http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/37255.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Марсель · Маргарет

На Манхэттене: декабрь 2017 года.

Температура от -7°C до +5°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » за петлицу я тебя тяну ‡флеш


за петлицу я тебя тяну ‡флеш

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://s5.uploads.ru/TtH27.png

За петлицу я тебя тяну
За ресницу из окна луча
Я не знаю эту глубину
Но я знаю, где тебя включать
Я включаю дальний по пути
Если рядом ближний заодно
Снова ветер к вечеру утих
Идём на дно

В конце октября 2016 Мэтт и Джэйн Салливан попытаются выбраться со дна.

Отредактировано Matthew Sallivan (27.01.2017 22:43:07)

+2

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Пятый день на исходе.
В комнате, что на время стала своей, она не открывает шторы, сохраняет полумрак. Эта попытка сыграть в семью слишком нелепа. Но он, уходя, всегда закрывает дверь на ключ. А у нее слишком мало поводов лезть через балкон или вызывать службу спасения.
Она не открывает окон, лишь бы не впустить студеный воздух надвигающейся зимы. Она ощущает ее тяжелую поступь. Почти морозным скрипом снега. Почти вьюжным завыванием в трубе. Даже в этих романтизированных представлениях не находится места для слабого ростка ее жизни. Не рвущегося к свету. Забывшего про тепло.
Она сворачивается клубком на полу. И снова ей, как в пятнадцать, легко и удобно. Да что уж, ей всегда было комфортнее на ламинате, чем на пружинах матрасов. А здесь ковер. В его ворсе путаются все сквозняки. В его тепле теряются многие страхи.
Марк скулит под запертой дверью. То одной, то другой. А на столе, рядом с тарелкой оладьев, лежат ключи и записка. Он просит ее выгулять пса в середине дня. Но она вряд ли об этом узнает.
Он печет ей оладьи с упорством идиота. С того самого первого дня, когда заметил на ее губах улыбку. Ностальгическую, теплую, живую. И теперь, как ребенок, он все силится вернуть ее. Оживить. Сделать регулярной. Но в тот день просто сошелся солнечный свет в узорах кухонных занавесок. Просто удивительно ясно все было, непривычно четко. Обои, посуда, покатые плечи. Кажется, брат стал еще выше, чем в ее памяти. Ну конечно, тогда ведь он был совсем подростком. Когда так же восторженно нес ей блюдо, полное пышных, ароматных оладушков в виде зайцев. Няня тогда постаралась на славу. Джэнни почти пищала от восторга, уплетая их за обе щеки. Теперь же лишь улыбнулась. Едва жуя, проглотила пару штук.
- А где Аннет? – спросила, как в детстве, но, моргнув, и сама нашла ответ на свой вопрос. Поднялась с табуретки, на которой с ногами умещалась стесненно и скомкано. И снова ушла, исчезла за дверью. Тогда шел второй день.
Теперь уже пятый.
Она то лежит без сна, то проваливается на десяток часов. Она раскидывает руки и ищет на потолке ответы. Но ее апатия, ее безразличие к окружающему миру, не дает ей получить ответов. Она ощутила это впервые, когда очнулась на диване, когда пальцы лизал пегий пес. Когда на запястьях и шее теплилось ощущение веревки. Когда приторное, утрированное спокойствие хлестало через край. Она запомнила это чувство. Все эти дни она старается его удержать, не замечая, как становится оно иллюзорнее, слабее, ничтожнее. Как оно исчезает. Заметает седы.
Джэйн Салливан. Она слышит свое имя в осенней листве. Дыхание первых заморозков ей в лицо едва шевелит бледные пряди волос. Небрежно вьющиеся, три дня не мытые. Хотя бы здесь она верна себе. Верна своей осени. Своей гниющей юности, когда-то цветущей, зеленой, цветущей. Когда-то.
Она лежит на земле, а в прядях тонут пальцы. Черные руки. Узлы суставов, ломаные движения. Они окружают ее забором запястий. Они касаются щек и губ. Свет очерчивает рельефы мышц, острые кости. Но она не видит источник этого света. Она бросается прочь.
Она пытается вскочить, но за плечи возвращают ее на место. За шею нежным и властным жестом прижимают к опавшей листве. Она находит себя в своем кошмаре, первом за эти пять дней. Слышит свое имя и закрывает глаза. Последний лист опадает на ее могилу в парке.
Вслед за короткой вспышкой слышен хрип. Тяжелый вдох больных легких, легких, проживших несколько сот десятков секунд без кислорода. Знакомый, но все еще чужой потолок.
Она улыбается, она смеется. Несколько минут осознания, и она разражается истеричным хохотом счастья. Она не одна. Они не покинули ее. Они следуют за ней по пятам. Они слышат ее. Они продолжают ступать след в след, направлять, шептать.
Она поднимается на локтях, осматривается кругом. Им здесь не нравится, ей тоже. Нужно идти. Вернуться туда, где все родное и изученное. Туда, где маслом на холст она выведет их очертания, новые, но такие знакомые. Цепкие и близкие.
Она не одна.
В коридоре темно, она спотыкается и шатается. У нее ни обуви, ни верхней одежды, но какая-то куртка попадается под руку. Кожаная. Только бы снять с крючка. Только бы..
Она замирает. Она задыхается. Она знает, что эта ледяная кожа вовсе не куртка. Она чувствует, что щиколотку обхватывают пальцы. Она не видит ни зги, только примерное направление.
Джэйн бросается вперед, спотыкается. Знает, что держат ее, не дают упасть. Эти руки пропитали все стены, они внутри этой квартиры, они в самой ее душе. Они достанут везде. Они уже тянут в разные стороны ее хлопковую мужскую пижаму. Лопаются первые нитки. Она шепчет, чтобы оставили ее в покое, вырывает руки, бредет вперед. Это похоже на джунгли, на дремучие заросли, где каждая лиана старается уцепить тебя посильнее. Но ты, царапаясь и отдирая себя, бредешь вперед, пусть ноги уже в кровь.
- Мэтт, они нашли меня, - вот она, освещенная солнцем опушка, тихая и светлая. Ее гладят по голове, но она делает последний рывок в кровать. Ее трясет то ли рыданиями, то ли дрожью. Она чувствует, как бессильно эти руки скользят по одеялу, по ее спасительному щиту. Она утыкается в широкую спину носом, хоть и не становится от этого спокойнее.
Это уже не детство, когда такие мелочи спасали от любых кошмаров. Ей больше не восемь.
Пятая ночь клонится к рассвету.
Когда в идеальной тишине квартиры в спальном районе она осознала. Брат не спит. Он слышал все.
Он видел всех.

+5

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
В его воспоминаниях о беззаботном детстве родителей чаще не было, чем они были рядом. Рядом всегда были женщины с морщинистыми, мягкими руками, очень больно сжимавшими непропорционально пухлые щеки на большой голове, будто случайно приделанной к тощему, нескладному телу. Он ненавидел свои щеки больше, чем одноклассников, которые над ними иногда смеялись. Он помнил руки нескольких женщин, абсолютно ему чужих, лучше, чем руки собственной матери. Он часто говорил об этом с людьми, которых он называл наставниками, они оправдывали родителей заботой о семье и благополучии детей. Он вскоре и сам станет в это верить, когда клиенты время от времени начнут говорить о подобных проблемах с родителями, оправдывая взрослых. И так и не заметил, когда пересек ту черту, за которой оправдания и причины стоят куда больше искренней и щемящей детской обиды.
Имена женщин с теплыми и дряблыми руками впились в память гораздо лучше, чем имена тех женщин, с которыми он встречался и которым с попеременным неуспехом раскрывал свое мальчишеское сердце.
Пэм пекла пышные и жирные, высокие оладьи, поливала их смачно кленовым сиропом. Этими оладьями не нужно было делиться ни с кем, и в этом было его маленькое счастье. Патрис появилась тогда, когда маленький комок с розовыми щеками перестал вызывать хоть какое-то любопытство и вызвал лишь отвращение. У Патрис было много забот: смеси, пеленки, подгузники, - а времени на блинчики не было вовсе. Он вскоре перестал обращать на них внимание, словно это был новый предмет интерьера, заботливо убирающий за ним тарелку после им же приготовленного ужина. Что-то вроде той поющей печки из мультиков, которые мелкая смотрела настолько часто, что песни отложились у него в сознании и время от времени всплывали в самые неподходящие моменты. Много позже он будет цепляться за эти всплывающие в голове образы как за воспоминания о сестре, чтобы самостоятельно анализировать отношения с ней, но тогда только злился и сжимал свои огромные ладони с нелепо-длинными пальцами в кулаки, когда машинально начинал что-то подобное напевать. Он не помнил, как они менялись до тех пор, пока маленькая ладошка не вытащила его из проклятого омута. Ради этих ладошек и пронзительных глаз он стал готов сворачивать горы. И вот одним утром улыбчивая женщина все с теми же морщинистыми руками, как и у всех, но каким-то особенным, северным, именем предложила ему показать, как делать блины в форм кроликов. Простая, вроде бы, наука и маленькое чудо для девочки восьми с половиной лет. Он надеялся, что это сработает спустя еще восемнадцать, как всегда запоздало, как попытки пересчитать хрупкие птичьи кости под заливистый детский смех или помощь при падении, хотя она теперь уже точно умела вставать с земли сама. Мэттью всегда опаздывает и его опоздания меряются не минутами, но годами.
Джэнни, его малышка, была рядом, но все еще за стеной. Когда между ними был лишь стол Мэтту казалось, что с запертой дверью квартиры ему говорить куда проще, чем с тонкой, почти призрачной фигурой, неожиданно материализовавшейся на его кухни. Он ни на секунду не пожалел, что каждое движение приносило ему дикую боль, но внезапно оказывался до основания нем, не способный подобрать простейшие слова, чтобы сказать о том, что ему невероятно жаль. Ее стены, выстроенные годами отчуждения, были неприступнее дверей, за которыми она скрывалась, и Салливан искал ключи. И не мог их найти.
За рефлексией верной собакой всегда приходила бессонница, наполняя череп зудящим и жалящим роем мыслей. Головокружение сменилось мигренью, когда Салливан смотрел в белый потолок и слушал, как секундная стрелка часов идет в унисон с его сердечным ритмом, пока эту механическую идиллию не прерывает грохот в коридоре. Он хочет прикрикнуть на пса, но слышит тихое поскуливание где-то рядом или под его кроватью, а, значит, Марк вовсе не при чем. Ему вспоминаются короткие рассказы ужасов о голосах в коридорах и стуке в дверь последнего выжившего человека, но он все равно пытается сорваться с места навстречу бледному призраку в дверном проеме. Пытается подняться, но задерживается, и не успевает, когда она уже прячется за его тенью в поисках защиты. Он обнимает так, словно ей снова восемь и она испугалась громкого звука или огромного пса, как обнимал малышку, когда она не могла достучаться до родителей, запирающих двери спальни и глотающими на ночь таблетками, гладит соломенные волосы и силится вспомнить, что в этом случае обычно говорят.
- Кто нашел? - он знает, что кем бы они ни были, они очень пугают сестру, а значит, от них надо спасти. Пес, кажется, знает больше, он чувствует первородный ужас и ползет под кровать, тихонько поскуливая. Мэтт обнимает ее крепче, пусть и бережно, ведь он боится неосторожным движением раздавить хрупкие, птичьи кости.
- Хочешь, мы спрячемся в крепость? - это уже не вопрос, а целое предложение, ведь он уже садится и тянет одеяло вверх, за собой, заставляя сестру поджимать ноги и садится рядом, ведь в их замке всегда безопасно. Как в тех фортах, построенных из подушек и одеял, где он рассказывал ей сказки, умело сплетенные из прочитанных книг и лекций по самым скучным предметам. Он расправляет руки, хотя ему трудно держать их на весу, создавая над головой малышки потолок. Ему больно и тяжело, но он знает, что держит на своих плечах целый мир, пусть и рассчитанный всего на двоих. Он сейчас легендарный Атлант, который держит небо.
- Теперь не боишься? - с улыбкой спрашивает, как в ее беззаботном детстве.

+5

4

Он не спит, он всё слышал. И теперь не знает она, что страшнее - те, что пытаются вырвать её пуховый щит или он. Кровь от крови. Внимательный и пытливый. Тот, для кого на самом то деле всегда всё в порядке. Тот, чьей помощи не ждала и не просила. Тот, чьего внимания замечать не хотела. Тот, кто преданно ждал все эти годы, пока ее гордость преданной сестры спрячется подальше. И вот она снова здесь. Тут как тут, входит не здороваясь к себе домой.
Но гордыня её пока еще слаба, не окрепла. Страх сильнее. И вот маленькой девочкой Джэнни прижимается к брату. Боится открыть глаза. Боится ответить на вопрос. Боится сказать кто.
А дальше всё как в детстве - подушки, одеяла, крепости. Трогательно, но не спасает. Она жмется к плечу, смотрит, почти не мигая, на бледные пальцы, что тянутся к их стенам. Они не отступят. Они знают, как непрочна эта оборона.
- Они всё равно нас достанут, - произносит тихо и глухо. Внутри тикает таймер, сжимается пружина до предела.
Она смотрит в прихожую, в этот куб из металлических балок и пустот. Слышит хлопанье ветра. Ощущает тошноту. Видит, как пульсирует оно, живое, дышащее, готовое прыгнуть. Как перебирая пальцами ползут к ним по полу эти тощие руки. Сияющие своей мертвенно синевой в сумраке их крепости.
Она слышит, как тихо скули под кроватью пес. Она шепчет, что они его достанут. Зовет Марка к ним, в эту хрупкую хижину чужого здравомыслия. Но он не отзывается. Только снова скулит.
Она уже почти кричит его имя. Хватает брата за руку и трясет изо всех сил. Тараторит, что они растерзают пса. Что он не виноват. Это всё она. Она притащила за собой в этот дом заразу. Она уничтожает всё, к чему прикасается.
- Мэтт, позови его! - она срывается на крик отчаяния. Она видит, как кисти скрылись под кроватью. Она больше не слышит даже дыхания пса.
Кто-то коснулся локтя горячим и шершавым. Она машинально одергивает руку, разворачивается. Но уже знает, что это Марк. Он жив. Он спасен. Он смотрит пристально и печально, как любой взрослый пес.
Мэтт говорит, что всё в порядке, что все в безопасности. Но она не верит. Она выкладывает ему всё, что знает, про руки, про пальцы, про стены, что хватают её за волосы. Про это безумие, что душит. Про холод. Про ветер, что сквозит сыростью сквозь кухонное окно.
Невыносимо жить с человеком, способным изменить твою собственную речь. Способным переписать твое прошлое и выстроить новое будущее. С детским задором вытаскивающим из предложений слова и буквы, чтобы собрать из них мозаику твоей болезни. Извивающиеся, нежно-голубые страхи.
Она отталкивает его от себя, пытается выбраться. Тут же обвивают её хрупкое запястье, тянут прочь. Впиваются в ногу, сжимают до боли, до бескровной белизны и без того бледной кожи. Ползут вверх под футболку.
Глаза уже полные слез, мокрые щеки. Она в тупике. Ни выхода, ни вдоха. Никаких надежд на спасение. Ее хватают за плечи, рвут в другую сторону. Слабую куклу, послушную, немощную. Ей уже как будто плевать, но есть еще силы отбиваться. Перед глазами сумрак пеленает остатки ночи. Холодные пальцы впиваются в скулы. Она пытается дёрнуться, но эти руки сильнее. Эти ногти уже протыкают кожу. Она слышит голос, как стук в закрытую дверь. Моргает, ручьями спуская пелену слез. Видит лицо брата. Чувствует нежное движение по щеке. Губы, шепчущие такое простое тише.
Еще несколько секунд кажется, что это всё он. Он их позвал. Он навлек это чертово безумие, эту беду. Но туман рассеивается. Остается одно лишь слово - тише. Джэнни. Родная. Тише.
- Они ушли? - она хлопает мокрыми ресницами, они слипаются, не дают моргать. Опухшие веки тянут уткнуться лбом в грудь. Вокруг тишина. Ни шороха, ни скрипа. Всё позади.
Она сворачивается клубком у него на коленях, выбитая из колеи, выбитая из сил. Её кошмар еще вьется рядом, он еще жив и дышит. Он расстилается по полу тяжелым, душным паром. Куда там теперь до детства, до той беззаботности. Сознание, наконец, пришло, обступило со всех сторон. Сконцентрировалось и осыпалось космической золой сгоревшего мозга. Она пытается забыться, всё равно ничего хорошего из этого не выйдет. Пес ложится рядом, подпирает спину горячим боком, унимает дрожь. Брат гладит её волосы. И вот, казалось бы, та самая идиллия жизни, чего еще ей надо. Но чем легче и лучше становится ей, тем слышнее на кухне грохот посуды.
- Расскажи мне одну из тех, из детства, - её голос глухой, но удивительно мягкий. Бархатный, пропитанный прошедшей бурей. Но она не хочет больше слышать себя. Только его.

+2

5

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Его слишком часто спрашивают то, о чем он и так думает сам. О бесконечном чувстве вины, что не покидает ни днем, ни ночью. Стоит темной, высокой фигурой за плечом, преследует день ото дня. Мэтту порой кажется, что об этом чувстве вины знает не только он, и проницательный человек замечает эту тень за его спиной и рано или поздно зададут этот логичный вопрос. Но хуже чувства вины лишь ежедневное ее доказательство, испуганно озирающееся вокруг. Он знает, что ее сердце бьется сейчас как у крошечной птахи, впервые попавшей в клетку. Его чувство вины страшится призраков подсознания, тех, что она рисовала на стенах в своей комнате.
Он слишком хорошо помнил тот первый и последний раз, когда ее дверь захлопнулась навсегда. Мэтт так и не простил себя, что вовремя не рассмотрел в ее рисунках настоящий страх, не остановился, когда хотел доказать, что он — успешен и уже умеет то, чему многие учатся годами. И теперь он раскаивался. Раскаивался каждый день, но это не уберегло от того, что он видел последствия своих ошибок в дрожащих плечах и взгляде сквозь плечо.
«Простишь ли ты меня когда-нибудь, принцесса?»
За то безумие, о котором шепчут серые, словно у покойника, губы. Она говорит такое, от чего у него самого встают волосы дыбом. Но лишь оттого, что он стал этому виной. Он тянет ее к себе несмотря на отчаянное сопротивление, которое, впрочем, не грозит на следующий день остаться синяками, ведь у нее не такие сильные руки. Руки, что не могут справиться ни с монстрами, ни с ним.
Он старается отдать все тепло и спокойствие, которое у него есть, отдать без остатка, но не знает, как это сделать, лишь шепчет губами в белесые пряди слова успокоения, упокоения тех монстров, что бродят рядом. Раз за разом, как мантру или молитву — он так и не узнал за всю свою жизнь, что сильнее. Тихо и уверенно, ведь только это он может ей подарить: островок своей уверенности в том, что все будет хорошо. Даже если он сам не может в это поверить.
- Их нет, они ушли, - рука скользит по волосам, по плечу: он так давно, с уже забытой юности забыл это ощущение хрупкости испуганной птахи в собственных ладонях, что растерялся, но все же гладил острые плечи и надеялся, что все делает правильно. Он снова на минном поле, где один неверный шаг может обернуться трагедией. Он не имеет права забираться под череп, к мозгу или в грудную клетку, к душе. Он должен оставаться братом, который все так же не понимает, что делать, не знает верный ответ. Но знал ли он хоть раз этот верный ответ?
- Конечно, расскажу, - он строил для нее крепости из подушек, в которые никогда не заберутся ночные кошмары, в которых не видно вспышек молний и гром будто бы тише. И не хватает только живого огонька свечи, но он грозит пожаром, а потому приходится обходиться фонариком.
- В одном далеком королевстве из стекла и бетона, - няни всегда читали ему сказки, но он больше любил мультфильмы и не хотел слушать истории о принцессах и туфельках, об апельсинах и волшебных странах, но потом у него появилась настоящая принцесса. В воздушном платье и с золотыми кудрями. И для нее он готов был свернуть горы и придумать самые красивые сказки с самым лучшим концом.
- Жила самая удивительная принцесса с золотыми волосами и храбрым сердцем, - его рука осталась на плече. Сказки существуют для того, чтобы объяснять детям самые простые вещи, учить не бояться и жить в этом мире. Сказки для нее — это что-то особенное, что должно победить тех монстров, что восстают, стоит темноте подняться от подножия дома, ступить на пол их квартиры, выбраться из углов.
- И ее воображение имело удивительную силу, - он ведет ладонью по ее плечу, а после снова гладит ее по голове. Она с детства обладала удивительным даром, тем, что владеют только творцы, способные создавать целые миры силой одной только мысли. Его миры всегда были менее красочными, но он старался изо всех сил.
- Но стоило на город спуститься темноте, к нашей принцессе приходили чудовища, которые пугали ее. Но эта принцесса не знала о той великой силе, которой она обладала... - он пошевелился, нащупывая что-то за своей спиной.
- Она всегда могла победить темноту, ведь она всегда могла придумать себе самых сильных защитников. Но если и они не помогали,  с ней всегда был свет, который мог прогнать любое чудовище, - он не был уверен, что это поможет и сейчас, но двадцать лет назад они под ливнем фонариками светили в небо и отгоняли бурю, так может и сейчас, стоит включить фонарик телефона, исчезнут застарелые страхи?

+5

6

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
От нее до пола пол метра кровати и еще пара десятков сантиметров матраса. От нее до света восемь часов электрической городской ночи. От нее до спокойствия еще несколько сотен тихих уверенных слов.
Она тонет и растворяется в этом голосе. В поле золотых под солнцем волос, в свежем омуте храброго сердца. В объятиях истории и родных рук. Она верит даже в силу свою. В этот миф.
Вздрагивает и щурится от света, но верит даже в него. В эту резкую и холодную вспышку. В направленный луч, что разгоняет по углам сочащийся туман. Что дарует комнате если не уют, то хотя бы какое-то чувство тепла.
Только не проберется этот клочок ярких мыслей к ней за грудную клетку, за ребра, где привычно затхло разинула пасть пустота.
Она всегда грезила сфинксами и грифонами. В ее мыслях они, спокойные и могущественные, всегда купались в жарких солнечных лучах. Защитники, загадочные и мифические. Она шепчет о цвете их перьев, от золотистых до слепяще белых. Шепчет, как когти и зубы раздирают любого обидчика. Только сама в это не верит. Знает, что поджимают трусливо хвосты эти забытые боги чужих стран.
Но он подхватывает эту сказку, она закрывает глаза. Видит поверженных врагов, видит крылатую силу, острый, окровавленный клюв. Видит торжество победы ради прекрасной дамы, да и просто ради нового мифа, что даёт силы. И в этом перерыве, тайм-ауте, понять пытается, где здесь подвох.
Вслед за первым сомнением с неба падает вторая слеза. Солнце скрывается за черным диском, меркнет, тлеет, сыплет пепел. Вздымается комьями земля. Гнилые пальцы, грязные, ломаные ногти. Цепким касанием прерывают крыльев взмах, неслучившийся полет, несостоявшееся бегство. Среди серого дня.
Её защитник, ее золотой грифон, пойман в тиски. Нет больше ни сказки, ни были. Только обычная правда. Горькая полынная настойка вскрывшегося обмана.
- Он сдается. - она произносит эти слова отчётливо и удивительно чисто. Но в ответ молчание. Просто новое касание. - Слышишь?
Она как будто снова кричит в пустоту. Снова съеживается в своём маленьком аду наедине с собой, пока он пытается подобрать какие-то удобные слова. Пара секунд, в которые успешно, как и всегда, рушится мир. В которые она снова остаётся один на один. В которые царапают ногти кожу вдоль щиколоток.
Она много раз говорила ему - не трожь. Оставь. То, что уже больно посмертно. Не касайся пальцами, забудь. Но почему-то снова и снова он не следовал её совету. Примерял вновь и вновь её неудобно. И как тебе теперь?
Её передёргивает, она поджимает ноги. Садится резко. В свете фонарика её заплаканное лицо скалится гримасой обиды и злости. А он все так же спокоен, немного растерян. Сосредоточен, как будто в руках у него тончайший хрусталь.
Чертов хирург, препаратор чужих душ.
К черту тебя, Салливан. Она столько лет справлялась со всем сама вовсе не для того, чтобы сейчас вот так растаять. Чтобы одним неосторожным жестом ввести в привычку чужую помощь. Теплые прикосновения, в которых так нуждается. Чтобы снова довериться.
Она отталкивает его от себя. Через силу, через душу. Неловко, сама заваливается на бок. Но всеми силами онемевших пальцев цепляется за это свое упрямство. За маленький бунт. За отчаянное противоречие, что позволяет сейчас заполнить зияющую пустоту.
- К черту тебя, Салливан, - она произносит это вслух, чуть хрипло, немного запыхавшись. Дыхание все еще рваное от слез. Щеки горят невыплеснутым гневом. Резко поднявшимся страхом. Даже виски, кажется, пылают этим ощущением очередного бунта. Костра от подожженных снова мостов. И от этих обжигающих языков она подскаквает, ошпаренная. Босыми ногами на пол. Светлыми волосами по воздуху. Сверкает в темноте глазами.
К черту. Ко всем чертям.
Тебя и твои сказки. Твои иллюзии, лекарства, помощь. Все неслучившееся и случившееся. Каждый момент жизни, который разделен был с тобой. Она проговаривает все это в голове, чеканит слова. Громче и громче, чтобы задушить теплющуся благодарность. Голос разума, который пытается доказать, что не было ни злого умысла, ни корысти.
Только любовь.
Здесь срывается последний стоп-кран. Это уже слишком для нее. Такого она не готова принять. Такая забота всегда была в ее голове чем-то вроде обязанности, которую брат взвалил на себя невесть зачем. Но никак не таким громким и одновременно тихим понятием. Любовь..
- Я же не стою этого, - шепчет одними губами и уносится вихрем. Такая человечная и человеческая среди своих кошмаров. В ужасе от того, что может еще что-то чувствовать, кроме страха. Подавленная этим неразрешимым противоречием и ненавистью.
Захлопывает дверь, как много лет назад. Не входную, конечно, но тоже немало. Хлопок разносится по спящему многоквартирному дому, по бетонным клеткам. Марк тихонько спрыгивает с кровати и пытается идти следом. Но остается скулить.
Она не слышит таких мелочей. Она бежит прочь. Хватает первую попавшуюся куртку. Не чувствует ледяных бетонных пальцев, что вцепляются в запястье, пробудившиеся вновь. Ее истерика волочет ее прочь, как буксировочный трос на скорости больше сотни миль. Ее болтает, штормит, за самое сердце. Кидает в колею. Босыми ногами на лестничную клетку. И в улицу прочь.
Щипет глаза, замерзает кончик носа. Но слез под опухшими веками нет больше ни капли. Из под кожаной куртки зияют белым голые ноги. Всклокоченные волосы. Мутный взгляд. И ни одного встречного.
Она не чувствует холода. Не знает маршрута. Да куда там, в ее урагане мертвой листвы, в треске ломающихся веток нет ни единого здравого зерна. В бурлящем болоте проваливаются последние отголоски разума.
Рядом с ней шипят, вьются ее полозы. Указывают путь в непроглядной тьме улиц. Ни одного поворота. Только прямо.
Визг тормозов. Она не слышит, не замечает, почти бежит уже. А из чудом увернувшейся от греха машины уже выскакивает водитель. Кричит что-то вслед. Для тех, кто еще принадлежит этой жизни, но не для нее.
Брызгая ядом, сокращаясь всем телом, они ползут вверх по домам, бросая вниз стекло и куски бетона. Ломают все на своем пути.
Немеют пальцы, запястья, руки. Под пронизывающим ветром дрожит уже крупной дрожью. Хоть и полыхает, как предсмертная звезда.
Вспышка на солнце.

+4


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » за петлицу я тебя тяну ‡флеш