые две купюры, с которых на меня невозмутимо взирает старик Бенджамин. Прости, Трэвис. И ты прости, мам. Всё равно тебе некуда надевать эти серьги.
Весь день я изнывала от тоски по этому чувству, весь день я ждала, предвкушала, как вернусь в это место, откинусь на спинку дивана и вдохну из этой трубки и, наконец, это случилось. Тамбурин усиливает ощущение завершенности, он помогает расслабиться после долгих напряженных часов, и одновременно бодрит.
За моей спиной скоро вырастут крылья.
Мы не сидим на месте: уже скоро я тяну Мишель обратно в главный зал, расплачиваюсь за два коктейля в один глоток – и мы пьем, и я тащу ее на танцпол, мне хочется затеряться в этой ошалелой толпе, в этом хаотичном движении, в этом чудовище, сотворенном из таких же, как и я – у него нет имен и нет лиц, оно лишь облако, которое поглощает нас, едва мы оказываемся рядом.
Новая доза больше, крепче и стоит дороже. Мне не жаль денег, прямо сейчас их достаточно, чтобы не чувствовать никаких сожалений, они – мой проводник на пути к блаженству, моя дорога из желтого кирпича, вот только я не испытываю ни капли страха, и все монстры здесь – мои дорогие друзья. По крайней мере, на сегодняшнюю ночь.
- Всё хорошо? – я наклоняюсь к Мишель, мне кажется, что рассеянная улыбка на ее лице становится предвестником предела. Я беру в ладони ее лицо, мне нужно убедиться, что она готова продолжать, - порядок?
К счастью, мне только кажется. Моя Мишель, о, она крепка, как камень, ничем не проймешь эту девчонку, так что мои опасения развеиваются так же быстро, как и дым на выдохе, - остаются лишь смех и ощущение бесконечной эйфории.
[nick]Autumn Sandoval[/nick][status]I left my dignity at home[/status][icon]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0205/e6/25ff9510c7bba7eec7c57cbd5549ede6.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif[/sign]

Отредактировано Bonnie Castle (15.02.2017 22:33:55)

+2

8

Я наклоняюсь ниже, медленно провожу руками вверх, от колена до бедра, зная, что через дверной глазок за мной постоянно наблюдает сосед по лестничной клетке. Он делает это каждый день, внимательно следит за тем, как я расправляю кромку чулок, оставляя провокационную границу между платьем и ажурной тканью. Та женщина, с которой он живет (не знаю, кем она ему приходится сожительницей, сестрой или женой), при каждой на встрече в лифте или в общем коридоре смотрит на меня взглядом полным презрения и порицания. В современном мире принято осуждать аморальность и её воплощение во вседозволенности. Но в каждом косом взгляде, брошенном мне вслед, я вижу только зависть.
Я свободна. Я свободна в выборе одежды, образа жизни, не связанна обязательствами отношений, не скована рамками трудового договора при планировании своего дня.
Я – птица.
Я -  вольная птица, парящая высоко в небе, которая видит то, что недоступно остальным. У меня есть возможность упорхнуть в любом направлении или остаться навсегда. У меня есть право выбора. 
Я живу так, как хотели бы многие. У моей жизни нет расписания, есть потребности, удовлетворение которых приходит через наслаждение. Мои дни наполнены диспозитивностью собственных желаний и уже давно полностью лишены чьей-то императивности.
Я выгляжу так, как мечтают многие. Дэвид называет меня куклой – эталоном женской красоты.
И сейчас, медленно выпрямляясь под громко спорящие голоса за закрытой дверью, среди упреков и споров, я слышу читаемое между слов желание летать одной из тех, кто оказалась посаженной на оковы морали.
Двери лифта открываются под щелчок дверного замка соседей. Безымянные незнакомцы провожают меня, бегущую за своими крыльями, завистливыми взглядами.
Они лишены того прекрасного мира, в котором я окажусь через час.

[audio]http://pleer.com/tracks/4782923mRn4[/audio]

Северное сияние.
Наша дружба с Отэм схожа с ним своей уникальностью. Нас не связывают общие секреты, компания или дни, проведенные среди неоновых вывесок магазинов. Мы не встречаемся ради прогулок по парку или бумажного стаканчика кофе, на котором будут выведены наши имена.
Мы живем за пределами жизненного меридиана нормальности, за границей которого большинство считает существование невозможным и неправильным. Сегодня нас ввязывает бутылка текилы, вчера – виски. Мы повязаны дымкой понимания, но мы свободны, лишены того обременительного давящего на плечи груза: вчера, сегодня, завтра – всегда.
Что есть жизнь без эйфории? Жалкое существование на осях ниже той, где мы находимся. И переступая порог ночного клуба, мы обе готовы взлететь еще выше – к полюсам.
Мы не знаем фамилий друг друга. Мы  никогда не задаем друг другу вопросов о деньгах: они у нас или есть или нет. Нам хорошо вместе: мы обе двигаемся в ритме собственных желаний, зная, что в отражении карих глаз напротив со схожим рисунком у радужки  - только одобрение.
И пробираясь через толпу, мы вскидываем руки вверх под диджейский бит, приветствуя тамбурин.
Вдох. Жадный, изголодавшийся, полный потребности забыть о том как дышать, чтобы навсегда оставить в себе этот дым.
Выдох. Обреченный, безвольный, подчиненный исключительно законам природы и строению организма. Скоро тамбурин вернет меня в прекрасный мир, я считаю минуты до преображения этого места, этих людей, запахов и собственных ощущений. Тамбурин – сегодняшняя доза крепче, эффект от него стремительней разноситься по кровотоку, отдается приятной дрожью по нервным окончаниям.
Тамбурин, я скучала. 
Мы двигаемся с Отэм на танцполе. Нет, мы парим в так непонятной искусственно созданной музыки. Мы наслаждаемся игрой софитов на наших телах. Только мы видим это место во всей его красе. Я танцую с незнакомым мне парнем. Я влюбляюсь в него. Он так красив, что мне хочется лепить руками его лицо, не отпускать.
Мой прекрасный мир начинает кружиться, лишая картинку даже смазанной четкости. В одно мгновение все вокруг начинает преображаться в странную картинку мелких линий, круживших вокруг меня воронкой. Я теряю незнакомца. Я не могу найти Отэм. Она – мой якорь. Я хаотично перебираю руками в воздухе, двигаюсь на ощупь, зову подругу словами или мысленно. Новая доза тамбурина имеет неожиданный эффект, который постепенно улетучивается, когда ладони Отэм сжимают мое лицо.
- Да, я в порядке, - но выпускаю трубку из рук и  зову официантку, чтобы сделать заказ на еду. Я нахожу иное оправдание непривычному эффекту, о котором забуду как только желудок будет полон. И на следующем вдохе мой прекрасный мир вернется ко мне прежней картинкой.
Сколько мы тут минут или часов? Алан следит за нами. Наблюдение за тем как мы ломаемся – его хобби, я знаю это, как и то, насколько мне нравится мне нравится быть разобранным на детали часовым механизмом.
Мужчина долго разговаривает с кем-то в углу, смотря на нас. Пока действует новая доза, пока по телу разливается чистейшая эйфория – мне все равно. Я - не на диванных подушках, я -  где-то высоко в небе.
- Хотите новых ощущений? – именно с этой фразы началось знакомство с Аланом. Его работа продавать новаторский взгляд на мир, дающий возможность испытать новые чувства, которым нет места в реальности.
Мы с Отэм соглашаемся на его предложение – испытать новый тамбурин, который никогда не попадет в клубы, который продают только в одном месте на всей планете. Это обходится нам в три раза дороже. Как всегда на первые две дозы Алан предоставляет скидку. Он знает, что мы бы согласились и без нее, как и понимает, что мы захотим еще.
Мы идем к выходу, садимся на заднее сидение его автомобиля, через окна которого я впервые в жизни вижу насколько прекрасен этот чертов город.

[nick]Michelle Grace[/nick][status]more[/status][icon]http://s7.uploads.ru/hU1S6.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif[/sign]

Отредактировано Sasha Nolan (05.02.2017 18:12:44)

+2

9

офф

и куда же мы без этих психоделических ребят?)

[audio]http://pleer.com/tracks/268113RzJI[/audio]

Алан сулит нам золотые горы и мы, погрузившись в предвкушения и фантазии, покорно следуем за ним; мы подобны горемыкам-искателям, черпающим последние силы из далекого, вожделенного «а вдруг». Наша калифорнийская лихорадка исходит не от золота, но куда более опасного вещества, и одна лишь мысль об этом заставляет меня бездумно садиться в автомобиль, где на заднем сидении успевает расположиться моя Мишель. Порой мне становится любопытно, сколько дерьма довелось ей хлебнуть прежде, чем благоразумие сдало позиции и предоставило этой девочке полную свободу действий.
Я не задаю ей вопросов, я не интересуюсь обратной стороной ее жизни – стоит начать делиться подробностями клоаки, которую мы называем существованием, как общение теряет весь свой вкус. А она мне нужна.
Мишель разделяет мою философию.
Город одолевает бессонница: улицы наполнены людьми, которым некуда себя деть, и они врезаются друг в друга в надежде уцепиться хоть за что-то, что наполнит смыслом следующие шестьдесят минут, а если повезет – и до рассвета. Огни красочных вывесок мерцают перед глазами, чем больше ускоряется машина – тем судорожнее мелькают буквы, цвета, но расплываются фигуры, сливаются эти фигуры с разномастными сооружениями, плавно образуя сплошное бесформенное пятно. Этакое бренное месиво.
Глаза болят и приходится отвернуться от окна, прикрывая веки – немного передышки не повредит. Ладонь Мишель в моей руке, как доказательство связи с этой реальностью – моя нить, извивающаяся вдоль стен лабиринта, я совершенно не слушаю то, что рассказывает Алан, но судя по его собственной реакции – что-то смешное. Или должно быть таковым.
Квартал кажется незнакомым. Странно, я давно думаю, что перевидала в этом городе все злачные места, и оставшиеся просто не представляют интереса, но это не так. Переулки петляют, кружатся, в этом дурмане так сложно что-то запомнить, а взгляд упорно пытается уловить то, что поможет освоиться в этой местности, на случай если оно будет стоить того. На случай, если мне захочется сюда вернуться.
Машина въезжает в будто бы спящий жилой квартал: в таких наличие трех этажей считается чем-то вопиюще неприличным, даже вульгарным, стройные ряды из аккуратных домов, ровные заборы и подстриженные газоны, сквозь занавески из окон вяло струится бледно-желтый свет –  кажется, что он утопает в воздухе, так не успев коснуться земли. Заброшенный, полуразрушенный дом в конце улицы – воистину уродливое строение, пятно позора на белоснежной репутации всего квартала, оправданием ему служит лишь одиноко стоящая табличка у обочины – «идет стройка» гласит надпись на деревяшке. Впрочем, этому оправданию уже больше полугода.
Это интригует.
Губы расплываются в улыбке против воли. В этом одичалом гиганте, чей скелет мягко обволакивает сияние луны, есть какое-то особое очарование, и Алан поочередно поглядывает на нас с Мишель, улавливая в темноте нашу реакцию.
- Нам сюда, - наконец, произносит он.
Подвал, погреб, бездонная яма, к которой ведет металлическая лестница, скрытая за массивными железными дверцами. Нет слов, черт подери, в голове возникает лишь: доисторический андеграунд? Сдержать смех становится всё труднее. Алан галантен – он пропускает своих дам вперед, а сам закрывает дверцы, и мы все – ступенька за ступенькой – спускаемся вниз, в темноту, и, оказавшись на самом дне, обнаруживаем мерцание лампочки откуда-то сбоку. Алан тянет за ручку двери, та открывается и на этом всё.
На этом смех прерывается, ведь эта яма внезапно набита столь желанным ароматом тамбурина, стены словно сотканы из обещаний удовольствия, предвкушения, и там десятки людей, чьи взгляды не подобны прищуру изголодавшихся гиен, но в которых сквозит это, порой так необходимое понимание, и там музыка – не звуки, провоцирующие эпилептические припадки, а настоящий концентрат наслаждения для ушей.
Алан – наш поводырь, мы те слепые котята, что бредут за тем, кто может о них позаботиться; мы идем и идем, в дальний угол, минуя предоставленных самим себе и объединяющей их всех атмосфере людей, останавливаясь у низкого широкого стола, который окружают еще более низкие сидения, образующие подобие тахты. На первый взгляд невзрачные, дешевые, но в скором будущем, касаясь ладонью гладкой поверхности, сразу поймешь, что за такие вещи кто-то отдал вполне приличную сумму.
- Свежая кровь, - улыбается Алан и указывает на нас, - это Мишель, это Отэм.
Таких парней – встретить на улице и пройти мимо: просторные штаны, куртки поверх маек, капюшоны наброшены на головы – всё это поверхностно, потому что когда они поднимают глаза на нас, я прекрасно вижу в них свое отражение: девчонка, ничем не отличающаяся от тысячи таких же, свет полон подобных, и я еще слишком примитивна, чтобы чувствовать себя здесь своей. Теперь я вижу, что эти парни – на самом деле молодые мужчины, они перевидали таких Мишель и таких Отэм несчетное количество раз, они их съедали на ужин, они их трахали на скорую руку, довольствуясь, а не жаждая заполучить, как драгоценный трофей. Всё в их глазах.
И оттого сердце в груди тревожно сжимается.
- Да черт, - усмехается тот, что сидит дальше всех – он в тени, и мне с трудом удается разглядеть его лицо, пока он не подается немного вперед, но когда вижу – низ живота заходится в восторженном нытье. Его подбородок покрывает короткая, почти небрежная на вид щетина – и этот тот случай, когда щетина делает мужчину чертовски привлекательным, - Алан, они хоть колледж окончили или ты их прямо с кампуса забрал?
Я чуть касаюсь плечом стоящей рядом Мишель – у девушек есть эта склонность к невербальным беседам – и она чувствует, что я почти схожу с ума. Тем хуже для меня – тот, к кому обращается Алан, как бы намекает, что наши чувства не взаимны, отнюдь. А что еще хуже – мои.
Наш друг, наш Алан уверяет красавчика, что всё в порядке, мы свои, мы классные, с нами хорошо. Этот Алан знает нас всего несколько дней, но широта его души не знает границ – однако, особых результатов это не дает. Так утомительно. Действие тамбурина уже почти испарилось, и это подземелье совсем скоро станет нам в тягость – это утомительно, это даже обидно. И, как мне кажется, несправедливо.
- Тебе нужны наши документы или наши деньги? – шутки Алана даже раздражают, а нам нужен ответ. Почему мы с Мишель топчемся здесь, как кобылы на продажу?
- Отэм…, - он произносит мое имя, растягивая его так, что звучит почти ласково. Бедная я, Мишель, ты только взгляни на меня, - Отэм, ты сидишь на игле?
Мишель, ты видишь?
- Давай попробуем, - я соглашаюсь. Я соглашаюсь на всё, что он собирается мне предложить – оголить перед ним руку или же раздвинуть для него ноги, честное слово, прямо сейчас мне хочется принимать любые предложения, если только он не захочет выдворить меня наружу, - и потом узнаю. 
- Хорошая девочка, - кивает он и переводит взгляд на Мишель, - а ты, милая?
Имя ни к чему, но для друзей он Хелл. Так он нам говорит. Он выше нас на голову, а то и, уж простите тавтологию, выше – он стоит слишком близко, чтобы я могла думать о точности, мне проще слабо вдыхать приятный аромат тамбурина, дым которого совсем недавно выдыхали губы этого мужчины.
Теперь мы друзья.
[nick]Autumn Sandoval[/nick][status]I left my dignity at home[/status][icon]http://i91.fastpic.ru/big/2017/0215/d8/0f6c98ace2c6e1c9126eaf7cbd16bfd8.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif[/sign]

Отредактировано Bonnie Castle (14.03.2017 20:59:12)

+1

10

[audio]http://pleer.com/tracks/5795255tiTh[/audio]

Нами движет предвкушение.
Оно разгоняет автомобиль до максимально возможной на городских улицах скорости, вместо навигатора прокладывает короткие маршруты, переключает светофоры на «зеленый». Оно слышится в громком хлопке двери машины и следующим за ним перестукивание каблуков по тротуару. Оно в каждом шаге. Оно смешивается с ночной прохладой, заполняет легкие, заставляя ощущать течение времени острей. Предвкушение толкает дверь вперед, с силой надавливает на дверную ручку, поводя пружину замка до предела, за которым останутся только сломанные детали. Оно лишает разум вопросов о собственном месте положения. Какая разница, где мы? Еще несколько минут, и мы окажемся в раю.
Алан принял на себя роль нашего проводника, миссии, посланного полумраком безымянного клуба всегда прекрасного в свете ярко – зеленой вывески. Он читает нас, как открытые книги, видит нашу потребность в тамбурине, которая усиливается с каждым днем. Он воплощение падшего и насмешливого Мефистофеля, разрушительного Велиала, демона, желающего обладать не чем-то физическим, а заключающим сделки на нечто личное и неповторимое – душу, которую он забрал  в залог при первом вдохе, которая оказалась в добровольной кабале на втором. Он изменяет её в граммах и делит на дозы. В каждой из них настоящая, подлинная жизнь, полная красок, чувств, лишенная проблем и осуждений – свобода и счастья, к которым все стремятся в спешке под дневным светом, ищут среди автомобильных пробок и хотят получить, ставя подпись на очередной бумажке.
И в этой бесконечной погоне мало тех, кто понимает ошибочность своих движений  - за каждым осторожным шагом может оказаться пропасть.
Это место другое. Здесь музыка тише, диваны мягче, а взгляды полны понимания. В воздухе чувствует привкус тамбурина. Он оседает на кончике языка. Я неосознанно вытягиваю шею вверх, расправляю плечи. Тамбурин. Он – мои цветочные луга, бескрайние поля, он -  воплощение любой моей мечты, за которую я готова заплатить любую цену.
Я не вслушиваюсь в разговоры. Чьи-то голоса – это всего лишь пустой звук, который идет фоном, пока я дышу, вбираю в свои легкие столько легкой дымки тамбурины, сколько могу захватить жадным вдохом.
Я смотрю на Отэм, без лишних слов одними глазами мы понимаем друг друга. Мы хотим остаться тут в подвале какого-то дома в неизвестной части города. Это место создано для нас. Без вывески, ярких огней, без толпы людей и часов работы.
Отэм решительна, она воплощение того предвкушения, перед которым не остается ни одной закрытой двери.  Я смотрю на нее: вздорную, уверенную, я улыбаюсь ей. Она знает что хочет и как это получить. Я хочу того же любой ценой.
- Я не очень милая, ты так не считаешь? – незнакомец отвечает мне странной улыбкой. Я протягиваю ему руку, своей ладонью он закатывает рукав моей блузы. Между нами продолжительный зрительный контакт. Что он читает в моем взгляде? Видит, как его застилает пелена блаженства синхронно каждой капле, проникающей в кровоток. Пульс усиливается, сердце работает на износ – его миссия через артерии и вены быстрее донести то, что так требовалось всему телу. 
Это другой тамбурин. У него есть маркировка, отдаленно напоминающая петлю или бесконечность. Я вглядываюсь в этот символ, начерченный на бумаге и выбитый у одного из незнакомцев на запястье. К чему-то вспоминаю, что у индусов петля символизирует жизнь после смерти.
Я мертва в этом мире. Я здесь существую.
Мы усаживаемся на из свободных диванов. К нам обращены взгляды десятка незнакомых глаз. Мы впервые здесь, но мы свои. И когда мы откидываемся на подушках, все понимают, насколько близко мы знакомы с тем блаженством, которое мог подарить только тамбурин.
Я закрываю глаза, чтобы уснуть на мгновение и проснуться через миг в ином мире. Сердечный ритм зашкаливает до грохота в барабанных перепонках. Меня затягивает в воронку, я проваливаюсь, ощущая на своей спине чьи-то руки. Я ничего не понимаю, только чувствую, что оживаю, словно была бутоном цветка, который распустился во мраке. Это ощущение походит на то чувство, которое испытываешь при первой поездке на «русских горках». Сначала страшно, но на втором подъеме не остается ничего кроме эйфории, заполнившей собой все тело, подчинившей себе вновь.
Это новые ощущения. Они острей и ярче. Они не похожи ни на одну из знакомых мне эмоций. Это сильнее любви и страсти, это иная форма возбуждения, граничащая с безумием.
Мой прекрасный мир расширился до новых границ. Он становится огромным и необъятным. Мои пальцы касаются собственного тела, по-иному будто бы в первый раз, словно проникают под кожу, дотрагиваясь до незнакомых прежде импульсов. Я ощущаю легкость, словно парю где-то в небесах, плыву по непривычному течению реки, разделявшей мой мир на два берега.
Хорошо. С каждым мгновением становиться еще лучше. Пока сердце вновь не заходиться галопом. На реке появляются пороги. Голова идет кругом. Я медленно сползаю вниз. Или поднимаюсь наверх? Странные ощущения исчезают.
И вновь – только блаженство.
Все так много о нем говорят, но так мало тех, кто пробовал его на вкус. Мои расплываются в улыбке – сумасшедшей от собственного счастья за закрытыми глазами. Не хочу их открывать и видеть мир за пределами той реальности, которую я создаю сама.
Я хочу жить в этом мире. Здесь нет давящего груза проблем и ошибок. Здесь с моего тела исчезли шрамы от автомобильной аварии. Здесь я узнаю, что такое гармония. Я впадаю в небытие. Меня окутывает странное тепло. Наверное, его принято называть «домашним». Откуда-то берется странное чувство безопасности, уверенности в долговечности пребывания в стране собственных грез, чей фундамент креп под действием нового тамбурина. За него можно отдать все деньги, обналичить свою душу и тело, ведь открыв глаза, захочется сказать лишь:
- Еще.
Я медленно поворачиваю голову влево, вглядываюсь в лицо Отэм, в её одурманенные счастьем глаза. Пальцами я повторяю рисунок её скулы, уникальный, особенный, словно по этим линиям на щеках мы нашли с ней нашли друг друга. Это наш знак. Невидимый для окружающих, сокрытый под бархатом кожи, её нежностью. Я улыбаюсь ей, моей Отэм. Нам ни к чему слова – их недостаточно для того описания того, что дает тамбурин.

[nick]Michelle Grace[/nick][status]more[/status][icon]http://s7.uploads.ru/hU1S6.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif[/sign]

Отредактировано Sasha Nolan (05.03.2017 17:00:41)

+3

11

[audio]http://pleer.com/tracks/4586633n0ux[/audio]

Один из них выходит из-за стола, остальные неспешно перемещаются, высвобождая для нас места; такая будто бы галантность и в этом подвале – она производит такое же впечатление, как и розовый воздушный шар посреди могильных камней на поглощенном скорбной тишиной кладбище. Хелл садится между мной и Мишель, из небольшой ниши в столе он выуживает маленький ящик, где покоится всё, что необходимо для инъекций: крохотные флаконы с нужной дозой, упакованные в тонкий полиэтилен шприцы, жгуты и прочее.
Внутри меня тихим эхом проносится горький смех: еще минуту назад эти парни разглядывали нас с пренебрежением, им было бы лень даже протянуть руки и вышвырнуть нас из этой интимной обители, повергнутой в полумрак, но стоило нам помахать перед носом Хелла горстью баксов, как они тут же сменили гнев на милость.
Это как приманивать собственную смерть, чтобы та пришла к тебе поскорее.
Восхитительное чувство.
Перед уколом я всё думаю о том, во сколько раз инъекция тамбурина окажется эффектней вдыхания его ядовитого дыма? Предвкушение заставляет мои руки дрожать, но я вполне способна удержать свое тело под контролем. Пока что. Они и так уже увидели достаточно.
- Насколько его хватит?
Неопределенный кивок головой. Этого мало, а ведь мы платим тебе немалые деньги, парень.
- Часа два.
Хелл держит мою руку, он слишком спокоен и уверен, чтобы мы не понимали, как давно он занимается этим бизнесом, - и в какой-то момент я могу разглядеть в его глазах как свое отражение, так и его почти скрытое наслаждение от своей роли доктора смерти. Кто испытывает слабость к наркотику, а кто – к принимающим его людям.
Под его взглядом мне легче расслабиться и я не спускаю с него глаз, но он, какое-то время успокаивая меня, гипнотизируя, быстро возвращается к процессу. У меня тоже есть слабость. Я теряю покой с тем, что помогает мне хоть на шаг приблизиться к самому дну. И когда Хелл вводит под кожу иглу – я думаю о том, что ничего более возбуждающего в своей жизни не испытывала.
Я могу узнать тамбурин – я уже пробовала его, я знаю, каков он на вкус, какой запах ему принадлежит. И я узнаю эти, сперва робкие, несмелые шаги приближающейся эйфории, которая чувствует себя уверенней с каждым мгновением, пробираясь по жилам – глубже и глубже, наркотик наседает, опадает, подминает под себя мои нервные клетки и вынуждает сдаться на его милость. Секунду назад я полностью себя осознавала, а сейчас…
Сейчас я словно душа собственного тела – олицетворение невесомости, полупрозрачной дымки, которая обволакивает эти кости и кожу, просачивается сквозь них, витает в воздухе и одновременно разливается по телу странным, тягучим теплом. Я облизываю губы, которым так сильно захотелось влаги, мои веки тяжелеют под чужими взглядами и, чуть прикрыв глаза, я всё же оглядываюсь на Мишель. Мне хочется убедиться, что она чувствует то же, что и я, что это безумное наслаждение точно так же поглощает и ее, что не жалеет об этом.
Нам нельзя жалеть, Мишель.
Я помню, как мне вкололи вторую дозу. Помню себя, танцующую возле земляной стены, вдыхающую глубоко этот запах влажной сырости; помню, как бедра Хелла вжимались в мои, как одной рукой он держал мои запястья, пока руки были подняты над головой, и как шептал:
- Не смей опускать.
Помню, как черты одного лица внезапно растворялись в темноте, а взамен появлялись иные, а этот маленький диван вдруг стал самым мягким местом во всем мире – бескрайний, колышущийся в моем подсознании, что подобралось слишком близко и переступило грань, где реальность сливалась с отравленными грезами воедино. Я бы и хотела почувствовать себя мерзкой, но я не могла. Никогда не смогу. Это чувство – один из моих последних шансов на удовлетворение.
Я не помню, как оказалась дома. Как доползла до постели, ведь хоть и не сняла с себя одежду, но совершенно не присутствовала в этот момент здесь – просто механические, выработанные годами действия, сплошные человеческие рефлексы. Кожа на сгибе локтя насчитывает по меньшей мере три укола, и кажется, будто я чувствую буквально каждую свою кость – они шевелятся внутри меня, едва ощутимо, но с медленно нарастающей волной болезненности.
То, что нужно.
Я пишу Мишель сообщение и снова проваливаюсь в сон.
[nick]Autumn Sandoval[/nick][status]I left my dignity at home[/status][icon]http://i91.fastpic.ru/big/2017/0312/a3/fea87f4f0345621b7dd3dd0af72968a3.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif[/sign]

Отредактировано Charlie Newton (11.05.2017 23:28:58)

+2

12

[audio]http://pleer.com/tracks/5553223slIf[/audio]
- Мишель, Мишель, Миша, - меня зовет за собой голос, давно лишенный телесной оболочки и утративший очертания своего силуэта даже среди разрозненных воспоминаний. Он настойчиво выкрикивает мое имя, меняя интонации, но не посыл — он хочет, чтобы я нашла его, я нужна ему. Рикошетом от стен звук голоса выстреливает прямо в грудную клетку, навылет проходит через легкие, лишая возможности дышать, вынуждая жадными, рваными вдохами хватать кислород.
- Мишель, - я оборачиваюсь, смотря по сторонам, стараюсь выбраться из осколков зеркал — обрывков прошлого, бесполезных воспоминаний, тянувших меня своей тяжестью на дно. Пустота на стенах постепенно заполняется отражением слез, истерик и апатии, вместо света - отблески болезненных улыбок, порезами оставившие следы на нежной коже, вместо чувство -  напускное безразличие — сувенирная маска, взятая с собой в так называемую взрослую жизнь со школьной скамьи с открыткой , подписанной широким почерком с левым наклоном: «Ты справишься».
- Мишель, - крики переходят в беспомощный шепот, едва различимый в том вакууме, где я оказалась.   По лицу разливается тепло, а на губах застыл странных металлический привкус. Я не могу пошевелиться., каждое движение требует дополнительных сил, которых у меня не осталось. Стены надвигаются на меня. Тюрьма собственных мыслей давит на плечи, ломает тело и надвигает на глаза шоры страха.
- Мишель, -  нежно и чувственно голос из прошлого позвал меня по имени. Я открываю глаза, неотрывно смотря в потолок своей квартиры. Пальцы дрожали, над верхней губой коркой застыла кровь. Она же красными следами отпечаталась на соседней подушке. Что со мной произошло? Последнее яркое воспоминание: мой прекрасный мир в новой яркости красок, пронизанный сладким запахом внутренней гармонии и счастья. Дальше пустота. Ни единой картинки в голове, которая подсказала бы мне, как я добралась до дома, и как закончился прошлый вечер.  Кончики пальцев покалывало от холода. Мне не хотелось вставать из кровати. Белый потолок — он завораживает, никогда прежде он не казался таким интересным. Еще одно воспоминание из прошлого: мне восемь лет и я лежу на покрытом травой склоне и смотрю на небо над головой и бегущие облака.
Вот бы снова вернутся туда, в безмолвную тишину, которая не знала слов «правильно» или «нельзя». Мне не хотелось подниматься с постели, вновь впускать в свою жизнь привычный ход вещей. Я тяжело выдыхаю, желая возвести незримую и нерушимую стену между собой и реальным миром. 
- Мишель, - меня снова звали по имени. Этому звуку из сочетаний гласных и согласных мой слух придавал тот же тембр и интонации, что я слышала в затяжном сне. Я нужна кому-то. Это он. Да, это определенно он. Я приподнялась и облокотилась на подушку, переведя взгляд в тень дверного проема, в котором эхом раздавались чьи-то тяжелые шаги. Под тонкой кожей, на которой проступали отметины от иглы, слабо улавливался пульс. Столь же призрачной казалась надежда, что сейчас порог  комнаты переступит Дэйв.
Сегодня ровно два года с той самой аварии.  Новый шаг — еще ближе и едва уловимый импульс, за который хотелось спешно ухватиться, выдумывая новое развитие событий, при котором в этот день не вскрывались бы старые раны. 
- Это ты, - на пороге моей спальни, заставленной коробками с вещами, перевезенными из родительского дома,  стоит мой старший брат. Он называет меня по имени, а его лицо расплывается перед глазами, превращаясь в парня, который был его на голову выше, худее и который носил спортивную куртку с эмблемой школьной бейсбольной команды и который разбился два года назад, сев пьяным за руль во время вечеринки в честь выхода команды в финал национального первенства. Роберт что-то говорит, а я слышу Дэйва, то как он повторяет мне, что он — трезв и выпил пару пива. Бобби смотрит на меня так, будто видит впервые. Словно вместо меня, его младшей сестры, на кровати лежал совершенно незнакомый ему человек.
- Что с тобой произошло? - я прячусь с головой под одеялом от дневного света и неподдельной заботы старшего брата. Мы неоднократно проходили через эти разговоры: я говорю, что у меня все в порядке — он не верит — мы ругаемся и прерываем общение на долгие месяцы.
- Ты видела себя? - кровать пружинит под весом мужского тела, а я как в детстве, прячась под одеялом, стараюсь не дышать, словно меня тут нет.
- Миша, я хочу помочь.
- Тогда оставь меня в покое.
Может мне и нужна чья-то помощь, но не правильного во всем старшего брата. Я знаю, он хочет, чтобы я вернулась к нормальной жизни, стала как все. Стала той, кто жалуется на однообразие своих скудных будней и невозможность вырваться из созданного кокона из складок одеяла, скомканной простыни и бесконечной череды скучных встреч или рутинных отношений. Лишь бы я никогда не стала той, кто окажется в клинике с программой реабилитации для наркозависимых.
- Поговори со мной.
- Проваливай.
- Ты сама вчера мне позвонила.
- Я ошиблась номером.
- Ты лежала на земле, когда я тебя нашел.
- Прилегла отдохнуть. Ночь была тяжелой.
- Ты опять?
- Нет, отстань.
- Мишель!
- Хватит стаскивать с меня одеяло.
- Твой телефон. Тебе под утро писала какая-то Отэм.
- Отдай сюда.
- Я расскажу родителям.
- Я тогда расскажу им куда на самом деле делись тридцать тысяч с их счета.
Я откидываю одеяло ради молчаливого диалога взглядами, из которого я выхожу победителем. Сильнее, чем Роберт переживал за меня, он боялся только разочаровать родителей.  Я слышу, как он шаркает ногами по коридору, а потом уходит прочь, прикрыв за собой дверь. Я беру в руки телефон, набираю сообщение Отэм, спрашиваю как у нее дела и где мы встречаемся сегодня вечером. Наша дружба — это пограничное состояние между реальностью и другим миром. Мы не знаем домашних адресов друг друга, не задаем вопросов о сожителях, но охотно разделяем на двоих чистую эйфорию, доступную только тем, кто уже попробовал тамбурин. Тамбурин – его вторая доза, растворившаяся в крови, после проникновения тонкой иглы под кожу,  - единственное, что я помнила.
Я с трудом поднимаюсь с кровати. Чувствуя странную слабость, которая разливалась по тело, сгибала его и ломало. Медленно, опираясь ладонями на стену, я добралась до душа. Включила воду, забравшись в одежде в кабинку, ожидая, когда его капли принесут облегчение, вернут четкость размытым воспоминаниям о вчерашнем вечере.  Выползая из-под душа, я проверяю дисплей телефона, ожидая ответа от Отэма, перечитывая вчерашние сообщения, об отправке которых я не помнила - ни единого обрывка из напечатанных слов или тех, что были сказаны на прощание. Но пока мне удобно игнорировать провалы в памяти и исчезнувший под струями воды след крови над верхней губой.

[nick]Michelle Grace[/nick][status]more[/status][icon]http://s7.uploads.ru/hU1S6.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif[/sign]

+3

13

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
[audio]http://pleer.com/tracks/143051843Mnp[/audio]

Сначала просыпается тело.
А мне тяжело за ним поспевать.
Легкая, едва ощутимая боль, тягучая, резиновая, она тянется от пальцев ног, извивается в низу живота, скользит меж ребер, ворошит скрипучий песок в горле и скапливается в висках. Мне приходится проснуться до того, как я оказываюсь к этому готова, и в голову закатывается невыносимая мысль – наглотаться таблеток снотворного, опрокинуть в рот весь пузырек, захлебнуться этими крошечными белыми сферами.
Солнечный свет заливает помещение спальни. Это не похмелье, не типичная головная боль, граничащая с желанием выплюнуть свои внутренности на исходящий царапинами серый кафель ванной комнаты. Совсем иная боль.
Мне не нужно разглядывать свое белье, чтобы понять, в чем оно – этот запах забивается в ноздри. Вот бы сейчас хоть каплю романтики, где мысль о том, что это ночь, проведенная с любимым мужчиной, но реальность моей отвратной жизни такова, что хорошо, если вчера их было не больше трех. Только подцепить пальцами, чтобы стащить с себя этот бесполезный кусок ткани – позже я швырну его на самое дно мусорного ведра.
Моя мать высвобождает весь поток брани, который она копила со вчерашнего вечера. Ей неведомо, что – пока она нажимает кнопки на пульте, выискивая среди телевизионных каналов смысл своего безрадостного существования – именно в этот момент я наклоняюсь над чашкой с ее кофе и выпускаю в этот темный омут свою собственную слюну. Я ненавижу ее сегодня.
И хочу, чтобы она заткнулась прямо сейчас.
Напор воды беспощаден.
Вода не освежает, не очищает, не помогает прийти в себя – лишь потоки горячей влаги омывают с головы до пят это истощавшее тело, пока я бездумно вожу руками по коже, в какой-то бессмысленной надежде стереть эти бледные кровоподтеки, странно, что я не помню ни одного раза, когда соприкасалась с вещами так крепко. Хотя, конечно, я это делала.
И не раз.
Рука тянется к смесителю, пальцы поворачивают ручку и горячая вода в несколько секунд уступает место холодному потоку. Ледяному. Как обрушивается на темную землю ливень, так и я оказываюсь в плену оглушающего холода, и мне не сдвинуться с места, хотя сердце заходится в припадке. Всё во мне немеет, и я с трудом могу вдохнуть немного воздуха, этот внезапный паралич сковывает всё мое тело, это…
Это то, что нужно.
Руки дрожат, зубы стучат. Я не чувствую полотенце, которым вожу по коже, я не чувствую одежду, в которую кутаюсь, с трудом шевеля ногами по пути к своей спальне. Внутри меня – невыносимая пустота. Черная, плотная, мерзкая. Как пауза в тишине перед душераздирающим криком. Как обещание вскипятить мозги, как налитые кровью глаза, как пена изо рта, как сотрясающая агоническая дрожь.
Я не знаю иного способа прекратить это – что это, господи – кроме как...
Хелл.
- Как мне найти его?
- Да ты шутишь, милая? Забудь.
Алан на том конце провода смеется, чертов ублюдок, будь в моей руке сейчас камень, а твое лицо – в полуметре от меня, я бы размозжила тебе голову, ты это знаешь? Я бы втоптала тебя в асфальт с таким наслаждением, которое и представить даже не могла, я бы вдавила твое лицо в эти камни, наблюдая, как с кровью и гноем сползает с него твоя кожа, чертов ты ублюдок, я бы…
- Пожалуйста, Алан, мне очень нужно.
За то время, что длится эта пауза между моими словами и его ответом, я считаю секунды, которые кажутся мне вечностью, и пытаюсь понять, что дальше. Что ждет меня дальше? Я спустила деньги, которые должна была вернуть, и теперь мне грозит большая проблема. Но куда больше меня страшит – единственное, что меня страшит – это молчание Алана, его отказ, его мерзкий смех, заглушенный едва слышными помехами.
- Отэм, ты не потянешь, я серьезно, - наконец, произносит Алан, - приходите с Мишель как обычно, сегодня у нас отпадная вечеринка.
-  Просто скажи, как его найти, черт тебя подери!
Я смотрю в пол и внезапно понимаю, что точка, в которую я уставилась, вдруг окрашивается в красный. Становится шире, больше, пальцы касаются лица и вновь отстраняются к свету – вот уже и кровь из носа идет.
Как же это всё чудесно, как замечательно.
Блять.
Блять, Алан.

- …зайдешь с черного входа, скажешь, что от меня, - договаривает он, – и что пришла к Хеллу.
Я нашла тебя.
Я могу прекрасно обойтись без фена. Отцовские часы я и так не ношу, пусть они и не на ходу, но так или иначе сгодятся. Плеер, который без конца приходится заряжать, что за бесполезное изобретение, которое постоянно нужно подпитывать электричеством? Магнитола на кухне – дерьмовая старая коробка, раз так необходим звук, то мать может и дальше спать у телевизора.
Мне приходится достать большой пакет, чтобы собрать весь этот ворох вещей, зато так я смогу донести их до ближайшего магазина, где принимают подобный хлам. Залог, за которым я никогда не вернусь обратно.
Во рту ни крошки с самого утра и мой желудок дает понять, что готов переварить сам себя. Я звоню Мишель, чтобы договориться с ней о встрече, моя Мишель, насколько прекрасной ты будешь сегодня? Кофе стынет быстрее, чем я успеваю сделать последний глоток, я чувствую себя сухой невзрачной тенью, в которой остальные прячутся от палящего солнца.
Почему вокруг так много людей?
Почему им всем так нужно касаться меня?
Что видит во мне этот парень, давший мне сигарету? Раньше я бы сказала, что нравлюсь ему. Что он вот-вот пригласит меня в кафе, чтобы рассказать пару шуток, затем о себе, затем о наших планах на вечер.
Сейчас я читаю в его глазах: ты скоро сдохнешь.
Мне бы хотелось, чтобы Хелл запомнил меня.
Надеюсь, этим вечером он хотя бы вспомнит мое имя.
[nick]Autumn Sandoval[/nick][status]I left my dignity at home[/status][icon]http://i48.fastpic.ru/big/2017/0511/8e/f99acfed0a1f280d86c31cb12f94a18e.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif[/sign]

Отредактировано Charlie Newton (11.05.2017 23:37:51)

+3

14

[audio]http://pleer.com/tracks/96887V0cE[/audio]

Обязательно надо докурить сигарету.
Еще одну.
Пачку.
Успокоительный никотин мне необходим так же сильно, как и воздух тем, кто напоминали насекомых из окна двадцать седьмого этажа моей квартиры на 45-ой улице. Последние часы в ожидании заката превратились в череду серых и неприметных мазков краски по холсту, походивших на патроны в ленте – одинаковые, до насечки, до царапин, оставляемых пусковых механизмом на гильзах, бессмысленно и беспомощно падающих к ногам. Одна за одной, секунда за секундой.
Что я делаю?
Тогда.
Сейчас.
Мне нужно двигаться вперед или остановиться? Не слышу ничего – только гулкое биение сердца между ребер: с шумом, с грохотом, отдающимся эхом  в барабанных перепонках, разбредающееся по телу воплем, тихим беспомощным стоном, разбивая вдребезги сознание, разрывая его в клочья, вышвыривания из окна – на тротуар, прямо в эпицентр жизни, но не моей.  На улице существовал иной - реальный мир, но я об этом не помню. Муравейник за стеклом не создан для той, кто мечтает сделать шаг и обернуться птицей, расправившей крылья в свободном полете, которая пронесется над всем и всеми перед тем, как навсегда исчезнуть за облаками.   
Сигарета неторопливо тлеет, осыпая искрами и пеплом белоснежный подоконник и бежевое кожаное кресло, на котором покоились мои ступни. Еще одна затяжка впускает в легкие дым, которому  хотелось приписать свойства тамбурина. Задерживаю дыхание, словно ожидая, когда произойдет преломление окружающего пространства, не по законам физика, а по правилам прекрасного мира. Я прикрываю глаза, с трудом сдерживая кашель, выталкивающий сигаретный дым, надеюсь, что он насытит собой кровь, закружит голову, помутнит взгляд. Мое счастье в существование в другой реальности, наполненной безымянной музыкой, неизвестным спектром цветом и настоящими чувствами, где можно летать, не отрываясь от земли, но чувствовать лопатками мягкость и тепло крыльев.  Еще одна затяжка по прописанному сценарию. Последняя. Локтем правой руки я опираюсь на костяшки пальцев левой, прижатой к телу под грудью у работающего ради перегонки крови сердца. Шумно и болезненно выдыхаю, будто стеклянная ваза сталкивается с поверхностью стола. Я оставляю черный развод окурком сигареты в месте пересечения стены и окна – отметиной, напоминанием, мыслями и их полнейшим отсутствием.
Трель телефона, раздавшаяся в кармане домашнего халата, избавила от навязчивых мыслей. Отэм. Наш разговор длится не более тридцати секунд, которых достаточно для назначения встречи и согласования суммы. Деньги. Мне нужны деньги. Нам нужны деньги. И тамбурин.
Боль кольнула в лоб, вогнав под кожу иглу. Вторая вошла через висок, ударив по расшатанным нервам, которые не убаюкают ни одни из известных миру таблеток. Только тамбурин и его сладковатый запах, который размыкает завесу идеального мира без боли и сожалений, раскрывает двери, словно ведущие наружу: к свободе, к глотку свежего воздуха без примеси отчаяния и полного надежды.   
Я словно срываюсь с цепи, стремительно выбегаю из дома, оставляя за спиной тяжелые, металлические двери, мебель, расставленную по фэн-шую и цветы в горшках, которые забываю поливать уже неделю. В легком кремовом платье, обнажающем острые плечи и едва прикрывающем худые ноги, я иду вдоль освещенной фонарями дороги, которая раскачивалась в такт моих неспешных шагов. Двумя руками, крепко, я прижимаю к себе сумку, висевшую на плече, в боковом кармане которой лежала цепочка с кулоном – одним напоминавшим перевернутые на бок песочные часы, другим – символ бесконечности. Мелкой крошкой из стороны в стороны, играя на свету, в нем пересыпалась паль от драгоценных камней. Это был подарок отца на мое шестнадцатилетние. Но я уже выросла и, избавившись ото всех игрушек из детства, добралась к тому, что когда-то было спрятано в бархатных коробках или упаковано в подарочную бумагу.
В ломбарде за него готовы дать пятнадцать сотен, что в переводе на курс тамбурина означало три или четыре дозы. Подвеска стоила дороже, но у меня не было времени торговаться. Я прячу скрученные купюры на дно сумки и спешу в бар, где меня ждала Отэм.
Моя Отэм.
Она ждет меня за столиком в дальнем углу, в обволакивающем полумраке, скрывающем посетителей от любопытных глаз друг друга. Помещение окутано плотным саваном, сквозь который не проникал свежий воздух, предлагаю задохнуться в духоте сигаретного дыма и отдушки спирта. Они все могут умереть здесь, на стульях выцветших от времени, но мы (я и ты, Отэм) непременно воскреснем и изменим наши жизни хотя бы в мечтах.
- На три дозы точно хватит, - тыльная сторона моей ладони скользит по искусственной коже небольшой женской сумки, стоявшей на коленях. Официантка настойчиво ждет от нас заказа. Пиво. Да, холодный, пенный напиток на основе солода и какие-то закуски к нему – это идеально и это не дорого. Мы тратим свою жизнь, но мы умеем экономить деньги. Мы не делимся переживанием, мы говорим о предвкушении, с которым выйдем на улицу, которое остановит такси и снова откроет любую дверь.
Тамбурин.
Он до болезнено-четкого изображения реальности и её проказы необходим нам. 

[nick]Michelle Grace[/nick][status]more[/status][icon]http://s7.uploads.ru/hU1S6.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif[/sign]

+2

15

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

офф:

на всякий случай вставлю с двух плееров саунд: Beck - Steal My Body Home

[audio]http://pleer.com/tracks/14453684CCjI[/audio]
[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/jiviwam/Beck_-_Steal_My_Body_Home_%5Bpleer.net%5D.mp3|Beck - Steal My Body Home[/mymp3]
Put me in a hole in the ground
With the money and the towel

Мы строим заведомо бессмысленные воздушные замки.
Мы раздаем пустые обещания, раскрываем рты в фальшивых улыбках, скрываем безразличие в полных сочувствия взглядах. Мы источаем яд, протягивая руку помощи. Мы прогнили насквозь.
Мы – увядшие цветы вашей жизни. Знай вы об этом с самого начала – всё еще были бы готовы пожертвовать ради нас тем многим, что оставалось вам тогда от времени?
Где-то в глубине души я знаю, как сильно любила меня моя мать. Я знаю, что тогда она вкалывала на двух работах, чтобы прокормить нас. Я также знала это, когда отдавала ее последние серьги – одну из немногих вещей, которую она берегла не только в выдвижном ящике стола, а и в разбитом мной сердце. Я знала это, когда взяла смятые купюры – четыре двадцатки – и я думала лишь о том, что это позволит мне купить дозу наркотика, убивающего меня.
Я пока еще привлекательна снаружи, но уже до отвращения гнилая внутри.
Я – увядший цветок?
Я  - пока еще не начавший разлагаться труп.

Watch my troubles all unwind
Drinking' gasoline and wine

Холодное пиво кормит и поит, как заботливая мать выхаживает своего несмышленого младенца, - вы когда-либо замечали, сколько ощущений затрагивает то, что стремится к нашей медленной смерти? Ни один фокусник не ввергнет вас в такое количество иллюзий, как все эти препараты и изделия.
- Не знаю, сколько смогу выдержать, - я смотрю на Мишель и думаю, она понимает, о чем я. Алан  и тот сказал, что мне не справиться с тем безумием, которым поражает тамбурин – но и Алан не знает, что это самое верное средство, и так необходимо мне.
Стеклянные витрины, говорят, могут сделать тебя красивее. В тот миг, когда ты оглядываешься, ветер подхватывает пряди твоих волос, время нарочно замедляется в секундах для того, чтобы ты могла уцепиться взглядом за то, чего так и не увидела раньше – некое мгновение волшебства. Сегодня отражение в витринах глядело на меня с немым осуждением. Тощее тело, исхудалые руки, впавшие глаза, и выдающие во мне наркоманку судорожные жесты. Глядя на нас с Мишель, можно решить, будто мы не спим сутками напролет, но, вглядевшись внимательнее, также понять, что бессонные часы – наше наслаждение.
Наш оазис в этой засушливой, гибельной пустыне бытия.

On the train they cannot feel
Lost my head beneath the wheel

Мы посвящены в тайну.
Я и моя Мишель, едва дышащие одалиски скрытого в живописных ландшафтах и красочных вывесках мрачного сообщества, мы движемся навстречу истине. Наша правда в том, что мы не боимся признать – мы больны и нам нет нужды искать лекарства; мы увязаем в совокуплении своих пороков, мы добровольно подставляем руки для инъекций, зная, что одна из них может стать для нас последней.
Всё могло бы быть иначе.
Мы сознательно сворачиваем не туда на том перекрестке, что решает исход наших жизней. Мы точно так же избрали свой путь, как и большинство людей, пусть деструктивный и мучительный, не вызывающий понимания и симпатий, но это наше решение. Мы верны себе. Нам не нужно чье-либо одобрение, мы сами по себе, мы видим прекрасное в том, от чего остальные воротят взгляд.
Хеллу подходит это имя.
Как и нам – та помойная яма, в которую мы опустились по собственной воле. Чем глубже – тем скорее я вырою себе могилу. Знаете, о чем я думаю в это засушливое лето? О том, как, должно быть, прохладно в этой земле. Мне всё труднее дышать – теперь всё, чего я хочу, – просто дышать. Лежать, не двигаясь, прикрыв глаза, и просто дышать.
Вдох-выдох. 
Всё медленнее.
Вдох.
Пообещай, что не станешь меня будить?
Выдох.

The trees are fake, the air is dead
The birds are stuffed with poison lead

Я видела своими глазами смерть.
Самое ужасное и самое прекрасное воспоминание моей жизни. Молодая красивая женщина, она была в летнем бледно-зеленом платье и в солнцезащитных очках, ее распущенные черные волосы и радостная улыбка – как она была красива. Она поднесла к уху мобильный телефон и оглянулась, улыбаясь. Я помню о ней потому, что за день до этого она устроила выставку своих картин прямо на улице, я помню потому, что в тот полдень она с удовольствием говорила со мной о множестве прекрасных вещей, которые с ней случились, и которые – несомненно – ожидали меня в будущем.
Это произошло три года назад - и произошло быстро. На пересечении Ладлоу и Хаустон-Стрит, в Нижнем Ист-Сайде, автомобиль вылетел на полной скорости, и водитель не смог справиться с управлением. Улыбка красивой женщины – мгновение – обездвиженный, лежащий на асфальте труп с задранным до живота платьем. Все блага жизни – мгновение – торчащий из голени кусок кости и пропитанная кровью одежда. Неподвижный взгляд покрытых поволокой мертвеца глаз, ничего больше не значащий взгляд. Столпотворение, чей-то крик, толкотня и непрекращающиеся сигнальные гудки сгрудившихся по обе стороны автомобилей.
А я всего лишь выронила из рук фисташковое мороженое.
Никогда не знаешь, какая прекрасная вещь поджидает тебя за очередным углом будущего.
Я помню о ней. Я буду помнить ее долго, но прямо сейчас я вспоминаю лишь потому, что такси сворачивает в переулке и останавливается возле самого невзрачного бара на Ладлоу-Стрит.

I took a leap into the fog
Sleeping' on a hollow log
Now I'm coughing' with no mouth

Мы проходим лабиринт из знаков и символов, о значении которых нам рассказывал Алан. В конце концов, каждый ребенок мечтает получить карту, которая приведет его к сокровищам, спрятанному кем-то кладу, а затем – конец истории. В нашей же – с обретением этого сокровища всё только начинается.
Думаю, если бы он мог, Хелл начертил бы на моем лбу порядковый номер – способ избежать путаницы. Для него все шлюхи – на одно лицо, как бы мне ни хотелось обладать тем запоминающимся, которое сразу узнаешь в многолюдной толпе. Мне хотелось быть тем образом, который можно видеть в снах, который любой кошмар превращает в сладкие грезы. Который нельзя вышвырнуть из мыслей, даже когда безумно хочется.
- Одри? – в попытке узнавания, он хмурит брови и улыбается.
И я улыбаюсь в ответ.
- Если ты хочешь.
Ему достаточно одного взгляда, чтобы понять, какая часть пути мной пройдена – и сколько мне осталось. Короткая усмешка подтверждает, что я всё еще гожусь для сегодняшнего вечера, что я готова и выдержу, что пока еще это не испытание, но всё тот же запретный плод, при виде которого рот наполняется слюной, а пальцы дрожат.
Мишель протягивает ему наши деньги, он отсчитывает нужное количество купюр – остальное возвращает ей. Он велит нам заткнуться, даже не дослушивая наши протесты – ему отлично известно, что мы хотим сказать; он слышал эти мольбы тысячи раз.
- Два укола, - его тон отчетливо дает нам понять: спор ни к чему не приведет, - каждой. Время не ждет, а оставлять здесь подохших баб мне нельзя.
Ты не прав, Хелл.
Когда придет мой час – я не захочу делить его ни с кем.
Это только между мной и мгновением моей смерти.
Самое прекрасное.
Самое ужасное свидание в моей жизни.

You can keep yourself inside
But you know you cannot lie
When the devil's your only friend

[nick]Autumn Sandoval[/nick][status]I left my dignity at home[/status][icon]http://i93.fastpic.ru/big/2017/0616/41/5b4f24a18611e7d64f098ef0ab053641.png[/icon][sign]
http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gifhttp://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif
[/sign]

Отредактировано Charlie Newton (15.10.2017 21:47:16)

+2

16

[audio]http://pleer.com/tracks/144240019dQJ[/audio]

Новая доза ощутимой пульсацией под кожей сильнее разгоняет кровь по венам, застилает взгляд яркой пеленой чувств, эмоций, незнакомых или утраченных воспоминаний - галлюцинаций, наполняя меня эйфорией и благоговением перед прекрасной, удивительной, но слишком скоротечной жизнью. Она измеряется тридцатью минутами полного погружения в мир собственных грез, выведенных прямыми линиями, вписавшими меня в геометрическую фигуру -  пространство, лишенное ошибок и изъянов, в котором я звонко смеюсь, жадно тяну разряженный воздух, путая головокружение с ощущением полета. Я раскидываю руки в стороны, не обращая внимания на то, как длинные пряди волос липнут к лицу, подменяю тепло давно утраченного домашнего уюта лихорадочным жаром, называя озноб – электрическим током удовольствия, блаженства и гармонии. Я дышу громко, часто и отрывисто, всё больше задыхаясь, теряю ощущение времени и окончательно, бесповоротно теряю саму себя, ту кем я была однажды, говоря, что это и есть свобода, разрывающая легкие, а не сдавливающая их. Место, залитое мраком, обитое пустотой  и пропахшее безысходностью под действием тамбурина оживает запредельными, насыщенными цветами, которых не существует в привычной реальности. При взгляде на них мое лицо расплывается в блаженной улыбке, зрачки расширяются и поглощают белки глаз искрами эйфории. Вспышка. Еще одна. Они завораживают и зачаровывают меня, в этом прекрасном мире я бесконечно счастлива без всего этого мизерного отсчета количества дней, когда я навсегда исчезну для общества.
Мое будущее уже предрешено. Оно простирается за воротами парка, окруженного высокой, кованой оградой. Оно высечено четырьмя цифрами на темно-сером гранитном камне, который однажды превратиться в поросшую травой и заброшенную всеми могилу.
Сколько мне осталось?
Сколько осталось нам, Отэм?
Мне недавно исполнилось двадцать, и обычно вслед моей попытке побега в пустую и холодную квартиру, эхом доносятся голоса убеждающие, что у меня впереди вся жизнь. Но они не знают и не догадываются, что я уже успела отравиться ею. Смертельно. Неизлечимо. Сигаретный дым скрывает первые заметные признаки прогрессирующего поражения. Определенная, точно выверенная доза психотропных веществ помогает мне заснуть вечерами, даруя иллюзию другого мира, параллельной Вселенной, конечного пункта назначения, имя которому «новый прекрасный мир».
Уже через час его границы изогнуться под натиском стихии реальности. Я беспомощна перед её явлением шаровыми молниями проникающих образов, лиц и силуэтов, гулкими раскатами незнакомых голосов и басов музыки. Реальность давит своим превосходством и подчеркивает его яркими вспышками – ножевыми ударами, кромсающими полотно моего прекрасного мира, вынуждающими меня опуститься на четвереньки и медленно ползти к краю, за которым нет панических атак, нарушений сна и бесконечной паранойи. В попытке дотянуться до ускользающей завесы я падаю в пропасть.
- Оттащи её в туалет.
Я не вижу никого: ничьих образов и сущностей. Чьи-то сильные руки поднимают меня на ноги. Они принадлежали мужчине или женщине, говорившим на непонятным мне языке. Я запрокинула голову назад, улыбаясь нечетким волнам расплескавшегося неба, по - волшебному прекрасного неба, опускавшегося прямо вниз, на меня. Я готова утонуть в нем. Резко вырываю руку, чтобы потянуться вверх – навстречу его пучине. Но струи ледяной воды и падение на холодный кафель возвращают меня в реальность, в которой я остаюсь одна за закрытой дверью.
- Проверишь её через час, если не придет в себя, то поступаем как обычно. Я проверю вторую, нам не нужно лишний раз привлекать внимание полиции.
Вода. Вода. Вода повсюду. Мои ладони скользят по грязному мокрому полу. Мне было семь лет, когда кто-то опрокинул меня в воду, скинул с моста, он тоже говорил на похожем незнакомом мне языке. Почему меня никто не спасает? Почему? Нет возможности дышать. Я тону. Инстинкт самосохранения понуждает к резким движениям: я приподнимаюсь по стене, но претерпеваю поражение и падаю, подставляя собственные локти под удар. Руки погружаются в поток холодной воды, ощущая каждую каплю, пронизывающую клеточку тонкой кожи, будто только выкованным стилетом. Вроде бы во рту привкус крови, смешавшийся со слюной. Зияющая боль пронизывает голову и  непослушные ноги. Я слышу собственное тело, горькими мольбами кричащее о помощи. И шепот. Чей-то шепот.
- Кто здесь? – здесь кто-то был, звал меня по имени и громко смеялся, затем замолкал и снова смеялся. Громкий противный смех застревает в ушах. Звуком и тембром он походит на соседского мальчика Стивена в тот день, когда он увидел, что шнурки моих кроссовок запутались в цепи велосипеда, и я упала на асфальт. Слезы щипаются глаза, а в ушах стоит непрекращающийся гул. Манящие голоса зазывали меня в свои сети. Я жмурюсь, слабо поворачиваю голову по сторонам, умоляя действительность вернуться теми красками, что минутами, часами или днями до этого. Сколько прошло времени? Я чувствую на себе чье-то прикосновение. Кто-то помогает мне встать. Отэм? Или это ноги решительно вырываются из парализующего плена? Я всматриваюсь в отражение в разбитом зеркале.
Продолжительное шипение, словно помехи на радиочастотах. Напуганное лицо напротив. Оно принадлежит мне? Да? Кто эта девушка напротив? Или она стоит за моей спиной.
Оглядываюсь – никого.
Снова сталкиваюсь с ней взглядами. Я начинаю двигаться, но она продолжает смотреть на меня, оставаясь неподвижной. Она – человек? А я человек? В ее  руке револьвер, а в моей перочинный нож с красной рукояткой, как тот, которым я угрожала в старших классах  Мэдоу Симмонс. Враждебно поднимаю руку вверх, но фигура в зеркале остается не подвижной. Она не боится меня. А мне стоит бояться ее? Она выстрелит в меня? Тихим шепотом она спрашивает мое имя. Зачем ей мое имя? У меня есть имя? Как меня зовут? А ее? Нет, у нас обеих нет никаких имен, поэтому мы молчим, гипнотизируя взглядами друг друга. Она нашла меня. Она хочет меня спасти? Или я должна спасти её? А может она – это я? Скажи, где я сейчас нахожусь? Где-то очень далеко, в пределах той жизни, к которой сделала бесчисленное количество шагов. А та девушка напротив, она – это я? Как она может быть там, если я здесь? Или она из далекого прошлого каких-то воспоминаний? Кто опять меня зовет? Прочь. Замолчи. Ненавижу, когда сокращают мое имя. Но ведь раньше любила. Да любила. Смятение сменяется диким воплем. Так надрывно звучит труба или саксофон, когда музыкант с напором вдыхает в нее свое творчество.  Кто-то громко захлопывает дверь, звук которой отдается в барабанных перепонках громкими децибелами. Я закрываю глаза, теряя последние мысли. Кто-то громко кричит. Отэм? Отэм, это ты? Вокруг чувствуется гарь от жженых спичек. Я открываю глаза. Мое тело обездвижено опиралось на спинку дивана, как тело манекена или мертвеца – фигуры, нуждающейся в опоре. Но это была не смерть, это были темные точки, которым предшествовало райское наслаждение.
На губах чувствуется привкус крови. Взгляд размазан лопнувшими капиллярами и подскочившим артериальным давлением. Это был мой предел? Или смешанные картины трех временных пространств. Я оставалась на этом месте или только вернулась сюда.
- Отэм, - выговариваю четко, ясно, разделяя каждую букву. Повторяю несколько раз. Зачем? Не знаю. Восстанавливаю дыхание, смотря на подругу пытливым взглядом. Не спрашивая вслух о главном: где она была и что видела сегодня. Нам обеим хватает этого молчаливого диалога для понимания того, что эта доза не была последней.
- У нас осталось двести баксов.

[nick]Michelle Grace[/nick][status]more[/status][icon]http://s7.uploads.ru/hU1S6.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif[/sign]

+2

17

[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/mygadyd/The_Antlers_-_Kettering.mp3|The Antlers - Kettering[/mymp3]
Я хочу спросить: когда он начнет действовать?, но я не слышу звуков, я будто под куполом, и лица размываются, словно кто-то стирает их огромным ластиком. Я хочу встать, но у меня нет ног, я хочу коснуться Мишель – она ведь где-то рядом? – но у меня нет рук, нет тела, и всё, что есть мне от меня – лишь зрение.
И не выходит закрыть глаза – просто нечем.
Это не страх. То, что я чувствую – странное, не сравнимое ни с чем волнение, но оно переливается всеми чувствами, как радугой из ярких цветов, от внезапной, безудержной радости до глубочайшего покоя.
Кажется, мне очень тепло.
Кажется, я как бабочка под стеклом.
Труп под полиэтиленом.
Я не хочу думать ни о чем, но моя мать появляется из ниоткуда и заполняет собой всё: она в мыслях, она передо мной, она касается рукой моего лба и, наверное, улыбается – это её лицо затерто чертовым ластиком. Что-то самое прекрасное, что я только слышала в своей жизни, - что-то теплое, невесомое говорит мне она, ее слова проходят сквозь меня, подобно швейным нитям.
Что-то, чего никогда не было и не будет, ненастоящее, ненатуральное – единственная реальная вещь, которая у меня есть. Этот купол – мой кокон, эти нити пеленают меня, они сочатся любовью – чистой, господи боже, как она чиста, как безгрешна и непорочна. Она ослепляет, но я мечтаю о том, что пусть бы мои глаза вытекли прямо сейчас – лишь бы это никогда не прекращалось.
Весь мир – он движется так мягко, так плавно, в нем можно витать и утопать, в этой чистоте я – самое прекрасное, я самое невинное.
И я тону.
Действительно тону, меня засасывает внутрь, в эту холодную темную яму, всё дальше и дальше из моего купола, в какое-то грязное, уродливое, боже, что-то до ужаса отвратительное, этого не может быть, это место ужасно.
Это место – мой сегодняшний день.
Моя жизнь.
Я сама.
В один миг – научиться заново дышать этим мерзким, тяжелым, гнилым воздухом. Тело бросает в жгучий холод, острый и колючий – на мне так мало ткани, господи, накройте хотя бы крышкой гроба, лишь бы стало хоть немного теплее. И тут же окатывает горячим воздухом, волна жара несется на скорости от висков и до щиколоток.
Я дрожу.
Я вытираю рукой проступившие на глазах слезы, взгляд падает на ладонь – откуда кровь? Одна лишь мысль о том, чтобы осмотреться, взглянуть на эту мерзкую дыру, оглушает меня невыносимым отчаянием. И мне очень страшно.
Господи, мне так страшно, я не хочу здесь быть, я не хочу это видеть.
Это не смятая жесткая ткань обивки, это мои собственные спутанные волосы, от них несет потом и табачным дымом, они влажные и липкие, я сейчас ужасно себе противна. Ужасно сложно облизать дрожащие губы, холод то утихает, то нарастает, мне так хочется согреться, что я прокусываю губы до крови, я обнимаю себя руками. Я с трудом различаю слова – это не слова, это до нелепости растянутые звуки, и мне требуются годы, чтобы их переварить. Осознать.
Я откликаюсь на своё имя, но не понимаю, откуда оно звучит.
Да нет же, это моя Мишель.
Перестань дрожать, Мишель.
Почему ты дрожишь?
Со мной что-то не так.
- Мне очень…х-холодно, - какой-то шепот.
Ты меня слышишь?
В меня швыряют платье – моё собственное – от него несет хуже, чем от моих волос, но оно кажется мне самой ценной вещью. Наконец-то, я немного могу согреться. Моя куртка, что-то здесь наверняка еще моё, но я не могу даже вспомнить, как выглядит моё лицо.
Хеллу плевать на деньги, которые ему тычет Мишель. Умоляя и уговаривая, и я бы вместе с ней стояла бы сейчас, да я бы ползала на коленях, но, кажется, я не могу пошевелиться. Хеллу плевать, он велит одному из них вышвырнуть нас с Мишель на улицу, куда-то с черного входа.
Прости, Мишель, кажется, это моя вина.
Скажи, Хелл, я на пределе?
Это оно и есть?
Не гони меня, пожалуйста.
Дверь захлопывается за нашими спинами. Она кажется такой огромной, такой тяжелой и массивной, что даже наши крики будут не слышны за ней, но мы прижимаемся к ней, стуча каблуками сапог. Я скольжу по этой двери ладонями, я прижимаюсь к ней лбом, я прикасаюсь губами – я ласкаю её нежнее, чем своего любовника.
И я царапаю ее ногтями в надежде обнаружить хоть какое-то отверстие, через которое эту дверь можно открыть.
- Открой дверь, - я скребусь и прошу, царапаю и умоляю, и я реву, глотая слезы, - пожалуйста, открой дверь. Пожалуйста. Пожалуйста.
Каждая кость в моем теле грозит раскрошиться. Каждую из них я чувствую под кожей, чувствую, как они скрипят между собой, как ноют и стонут внутри меня, - кажется, еще немного и я развалюсь на части.
- Открой эту гребаную дверь!
Плевать на боль. Она скоро уйдет, надо только потерпеть, ведь мы еще получим немного наркотика – и всё пройдет, уйдёт сразу же, надо потерпеть, это всё мне только кажется. Смотри, Мишель, это же мои ногти ломаются, рвутся до крови, ты видишь?
Господи, вот смехота.
И совсем не больно.
Гребаная дверь.
Нужно найти Алана.
Нужно найти его прямо сейчас.
[nick]Autumn Sandoval[/nick][status]I left my dignity at home[/status][icon]http://i91.fastpic.ru/big/2017/1015/1c/79f61a3510c4392b194ae26cb6d6851c.png[/icon][sign]
http://i91.fastpic.ru/big/2017/1015/0c/41a431dd44508833dfacb2722737970c.gif
[/sign]

+2

18

[mymp3]http://cdndl.zaycev.net/146486/2118322/elliott_smith_-_needle_in_the_hay_%28zaycev.net%29.mp3|Elliott Smith –
Needle in the Hay[/mymp3]

Боль: моральная, душевная, физическая. Сухие ладони незнакомцев сомкнулись на моих предплечьях. Онемевший язык. Потерянный взгляд, провожающий тебя, Отэм, жаждущую странного понимания от призрачных, но осязаемых теней настоящего, и встречающий догорающими искрами в отражении зеркальных панелей коридора меня саму, извивающуюся и кем-то под руки уводимую прочь – в непроглядную тьму предрассветного часа холодных улиц безликого и безымянного города, где даже мерцающие, неоновые огни и тусклый, электрический свет не способны надорвать ее грубое полотно мрака.
Один – единственный стон, одно – единственное движение, один – единственный звук: за ними следует тишина – вакуум поглощает перекрикивание сирен, путает воспоминания, эмоции, слова, сильнее затягивая невидимую удавку вокруг шеи: до головокружения, до увечий – шрамов, узоров, царапин и проколов сродни тем, которыми вместо чернил расписаны наши тела: твое, Отэм, и мое. Они послания, таящие в себе напоминания и воспоминания о том, как нам было хорошо, понятная только нам карта к неизвестному многим и до конца не испробованному никем удовольствию. Не знаю, есть ли название эмоциям, испытываемым вопреки логике и здравому смыслу в момент, когда кровь разгоняет по телу тамбурин, но я зову их – блаженством. Его послевкусием я вывожу имена близких людей, выдыхаю свои мечты, развеиваю воздушные замки. Я так и не получу степень по социологии, а учебники будут пылиться на чердаке родительского дома до пожелтевших страниц и мятой обложки. Вместо всего этого, словно в игре, правила которой предусматривают поиск предметов, я нарисую маршрут, который приведет к новой порции самоуничтожения. Осознанного. Неизменного. Ожидаемого. Желанного. Я – девочка с пустыми глазами и патологией – хронической болезнью черно-белого мира, раскрашенного цветными таблетками и размытого слезами отчаяния.  К своим годам я сломала куда больше, чем могла бы однажды построить – все это давно стало историями, сказками на ночь, которые никому и никогда не предстоит услышать.  Я распадаюсь на части – мелкие крупицы, давно почившие с миром в барах, ночных клубах и проулках, я - не та девочка, которую будут помнить по фотографиям из семейного альбома.
А была ли когда-то ею?
К горлу подступает тошнота: от реальности, состоящей из стен, походившей на бетонную клетку; от себя самой разбитой и раздавленной; от прерванного побега; от наказания затхлым воздухом городских улиц, наполненного не кислородом, а безнадегой.
Отэм, ты здесь?
Я открываю глаза, и окунаюсь с головой в реальной мир, пребывающий в пограничном состоянии между рассветом и ночной мглой, когда воздух становится на несколько градусов холоднее. Мое тело неподвижно. Оно лежит на асфальте в полной темноте и беззвучии. Мои глаза широко открыты. Не моргаю, гипнотизируя взглядом звездное небо, так сильно походившее на потолок моей детской комнаты: те же звезды, те же трещины, то же воплощение несовершенства мира. Я вижу прошлое, я ощущаю настоящее и я ежусь от будущего, которое уносит сильный порыв ветра.
Моя подруга у двери, наличие которой в стене выдает лишь тонкая полоска света. В это мгновение Отэм будто бы стала кошкой, выброшенной на улицу в непогоду, скребущей входную дверь, просящей хозяина впустить её туда, где хорошо и тепло, туда, где по праву её место. Но её никто не слышал, их никто не видел: мир всегда был глухим, слепым, лишенным понимания истинно важных потребностей – быть свободными, быть счастливыми, жить за пределами стен – общепринятых и установленных рамок, к которым подведена цепь высокого напряжения: мораль, закон, социальный статус, которые импульсами бьют по нам, формируя условные и безусловные рефлексы, убивая - шевеление, походившее на надежду.
- Пойдем, - я поднимаюсь на ноги, сжимая своей ссаженной ладонью сбитые о металлическую дверь пальцы Отэм, - Пойдем, - повторяю отчетливей, увереннее, вкладывая за нас двоих в простое слово понимание, что нам не откроют, нас не впустят, нас отшвырнут намного дальше этого проулка, полного мусорных контейнеров. Мы отступаем, но не сдаемся. Мы -  опора друг друга, источник знаний о том, кто мы есть, и где мы находимся. Мы утопаем в предрассветных сумерках, идя медленно, но спеша, по проезжей части, не обращая на сигналящие машины, комментарии водителей и тех, кто затерялся на тротуарах и спотыкался о поребрики, в пелене утреннего тумана.  Огни скорой помощи, спешившей на помощь кому-то, но не нам, перекрикивания сирен пожарных и полицейских машин, запах свежезаваренного кофе и сигарет – белый шум, не вызывающий никаких эмоций, не способный навязать свою мелодию потребностей нервным окончаниям. Наши тела чуть наклонены вниз, лишены той самоуверенной стати, свойственной девушкам, посещающим ночные клубы и бары, словно на нас давит своей неподъемной  тяжестью невидимый всем прочим груз. За нашими сутулыми спинами осознание, что урон уже нанесен, и каждый дальнейший шаг решение или действие уже оправданы. Короткие линия – ответвления внутренней стороне ладони от линии жизни – не знак того, где мы оступились, а возможные верные пути вопреки тому, который одинаков для многих и привязан к большому пальцу. В конце каждого из едва заметного маршрута нет слез, скорби и черных одеяний, там в конце все заканчивается как по - волшебству – по щелчку пальцев, без страданий и смирения.
- Думаешь, Алан у себя? – плохо смазанные петли практически опустевшего бара протяжно скрипят, когда от одного уверенного и требовательно толчка дверь распахивается перед нами, ручкой ударяясь о бетонную стену, расписанную аэрографией. На нас никто не реагирует, думая, что мы плод разыгравшегося воображения, побочный эффект кокаин, амфетамина или тамбурина. Мое серое, осунувшееся лицо обращено к охраннику, который ни раз видел, как пальцы тянулись к пакетику кокаина, скручивали листья марихуаны, запивали табачную бумагу смесью, состав которой до подлинно никто не знал. Он не раз видел наши маниакальные улыбки и горящие глаза, выискивающие среди посетителей бара одного-единственного – Алана, однажды вручившего нам билет в один конец – в новую прекрасную жизнь.   

[nick]Michelle Grace[/nick][status]more[/status][icon]http://s7.uploads.ru/hU1S6.png[/icon][sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif[/sign]

+2

19

[mymp3]http://d.zaix.ru/55FE.mp3|Missio - Anthem For The Broken[/mymp3]

Мы дрожим в полупустом вагоне метро, я лихорадочно дышу в ворот подобранной куртки, явно не моей, потому что от этой хоть немного сносно пахнет. В промежутках из носа стекает крохотной струей кровь, мажет мои ботинки, мои мозги кипят в своей хрупкой оболочке.
Мне хочется сдохнуть.
Но я жива, и кончились стимуляторы смерти.
Я жива, как нищий сукин сын, на восемьдесят процентов состоящий из мерзкого пойла, он ползет по обломкам пешеходных тротуаров и любому, кто проходит мимо, хочется блевать от одной мысли, что можно случайно коснуться его ботинком.
Я жива, как жирный педофил, насилующий ваших маленьких драгоценных мальчиков, - не сыщется столько помойных ведер, сколько проклятий пало на его голову, но эта скотина ходит среди вас по этим грязным улицам и дышит с вами одним воздухом. Он мразь, ему наверняка дерьмово, но он и не думает помирать.
Я жива как таракан, которого хлопнули тапком, и вот он лежит в углу стены, дергается из последних сил, и его не хочется касаться, чтобы облегчить муки несчастного насекомого, но мысленно ждешь момента, когда же он, наконец, замрет.
Мишель, наверное, думает, что я поеживаюсь, пока она меня обнимает. Небось, от холода. Этот вонючий вагон метро пропитан им так же, как и объедками, оставленными в жирных бумажных свертках, прячущихся под сиденьями. Холод терпим, я почти не ощущаю свою дрожь, но мне кажется, что мои кости рассыпаются внутри меня после каждого движения.
Мне больно от прикосновений.
Мне больно дышать.
Мое горло утыкано острыми иглами, и даже проглотить слюну для меня – гребаная пытка.
Лишь одна мысль не дает мне стащить обувь и воткнуть грязный каблук себе в горло – мысль, что совсем скоро я сниму всю эту боль. Я почти чувствую это облегчение, оно так близко, что тяжело сдерживать слезы. Чертовы железы, чтоб вы были неладны, у меня все рукава в крови, чем вытирать всю эту хрень?
- Он сейчас н-наш единственный…выход.
Мы не идем – Мишель ведет меня. И мы будто держимся за руки как обычно, как привычно, но в самом деле – мне и ползти было бы лениво, если б не Мишель и не уверенность, что скоро станет легче. Бар, в котором прячется Алан – тварь наша божья – от солнца, света уличных фонарей и общества приличных людей, кажется невероятно пустым и безлюдным. Но пройдя дальше внутрь можно увидеть, как всё же выползают прочие гады.
Наш вид говорит за нас: мы бледные, затасканные, полумертвые, но живее всех живых, готовы вкушать все эти божественные нектары, и отдавать последние ценные вещи. Алан, кажется, не слишком-то и рад видеть, еще бы – мы променяли его на кое-что (и кого) получше, а теперь стоим здесь, как, блять, непорочные монашки, глазами пол ласкаем, пальцами цепляемся друг за другу. Красота, не иначе.
- Что – закончился праздник? – насмешливо фыркает Алан.
- Что у тебя есть?
- А у тебя? – Алан – хозяин всего, особенно положения, теперь не он нас уговаривает сбавить обороты и принести ему деньги за пару косяков, теперь он может ставить все условия, на которые способна его примитивная мудаковатая фантазия, и мы всё равно приползем на коленях, чтоб поскорее их выполнить. – Деньги-то хоть остались?
Мишель швыряет ему последнюю пару сотен, что у нас была, а теперь и от неё ни следа. Как ни от гордости, от самолюбия, достоинства и инстинкта самосохранения.
- Д-давай уже его сюда.
- Маловато будет.
Он ухмыляется.
Мне хочется выбить ему зубы этой стеклянной пепельницей.
Вместо этого я стаскиваю с себя куртку. Ничего не выражающий взгляд, потому что я почти не чувствую боли, но лишь оттого что к ней привыкла, и теперь мы одно целое. Но я смотрю на него, я опускаюсь перед ним на колени, что угодно, ублюдок, я всё могу, просто дай нам этот чертов тамбурин.
Когда у меня снова идет кровь, Алан пинает меня ногой. Как обычную уличную шавку. Просто отшвыривает от себя, он и не собирается скрывать, что мой вид не вызывает возбуждения, вообще чего-либо подходящего случаю, я сейчас всё, чего в этом мире не хочется касаться.
И мне больно.
Мишель, мне очень больно.
[sign]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/1b/39b34ed3bac078088f55c98a14a6d51b.gif http://i89.fastpic.ru/big/2017/0117/eb/e1feeefbf02fcb88a2950603c7722beb.gif[/sign][icon]http://i97.fastpic.ru/big/2017/1126/c7/1ea73866d11afb6109ed9e9759ee0dc7.png[/icon][nick]Autumn Sandoval[/nick][status]dead[/status]

+1


Вы здесь » Manhattan » Альтернативная реальность » Mortido ‡альт