http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/11825.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель

Алесса · Маргарет

На Манхэттене: ноябрь 2017 года.

Температура от +7°C до +12°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Seeing the beauty through the pain ‡флеш


Seeing the beauty through the pain ‡флеш

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://68.media.tumblr.com/95bdd8b0269a0805e09c45df6f5da129/tumblr_on2jadE1bA1qdqywso1_1280.png
Singing from heart ache from the pain
Take up my message from the veins
Speaking my lesson from the brain
Seeing the beauty through the...
Pain!

Какого это узнать о родственной душе, что вряд ли запомнит твое лицо, твое имя, кто ты вообще такой и что делаешь в ее жизни?
Ответ на этот вопрос лежит на поверхности. 
До боли известный. 
Простой.
Никак.

Адам, Влада
Манхэттен, осень 2016 г.

+1

2

Месяц назад.

- То есть… Как это двоюродная сестра? – не понял ничего Адам из слов отца.
Он приехал в родной дом, чтобы отдохнуть от всего, что осталось в Штатах – от бывшей жены, от ее клиента и ухажёра в одном лице, от Исадоры, что в очередной раз буквально растворилась в воздухе, словно была мимолетным наваждением. Разве он не заслужил немного покоя после насыщенных месяцев? Еще как. Вот только это никого не волновало.
- Моя сестра Элизабет…
- Так у тебя еще и сестра есть, - грубо перебил отца Миллер, совсем забыв об уважении и банальном воспитании. – Прекрасно, я похож на десятилетнего от которого стоит хранить секреты?
- Это была давняя история, - мужчина задумчиво сделал глоток виски. – Мы не очень ладили, они всегда была словно чужая в семье – не слушалась, не пыталась общаться, с учебой тоже все было далеко не блестяще, о ее браке мы узнали не сразу. Лишь кратким сообщением, которым она сообщила нам перед отлетом в Румынию и больше нам о ней практически ничего не было известно, - Кристофер Миллер говорил с трудом не в силу возраста, а словно не хотел вспоминать это вновь, поднимать какие-то фрагменты памяти, далеко спрятанные и старательно забытые.
Адам молчал, пытаясь представить себе, что где-то есть его родственница, о которой, на минуточку, он не знал сорок лет, это почти половина его жизни. И если эмоциональная составляющая была понятна, то сейчас среди этой непростой ситуации был только один вопрос – почему он узнает об этом только сейчас?
- Допустим, - барабанил пальцами по столу, говоря совершенно бессмысленную реплику.
- И последнее, что было, это весточка о рождении дочери в восемьдесят седьмом.
- То есть, ей где-то тридцать лет? – посчитал Миллер. – Имя? Где она сейчас?
- Владимира Щербан, - отец держал в руках письмо из пожелтевшей бумаги настолько старое, что оно готово было превратиться в пепел в руках.
Адам нетерпеливо выхватил весточку, обуреваемый не самыми знакомыми ему чувствами по отношению к родителям, среди которых отчетливо проявлялись непонимание и даже обида наравне с той самой детской, когда наказывают за проступок и ставят в угол или отбирают шоколадку и прячут ее повыше, куда маленькая ручка не дотянется. Теперь же он в таком же нетерпении раскрывал письмо, небрежно бросив конверт на стол, чтобы увидеть небольшую записку на незнаком ему языке, как позже выяснилось – это был румынский, а с ней и старую потрескавшуюся фотографию женщины с ребенком на руках. Девочкой.
- Мне нужно все, что есть.


Кнопка обновления на клавиатуре, казалось, еще немного и затрется, ведь сколько бы он не пытался убрать руку и не пытаться просверлить взглядом дыру в мониторе, где высвечивались скудные данные на женщину, чье лицо с фотографии выглядело несколько растерянным и слегка напуганным.

ФИО: Владимира Соловече
Дата рождения: 22.08.1987
Приемные родители: Ион и Мария Соловече

Все. Такая скудность была поразительна для «всевидящего ока», но и больше не о гражданке США он вряд ли смог бы найти, поэтому все время обновлял страницу словно в надежде, что перед ним выскочит полное досье со всеми подробностями упущенных тридцати лет из жизни родственницы. А в том, что это именно она еще предстояло разобраться, потому что данные на Владимиру Щербан были утеряна буквально спустя несколько лет после ее рождения, про родителей добыть информацию оказалось проще, первым тут же выскочил некролог на сестру отца, с таким чуждым ему глазом именем Элисабета.
«23 мая 1990 года скоропостижно скончалась Элисабета Щербан от продолжительной болезни…»
Стандартная заметка в какой-то газете, выпущенной для одной из фабрик и упомянутая там только потому, что она была женой одного из работников. Соболезнования и пожелания его не интересовали, только скудные упоминания о ребенке, но все же, Адам сделал себе пометку поговорить об этом с отцом и сообщить прискорбную новость, о которой он вряд ли знает. Поразительно, как некогда близкие люди могут потерять связь, общение и даже не узнать, что одного из них уже нет в живых. Ему самому не хотелось бы оказаться на подобном месте, поэтому он больше двух недель убил на поиск зацепок, собирая скудную информацию, пока не выпал один единственный вариант, подходящий по возрасту, имени и… глазам. Агент не мог объяснить почему, но взгляд с той фотографии маленькой девочки отпечатался в его памяти и даже не требовал напоминания, что лежало дома в одном из ящиков. Поэтому добыв всю нужную информацию в виде места проживания, он несколько дней набирался смелости, чтобы прийти и поговорить. Только вот это будет самый странный разговор за всю его жизнь, когда видишь впервые человека и с порога заявляешь, что они близкая родня.
Зашибись.
Как и всякий человек, он искал предлог отложить эту встречу, мол, много работы, личные дела, не та погода, все же британство давало о себе знать, и вот волей случай, действительно задумавшись и проехав нужный поворот ему домой, Миллер доехал до адреса Владимиры Соловече, чтобы уже вторую минуту мяться возле двери одного из типичных обшарпанных домов, что давно обещают отремонтировать по государственной программе. Внутри он на удивление выглядел лучше, чем снаружи, словно рука заботливого управляющего старалась поддержать порядок и создать подобие уюта, хотя то тут то там сходила краска и несколько лампочек подозрительно мигало. На двери отчетливо виднелся след усиленно стираемой краски, которой обычно малюют подростки надписи или рисунки, а звонок подозрительно выпирал, словно был выдран с мясом и неловким движением поставлен на место. Он бы мог и дальше изучать пространство вокруг, но все же дал себе мысленный пинок и постучал в дверь.
Будь что будет.

+2

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Вспомнить.
Ты сидишь на полу, оглашая безмолвное одиночество своей убогой квартиры медленными ударами сердца, и на коленях твоих, у подрагивающих костяшек пальцев, лежит тяжелая черная книга - книга жизни, книга смерти, книга боли; книга книг, куда более сакральная для тебя, чем сама библия.
Не забыть.
Тебя мучит жажда, сильнейшая, иссушающая, навевающая на голову горячее марево безжизненных пустынь, скрипящая на зубах иллюзией бесчисленных сотен песчинок - жажда твоей жизни, твоей смерти, которую ты не можешь изгнать из своей головы уже долгие несколько лет. Сжать голову: в висках пульсирует тупая боль, бьет набатом, оглашая пустоту твоего сознания первобытным ритмом всего человеческого, что в тебе еще осталось. Боже. Иисус, Мария, Будда, Аллах… как же хочется выпить. Почему, почему в этом доме, в этом всеми покинутом захолустье, где ты сидишь, тупо созерцая газетные вырезки и собственный ровный почерк, убористо исчертивший очередной листок сколько-то часов назад, нет ничего, кроме воды? Ничего. И никого. В целом мире никого, кроме тебя и этого проклятого дневника.
Пальцы - на строчки. Вспомнить. Нужно вспомнить.
Тишину прорезает сдавленный всхлип, мало чем напоминающий всхлип отчаявшегося человека, но вместе с тем неизбежно несущий в себе угрюмое, обреченное страдание, слишком сильно надоевшее, чтобы его можно было сносить безмолвно, но и недостаточно фатальное, чтобы хоть когда-нибудь привести к гибели. Поднять левую руку. Простой, чуть истрепавшийся за годы, что она носила его, не снимая, браслет оглашает давно знакомую, намертво отпечатавшуюся в голове фразу: цемент, через годы пронесший в себе шаловливый отпечаток детской ладони. Что-то забыла. Безусловно. Но только что?.. Итак. Имя?.. Нет, его она помнит. Владимира. Тряхнуть головой, отгоняя мысли - беспорядочные, запутанные, похожие на вспышки сверхновых, рождающихся лишь для того, чтобы через секунду погаснуть вновь. Она закрывает глаза лишь на мгновение, достаточное для того, чтобы представить себе, как что-то в ее голове рушится, осыпается прахом и улетает в распахнутое окно. На этот раз Владимире не нужно вспоминать, что она может что-то забыть. На сей раз она точно помнит это ощущение: чувство растерянности, беспомощности, сопровождающее всякое движение ее мысли в попытке отгородиться от происходящего в наружности и нащупать ускользающий шлейф воспоминания. Все здесь, под рукой, но она не может заставить себя прочесть хотя бы страницу. Дневник и его записи вновь вернулись еще в Румынии, и теперь все, что происходило там, лежит на ее коленях мертвым грузом: отзвуки прогремевших боев, шелест листов, сухих, как оторванные крылья бабочек, и белых, точно обглоданные кости. Танцы на пепелище. Смех над убогими.
Владимира вздыхает и приближает лицо к записям, на которых оставила закладки: последняя из них была сделана еще вчера и милосердно подсказывает то, о чем она скоропостижно успела забыть. Сощурив глаза, Влада медленно вспоминает, как сидела вчера, с какой-то странной, волнительной дрожью водя шариковой ручкой по разлинованной бумаге: в зубах - тлеющая сигарета, в волосах - влажный осенний ветер, несущий ароматы свалки и бензина. Жажда сменяется тошнотой. Она вспоминает.

Звонила Джейден. Она все еще в Италии, вместе с родителями. Где Джон? Не видела его с того момента, как вернулась из Онешти. Хорошо это? Плохо? Противоречие между жаждой обрести в нем воспоминания о тихой гавани и чувством вины. Она говорила, и я спрашивала себя, что победит во мне. Записываю разговор по свежей памяти. Не хотела. Но если я забуду его, если буду думать, что мне можно не помнить о нем и смотреть на Джона так, будто ничего не случилось, то что тогда случится? С ним? Со мной? Джейден звонила в 13.25. До омерзения пунктуально. Напомнила о завтрашней автограф-сессии. Должна встретиться с Даной Барроуман за полчаса до начала. Быть в 12.40. Отдельное напоминание повесила на холодильник. Если я опоздаю, Джейден вернется и свернет мне шею.
Пишу не об этом. Разговор. Она сказала мне:
«Здесь так жарко, что я всерьез думаю о том, чтобы сбежать обратно в Нью-Йорк. Ты ведь знаешь, у меня - у нас с тобой - накопилось столько дел»
Я ничего не ответила. Чувствовала, что она хочет сказать что-то еще. Сейчас я помню, что у Джейден есть какой-то особенный тон, которым она намекает на то, что мне не следует ее перебивать. Менторский такой тон. Как будто она пытается исполнить свой долг - или что она там понимает под неизбежной необходимостью. Как бы там ни было, она продолжила:
«Послушай меня, Мира (она все еще не умеет правильно выговаривать мое полное имя на английском). Ты со мной? Не отключайся, будь уж так добра. Головой тоже (тут я ответила, что все еще с ней и не собираюсь никуда уходить и ни на что отвлекаться). Джонни просил не говорить тебе этого. Думает, он справиться с разговором сам. Но ты ведь знаешь, какой он. Будет молчать до последнего. Сама понимаешь… я его сестра, и мне не хотелось бы, чтобы ему было больно. Помнишь, что я тебе сказала? Я в Абано-Терме с родителями. Джон уехал в Филадельфию по делам. В общем… о чем я? Ты все еще со мной? Он вернется через неделю, плюс-минус пара дней. Скорее всего захочет встретиться. Захочет сказать… черт, почему это так сложно? Послушай, Мира, он надумал жениться. Его невеста сейчас с нами, родители от нее без ума, так что… Она, правда, милая девочка. Пустоголовая, но не больше, чем ты, в конце концов. Ты со мной? (я сказала, что да, я все еще с ней и не забыла, что она сказала мне минуту назад) Отлично. Слушай… просто… это очень важно для него. Ты для него важна. Вы, может быть, уже давно и не женаты, но ты ведь знаешь, что мы все чувствуем за тебя ответственность. Прими свои таблетки, ладно? И созвонись с доктором Лаундс, если нужно. Я хочу, Мира, чтобы все было чин по чину. Чтобы Джон был счастлив, а ты двигалась дальше. Ты не можешь вечно ждать, что он прилетит к тебе как чертов Кларк Кент, так что… завтра в час-десять у тебя встреча, не забудь. Я оставила Дане инструкции, так что просто... ох, просто дождись меня, идет? Перевари это все и прими правильное решение, а потом мы поговорим обо всем. Это важно. Правда»
Этот раздраженный тон. Знаю, Джейден привыкла к тому, что до меня нужно стучаться, как до ребенка-аутиста, но, должно быть, в этот раз от меня действительно требовалось сказать что-то по случаю. Пообещать, что буду вести себя так, как будто только вчера вышла из Маклина. Или что искренне порадуюсь за Джона. Я действительно рада.
Запомнить. Будет ли планета вращаться без меня? А Харперы?.. Джейден? Когда все это пройдет, когда волна интереса к моей чертовой книге схлынет, что у меня останется в Америке?


Владимира устало трет пальцами глаза, надавливает подушечками на пергаментную дрожь век так, что под ними тотчас взрываются сотни желто-красных вспышек. Так вот что она забыла. Точно. Джон ведь женится, ну надо же. Что еще? А, вот. Вчера она просидела на кухне, у открытого настежь окна, до поздней ночи, до тех пор, пока фонари не перестали светить, а единственным освещением, нарушающим темноту ее квартиры, не стало алое тление на кончике сигареты - очередной, и еще одной, и еще. Примерно в четыре часа утра Влада бросила в рот три таблетки снотворного и вскоре уснула прямо на диване, не успев дойти до спальни. Проснулась там же, со смутным ощущением того, что что-то забыла, и зверским желанием выпить. Теперь только она понимает, что, очевидно, переизбыток никотина, бессонница и последовавшая затем доза снотворного вступили в схватку с ее мозгом - а тот, если уж быть честным, никогда не был удачливым бойцом и не приспособлен для того, чтобы выигрывать битвы. И вот она сидит, отпихнув от себя тяжелый ежедневник, и обнимает колени руками, словно пытаясь сделать свое долговязое, худое тело чуть меньше, и в голове ее бьет огромный колокол, и мироточат иконы, и плачут святые. И, кажется, она плачет вместе с ними.
В Маклине ей запрещали даже кофе. Вам, говорили, нужно избавиться от своих пагубных пристрастий, а не найти им замену; травка, знаете ли, - не способ слезть с героина. Возможно, предполагает Владимира, это было как-то связано с тем, что она смолила в форточку прямо на глазах у своего лечащего врача, и, хотя и смирилась с тем, что не может обладать всеми дарами цивилизации, наотрез отказывалась хотя бы попробовать бросить сигареты. Что ж, разве все в этом сраном мире так уж яростно заботятся о своем будущем трупе, как это делает она? По-моему, кое-какие послабления должны быть - иначе зачем тогда вообще жить и бороться? В две тысячи шестнадцатом году Владимира варит себе кофе в турке, крепкий, с сахаром, жгучим перцем и чесноком, и ей, конечно, нравится думать, что таким образом она додает себе кое-что от старых привязанностей и пагубных привычек. Ее слабохарактерность и инфантильность не дают и малейшей возможности для того, чтобы она думала хоть как-то иначе. И все же, помимо всего прочего, Влада находит процесс приготовления кофе до странности гипнотическим, обладающим какой-то мистической сакральностью, не требующей ни мыслей, ни чувств, ни даже воспоминаний, и занимающей одни лишь рефлексы и глубокую мышечную память. Она, быть может, готовит из рук вон плохо, но кофе ей удается с первого раза даже тогда, когда она не может вспомнить фамилию Джейден или обстоятельства своего знакомства с Джоном. Здесь все просто.
Терпкий, чуть звериный аромат кофе - пусть и не самого лучшего - заполняет ее крохотную, чисто американскую кухоньку и грубо, с диковатыми повадками аборигена вытесняет из воздуха запахи пыли, плесени и запустения, а из головы самой Владимиры - любые мысли о дневнике и полузабытом разговоре с Джейден. В конце концов, все всегда сводится не к тому, чтобы выпить приготовленное. Весь смысл, вся душа, все успокоение Владимиры - в одном только ритуале приготовления, в бескомпромиссных механических действиях, не оставляющих времени на жалость к себе.
Так что… словом, когда происходит это, Влада сидит у окна на кухне, обняв пальцами горячие бока кружки с легкой черной щербинкой сбоку, и прислушивается к звукам жизни за пределами квартиры. Рядом с ней, поднятый с какой-то странной, полной невольной привязанности заботой, лежит, распухший, как утопленник, дневник, и Владимира изредка, без энтузиазма или уверенности, поглядывает на него, словно раздумывая, что ей нужно сделать: вернуться к приятной и отвлекающей работе над очередным материалом, привезенным из последней поездки в Румынию, или же столкнуться лицом к лицу с необходимостью думать о Харперах и том, стоит ли ей и дальше оставаться в Нью-Йорке. Этот давящий, огромный город давно осточертел ей… Впрочем, Владимира не успевает завершить эту мысль: та улетает, вспугнутая громким стуком. Плечи Влады крупно вздрагивают, и руку с зажатой в ней кружкой, застывшую на полпути ко рту, обжигает поток горячего кофе. Секунда - и чувство самосохранения, подстегнутое болью в обожженной коже, срабатывает, точно часовой механизм: Владимира на мгновение разжимает пальцы, и кружка, до краев наполненная свежесваренным кофе, изливает на кухонный стол дымящиеся потоки перченого варева. Еще секунда требуется Владимире, чтобы справиться с болью и вскочить на ноги, дрожа всем телом, с бешено стучащим сердцем и трясущимися руками.
- Нет, нет, нет, пожалуйста, только не это… - хриплым, надтреснутым от долгого молчания голосом восклицает Влада, сметая залитый кофе дневник подальше от перевернутой чашки.
Ее сотрясает дрожь ужаса, крупная, липкая, ни на что до этого не похожая; в голове, словно в перегруженной машине, сбоят сотни предусмотренных высшим замыслом механизмов, и под этим всем, под мыслями о том, что она будет делать, если потеряет самое себя - свой дневник, единственный достоверный, истинный пересказ всего, что было с ней в жизни, Владимира задыхается, будто кто-то наступил ей на шею тяжелым сапогом, и вновь забывает разговор с Джейден, забывает, что Джон уехал во Флориду, что сейчас сентябрь, забывает день недели и число месяца, забывает, что привезла с собой фотографии людей, которые могли бы быть ее родителями. За считанные мгновения не остается ничего, кроме бесчеловечного, неправдоподобного страха потерять даже малую часть своих записей. Часть самой себя.
И над всем этим - повторяющийся стук, о котором Владимира на долю секунды успела забыть. Для нее все началось с того, что она сама опрокинула на дневник кофе, сама разжала пальцы, потому что испугалась… чего? Мог бы это быть Джон? О, пожалуйста, только бы это был Джон, знакомый, простой, сочувствующий и безопасный, он точно скажет, что ей сделать, он поможет, спасет ее, как всегда спокойный и рациональный, не поддающийся суете и панике. Владимира издает какой-то нечленораздельный звук, со слегка диковатым видом оборачивает дневник в ворох сухих полотенец, кладет его на диван и бросается наконец к двери. Даже не потрудившись заглянуть в глазок, она хватается за ручку и… На пороге стоит не Джон. Несколько мгновений Владимира смотрит на совершенно незнакомого мужчину слегка безумным, расфокусированным, полным надежды взглядом, а затем раковина схлопывается, скрывая и открытое, уязвимое выражение лица, и капризную детскую дрожь в губах, и приподнятые над светлыми, напоминающими стеклярус глазами брови. В следующий миг она отшатывается обратно в квартиру и чуть прикрывает дверь, впиваясь в стоящего в проеме человека мрачным, туповатым, замкнутым взглядом исподлобья. Взъерошенная, со спутанными пшеничными волосами, с торчащими скулами и плотно сомкнутыми губами, вся в какой-то несуразной мешковатой одежде, она всерьез напоминает подростка-беспризорника, и притом - весьма неопределенного пола.
- Что вам нужно? - отрывистым, неприятным тоном произносит Влада. Из-за волнения ее акцент становится совершенно невыносимым, а речь неразборчивой. - Я не… не покупаю никаких газет. Не подписываюсь на рассылки. О боге не говорю. Убирайтесь.
В нескольких шагах ее ждет важное неразрешенное дело, приговор фатальной случайности, и она совершенно точно не может тратить время на… кого бы то ни было. Так что, едва сказав свое последнее твердое «убирайтесь», Владимира быстро закрывает дверь и…

[nick]Vladimira Soloveche[/nick][icon]https://68.media.tumblr.com/314ac2033be9e2e1076f115847a1797d/tumblr_ondtajxfIx1qdqywso1_250.png[/icon]
[SGN]https://68.media.tumblr.com/f236cfaa059be732cf8442a97b596ef8/tumblr_ondtajxfIx1qdqywso2_500.png[/SGN]

+2

4

Фотография не передавала и десятой части того, как выглядела на самом деле Владимира Соловече. Худышка, да что там, тростинка, которую точно сдует ветром, если она сунется на улицу, даже мешковатая одежда не создавала необходимой полноты, призванной создавать именно ее, и просто висела как несуразная тряпка, накинутая на вешалку. Спутанная копна светлых волос скрывала резкие черты лица, лишь мелькнули голубые глаза, когда она вскинула голову, чтобы посмотреть на гостя. И разразиться странной речью с грубым акцентом, что Миллер не сразу понял, когда его вежливо попросили удалиться.
- Я не продаю газеты, и уж точно не собираюсь говорить о Боге, - Адам выставляет руку вперед и придерживает дверь. – Простите за беспокойство, мисс, я ищу Владимиру Соловече, и судя по фотографиям, вы на нее похоже, - в этот момент ему действительно захотелось обратиться к Богу, но мужчина старался говорить, как можно мягче или понятнее, чтобы не напугать ее.
Нелепо. Несуразно. Невозможно.
Такие незнакомые ему ранее эмоции заставляли испытывать невыносимое желание унести ноги и бросить всю эту бредовую затею. Почти сорок лет он жил и не знал о существовании своей близкой родственницы, жившей на другом конце мира и решившей приехать сюда. Хорошо, можно было зайти познакомиться и представиться, правда обычно такие вещи делают по приезду, а не спустя еще несколько лет, к тому же не стоит забывать об отсутствии письменной, телефонной связи, как и банальной переписки по интернету. Подводя итог, можно сказать, что этих двоих людей не связывало абсолютно ничего. Напрашивался один единственный вопрос – зачем ему все это сейчас?

Адам Миллер, единственный ребенок в семье, тридцать девять лет, работает в ФБР в отделе по борьбе с терроризмом, ведет преимущественно образ жизни одиночки, друзей нет, только хорошие знакомые, всю жизнь живет в Штатах, остальные факты биографии о предпочтениях в еде и выпивке были абсолютно неинтересны.
Вопрос о возможной родственнице вставал поперек горла.
- Я не могу понять лишь одного: почему сейчас? – он вздохнул и отодвинул от себя чашку с кофе, что до этого пил, и достал себе точно такой же бокал, как и у отца и налил себе виски, из стоявшей бутылки рядом.
- Адам, это не то, что стоит обсуждать за ужином, когда мой сын приехал в гости, вырвавшись со своей работы спустя очень долгое время, - Кристофер, до этого являющий собой образец здоровья, потянулся под удивленным взглядом к пачке сигарет, небрежно брошенной на стол, и вытащил одну. – Не то, чтобы я на что-то намекаю, просто прошу отбросить эмоции и включить голову, - щелкнула зажигалка. – Прошло больше половины твоей жизни, еще большей моей и Лиз уже давно нет в живых, о чем нам сообщил ее муж, как и о будущем их маленькой дочери.
- И все же…
- Не перебивай, - мягко прервал его отец. – Я тебя учил тому, что между близкими людьми не должно быть никаких тайн. Полное доверие, основанное на уверенности, что жизнь не преподнесет какого-то сюрприза, за которой расплачиваться будешь не только ты один, - старший Миллер выдохнул дым с таким не принуждением, словно курил всю свою жизнь, хотя в присутствие сына делал это впервые. – Моя сестра всегда вела себя слишком свободно и не считалась, ладно со мной, даже с родителями, она выбирала свой путь, не советуясь, не слушая, не даже рассказывая что-либо из своей жизни. Все ключевые события, как свадьба, переезд и рождение ребенка прошли мимо нас, лишь с уведомление как на почте, даже ее смерть и похороны, на которые я не смог…
Он замолчал, докуривая сигарету, когда сам Адам не мог и пальцы протянуть к пачке, сделать глоток виски, ощущая знакомую приятную горечь в горле, и просто смотрел на деревянную поверхность стола.
- Ты говорил о доверии, оно должно быть обоюдным, отец.


- Я хотел…
Впрочем, его желание повисло в воздухе, когда странная особа словно забыла о его существовании и пошла обратно в глубь квартиры, даже не позаботившись закрыть дверь и не допустив мысли, что он может быть убийцей или вором, что еще хуже, и не оставила Миллеру выбора иного, кроме как войти в квартиру. Маленькая, состоящая словно из одной комнаты, с гостиной и кухней, лежа на диване можно было рукой дотянутся до плиты или телевизора, удобно, но даже по его меркам слишком тесно и буквально негде было развернуться. Втиснутый стол и несколько стул больше походили на кабинет, на нем лежала много смятой бумаги, в центре толстый дневник, исписанный мелким почерком и, как удалось заметить, не на родном ему языке. Две двери, одна из которых вела в спальню, а другая в ванную комнату, причем вторая была раза в два меньше, и чтобы добраться до шкафа с одеждой приходилось вставать ногами на кровать. Сама хозяйка квартиры поднесла к лицу бумаги и ее глаза быстро бегали по строчкам, а губы непроизвольно шевелились в бормотании себе под нос. О нем не просто забыли, его вообще тут нет.
- Извините, - легонько постучал костяшками пальцев по двери, привлекая к себе внимание. – Мы можем поговорить здесь или где вам удобно?

+2

5

Черный человек. Человек с холодными глазами. Чужой, незнакомый, наметанный на истонченную канву ее восприятия какими-то гиперболизировано гнилыми блеклыми нитями - вспышка тревожных теней в этом замусоренном, полном окурков подъезде. Посмотрев на него исподлобья с несколько секунд, Владимира украдкой выбрасывает пальцы в знаке, отгоняющем злой глаз, и делает шаг назад, обратно в квартиру, которая теперь кажется ей уютной и способной защитить, совсем как моллюска - его панцирь. Ее густоватые, неряшливо торчащие русые брови сходятся на переносице, образуя почти симметричную, прямую линию, упрямую и вместе с тем недружелюбную. Человек говорит что-то будто в свое оправдание, а затем вдруг выставляет вперед руку, заставляя Владу отшатнуться с выражением странной сосредоточенности на лице и пульсирующей на лбу жилкой: тонкой, загнанно бьющейся полоской кожицы за безобразно всклокоченной пшеницей, неровными прядями ложащейся на светлое веснушчатое лицо. Ее ногти впиваются в дверной косяк, а тело напрягается, совсем как натянутая, звенящая от малейшего движения струна, а глаза… что ж, ее глаза напоминают стекляшки: два кусочка прозрачного бутылочного стекла, за которыми не теплится ни жизнь, ни понимание. Пластиковые обрезы блестящих кукольных век, за которыми они вставлены в красиво очерченные, острые впадины глазниц, сходятся друг к другу, оставляя странному взгляду незнакомца лишь мутноватый, испуганный блеск, до боли похожий на вспышки в глазах попавшего в свет фар оленя. Владимира бегло ощупывает взглядом лицо мужчины, избегая прямого взгляда в глаза, и через несколько мгновений, точно искореженная и несколько запоздалая реакция на внешний раздражитель, губы ее колеблет кисловатая, вымученная ухмылка, ничуть, впрочем, не скрывающая странную детскую дрожь.
- Vă fut!1 - сквозь зубы сплевывает она по-румынски куда-то ему под ноги и вновь отшатывается назад, в квартиру, явно чувствуя себя более уверенно в знакомой обстановке. Дверь уже почти закрыта, и это, судя по какой-то веселой, слегка ожесточенной веселости на ее лице, Владимиру радует. - Добро пожаловать в реальный мир, сраный мистер-вы-похожи-на-того-то-там. Ищите меня на официальных мероприятиях. Я вам не какая-то ебаная лабораторная крыса, к которой можно просто припереться домой, нахватавшись фоток в интернете.
От злости у Владимиры дрожат губы. Дрожат руки. Дрожит вся она, если уж говорить на чистоту. Но это, стоит отдать ей должное, именно злость, а не страх, и потому она выглядит почти адекватной. Даже когда обкладывает совершенно незнакомого человека матом на двух языках. Вспышка раздражения, пульсирующая где-то в висках, заставляет Владу забыть о том, что она могла бы отговориться от нежеланного посетителя, заявив, что знать не знает, кто такая Владимира Соловече, но, если вдуматься, ее можно извинить. Спустя какой-то месяц после того, как ее мемуары были опубликованы и начали продаваться, Влада получила звонок от своего лечащего врача из Маклинской клиники: тот посчитал нужным сказать, что его рабочий телефон был атакован каким-то настойчивым журналистом, с чего-то вдруг заинтересовавшимся обстоятельствами ее реабилитации. Еще через несколько недель Владимира (не без помощи Джейден) обнаружила свое имя в коротенькой сатирической статейке в каком-то желтом, как моча, издании, в колонке, освещающей новинки литературы. Там ее окрестили то ли гуппи, то ли, будто по примеру Джона, синей рыбкой из детского мультика; выставили не то пресловутой мистификаторшей, решившей содрать деньги с впечатлительных граждан, падких на слезливые шедевры, якобы основанные на реальных событиях, не то сумасшедшей, чье появление на горизонте писательской братии штатов знаменуется чем-то вроде скандального расследования и череды увлекательных разоблачений. Ей стоило настоять на том, чтобы Джейден дала ей хотя бы шанс перенести все написанное с больной головы на здоровую. Насколько же все было бы легче, реши Влада написать книгу от лица вымышленного героя, не затронув самой себя? Было бы правильнее, если б она, выйдя из Маклина, начала не чертовы мемуары, а очередной проходной романчик с повышенным градусом слезливой драматичности для американских домохозяек, обожающих следить за сложными судьбами литературных уродов. Это было бы правильнее. Это, быть может, означало бы, что та статья (Владимира до сих пор хранит ее между страниц ежедневника) никогда не была бы написана, а этот человек - никогда не заявился к ее порогу.
И это-то вот отрезвляет ее. Мысль перескакивает с одной на другую так быстро, что Владимира, на мгновение ослепленная вспышкой ужаса и беспокойства, вдруг чувствует, как все - критики, журналисты и этот незнакомец у ее двери - становится незначительным в сравнении с тем, о чем она забыла и о чем вдруг с потрясающей четкостью вспомнила. Бормоча что-то на румынском, Влада быстро двигает рукой, как бы пытаясь захлопнуть дверь, и одновременно с этим торопливо разворачивается к ней спиной, словно обнаружив, что оставила на плите кипящий суп или не сняла с газа чайник. Ее босые пятки громко шлепают по голому, не слишком чистому полу прочь от дверного проема, прямо вглубь крошечной, загроможденной старым хламом квартирки. В рукавах мешковатого свитера руки ее, похожие на плети, нервно болтаются из стороны в сторону, разгоняя во все стороны висящие в желтоватых лучах солнца облачка пыли. Мимо спальни, мимо уборной - прямиком на кухню, смежную с гостиной.
По привычке перешагнуть через коробку с так и не распакованными после поездки в Румынию вещами; отшвырнуть скрипучий складной стул, весь обвешенный грязной одеждой; перекинуть тело через весь стол, чтобы сгрести за обтрепанные углы расхристанный в куче мятых бумажных полотенец ежедневник. Руки дрожат. Губы слипаются в тонкую упрямую линию, всю ходящую туда-сюда в какой-то диковинной мимической судороге. В голове - набатом мысль о том, что в двух минутах ходьбы от дома есть магазин, в котором по дешевке можно взять пиво. В воздухе, словно последний отзвук поднятой тревоги, висит пряный, мускусный, чем-то странно похожий на запах мужчины, аромат кофе с перцем - но теперь он кажется Владимире тошнотворным, напоминающим об угрозе. Образовавшаяся на столе лужа, в которой утонули опрокинутая кружка, тарелка с подгнившими бананами, пачка сигарет, зажигалка, шариковая ручка и ключи от входной двери, уже подстыла и кажется глубоким черным озером, в которое со страниц дневника ссыпается мелкое крошево букв и слов, дат и имен, мест и чисел. Тяжело дыша, Влада смахивает с ежедневника полотенца и приближает его к глазам, с отчаянной мольбой на губах пытаясь удостовериться в том, что ничего непоправимого не случилось, и пролитый из-за проклятого визитера кофе не уничтожил ни дня из ее жизни.
- Tatăl nostru, Care ești în ceruri, sfințească-se numele Tău… 2
Владимира хмурится, губы ее двигаются быстро, почти беззвучно, но горячо, с истовой верой в то, что только высшие силы способны помочь ей в час, подобный этому. Что люди знают о конце света? Да что они вообще знают, эти чертовы люди. Сейчас Владимира видит лишь, что большая часть текста на тех страницах, что больше всего пропитались кофе, расплылась и стала практически нечитаемой - сплошное месиво букв, из которого то и дело выскакивают смутно знакомые слова и наименования. Она видит в верхнем углу дату, но, как ни напрягает память, не может даже отдаленно вспомнить, о чем именно писала. И это приводит Владу в ужас. Ужас первобытный, липкий, проступающий между лопаток каплями пота, отражающийся в глазах сухим, отчаянным блеском. Молитва обрывается, едва начавшись; с губ ее срывается какой-то тонкий, почти младенческий вскрик. Пальцы осторожно трогают размякшие страницы, переворачивают, листают дальше. В глубине, ближе к середине, тест почти не поврежден: о том, что весь дневник утопал в кофе, свидетельствует лишь тонкий ободок коричневатого цвета у обреза. Это успокаивает Владимиру, швыряет ее на шаг дальше от обрыва. Ее губы шепчут: «Шестнадцатое марта две тысячи десятого, разговор с Даном, мама ложится в больницу», повторяют что-то запредельное, почти незнакомое, но вместе с тем - до абсурда ее.
Влада проводит так почти минуту, прежде чем слышит, как в шелестящую тишину врывается очередной навязчивый звук. Стук. Это заставляет ее торопливо захлопнуть ежедневник и, зажав его в подмышке, вскинуть голову в сторону двери. Там стоит давнишний мужчина - какое счастье, что она вообще еще помнит, что он приходил! Густые брови Владимиры сходятся к переносице, придавая ее лицу выражение закрытой злобы и напряжения. Тот что-то говорит. Что-то про разговор. Какие могут быть разговоры? Владимира напряженно смотрит на него: за его головой, над дверью в кухню, висит саше, но он, словно и не подозревает, как близка она к тому, чтобы проклясть его как дурной случай, продолжает складывать слова в предложения, будто и впрямь ожидает, что она улыбнется и предложит чаю.
- Căcat3, - цедит Владимира себе под нос, опасливо и неприязненно рассматривая мужчину исподлобья. К счастью, она все еще не чувствует себя напуганной до такой степени, чтобы что-то забыть. - Эй, мудила, я была вежливой. Это частная собственность. Старушка Америка предоставляет мне полное право дать тебе по яйцам. А потом позвонить в 911. Мне не о чем… не о чем мне с тобой разговаривать. Выметайся на хер из моей квартиры.
Теперь ее пальцы дрожат не только от злости, но и от страха. В тот момент, когда Влада заканчивает говорить и вновь поджимает губы, она находится еще чуть дальше от сохраняющего видимую невозмутимость мужчины: теперь их разделяет не только пространство кухни, не только громоздкая коробка на полу у двери, но и стол, отдаленно напоминающий фантазийное поле сражения. Пальцы одной руки ее добела вцепляются в угол столешницы, тогда как вторая прижимает ко впалой груди тяжелый, источающий тревожный запах кофе ежедневник. Это - не то, что спасет ее в случае чего. Но, разумеется, это - то единственное, что ей остается.


1Vă fut! - пошел на хуй! (румынск.)
2- Tatăl nostru, Care ești în ceruri, sfințească-se numele Tău - Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое (румынск.)
3Căcat- дерьмо (румынск.)

[nick]Vladimira Soloveche[/nick][icon]https://68.media.tumblr.com/b12525fedbc028e9103bc8289cb5935e/tumblr_ondptxYKE41qdqywso1_250.png[/icon]
[SGN]https://68.media.tumblr.com/17470d5b095ea2536c52bd498b22b10c/tumblr_ondptxYKE41qdqywso2_500.gif[/SGN]

Отредактировано Madison Montgomery (10.04.2017 17:00:53)

+2

6

В нынешние времена родиться в любящей семье – это дар, столь редкий и от того более ценный, потому что воспитать и вырастить человека, пожалуй, самое сложное, что существовало всегда и во все времена. Это не просто передать свои знания и опыт, это не загубить ту индивидуальность, что делает каждого уникальным, возможно, он любит рисовать, а ему запрещают пачкать стены и он не станет в последствии великим художником, или лупил неумело по пианино, или таскала мамину косметику, чтобы учиться пародировать других людей – это тысячи и тысячи загубленных возможностей, случайных или намеренных, но жестокость по отношению к детям процветает. Кто-то может оправдать это усталостью, или тем, что он такой, но когда на улице перед глазами картина орущей мамаши на маленькое чадо, что еще не в состоянии даже понять, что натворило, то становиться действительно страшно за то, что может стать с этим пока еще маленьким человеком. Порой хочется подойти и что-то сделать, да хоть замечание, но в большинстве случаев ситуация только усугубиться и тогда последствия останутся на совести вмешавшегося. Благими намерениями вымощена дорога в ад.
Адаму Миллеру повезло, его родители воспитали его в любящей семье, не слишком балующей, но недостатка внимания он себе не ощущал, его наказывали за проступки, но не просто криками «заткнись», «достал», «сколько можно орать?!, его лишали любимого шоколадного мороженного или садили под домашний арест за то, что гонял на велосипеде на стройке вместе с друзьями и свалился в яму. Единственный ребенок в семье негласно обязывает о нем гипердвойную заботу, и едва он стал сбегать из дома и гулять по ночам, как мать постоянно говорила, что такими темпами повесит на него отслеживающее устройство. Когда же он увлекся фильмами про полицейских и преступников, то буквально достал всех расспросами о том, как же их ловить и что делать, часто играл с ребятами по двору, разыгрывая сценки поиска и поимки нарушивших закон, и столь невинное детское увлечение переросло в заинтересованность. Из игрушечных пистолетов, что стреляли пульками, он учился обращаться со взрослым оружием, из простых законов «ты ограбил, поймать и отдать под суд» он изучал тонкости, которые помогут адвокатам выкрутиться, появилась ответственность, если не перед собой, то хотя бы перед теми, кого ты защищаешь. И вот из мальчика он вырос в мужчину, что любил свою работу, верил в то, что делает, и при этом остался довольно общительным человеком.
И кто я сейчас?
Тень, отголосок того человека, кем он был раньше, ничего светлого или радостного, он мрачный, потому что давно перестал улыбаться, его глаза грустные, потому что утратил окончательно веру в то, что он достоин в этой жизни чего-то хорошего. На плечах непосильная ноша, но осанка прямая, как и свойственно почти всем британцам в неизменно клише джентльмена. Эта ноша была в виде той работы, на которую он бы в здравом уме не пошел, но удачное стечение обстоятельств, помутнение рассудка от того, что на руках была кровь той, кого он сейчас допрашивал; кровь той, кого мучали и истязали часами и днями; кровь той, кого она сам вынес на руках – было решающим моментом. Удар за ударом в попытке причинить хоть частично ту боль, что пережала агент Иверсен, с каждым все сильнее, чтобы в голове поселилась отчетливая мысль мучить до того момента, пока его не станут умолять остановиться. Это же плохой человек. Он не расколется по-другому, с промытыми мозгами, слепой верой в несуществующих Богов, человек превращается в идеального солдата. Такие не сдают, потому что верят, а сломить веру даже насильственно не всегда можно. Уж не ему-то, специалисту по расширенным допросам, знать это?  Через руки агента прошло не слишком большое число террористов, и даже если бы хотел, он не смог бы его назвать, потому что все, что он делал был строго засекречено и лишь несколько человек знали об этом, но бывали и те, кто так и не раскололся. Тогда просто приходилось отпускать и ловить других, помещать в столь знакомую ему комнату, чтобы часами мучить и добиваться результатов. Все это он делал, чтобы спасти другие жизни и не повторить печального опыта похищения агентов и…
И речь шла о детстве.
То, кто он сейчас и кем был - два разных человека. И будь Адам все тем же мужчиной, что радовался жизни, он бы нашел мягкий поход к напуганной девчонке, что крыла его матом. Владе просто не повезло столкнуться с более поздней версией, которая не видела никаких ярких красок в этой дерьмовой жизни.
- Не надо орать, - спокойной сказал он, слегка прищурившись, только это и выдало легкое раздражение от нынешней ситуации. – Ты сейчас сядешь и поговоришь со мной, и в твоих интересах сделать это, чтобы я, как ты выразилась, свалил нахер из этой квартиры, - он демонстративно снял пальто и положил его на спинку стула, всем своим видом показывая, что без ответов не уйдет.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Seeing the beauty through the pain ‡флеш