http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/53886.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/31962.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Маргарет · Медея

На Манхэттене: январь 2018 года.

Температура от -13°C до +2°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » Погружение в синдром Адели ‡эпизод


Погружение в синдром Адели ‡эпизод

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://savepic.ru/13125725.gif

Время и дата: март 2017
Место: психиатрическое отделение Вейла Корнера, лофт Мемо.
Участники эпизода: Мемо Рамирез и Пенни Элиот (Джиневра Джеймс)
Краткий сюжет:

Сказать "все кончено" - это пошлость и ложь. Ничто не бывает кончено. Даже если совсем не вспоминаешь о человеке, он все равно живет в тебе. Если он что-то значил для тебя, то будет значить всегда. [c]

Её зовут Пенни, и она влюблена.
Его зовут Мемо, и он - её жертва.
Неосторожная откровенность и доброта повлекли за собой нечто ужасное, и теперь Рамирезу нужно опасаться за свою жизнь.

Отредактировано Guillermo Ramirez (12.03.2017 01:31:20)

+1

2

Пенни смотрит на него внимательно, долго, и Мемо чувствует, как у него краснеют кончики ушей и в  глазах темнеет. Ему хочется убежать, потому что он знает – всё только начинается, как и бывает в фильмах ужасов. Хотя, с чего всё начиналось, боже ж ты мой? Начиналось с очередной смены и знакомства с новыми пациентами, с которыми ранее Мемо не работал. Больных людей куда больше, чем здоровых, если быть честным, и теперь он понимает это всё лучше.  Пенни не выглядит больной, понять, что у неё не всё в порядке с головой можно только если открыть её карточку, где написано то, чего и следует ожидать.
Гильермо не хочет относиться к ней как-то по-особенному, не хочет, чтобы она ощущала себя больной, - и это его первая ошибка. Потому что не нужно было допускать слишком тёплые отношения, это закончится ещё хуже, чем самый дурацкий фильм ужасов.
Но Мемо любит свою работу, хотя в ней нет ничего хорошего и она неблагодарна, и нужно быть очень сильным, чтобы не сдохнуть в первый же месяц работы с психически больными людьми. Они неуравновешаны, часто причиняют вред себе и окружающим, многие из них послужили причиной трагедий, пусть и неосознанно. С ними нельзя было дружить, с ними не стоило нежничать.
Просто выполнять свою работу – в любую смену, в любое время, в любую погоду. И Гильермо понимал это, потому что дураком не был, но любой человек рано или поздно начинает понимать, что ему не хватает в жизни тепла. И бросать людей в печь – не выход.
Мемо одиннадцать раз в день проговаривает про себя правила поведения с пациентами, чтобы не забыть, чтобы не совершить ошибку, которая повлечёт за собой одну проблему за другой. Но он волнуется, когда его знакомят с Пенни, потому что она не похожа на остальных его пациенток.
Он не испытывает к ней влечения, если вы об этом, но интерес, который погасить не так просто, Мемо спрятать не может. Он здоровается с девушкой, он с ней разговаривает, рассказывает о погоде и о людях – снаружи и внутри, улыбается, тогда как должен бы отвести взгляд и молчать.
Рамирез приносит её еду, когда девушка не приходит в столовую, таблетки, которые ей прописал доктор Штайн, несколько полароидных снимков «снаружи», чтобы она увидела мир, каким его видит Мемо. На каждом снимке тщательно выведены цифры, потому что ему нравится, когда всё подсчитано, когда он может сказать, в какой день он был счастлив, а в какой – нет.
У него нет ни единой фотографии из одиннадцатого сентября, и Мемо совсем не волнует это. Вряд ли бы он смог смотреть на картинки, зная, что в этот момент его отца погрёбла под собой башня-близнец. Он знал, что его отец долгое время был жив, стоя на балкончике, хотя недалеко от этого места врезался самолёт. Он знает, что отец звонил его матери, но сам с ним не говорил.
Его отец умер, потому что чёртов мир сошёл с ума, и ничего с этим сделать нельзя. Все они – санитары, просто кто-то знает об этом и выполняет свою миссию ответственно, а кто-то живёт, ни о чём не думая, в полном довольстве и благодати.
Мемо ненавидел их всех, но ещё больше – себя, когда погружался в тоску. Он показывает Пенни фотографии из Центрального парка, где какие-то парни играли свадьбу.
- Никогда не думал, что между мужиками может быть любовь такого плана. Все же говорят, что между геями любви быть не может, только желание, секс, все дела, - задумчиво проговорил он, рассматривая темнокожего паренька, который был одет в белый костюм. - Знаешь, меня могут посадить за расизм, но чернокожим людям белое совершенно точно не идёт, как думаешь?
Если бы Мемо знал, что говорить о чувствах вообще не стоит, он бы в этот же день проглотил свой язык и одиннадцать раз бы проверил, что языка точно нет.
Но Мемо не был дальновидным, не был осторожным и не был особенно умным, поэтому он говорит с девушкой без страха, мягко и добродушно улыбаясь.
- Время пить лекарства, Пенни, и ложиться баиньки. Начинается вечерняя смена, и я хотел бы, чтобы все мои пациенты спали, а не скакали по отделению, как это было в прошлый раз. Ты же ляжешь спать, правда?
Он разговаривает с Пенни, как с маленьким ребёнком, почему-то для себя решив, что это - лучший способ общения с пациентами. Он ведь не врач, с чего мы бы этим ребятам его ненавидеть? В мире безумия они все должны были спасти друг друга - вот, что имело значение.

Отредактировано Guillermo Ramirez (12.03.2017 02:21:01)

+2

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Доктор, сердце вздулось,
как паруса в мечтаньях о порте.
Доктор, ему вздумалось
повеситься на собственной аорте.
Глупое, нелепое, ему неймется,
На берегах не нежится.
Бьется из-за пропойца,
наружу режется

Раз-два-три-четыре.
Раз-два-три.
Четыре. Четыре. Четыре.
Впервые Пенни оказалась в этих стенах, когда ей было двенадцать. Её привезли на скорой, обколотую седативными. Она дёргала головой, - всегда направо, - и умоляла помочь ей убрать змей, обвивающих тонкие лодыжки, ползущих по коже. Знала, они нацелены на отверстия в её теле, туда стремятся их треугольные головы, желая проникнуть глубже.
Раз-два-три-четыре.
Четыре.
Острый угол цифры четыре всегда успокаивал Пенни. Ей хотелось потрогать его пальцем, почувствовать, как он впивается в кожу. Он совсем не такой, как иголки, которыми её колют. Те, своими острыми концами протыкают насквозь, так, что на поверхности выступают капли крови, алые, как спелые ягоды клубники. Пенни не любит клубнику. От неё покрывается красными, чешущимися пятнами, ярко выделяющимися на светлой коже. Пальцы распухают и становятся похожими на сосиски, - не пошевелить, не согнуть, - а в горле першит не переставая, словно туда засыпали песка. И она верит, что так и есть. Песок скребётся, ранит розовое горло, забивает до предела, пока не становится трудно дышать. Хочется разодрать шею, чтобы выковырять песок, но пальцы не слушаются, и остаётся лишь выть и кашлять, надеяться, что хоть кто-то услышит, придёт и поможет.
Четыре-три-два-раз.
Один. Один. Один.
С того самого первого раза, Пенни попадала в центр Вейла Корнера ещё пять раз, - каждую осень и весну. Проводила по несколько недель в закрытой палате, где каждый раз билась в кожаных путах, охватывающих тонкие запястья и щиколотки, пытаясь вырваться и сбежать, бороться со страхом, с которым её раз за разом оставляли наедине. Пенни помнит глаза мамы, такие же большие, как её, в них плещется не страх, животный ужас, от которого внутри всё обрывается, сводит судорогой. Прости, мама. Прости меня. Я не хотела. Пенни не хотела. Но змеи. Их слишком много. Они трутся о мою плоть. Они жаждут моей плоти. Прости меня, мама. Но ты не знаешь, что такое страх. Что такое, когда их головы протискиваются в меня, чтобы жалить изнутри.
Один-два-три.
Три. В пятнадцать Пенни взяла в руки бритву, мечтая, что сама сейчас прекратит всё это. Резала вены не поперёк, а вдоль. Но её нашли. Три. Три. Три. Домой она вернулась спустя три недели. Третьего апреля. А спустя три месяца подожгла то, что называла словом «дом». По стенам, обклеенным розовыми обоями в цветочек скользили тени, они касались её, даже тогда, когда Пенни протестовала. Не отпускали, заставляли говорить гадости и делать гадости. Она не хотела поджигать дом, но всё-таки сделала это. С тех пор её больше не отпускали из больницы. Оно и к лучшему. Оно и к лучшему. Оно и к лучшему.
Ему в теле хуже, чем в лапах своры,
чем от клыков голодных сучек.
Сердце огромное, словно море,
застревает в капиллярах испанских улочек,
в тонких мощенных с фонарем тусклым.
Сколько здесь изнасиловано
от слов одичавших умирает красивое?

Иначе она не встретила бы его. Гильермо. Он называет себя Мемо. Она зовёт его Лье. У него мягкие чёрные кудри, так не похожие на ту бесцветную паклю, что растёт из её головы. Блестящие, отражающие свет. Однажды он даже разрешил Пенни их потрогать. Она стеснялась попросить, но ей так хотелось, что не выдержала. От них пахло кокосом. Зарылась бы в них лицом, но шаги сестры Меттьюз спугнули. Этой женщине нельзя было показывать, что тебе дорого. Все, кто показывал, тут же этого лишались.
- Я не была в Центральном парке три года, – она водит пальцами по снимкам и согласно кивает, на слова медбрата. – Да, ты прав. Совсем не идёт, – а потом робко добавляет, - Но таким, как мы с тобой подошло бы?
Она представляет его в белом, не обычно халате, а костюме. А себя – в платье. Они стоят на побережье и дают клятвы океану, бросая в него белые бутоны цветов. Пенни поклянётся никогда не отпускать руки своего Лье, хранить его пуговицы и быть ему верной. А он – говорить со своей Пенни и любить её.
- От них путаются мысли, Лье, – вздыхает Пенни, когда он протягивает ей стаканчик с таблетками, - две красные, три голубые, одна жёлтая. – Я лягу, но ты же придёшь рассказать мне ещё о мире за стенами больницы? Можно, я выпью таблетки потом? Когда ты расскажешь? – он разговаривает с ней. Он любит её. Пенни это знает. Подглядела в его карих глазах, которые смотрят на неё. Он любит. Любит. Любит. Ни с кем другим не разговаривает так долго, как с ней. Никому не рассказывает подробностей и собственного мнения. Она для него больше, чем все эти безумные идиоты, с которыми приходится делить общую комнату и столовую. И она его любит. Они будут вместе. В белом. На берегу. Давать клятвы.
[nick]Penny Eliot[/nick][status]сломанная принцесса[/status][icon]https://78.media.tumblr.com/27b167c5d31b56a78e69ce12f8c861f6/tumblr_p0t6udyHuQ1s6xly4o1_250.gif[/icon][sign]https://78.media.tumblr.com/7e9e300b9838a2b331784aa8446ffae6/tumblr_p0t6udyHuQ1s6xly4o2_400.gif[/sign]

Отредактировано Ginevra James (11.12.2017 20:18:46)

+2

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Она его не пугает поначалу. Потому что она девушка, потому что она хоть и больна, но не производит впечатления безумной, которая может причинить вред. Мемо не слишком хорошо разбирается в людях (или люди не слишком разбираются в нём, как знать), хотя и работает в медицинском учреждении (как официально!). Раньше он не работал в этом крыле, поэтому ему всё интересно, он следит за пациентами, но почти ни с кем из них не разговаривает, потому что эти люди не способны поддержать беседу: кто-то вечно бормочет какой-то бред, кто-то плачет и зовёт маму, а кто-то всё время спит, свернувшись клубочком в кровати. Они мочат простыни, кидаются едой или не едят вовсе, смотрят обиженными животными, которым разбили сердце, и Гильермо признаётся себе, что испытывает к ним жалость. Когда он курит в курилке, он делает минимум одиннадцать затяжек, впуская горьковатый дым в себя, и щурится на солнце, понимая, что ему везёт – он может видеть его каждый хренов день.
Он моет руки с мылом, тщательно, одиннадцать раз споласкивая их, пока кожа не начнёт неприятно ощущаться от влаги. Во-первых, с пациентами нужно быть осторожным, потому что они истощены, они измучены, внутри них – пропасть, залитая тьмой, ни капли света. Разрушающая мгла, из которой не выбраться. Все они были заложниками собственного сознания, жуткого безумия… наблюдая за ними, Мемо ощущал, как боль скручивается внутри в тугой клубок.
Сначала он не замечал, как смотрит на него Пенни, как нервически дёргаются её тонкие красивые пальцы. У неё на коже – следы, пусть и выцветшие, почти исчезнувшие. Он бы забил их цветами, чтобы спрятать, но Пенни, конечно, не до этого. Ей вообще не до чего, потому что она погружена в свой мир, и там нет места обычным вещам, и Мемо не уверен, что ему претит подобная версия существования.
Может, именно поэтому он не сразу замечает, как она говорит «таким, как мы с тобой». Или не привязывает к этой фразе ничего личного, потому что не может даже вообразить, что подобное возможно, что девочка сможет полюбить мальчика, видя только его внешнюю оболочку. Впрочем, это глупость, только так и может полюбить больная девочка, потому что она слишком погружена в себя, чтобы изучать кого-то ещё.
Но Пенни маленькая девочка с разбитым сердцем, она смотрит на Мемо так, как не смотрел никто, и на сердце от этого взгляда жутко тяжело. Он не боится, но где-то рядом. Ему кажется, что его тошнит. Это несправедливо по отношению к Пенни, потому что она не отвечает за то, что чувствует, за то, что происходит в её перевёрнутом и прогнившем до дна мире.
Мемо тоже никогда не любили, и, может быть, чуть позже он стал бы похожим на одного из тех, за кем ухаживает. Это не исключено. Но тем не менее, когда она смотрит на него болезненно и сломлено, Гильермо начинает тошнит от тоски и желания скрыться.
Мемо вздыхает, садится удобнее на кровати и касается кончиков пальцев девушки, ощущая, какие они холодные. Он смотрит на неё, подмечая необычность её черт, немного искажённых благодаря заболеванию. Слишком большие глаза, некрасивые губы, не слишком здоровая кожа. Вероятно, у неё нет возможности следить за собой. А может, он просто слишком придирчив.
- Мир снаружи зол, несправедлив и опасен, но ты это знаешь и без меня, правда? Они говорят одно, делают другое. Они  - это люди. Но, знаешь, там много хорошего. Того, о чём не думают люди, погружённые во тьму. Например, «хершис» или «манхеттэн», солнце по утрам, насыщенный запах асфальта после дождя, выходные, которые можно провести, ничего не делая. Миллион возможностей за стенами этого места, понимаешь?
Мемо тянется к тарелочке с таблетками, пластиковой, чтобы невозможно было разбить и порезать осколками, берёт две продолговатые капсулы и протягивает Пенни на раскрытой ладони. У него короткая линия жизни, но Мемо в это не верит.
- Возьми. Я обещаю, что ты будешь спать хорошо, а утром проснёшься бодрой и спокойной. А потом мы можем погулять на улице, потому что тебе нужен свежий воздух.
Он не спрашивает, почему Пенни оказалась в этих стенах, потому что это – нетактично, это грубо по отношению к больному.
- Что тебе снится по ночам, Пенни? Почему твои мысли путаются? Может быть, вина в том, что ты думаешь о путанных вещах?
Его оштрафуют за то, что он нарушает правила, если об этом узнает. Но Мемо уверен, что Пенни его не сдаст.
У Пенни слишком внимательный взгляд и слишком холодные пальцы. Она улыбается так, что от ужаса внутри крутится, кажется, мельница.
Рамирез сглатывает и храбро смотрит в ответ.
Улыбаться не получается.

Отредактировано Guillermo Ramirez (03.04.2017 12:54:34)

+3

5

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

Мы устроим на улице танцы у всех на виду,
Ты одела вечернее платье и Солнце переоделось в Луну.
Будет жаркое лето в этом году.
Если птицы летают так низко, то это, это к дождю.

Лье никогда не причинит ей боли. Пенни это знает. Видит, когда он смотрит на неё вот так, открыто и прямо, как давно никто не смотрел. Как никогда никто не смотрел. Он её не боится, как боятся прохожие, те, которых она видит за больничным забором, если ей удаётся ускользнуть и забраться на дерево. Они одеваются все по-разному и выглядят, каждый по-своему. Разноцветные вещи, интересные фасоны. Эти люди похожи на пуговицы в коробке у Джоуи. Он как-то давал Пенни поиграть его пуговицы, а, когда она взяла их, начал биться головой о столешницу и кричать. Громко. Прибежали санитары и заставили её вернуть коробку. Ей не хотелось, а потому на тонкой коже остались синяки от крепких пальцев. У Лье совсем другие пальцы. Они тонкие и белые, красивые до невозможности. Если бы Пенни могла, она забрала бы их себе, спрятала бы под подушкой, чтобы перебирать, как пуговицы, когда ей страшно или одиноко. Но тогда бы он не смог бы прикоснуться к ней. Вот так, как касается сейчас, самыми кончиками. От этого прикосновения Пенни начинает ёрзать на месте. Внутри всё зудит. Кончик языка то появляется между губ, то исчезает. Нервный, быстрый. Желание. Ей рассказал об этом доктор Уотсон, когда трогал её. Она не хотела. Тогда не хотела. А сейчас ей хочется. Хочется, чтобы пальцы Лье скользили по её коже, пока не вернулись змеи. Она не отберёт у него пальцы, если он будет касаться её.
- Мама говорила, что люди врут. Все врут. Даже мама. Она больше не приходит ко мне, Лье. Никто больше не приходит, – Пенни знает, что он поймёт её, пожалеет, а тогда, может, подержит её за руку чуть подольше. Ему нельзя, как нельзя было и доктору Уотсону, но тот не обращал на это внимания, значит, и Лье можно, он просто джентльмен, а джентльмен будет ждать до свадьбы. Так говорила мама, когда ещё могла говорить.
И только Солнце знает, как надо светить,
Как только снег растает, в нас будет вода.

Пенни снятся его пальцы на её коже. Тёмные кудри, рассыпанные по подушке. Её смешит слово «рассыпанный» в отношении волос, но так пишут в книжках, которые иногда читает ей вслух Лье. Ей снятся разноцветные наряды, в которые она оденется, когда он решит, что время пришло, и заберёт её отсюда. Когда подарит ей красивое гладкое колечко, в ободке которого будет отражаться её лицо. Это будет летом, потому что зимой холодно, а весной и осенью у Пенни случаются эпизоды. Она не любит эти времена года. Они причиняют ей боль.
Каждую весну Пенни смотрит в зеркало и не узнаёт своё лицо. Тогда кожа забивается под ногти, а на щеках остаются длинные, сочащиеся кровью полосы. Лицо не принадлежит ей, оно не её, а больно, почему-то ей. Она не воет, не плачет, продолжает ковырять, сосредоточенно, отчаянно. Потому что там, под этими слоями кожи, под этой маской, должно быть её лицо. Оно точно где-то там. И до него можно добраться, только если не плакать, не издавать звуков. Они услышат и придут, запретят искать, оставят её с этим лицом.
Каждую осень в голове у Пенни звенит колокольчик. Динь-дон, динь-дон, динь-дон. Серебристый перезвон. И хочется просунуть руки в ушную раковину, чтобы вынуть его оттуда. Глубже и глубже. Динь-дон, динь-дон, динь-дон. Ушная сера горькая на вкус. А кровь солёная. Если облизывать пальцы, становится легче продвигаться вглубь.
Поэтому, когда Лье наденет ей на палец кольцо, будет лето. И Пенни закружится, чтобы юбка лиловая с белым, вертелась вокруг её ног. А босые ступни будут переступать по мокрому асфальту всё быстрее и быстрее, чтобы звон колокольчика никогда их не догнал.
- Ты же придёшь ко мне завтра, Лье? И мы погуляем? Мне нравится гулять с тобой. Ты как сказочный принц. Хотела бы я быть принцессой, – шепчет, засыпая.
Слышишь, ругаются люди в соседней квартире,
Выходит, что мы не одни в этом мире.
Лежим, я - у стенки, ты - с краю.
Я тебя не люблю, я тебя обожаю.

Рамирез. Пенни не нравится его фамилия. Она острая, как лезвие, которым когда-то девушка разрезала кожу на руках. Теперь там белёсые шрамы, выделяющиеся на светлой коже. Примеряет эту фамилию на себя, но Пенни Рамирез звучит ужасно. Это её расстраивает, и она переворачивает поднос с едой прямо на Остина, который помешан на чистоте. Он начинает биться в конвульсиях, а Пенни отходит в сторону и просто смотрит на него. Ей нравится то, что она сделала. Остин не виноват, что Пенни Рамирез звучит ужасно, но теперь ему тоже плохо, даже хуже, чем ей.
Эллиот. Лье Эллиот. Да, это совсем другое дело. Ему подойдёт её фамилия. Ведь для их любви не так уж важно, какую фамилию они будут носить, когда наконец соединятся. Пенни улыбается широко и искренне. Улыбается Остину, сестре Джойс, пытающейся его успокоить, санитарам, всем присутствующим в столовой.
Лье Рамирез, готовы ли вы взять в жёны Пенни Эллиот, любить её в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас?
Пенни хлопает в ладоши, подпрыгивает на месте и смеётся. Остин продолжает бесноваться, сестре Джойс всё никак не удаётся его успокоить. А Пенни уже хохочет в голос, всё громче и громче, ведь она счастлива.
[nick]Penny Eliot[/nick][status]сломанная принцесса[/status][icon]https://78.media.tumblr.com/27b167c5d31b56a78e69ce12f8c861f6/tumblr_p0t6udyHuQ1s6xly4o1_250.gif[/icon][sign]https://78.media.tumblr.com/7e9e300b9838a2b331784aa8446ffae6/tumblr_p0t6udyHuQ1s6xly4o2_400.gif[/sign]

+1


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » Погружение в синдром Адели ‡эпизод