http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/11825.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель

Алесса · Маргарет

На Манхэттене: ноябрь 2017 года.

Температура от +7°C до +12°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » призраки фей на трамвайных путях ‡эпизод


призраки фей на трамвайных путях ‡эпизод

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

в конце марта 2017
засвеченной фонарями туманной ночью
в центральном парке
Джастин Грэндалл ищет вдохновение
в кошмарах Джэнни Салливан.
вдохновение и успокоение.

Отредактировано Jannie Sallivan (20.03.2017 20:22:51)

0

2

Луна, ты алыми серпами в зыбком зеркале сырого асфальта ложишься под колеса, устилая путь машин шумных, лязгающих своим металлическим нутром хуже дракона, заставляющего вот точно так же греметь пустые доспехи вот только недавно испепеленного одним выдохом рыцаря. В такие ночи, в танце темноты и багрянца, я все еще слышу его. Слышу его голос у себя за спиной, оставаясь немым и не к такому. Он – как я, только с другим знаком перед цифрой. Мы никогда не будем квиты. Он всегда высоко, далеко, иногда – за плечом, порой – перед глазами. Следующий свидетель. Грядущий палач. Мой бич, мое проклятье, мой Ад, что не должен узнать ни капли, ни песчинки тех секретов и горя, что хранятся вот тут, за хрупкой стенкой виска.
Азазелло, ты видел все то, что видел здесь я. Видел все, что делал я. Возможно даже мог предугадать, что могу сделать я. Все мои бледно-серые, застывшие настороженно тени мыслей, планов, ощущений. Ты мог видеть меня в истинном таком значеньи и обличьи, мог содрать любую маску, поднять на поверхность любые краски, знал мое имя, знал то, что бежит у меня под кожей. Вода из того вонючего пруда или кровь? Я все помню о нашем времени. Я не забыл. И мог бы, как бы ни хотел, ни старался. Наши встречи либо случайны, либо фатальны. А в случайности веры нет, понимаешь?
Ты не даешь мне жить по сей день. Все, то бы я ни делал, ни планировал, то воображаю твой взгляд, способный продырявить мне затылок навылет. Эта «пуля», что ничуть не лучше той, которая тогда острой болью впилась мне почти в самое сердце не без помощи чужой руки, навязчивой иллюзией присутствия крепко сидит во мне, я не совершаю ошибок, даже когда ситуация тонкая, на грани фола. И сколько раз я ни сгорал бы заживо, ни разбивался с высоты, ни оседал бы под тяжестью свинца и стали, ты пробуждаешь меня вновь в моей смятой постели. Каждый. Чертов. Раз.
Ты сделал меня своим неубиваемым героем. Почти антагонист. Ты сломал меня, расплавил, вылил в чугунную форму, выковав то, что я есть сейчас. Не могу сказать, что я потерял что-то из себя. Нет. Хуже. Оно все просто нахрен сгорело. Это смешно, мне кажется. «Бессердечный герой». Хуже сказки, вылетающей из глотки дебила. Думаю, если я мог бы найти этот бьющийся в груди комок мышц и плоти, то мог бы разомкнуть наш невероятно увлекательный круг. А пока что… ты ртутью выжигаешь из меня все, что могло бы появиться с годами, не оставляя даже шрамов. Ни одного следа. Красиво. Тонко. Холодно. Смертельно. Но я знаю, где эти шрамы, они изумительно смотрятся на пальцах, запястьях, предплечьях.
Люди очень любопытными находят такого рода отношения, название у этого чувства громкое. Ненависть. Ненавижу тебя, моя старая, незабвенная любовь. Ненавижу тебя. Ах, если бы я умел это чувство вырвать из своей груди. Сжечь и пустить по ветру.

***
Сколько месяцев прошло? А может год? А может и больше того. Джастин по-прежнему любит прохладу и тишину, становящейся вишневой смолой на морозе. Любит подкрадывающуюся синеву небес, падающую в море и пожирающую глаза и сосущую сердце до самого дна, тяжелый и прелый запах весны и сказки человеческие с их бесконечной верой в такое же бесконечное число рождений и смертей. Любит мертвый штиль розы четырех ветров и стоять на утесе Мохер, что в графстве Клэр, смотря на то, как волны бьются телом о камни. А потом пришла зима 2016 года... Не самая обычная во многом, хотя казалось бы, что может предвещать хоть что-либо. Проблемы Джастина становились все крупнее, он ссорится с дядей почти ежедневно, так как роман дяди и Руди его совсем не устраивал. Группа переживала новый творческий кризис из-за отсутствия вменяемых мыслей у Джастина. А ночь...  Кошмары были пряными и терпкими, как дорогое вино в погребах лордов, необычайно вкусны и пробуждали клокочущую в крови тревогу и паранойю. Джастин устал, заебался и далее по списку. Где его внутренний огонь? Где безумие? Где тот шайтан, что заставлял его носиться по Большому Яблоку в чужой стране?
А ведь точно. Озарение пришло едва ли не моментально. Он теперь мало бывал в Нью-Йорке. Может быть вышибить клин клином? И плохие эмоции, и воспоминание, застывшие полынной горечью на губах, и кошмары... А с другой стороны навестить Купера, Такэо... Может быть Дитриха... Глядишь и вдохновение отыщется...
Он ведь даже не понял, как оказался в самолете.
Тяжелый удар сердца в ребра. Посадка.
Шаг. Выдох. Натужный вдох.
Легкие заполнил густой воздух Америки. Серое небо отразилось в глазах, до краев наполненных горечью. Ладно... Ну что же. Это оказалось больнее, чем думал Джастин. Но ничего. Он сильный мальчик, он в принципе справится с призраками этого неба и тяжелыми каплями дождя, жгущего лицо. После прилета он будет день за днем бродить по Манхэттену, находя и снова теряя кусочки своей персональной мозаики. Кусочки жизни, состоящие из человеческих душ, эмоций, красок, камня и стекла. Он будет глохнуть от грохота техники, которой здесь (если сравнивать с Ирландией-то) невероятно много, скучать посреди людей, которые здесь слишком вежливые, серые и практически ничего от них ждать не приходится. Он поднимется в Его квартиру, поздоровается с девушкой, которая смотрела все это время за Бегемотом, выпустит кота из переноски. Кот его не любит. Не поздоровается, ни приластится, только лапой ударит протянутую руку и шмыгнет черным бесом под диван. Шерстяной педрила. Но Джастин его не винил никогда. Разве может животное питать любовь к чужому человеку вот так просто и так сразу? Нет и еще раз нет. Он тяжело сядет на диван и закурит, чего не делал вот уже несколько месяцев. Горький дым опалит жаром легкие, вырвется наружу сдавленным кашлем.
- Дьявол.
Жест. Раздавленный бычок.
- Ладно. Хорошо. Все хорошо. Все просто прекрасно. Я справлюсь. Справился один раз, смогу и во второй. Когда ж ты нюни так умудрился по люстре развесить, придурок полоумный...?
А потом он словно по тьме гулял. Как так вышло, что на календаре вот уже шелестит страницами самый-самый конец марта со своей нестабильной погодой? Хрен его разберет. Одно Джастин ухватит краем сознания точно: три часа назад он выжрал литр виски и запил все это пивом. Довольно лихо. Мозг его красочно плывет в дальние-дали, оставляя душу наедине с удалью молодецкой. Эта-то холера и выкинула Джастина к трижды проклятому парку (десятый раз за месяц) с его чертовыми черными деревьями, которые едва-едва начали цвести по температуре +6 по Цельсию, узкими, почти бесконечными дорожками, которые как лабиринт переплетаются и уходят едва ли не в самую бездну, луной, смотрящей своим глазом откуда-то сверху, отражающейся в узкой ленте реки...
Почему бухим его всегда несет именно сюда?!
Бдыщь.
Джастин плюхается на тощую задницу свою прямо на речном откосе. Блять. Угораздило же. Отсюда, буквально из любой точки видна многоэтажка Азазелло. И все бы ничего, но Джастин сейчас точно знает - голландца дома нет. Он не откроет двери своему провонявшему прудом любовнику, жалкому, чем-то напоминающим лягушку, не будет слушать его пьяные вопли, не вопьется в его губы жестоким поцелуем... Много всяких "не".
- ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ, ВАН ЦВОЛЬФ!
Разрывается его глотка отчаянным криком... Бутылка, мигнув блестящим боком в свете луны, ныряет в реку и уносится куда-то влево. Ай-яй-яй, Джастин. Как так можно мать-Природу обижать? Ты огорчаешь маму. Зачем ты сюда приехал? Никакого вдохновения здесь нет. Только боль. И тебя уносит, как эту бутылку черт знает куда. Пора домой. Ты пьян. Ты дурак.
- Нет...
Он тяжко вздыхает и обводит мутным взглядом черный парк, останавливая внимание на белесом призраке моста.
Может прыгнуть? Может быть холод выгонит все? Надо все повторить, но иначе? Мозг это находит невероятно шикарной идеей, поэтому Джастин на нетвердых ногах бредет к мосту, цепляется острыми пальцами за борт. Вниз... В черную воду. Убиться он не убьется. Но... А вдруг утону? Конечно же нет. Пьяным море по колено.
Вот он уже стоит на перилах моста, холодный ночной ветер ныряет под куртку, пронзает футболку и хватается своими когтями за ребра певца.
Вода холоднее. Вода смоет. Вода поможет.
Он раскидывает руки. Хочет сделать шаг.
Шаг...

Отредактировано Justin Grendall (25.03.2017 10:19:37)

+2

3

Я переночую у себя - сказала она и закрыла за собой дверь пустой квартиры. Сегодня он задержался где-то допоздна. Да только чужая личная жизнь вовсе не ее дело.
В лифте она пристально смотрит себе в глаза, разглядывает в зеркале узоры радужки. Запоминает, чтобы потом утонуть в них на холсте. Удивительно спокойно и тихо. Разбежались все, испугались ломоты в костях.
В этой квартире, бок о бок с братом, приступы становились всё реже, но тем сильнее. Разрушительнее для посуды и костяшек рук, для новых синяков. Для её привычного уже уклада жизни. А с появлением здесь второй женщины и вовсе выбивали её из колеи. Новые обиды, ревность, злость. И просьбы остаться.
За подъездной дверью омут весеннего вечера. В воздухе вкус одиночества и горечь новой, очередной утраты. Она все реже заходит, несмотря на настоятельные просьбы. Она заходит только когда её нет.
Ноги сами несут по многолюдным улицам. Здесь, в центре, вечерами всегда толпы зевак. Она плывет в этой тягучей меланхолии, не смотря по сторонам. Смакует округлое и терпкое своё нежелание оставаться одной этой ночью, но сворачивает в парк. Сырой воздух забирается под пальто, уже начинает от холода ныть голова и кончики ушей. Она могла бы отогреть их ладонями, но из них этот март уже высосал все соки.
Здесь сгущается туман, наседают всё мрачнее сумерки. От них не спасают даже фонари - такой первый тревожный звоночек.
Дорожки становятся тропинками, деревья покрываются колючей, шероховатой чешуёй. Голоса проходящих мимо парочек всё глуше. Сил всё меньше. И что-то внутри рвется в тепло салона такси, в мрачную пустоту квартиры. Но она шмыгает носом, поправляет шарф, и продолжает брести вперед.
Ботинки путаются в мокрой траве, она не разбирает дороги. Она просто заблудившаяся девочка в этом центральном лесу. Омерзительно трезва, неприятно простужена. Заходится кашлем, но любой резкий звук здесь сбегает в чащу будить ночных демонов. Ее тревожные кошачьи призраки прячутся под лестницей осознания себя в пространстве. Шипят оттуда, угрожающе гортанно ворчат. Мысли сгорают, плавятся, улетучиваются. Стальным сапогом вбиваются, трамбуются страхи в старый дорожный чемодан светлой кожи, разорванный по кромке чьим-то ядовитым зубом. На краю собирается, шипит кровь и сукровица. Просто ветка по щеке - говорит себе и судорожно вздыхает.
Она чувствует всё острее приближение чего-то большего, нового приступа, но даже не сопротивляется. Слышит плеск воды, чует затхлый аромат.
Вдалеке надрывно лает собака.Она оборачивается, ищет глазами, но кругом лишь непроглядная тьма и туман. Ночь потерянных душ. Она останавливается, как вкопанная, на берегу, как в стену уперевшись в препятствие. Она знает, что где-то есть мост, если идти вдоль воды. Но её уже подстерегают, смотрят пристально, щелкают хитином.
Она не ускоряет шаг, она держит себя в руках. Знает, что если побежит, то сразу бросятся в спину. Чуят её слишком хорошо. И это взаимно.
Она идет вперед, а в воде уже не осталось воды. Только кишащая гадами слизь. Скользкие спины, голодные желудки. Тонкие, зазубренные клыки. За туманом не видно даже деревьев, но их она видит отчетливо. Выпуклые многогранные глаза на вытянутых мордах, то ли насекомых, то ли пресмыкающихся. Длинные лапы, тянущиеся к берегу, крючки вместо пальцев. Они стараются зацепить, коснуться щиколотки. Она отскакивает в сторону, и это резкое движение вызывает восторженный гул.
Она видит впереди мост. Спасение, которое уведет ее прочь от воды. Дорогу, которая заберет её прочь с этой открытой всем ветрам местности, которую не спасают даже кроны деревьев, застилающие небо. Она видит на мосту человека, и всего несколько секунд хватает, чтобы понять - он готовится прыгнуть. Он готовится добровольно принести себя в жертву. Но им будет мало одного тела. Это лишь раздразнит. И она забывает все правила, срывается с места. Несется вперед, не задумываясь даже, что эти твари становятся умнее с каждым разом, что в этом мире иллюзий тот на мосту может оказаться просто сгустком тумана.
Она забывает про простуду и про заложенный нос, в три прыжка преодолевает последние метры. Кричит, чтобы заглушить это шипение, клекот тех, кто не доволен отобранной пищей. Кто хотел бы забрать с собой их двоих, и даже больше.
Она дергает неудачника на себя, роняет вниз, на мост, неустойчивое на перилах тело. Ее обдает запахом алкоголя, и сразу зудит что-то под ложечкой. Но не останавливается, здесь нельзя оставаться. Она не дает опомниться, тараторит о том, что надо бежать. Не дает твердо встать на ноги и тащит за собой. За секунду промедления ей уже обвили ногу языком-наждачкой, что с характерным звуком цеплялся за штанину и теперь.
Она тащит его вперед, дальше от воды, до ближайшей лавки. Оборачивается и не видит ничего. Один лишь туман.
Ее трясет, она снова давится кашлем. Но во все глаза таращится в пелену. Ищет погоню. Высматривает блеснувший глаз. Выслушивает песчинку или веточку под неуклюжими на земле ногами. Но от чего-то все тихо. Только снова  лает собака.
Она опускается на корточки, забирается ледяными пальцами в волосы, глотает тишину.
- Тебя бы съели, - говорит. - Ты не понимаешь?
Ощущает чужое присутствие рядом, но боится поднять глаза. По спине бежит холодок. Она знает уже, что увидит там. Оскал вместо лица. Очередной кошмар. Они снова её обманули, провели, как маленькую. Слишком просто.

+2

4

Внизу шуршит вода. Близко-близко под ногами. Черная, словно нефть. Сначала уши воспринимают ее шум, как нечто эфемерное, но после каждого удара сердца этот звук в голове становится все громче и громче, превращаясь в рев неведомого водяного духа. Кажется, что где-то там, на метр вглубь, можно услышать слова. Шепчущие, монотонные, манящие. Они там, Джастин точно знает. Потерянные осколки, золотая пыль его слов и мыслей, его вдохновения, которые он никак не мог выцарапать когтями из своего мозга и ласково переложить на бумагу.
Нужно сделать шаг.
Упасть.
Вниз.
В пропасть.
До самого дна.
Тогда, наконец, у него будет точка опоры. Тогда он сможет выплыть оттуда сам, с новыми силами, верой, надеждой, возможно даже, любовью, а в руках у него уже сжато сокровище, которое он искал, чуть ли не год. Новые тексты, звучания, идеи и концепции. Одна эта фантазия, и объятый пламенем алкоголя разум уже не волнует то, что его обладатель бегает по углям собственных болезненных воспоминаний, он отвлекся на другую свою одержимость. Никто, совсем никто, даже из самых старых знакомых, не вспомнит, почему Джастин был психом, и почему его так называли. Он любил музыку. Любил образы в своей голове, какими бы ужасными или прекрасными они ни были, увлекался ими, любил их, жил ими больше, чем людьми вокруг. Азазелло, конечно, отвлек его от страстей творчества. Отвлек так, что Джастин еще очень долгое время не мог оправиться. До сих пор.
А сейчас?
Перед ним кружатся тени, белесые, страшные. Путаются вместе с ветром в волосах, пытаются забраться под кожу, обвиваются вокруг пальцев и ныряют в омут под ногами, призывно сверкая оттуда глазами-пустышками, поют мелодично, протяжно…
Прыгай, Джастин, что медлишь?
А он наслаждается моментом. Барабанной дробью перед развязкой. Интересно, то же ли самое чувствуют самоубийцы, перед тем как рыбкой нырнуть вниз, к асфальту, с пятидесятого этажа? Так же ли ветром выбивает из них всякий дух и тихонько сосет под ложечкой? Так же ли деревенеет позвоночник и немеют пальцы? О чем они думают тогда… Джастин не мог вообразить, Джастин не за смертью пришел. Он сжимает и разжимает холодные тонкие пальцы, ловит воздух плечами и шеей, наслаждается мелкой дрожью в коленях.
А через пять ударов сердца он шагнет. Нужно просто посчитать.
Пять. Четыре. Три. Два. Один.
Он заносит ногу и летит…
А потом в его затуманенный алкоголем и беспорядочно-обрывочными видениями мозг визгом лезвия по стеклу врывается чей-то крик, разбиваясь о стенки черепа и умножаясь, в беспорядочном хаосе разлетаясь по извилинам пьяного вдребезги мозга и причиняя ужасную боль. Заставляя застонать в агонии и съежиться всем телом, собираясь в невероятно уродливое создание, чем-то схожее с Голлумом, с искаженным лицом. Зачем на него кричат? Зачем тащат? Почему мешают?
- Оставь меня в покое! – кричит он, не понимая куда. Где враг? Слева, справа или же сзади? Джастин нелепо взмахивает руками, кажется, даже задевает что-то. Не поймешь, то ли плечо, то ли руку. Теряет равновесие, почти падает. И даже не "почти", а падает. В нос ударяет моментально терпкий запах собственной крови от разбитых о бетон ладоней. Шутка ли, навернуться с перил, что высотой едва ли не с две трети твоего роста. Твою-то налево. Его рывком поднимают чьи-то тонкие руки, белым шумом звучит голос, причиняя все ту же невыносимую боль. Джастин бормочет:
- Что ты наделал? Оставь меня? Я почти нашел, отыскал…
Еле слышно, его голос сливается с шумом реки, который с каждым шагом, сделанным через силу по земле, вертящейся под ногами, становится все тише. Умолкает в ушах пение, прекращаются шорохи, рев и звон чужого крика.
Бдыщь.
- Ай…
Приземление на лавку, пожалуй, еще неприятнее, чем на камни моста. На тело накатывала реальность. Предательски ноет копчик, согреваются пальцы, потому что разодранную кожу дергает и жжет, а предметы принимают с каждым мигом более четкие очертания. Вдох… И глубокий выдох. Зрачок выкатывается из-под верхнего века, чтоб перископом искать объект. Ну где же… Ах, вот он. Под ногами, на корточках. Чуть съеженный, с опущенным в землю лицом и белыми в свете луны пальцами, запущенными в волосы.
- Кто съел бы? – голос его внезапно проседает до хрипа, чуть офигевшего, пьяного, удивленного. – Они? – он указывает пальцем в клубы тумана, мерно и пофигистично плывущего над речкой. – Вроде не собирались, я с ними научился разговаривать. Они хотели мне отдать то, что я потерял. – пальцы медленно по-паучьи сжимают майку, где слева так мерно и по-пьяному спокойно стучит. Нести околесицу приятно. С дураков какой спрос? Но… Джастин через четыре секунды отталкивается спиной от лавки и наклоняется вперед, нырнув носом в чужой запах и почти касаясь чужой руки.
- Я тебя напугал? Прости. Бесов своих... лучше держать... в себе, я знаю. – его чуть качнуло влево, но закаленный во многих пьянках организм так просто не уложить с землей в одну линию.
Ты кто?
Кончики пальцев касаются ладони. Теплые. Вполне себе настоящие. И ладонь, чужая и белая, тоже настоящая. Вот ведь парадокс. Нужно тонуть в собственных призрачных мирах, чтоб найти что-то осязаемое здесь. Ночью. В парке. Под луной.
- На земле нет ничего интересного.
Пальцы ложатся на чужие плечи, Джастин сползает с лавки, чтоб взглянуть в лицо нежданному-негаданному спасителю. Почему так? Просто ладонями брать незнакомых за голову не особо прилично.
Гулкий удар в висок.
Даже в темноте видно голубые глаза. Овал лица. Изгиб губ. Точно призрак. Как бледная лунная фея. Это лицо словно бы светилось, раздваивалось, накладывалось одно на другое, создавая странную игру мозаик, как в калейдоскопе. Вот он, вроде как, его видит, словно со дна колодца. Вот только на улице света было больше, а лицо, что сейчас напротив, заплаканное, бледное, напуганное, он видит волосы, сбившиеся в одну сторону, напоминающие паклю. А ему навстречу воздух несет зной августа, никак не марта, обступившего их со всех сторон. Все так знакомо, так похоже…
Но Джастин не помнит этот крошечный осколок своей биографии, воспоминание, где-то далеко спрятанное, крутится, пытается вырваться на волю… Но Джастин не помнит.
Словно это не он с силой грохнул дверь о стену высотки тем самым памятным августом 2016 года. Словно не его глотка исторгла крик «Взгляни на меня!». Словно не его пальцы сжали тогда чужое запястье, ломая крылья рвущегося в полет тела.
- Я – Джастин. Как тебя зовут?

Отредактировано Justin Grendall (23.03.2017 19:28:38)

+1

5

Кто бы съел. Она усмехается болезненно этому вопросу. А то ты не знаешь кто. Как будто не известно тебе имя тех, что затаились в тумане и теперь просто ждут.
Они хотели отдать ему то, что он потерял..
Он говорит, что почти нашел. Фраза впроброс, но вновь и вновь она всплывает в воспаленном сознании. Джэйн хлюпает носом, пытается отогнать наваждение. Но оно не отпустит так просто. Что можно искать в море, кишащем смертью и гнилью?
Хотели отдать.. Что могут дать эти твари? А самое главное - кому? Кто мог бы извлечь что-то для себя важное. Кто готов был бы принести себя в жертву ради сомнительной истины. Для кого эта истина могла бы быть важной, значительной.
Кому бы они согласились отдать что-то. Они, привыкшие только брать без разбора. Только отрывать куски, захлебываясь слюной и кровью.
Ответы не самые приятные. Она чувствует присутствие врага рядом. Она чувствует, что сама спасла его, сама нарвалась, сама подставилась. И от этого под коленями проходит судорога. Ледяная, болезненная, колючая. Заставляющая впиться пальцами в кости до синеватой белизны.
Она чувствует чужое и чуждое тепло около своей ладони. Хочет отшатнуться, но тело ей больше не подвластно. Слишком много ошибок. Она чувствует, как заглядывают ей в лицо, но не может поднять взгляд. Это выше ее сил. Не просто взглянуть в лицо страху, но почти бросить вызов.
- А где есть? В воде? - она огрызается, скалится, показывает зубы. Она пытается отбиваться хоть как-то, но это не работает вовсе. Он называет свое имя, и это дает какую-то иллюзорную власть. Но едва ли она когда-то научится этим пользоваться. Вот только вынуждает это знание поднять таки взгляд. Впиться глазами в лицо жадно, как будто что-то важное есть в этом лице. В скулах. В копне темных волос. Но ей не разобрать, то ли очередной кошмар, то ли прошлое. Удивляет только лицо. Простое и настоящее. Она тянет руку потрогать, касается лба, потом щеки. Ждет, что откусят сейчас ей руку по локоть. Но под пальцами только кожа, просто кожа, обычная человеческая оболочка. Слишком невероятно.
- Джэнни, - отвечает она глухо и неуверенно. Теперь они как-будто наравне. Но он все равно кажется выше.
Джастин. Она смакует это имя, забывая обо всем. Имена - не ее конек, все больше образы и лица. Но это цепляет, как маленькая щепка на плохо зашкуренном бруске. Впивается, царапает. Шершавая, болезненная, слишком реальная. От этого имени веет грозой и громкой музыкой. Порывом и срывом. Неслучившимся полетом.
Она вспоминает и усмехается. Око за око. Теперь, кажется, она тоже не дала ему шагнуть в смерть, в избавление. В новую жизнь и новые знания.
- Я тебя помню, - говорит, как угрозу. Но что она ему сделает, покачивающаяся на легком ветру, съежившаяся в комок. А вот он может всё.
Справа раздается шорох. Она вскакивает на ноги и пошатываться, упирается в лавку, чтобы не упасть. Затекшие ноги неприятно покалывает, но это не имеет ровным счетом никакого значения. Потому что они уже здесь. Они уже совсем рядом. Она уже видит силуэт в тумане. Она слышит, как шуршат восемь переломанных лап по прошлогодней листве. Той самой, которую так тщательно собирают перед каждой зимой в парках. Но не в её лесу.
Она дрожит всем телом и пытается сделать еще шаг назад,  но лавка не дает. Лавка держит ее за полу пальто, уже выпускает когти. Под каблуком хрустит ветка. Силуэт замирает.
- Нам нужно бежать. Скорее, - она шепчет, но быстро одергивает себя. Поправляется, добавляет уже громче. - Мне. Мне нужно бежать.
Силуэт обретает очертание. Обшарпанное тело на лысых узловатых лапах. Четыре скалящихся рта. Маленькие черные без бликов провалы глаз. Оно улыбается. Оно облизывается. Оно шевелится медленно, но может двигаться стремительно, как паук. Она знает. Она чувствует его сердцебиение. Его бьющий по сосудам адреналин. Его голод.
Она срывается с места и бежит, не разбирая пути. Ей нужно спастись. Панический страх гонит ее прочь, как весенний ветер. Она задыхается, кашляет, но продолжает бежать, пока мир не начинает сливаться в кашу. Пока по краю зрения не остается один лишь темно-бурый масляный мазок.
Она спотыкается. Летит вперед, выставив руки. Сбивает ладони. Локти. Колени. Но это ерунда. Это мелочи. Ей уже вцепляются в руку. Крепко-накрепко. Тянут наверх. Она закрывает глаза. Выдыхает.
- Забирай меня, - шепчет одними губами. - Только быстрее. Пожалуйста. Сразу. Без боли.

+2

6

Он, конечно, не нырнул в пруд, отрастив невесть откуда взявшиеся плавники и опускаясь на самое глубокое и страшное дно и не испытал ни с чем не сравнимого кайфа, когда струи ледяной воды обнимают тело, вкрадчиво запуская когти в воспаленное сознание. Ему все эти части тела невиданные, воображаемые, предназначенные для пущего восприятия сказочной реальности попросту переломали. Стерли в порошок совсем точно также, как когда-то он выдернул прекрасные крылья из чужой спины и сломал на восемь одинаковых кусочков, покрывая ровным слоем перьев пол разгоряченного августовским солнцем шифера. Счет: один – один. Однако без всякой воды под кожей и на коже становилось все холоднее. Ветер с особым участием, а возможно и по наущению разочарованной водной глади, с радостью впился в лицо и волосы, грыз ладони и запястья, заставляя зябко водить плечами и мотать головой, потому что пряди волос предательски лезли в глаза. В какой-то степени, душу сейчас колупало чайными ложечками разочарование. Он так и не смог нащупать того самого, сокровенного, возможно, даже истинного, и в этом всем была виновата его случайная спасительница. В сердце – зияющая черная дыра и тишина. Удушающая свобода. Ощущение, с которым невозможно жить. Но… Он не злится и не нервничает. Видимо, накладывается вера в то, что «случайности не случайны».
К слову, о спасительнице. Он все также смотрит в чужое лицо напротив, не способный провести ни одной параллели, ни зацепки, ни ассоциации. Это чужое лицо, мерцающее, белое, бледное, дрожащее, как плохая голограмма… Необычайно красивое со своими громадными глазами, в которых плещется первобытный страх и злоба… Хотя злоба ли? Джастин не особо преуспевал в анализе отдельных искр, но зато отлично видел все укрепления и дамбы для сдерживании бурных потоков… не важно чего. Он едва ли не питался секундами «до», а потом когда дамба падает, он всегда тонул, пытался выплыть наверх, хватая ртом воздух и понимал, что уже на секундочку стал чужим пленником. Здесь же никаких дамб, а как раз сплошные искры и плавники чувств в черном антрацитовом озере чужого зрачка. Так странно, что она не хочет на него смотреть сначала. Смотрит в землю, огрызается, даже, кажется, готовится к побегу. В воде есть ли что интересное? Он на секунду думает.
- Да, есть. Нечаянные потери, желания, мысли, страдания, радость. На дне любого озера можно найти кольцо или цепочку, которые означают целую историю чьих-то слез или внезапного удивленного вскрика… А может быть чью-то мимолетную радость, которую изгнало отчаяние и боль, заставившая швырнуть драгоценный сердцу предмет в безучастную воду. А вода что? Вода хранит секреты до тех самых пор, пока невиданный глазастый зверь или чья-то жадная рука не достанет спящие артефакты. А так же... Она случайно забирает. Или случайно лечит.
Он рассуждает, думает, говорит-говорит-говорит и несет околесицу невероятную, так как мозг вспомнил, что он, между прочим, полупьяный. А что же сам Джастин? Джастину нравится его секундная фантазия на тему толщи воды. Он с какой-то страшной тоской посмотрел за плечо Джэнни. Где шумит вода. Ему нравились эти шорохи. Особенно, когда вода - море. Когда ты слышишь помимо его тихих сказок еще и шепот гальки под телами накатывающих на берег волн. Это все чертова лирика, она лопается мыльным пузырем, когда игра затейливая движется дальше. Настал краткий момент магического сакраментального обмена именами, который, если верить древним легендам, может даровать знающему чужое сокровенное звучание слогов три желания, три вопроса, три услуги. На любой вкус. А между делом чужие пальцы тянутся потрогать лицо, прикосновение к разгоряченному лбу прохладное, чуть шершавое. Джастин прячет под тонким веком желтизну радужки, ощущение чужой плоти было слишком приятным, внезапно успокаивающим.
Джэнни...
Он не знает этого имени. Не помнит точно так же, как не помнит это до боли знакомое лицо. Чуть наклоняет голову, бодая скулой чужую ладонь. Открывает глаза. Для него каждая гласная - ветер, вспышка, взмах крыла... Но не более. Когда находишься в состоянии аффекта, то мозг работает довольно плохо, а на долгосрочную память рассчитывать вряд ли приходится. Но в чужом голосе слышится словно бы угроза. Или такая конструкция предложения была крайне неудачной... Джастин по-птичьи склоняет голову на бок, чуть шире открывая глаза, позволяя себе выглядеть немного придурком.
- Ты помнишь меня?
Он переспрашивает, списывает на то, что где-то прокололся в системе массовой информации. Фото, видео, концерты. Его ведь стали узнавать гораздо чаще. Но тут... Тут был какой-то долбаный подвох. Слишком спокойным было это узнавание.
- Мы разве встречались?
Крайне умный вопрос в сложившейся ситуации. Но ответа на него, конечно, нифига не дождешься. Он с недоумением смотрит, как тонкое тело выпрямляется сжатой пружиной, чуть качается. Пола ее пальто цепляется за лавку, мешает делать резкие движения. Джастин смотрит, следит за всей этой невероятно нелогичной цепочкой действий с недоумением. Он ведь ничего не видит. Ничего не слышит, кроме заливистого лая собаки откуда-то со стороны зоопарка. Он не понимает, что за холера происходит с его новой знакомой.
- Куда?
Этот вопрос разбивается о стеклянный ужас в глазах напротив. Осыпается к ногам неотвеченным недоумением. Он едва успевает крикнуть ее имя ей в спину, как она бросилась бежать прочь, куда-то вправо, к чернеющим зигзагам деревьев. Он резко вскакивает на ноги, морщась от моментально отдавшей в мозг боли, но бросается следом за удаляющейся фигурой девушки без всякого промедления, чтоб она не успела скрыться в недосягаемые для рук дали. Пальто стелется за ней крыльями птицы.
Крыльями...
Перед взглядом раскинутый крест рук и фигура, охваченная светом умирающего в тучах солнца, окутанная поволокой жара, исходящего от плавящегося под ногами шифера крыши. Крик. Разлетающиеся светлые волосы вокруг головы точно ангельский нимб. Светлые глаза, в которых застыло небо. И рука. Чужая рука, чуть опустившаяся вдоль тела, которую надо догнать, поймать, пока не стало слишком поздно. Он взмахивает своей ладонью, будто во сне, как тогда, скользит по чужим пальцам, пытаясь поймать, остановить бег бессмысленный, но... Он сам обрывается с помощью какой-то коряги из-под дерева, тонкая фигура словно сломалась, надломилась лодыжка, роняя все тело наземь. Вперед руками, локтями, коленями. Он не успевает вовремя нажать на тормоза, схватывая цепкими пальцами тонкую руку.
Снова.
Он поднимает ее с земли рывком, словно в девичьем теле не было ни грамма веса, ставит на ноги, вытягивая вверх, как струну виолончели. Джэнни несет околесицу. Глаза ее закрыты. Джастин смотрит, не моргает. Тянет губы в спокойной улыбке.
- Куда тебя забрать? У меня мало вариантов. - он отпускает ее руку, но придерживает за плечи, так как у собеседницы обнаруживались легкие проблемы с равновесием. - Каких бы ты зубастых тварей ни видела в ночных тенях, я с тобой. Никто не убьет тебя в мою смену.
Конечно, он не понимает о чем говорит, тычет палкой наугад и просто плетет детскую сказку братьев Гримм под этим деревом. У него не было для Джэнни иной истории, только та, которая говорит о страшных буги-зверях, хватающих путников за ноги. Джастин знает точно, что их бояться не надо ни в коем случае. Раз так страшно, то он сведет счет к два-один. Не зная, боятся ли монстры света, он нашаривает ногой по земле палку, капля бензина, вспышка, ровный свет в темноте. Как надежда любого заблудившегося человека. Сам Джастин горит своей лихорадкой, впрочем, он горит всегда, как птица-феникс, наконец не нарушая более личного пространства загнанной в свои невидимые стены девушки, отступает на шаг, убирая чрезмерно горчие пальцы подальше от чужого плеча.
-Ты веришь в сказки, Джэнни?
Он садится на землю, втыкая горящую палку в землю и чуть прикапывая.
- Если веришь в иную суть, то черное становится белым... А монстры становятся феями. Так говорят у меня дома. У нас дома всякое говорят.
Он роется по карманам, находя самые разные бусинки и веревки, вяжет узлы и цепляет бусинки.
- Хочешь отвлечься? Расскажи, кто сторожит тебя по ночам?
Протягивает ей другой конец веревочки, мол, присоединяйся. Сплети свой рассказ под этим черным небом.
Каким бы страшным он ни был.
- Да, я вспомнил тебя. Девушка-август-2016...

+2

7

Что остаётся в голове за секунду до смерти. Она пытается воззвать к эмоциям, но всё тщетно. Ушел даже страх, просто растворился в омуте необъяснимого смирения. Принятия. Безразличия.
Тлеет только одна крохотная надежда. Из тех, что умирает последней. Она останется не одна там, за гранью. Если есть там вообще хоть что-нибудь.
Он пришел из болотных странствий, то ли в правом сапоге, то ли в нагрудном кармане. От него несёт тиной и забродившим желудочным соком. Он никуда больше не торопится. Холодные куриные лапы на запястье. Приступ отчаянной тошноты.
Оглушающе громко в ушах звенит голос. Как будто в рупор у самой барабанной перепонки. И она жмурится ещё сильнее, отшатывается. Упала бы назад от резкого движения, но придерживают за плечи. Это осознание настигает неспешно, но наотмашь по самому затылку. Вместе с этими словами, дикими, непонятными, злыми.
Она распахивает глаза, смотрит в упор. Тяжёлый, мрачный взгляд под мокрыми ресницами.
- Куда ты его дел? - сердце ухает в груди медленно, тяжело и басовито. Она чеканит каждое слово сквозь зубы, начинает осознавать происходящее. Проводить параллели. Злиться.
Глупый вздорный мальчишка. Излишне заботливый для её почерневшего мира. Кто дал тебе право снова и снова лишать её смерти. Кто позволил вновь дарить то, чего не заслужила и не просила. Без чего привыкла обходиться. Кто?
В глазах языки огня превращаются в тлеющий стелющийся дым. Но ледяные пальцы машинально тянутся к теплу. Синеватые, дрожащие.
- Сказки? - она повторяет даже интонации. Опускается, как загипнотизированная, к согревающим, почти обжигающим сполохам. Не реагирует даже на вздорное богохульство. Монстры, обращающиеся в фей.. Только лишь для того, чтобы подобраться поближе, ударить исподтишка, она то знает. Феи и сами не лучше монстров. Все эти сказки для новорожденных, от них только скрывают истину. Никто не будет добрым, если не кормить его с руки. Разница лишь в том, что кто-то кусает по кисть, кто-то по локоть, кто-то по плечо.
Но она берет в руки кусочек веревки, послушная девочка. Находит в кармане пару пёрышек, засохший цветок. Вяжет первый узелок и замирает.
В шелесте листьев, в шорохе опавшей смерти по земле, она слышит шепот. Чужие голоса, незнакомый язык, такой непохожий на родной ее, непреодолимо чужой.
- Никто, - ее голос как-будто пугает все живое вокруг. Такой же тихий шепот, но своей ложью прерывает он чужие молитвы. Хлестким ударом по щекам.
Она затягивает узелок вокруг тоненького очина. Легонько дует на мягкий пух. А видит только черную давно уже не лоснящуюся шерсть.
У нее есть свой дьявол хранитель. И иногда она даже не боится смотреть ему прямо в глаза. В холодный свет провалов лысого черепа. Без зрачков. Без жалости. Без любви.
Чаще она лишь слушает его уверенное дыхание. Глубокое, ровное, властное. С легким присвистом на выдохе сквозь шершавую кожу потрескавшегося от запекшейся крови носа.
Расталкивая тьму, нащупывает свалявшуюся шерсть. Путается пальцами в упругих колтунах и находит в них утешение. Комочки сжатых нервов, под которыми лишь стальные мышцы. Покрывшиеся коростой язвы.
Она задевает случайно шершавые корки. Вжимает голову в плечи от этого шипения сквозь растущие наружу клыки. Чувствует, как впиваются в руки заточенные для убийства когти. Так себе сторож.
В горле давно уже пересохло. Пульсирующая боль в висках начинает сводить с ума. В каждом суставе засел нелепый демон, скручивая их на манер выжимаемого полотенца. Этой ночью не безумие, так простуда возьмет свое.
Но она собирается с силами. Начинает свой рассказ о тявканье на ночных болотах. О ядовитых трупным ядом клыках, впивающихся в раздирающие ее на части руки. О неслышных шагах того, кто вместе с ней умирает заживо с самого раннего детства.
И ей вторят эти голоса. Мелодичные. Журчащие. От них становится как будто светлее. Хотя, если приглядеться, это просто луна путается в шерсти. Она все вяжет узелки. Машинально. Методично. Такие, что потом не вспомнит как сплелись. Она замолкает и с замиранием сердца вглядывается во тьму. Она видит, как яркие призраки уже взяли их в кольцо. Как ведут свой хоровод, свой ритуал. Как поет свои песни маленький ирландский народец вокруг костра. Видит, что все они пришли следом, шаг в шаг за сидящим напротив.
- Кто ты такой, Джастин? Почему ты всегда оказываешься.. так близко? - последние слова даются с особым трудом. Какая-то чушь.
Есть огромный её мир, полный объектов. Больших и малых, далеких и близких, старых и новых, одушевленных и нет. Таких очевидных. Она знает о них все, видит их насквозь. Что с ними было, из чего они сделаны, в чем их назначение, в чем их желания и страхи, надежды и слабости. Такие пустые, уродливые, такие не вызывающие ни чувств, ни интереса.
И есть он. Сейчас просто сидящий рядом с веревкой в руках. Угольные перья волос бросают застывшую тень через глаза и до строгой линии губ. И это не разобрать ни на молекулы, ни на атомы. Его не прощупать, не ощутить. Он - сгусток тумана с островов. Сырого вечернего холода. Того, в котором теряются непогашенные фонари. Вне времени. Вне смыла.
- Ты когда-нибудь видел, как фонари лишаются рассудка?

+2

8

Он поднимает на нее взгляд желтых глаз, что становятся от оранжевого к красному в неверных всполохах наскоро сделанного факела в лучших традициях детства. Жуткий оттенок, недобрый. Но сейчас он теплый, ласковый, как языки того самого факела. Искрит, рассыпает суетящихся вокруг головы светлячков, невидимых для обычных смертных. Улыбка кривит одну сторону губ, жестко-тонкую, как лезвие. Излишне заморенную. В голове его туман меняется на упоительные галлюцинации, сладостный бред, который когда-то горстями он черпал в забытом пруду родительского дома, пил, не чувствуя горечи, чтоб потом уползать тенью в густой лес на поиск утраченного ожерелья, сделанного для первой его девочки, или самолета желтого цвета, как его резиновые детские сапоги, чтоб найти путь в свое сказочное королевство обратно, где так много вдохновения и мало настоящего. Даже сердце защемило на секунду, но он не чувствует, продолжая сидеть прямо, как буддийские монахи, что познают Нирвану часами высиживая в одной и той же неудобной позе. Только кровь отхлынула от лица дальше, сводя разницу теней и цвета кожи к максимуму. Откуда галлюцинации? Неясно. Непонятно. Но чертовски приятно их видеть после такого длинного, в годы, тайм-аута. Он путается, падает в плен чужих фантазий-кошмаров. Возможно болезненного бреда. Страшно? Ничуть. Он всегда любил с особой нежностью таких же сумасшедших, "поцелованных". Как он сам.
- Они боятся воли. - сухо чеканит слова, будто бы произносит какой-то закон под номером три, свои заповеди на скрижалях. Да еще и таким тоном, словно вопрошающим "ты разве не знаешь?". - Они боятся живого огня, что есть в каждом из нас.
Ноги сплетаются по-турецки, вдоль спины неприятно гладит холодком от земли. Но разве ему это непривычно? Привычно, поэтому он просто плечами ведет, отцепляясь крючьями взгляда от чуть синеватого лица напротив, возвращая все внимание к сплетению хитрых узлов, которым его в глубоком детстве учил семейный садовник. Паучьи, внезапно слишком длинные пальцы ходят вверх и вниз, кажутся совсем без костей, порхая над веревкой, впутывая в нее детали, слова, искры, осколки.
- Да, в сказки.
Еще один ничего не значащий, короткий, как взмах руки, ответ. Он уверен, что она понимает, о чем речь. Ощущает кожей волну ее бессильной злости, бьющей тупым углом по виску, но бесполезно стекающую по шее вниз, к порхающим пальцам, чтоб запутаться крепко, навечно, в новых и новых узлах. А что же, кстати, его "леди"? Она больше не бежит, садится рядом, тянет руки, теперь ее очередь застрять в плену речей и фантазий, которыми так богат его разум. Дженни позволяет тянуться к себе, вязнуть ладонями в грудной клетке, ломать ребра, чтоб огладит почерневшее, как нефтяная лужа, сердце. Злость ее кончается так же быстро, как и вспыхивает. Впрочем, Джастину нет до того никакого дела ровным счетом. Пальцы тянут ей конец веревочки, которой назначено быть ожерельем - таким же, как в детстве - идеально новым, с новой магией, заложенной в каждом плетении.
А вокруг них парк оживает, встревоженный незатейливым ритуалом, выходящим из-под их рук. Деревья шепчутся между собой, поднимают листья, тени двигаются, прячутся, сливаются с кронами и корой, тянут свои призрачные руки, гладят по спине ласково и вкрадчиво, умоляя обернуться и взглянуть в бездонные их глаза, где на так далеко плещется ужас и безумие. Джастин знает их уловки наизусть. Никогда не обернется. Шепот на его родном языке ласкает слух, заставляет улыбаться. Он различает каждое слово, произнесенное на знакомом наречии с их распевными гласными и упоительно нежным шипением. Скоро-скоро черное сменится на белое, но еще рано.
- Так ли никто?
Голос у него внезапно чужой, далекий, шелестящий тихо-тихо, будто и не из чужой глотки напротив вовсе. В нем слышится океан, высокие скалы, галька и песок, что шуршат под накатывающей волной, в нем холод далекий, обнимающий лодыжки, прожигающий до самого позвоночника, если бездумно зайти в воду в такой неподходящий сезон. Звук отражается от деревьев, кружится настырно, вливаясь в уши и вытряхивая правду. К чему ее прятать от такого же, как и ты, дорогая? Она, впрочем, сдается быстро, не прячет, тени - ее собственные - привлеченные откровением, кружатся вокруг, путаются у нее в волосах, лезут в глаза, держат запястья, пытаясь сломать каждую кость, потому как им нравится хруст, а за спиной у нее огромный смрадный комок неразличимого для Джастина ужаса. Он не верит в него и не видит всех очертаний: ни глазниц, ни шерсти, ни клыков, впивающихся в ее пальцы до крови.
Но слушает.
Не так, как все остальные. Не так, как психотерапевт. Не ищет в ней болезнь души или тела, он верит ей, из глаз пропадает некое изначальное озорство, радужка даже становится белее, отражая странное беспокойство, которое роится уже в его груди, разнося неприятное покалывание к кончикам пальцев. Легкое движение плеч, стряхивающее надоедливое зверье, пытающееся пробраться в мозг. Он смотрит ей прямо в лицо.
Ей страшно.
Он знает.
Неверующим всегда страшно.
Ее пальцы крепко держат веревку, плетут узелки слишком сложные, многоуровневые, как те кошмары, которые видны ей с самого детства, которые мучают, сосут ее сердце и не дают отдыхать. Оттого ее узлы дрожат и прыгают, слова-перья в них закреплены ненадежно. Поэтому он тянет к ней левую руку, помогает затянуть туже, чтоб на несколько лет хватило. Ее голос, рассказывающий о яде и мрачных ужасах, сплетается с голосами, что перекликаясь журчат за его спиной. Они увлечены ею. Забавно выходит. Интересно. Он перестает плести, теперь только смотрит, не выпуская свой край из рук, как мост сейчас соединяющий сердца. Или проводка, если угодно.
- Не смотри на них. Смотри на меня.
Попросил. Приказал. Они действительно увлечены ею, его духи, его сказки, его вероисповедание - все слетелось и вылезло, чтоб прогнать ее липкий и страшный ужас, осветить полянку той самой луной, что заменяет их одежду, вместо уже тлеющего, почти погасшего факела. Ее твари шипят, но не отступают. Они грызут ее руки сильнее, больнее, словно стараясь хоть как-то зацепиться покрепче, они понимают, что слишком молоды, чтоб бороться со старым, бессмертным. Голоса их все тише и тише. Оставляют после себя тишину, от которой странно звенит в ушах.
- Я? Я не знаю. - отвечает предельно честно шелестящий океаном голос. - Человек? Иллюзия? Фантазия? Нужный тебе для чего-то? Данный тебе для чего-то? Почем мне знать? Может ты знаешь мое истинное имя и можешь загадать три желания, а я сделаю? А может ты юна и глупа? Тебе нужна рука, одергивающая от фатальных ошибок? А может я - Смерть? Говорю, что еще слишком рано? Я не близко, Дженни. Я - вовремя.
Отвечает он таким же упоительным бредом, улыбается жестко очерченной линией губ. Тени резче, вокруг глаз, вдоль по скуле, по линии острого, тонкого носа. Радужка светится с темноте, отражая звезды, или огни Нью-Йорка, не суть. Он не знает ответа на такой сложный вопрос, как этот. Что он ей может сказать? Ничего. Только сыграет в одну из бесчисленных загадок, отдавая ей возможность выбрать верный ответ для себя, ведь его предложения - верны все разом. А что для нее? Решать только девушке, которую зовут Дженни.
- Я много чего видел. Видел, как плачут дома. Видел твои фонари. Ты хочешь поговорить об этом? Не верю, прости. У меня есть идея получше гораздо.
Он забирает край веревки из ее голубоватых от холода пальцев, завязывает тугим узлом, отрезающим бесконечность, соединяет края вместе, сплетая ожерелье спасительным неразмыкаемым кругом, что много лучше бесполезного мелового или соляного. Кладет теплую ладонь ей на затылок, надевает украшение-талисман на шею. Так будет легче, родная. Так легче, поверь мне. Ты мне веришь ведь, правда? Не отпускает, тянет ближе к себе, почти заставляя упереться руками в землю или свои колени. Прижимается к ее лбу своим, горячим, как Ад, что в его черепной коробке роится мыслями, мечущимися по широкой амплитуде от горя к беззаботности и обратно, смотрит в ее глаза в упор.
- Впусти меня.
Вдыхает, как ныряльщик перед прыжком полной грудью, закрывает глаза... Падает, падает, падает, пока под пальцами вместо земли не скрипнул снег. Упал один. Почему? Чужое сердце рядом не бьется. По векам бьет холодом, заставляя открыть глаза, белесые, как у призрака, лишь понемногу наливающиеся цветом, чтоб разглядеть, что кругом.
Впусти меня дальше.
Тьма отступает. Окрашивает все бесконечно синим и белым во всех его переливах и жемчужных оттенках. Холодно, на плечи, кружась падают снежинки, не тают, вокруг штиль, молчание, ветра нет, нет движения. Глухо, как в пустыне. Впрочем... Это и есть ледяная пустыня. Замороженный край в сердце несчастной девочки, которую не поняли и бросили. Пальцы немеют, заставляют дергать ладонями, сжимать и разжимать кулаки. Все равно не помогает. Горизонта не видно, хотя он пытается увидеть его, поднимаясь на ноги, оглядываясь.
Дженни!
Кричит он беззвучно, открывая рот, как рыба, вытащенная из воды, несуществующие в этом пространстве звуки несутся, разрезая застывший, как патока, воздух. Кричит еще и еще. Пустыня ему отвечает злостью и гневом на попытки разрушить такую привычную предсмертную стабильность. Откуда-то поднимается ветер, злой и еще холоднее, чем первое прикосновение атмосферы к коже. Бьет в грудь, дерет волосы, старается выгнать, заставляет скрючиться, обнимая свои плечи. Но торжествующая и злая улыбка прилетает в ответ, как щит. Спасибо, теперь есть направление. Его ноги вязнут глубже и глубже по снегу, сначала до лодыжек, потом до колен, еще немного и достигнет середины бедра. Утонет? Возможно. Ему не страшно. Не привыкать сражаться. Там, дальше на тысячу миль, темнее. Страшнее. Безысходнее. Верно... Там ее фонари сходят с ума в вечном ее летаргическом сне.
Сколько идти? Он не знает. Устает. И кто-то это почуял. Конечно, за ним придут, Джастин знал наверняка. Но чтобы так медленно... Из снега, растревоженного шагами выныривают черные провалы глазниц, лопаются пузыри спрятанного под снежным гнетом болота, тявкают, точь-в-точь, как Дженни ему говорила, скалят зубы, гонят его, как Красный Вихрь гнал Последнего Единорога к самому краю, где другая смерть - ее Смерть - уже разевала свой рот, утыканный тысячами острых, как бритва зубов. Он смеется в лицо этим тварям, не страшно. Они - фантазия. Он - иллюзия. Бежит прочь, волнуя снежный покров, выпуская клубы снега под нос тварям, слушая недовольный рев. Они бегут быстрее. Растерзают. Неверная мысль стучит в висок, но недолго. Спотыкается. Падает. Кубарем летит вниз, цепляясь обледеневшими пальцами за края, сдирая в кровь.
На самое дно.
Слишком гладко. Пальцы, дрожащие, уставшие, разгребают снег. Он слышит сердце. Оно тут. Близко. Рядом. Под снегом толща льда. Она - спящая под ним царевна не по собственной воле. Ободранные пальцы гладят по видимой ауре лика, оставляя кровавый контур. Стиснуть зубы. Будет очень больно. Удар. Второй. Третий. Кожа лопается на костяшках, на ребрах ладоней, лед идет трещинами, откалывается пласт, лезет краем наружу, как крышка хрустального гроба, чтоб быть откинутым куда-то вправо на снег. Его руки не чувствуют больше ничего, погружаясь в холодную, черную, будто бы от слоя сгнивших листьев, воду по локти, чтоб обнять тонкую деичью шею, почти ныряя лицом, застегнуть на ней ожерелье... Такое же, как там, снаружи.
Везде должен быть талисман.
Я знаю. ты не спишь, открой глаза.

Отредактировано Justin Grendall (29.08.2017 07:30:08)

+2

9

- Смотри на меня! - звучит приказ. И голос как будто берет ее снизу за скулы. Держит крепко, впиваясь в кожу. Не даёт отвести взгляд. И она смотрит до тошноты, как в рыжих глазах рыжие сполохи пляшут ритуальные танцы. Безумные, противоестественные. Выламываются суставы и встают на место. Прыгают тени, изогнувшись крючком. Узловатые силуэты, как ожившие сгоревшие деревья.
Вокруг вакханалия ничуть не меньшая. Голоса уже не шепчутся, они оставили никчемную свою скромность. Они обретают силы, чувствуют могущество что питается её верой. Её уверенностью в их реальности. Благодатная почва, источник сил. Голоса теперь кричат во всю мощь, перекрывают друг друга. Уже хочется жмуриться от воя и чужих этих песен, но она не может отвести взгляд. Она в ловушке, и сама не знает, как сюда угодила.
Прикосновение лбом ко лбу как взрыв. Яркий, громкий, ослепляющий. Как последний вопль застреленного дикого зверя. До звонка в ушах.
Что-то выше них, что-то больше нее просит впустить.
И она отворяет все засовы.
Вот и долгожданная тьма.
Джэйн раскидывает руки крестом, как тогда, год назад. Только не падает - витает. Её держат ледяные оковы. Мёрзлые толщи.
Она никогда здесь не бывает - слишком холодно, слишком пусто. Она не любит сюда заглядывать, ещё не видит, но уже чувствует горький ментол, прозрачный иней в воздухе. Её светлые волосы распадаются до самого горизонта, рисуя низкие облака. Её бледная кожа - рыхлый снег, по которому бродят голодные стаи. Её чёртовы полярные лисицы. Запорошенные снегом угли когда-то горячего сердца. Гремят костями, цепями, льдами. А она взирает на этот мир солнцем, которое забыли включить. Богом, чье имя давно забыто, затеряно, обесценено. Ветром, вырывающим последние крупицы тепла. Колючим, острым снегом, что когда-то был её слезами. И снежинки все одна к одной, с дырой в груди.
Она не только видит его, но чувствует каждый шаг. Каждую прорванную гладь ее покрова. Она знает, что впускать кого-то очень больно, но не думала, что настолько. Она слышит его голос, хотя вокруг все - непробиваемая тишина. Он звенит дрожанием ветра. Он колышет пряди её облаков. Он до мурашек глубоко пробирается в тело, сдавливает лёгкие, заставляет выпустить последний кислород.
Она видит своих защитников, что взяли след. Видит, как отчаянно мала темная фигурка, вздымающая фонтаны снега. В этой белое бескрайней пустыне ему не скрыться. Пять точек на бескрайне белом полотне. Погоня без счастливого финала. С её высоты они меньше муравьев. Но даже отсюда видно, как проваливается по колено человек. Как прыгает он загнанной антилопой. Как рвется вперед, ныряя по колено, и выбираясь вновь. Как легко скользят по покрывалу голодные до страданий хищники. Гонят, но не догоняют, специально отставая на шаг. Они просто играют. Они загонят его, оставят без сил, а потом потешатся всласть. Им плевать, что инеем на морде остаётся жаркое, зловонное дыхание. Им не важно, что летит в пустые глаза колючий снег от подошв. Он не искрится, не играет. Просто рассыпается манной крупой, покрывая все живое. Их хвосты жёсткой метлой стирают следы. Никто не найдёт. А всё, что она может - запомнить навсегда эту картину.
Она не может больше смотреть. Закрывает глаза. Возвращается во тьму.
Здесь холод гладит ей волосы сыростью и запахом тины. Здесь она сделала свой последний выдох и простилась с миром. Здесь она предпочла бы остаться, во втором своём доме. В том омуте, куда никогда не доберутся никакие снежные её, не слишком нежные.
Но раздается гулкий, глухой удар. Сначала её сердца. Потом по крышке её гроба. Становится невыносимо холодно. Нечем дышать. Лёгкие полнятся водой, в которой разносится теперь запах крови. Свежей. Теплой. Железистой. Она не видит, но ощущает тёплые капли в этой густой, как нефть, тьме.
Чужой.
Родной.
Она чувствует, как касаются пальцы ее шеи. Как мокрые узлы оборачиваются чуть выше ключиц. Как пульсирует её сердце, гоняет по сосудам холодное и густое. Как обгладывает кости стужа.
В ней разгорается пламя. Сначала маячком лучины, но вскоре лесным пожаром. Что-то тянет ее, выволакивают отсюда. Оживляет.
И она распахивает глаза, бесцветные от мутной воды. Она делает сильный, мощный гребок руками. Она выплывает наружу.
Густая от холода вода масляной пленкой не отпускает смертельно серое лицо, обострившиеся скулы. Трескается ледяной коркой, покрывает волосы, заставляя их ощетиниться острыми иглами.
Он совсем близко, почти нос к носу. Опять глаза в глаза. Только не согреет уже тепло-каряя радужка, не растопит в сердце льды.
Закипающий азот внутри. Тронь - рассыпется на части. Она очень зла. Она полна горечи отчаяния. Вновь ненавидит своего спасителя. Но уже совсем по-другому. По взрослому. По страшному.
Она смотрит на фигуру у проруби, измазанной алым. Смотрит на вынырнувший из воды профиль. Смотрит на грозовую тучу, что вторит басовитыми раскатами редким ударам сердца. Видит, как светится бледный лёд глаз. И просто позволяет всему случиться.
Ледяная королева тянет вверх руки из воды. Касается щеки, проводит нежную линию. По краям ее бисером собирается кровь.
- Спаси меня, - разносится эхом и глохнет в вате снега мольба.
Руки скользят по плечам нежно, как будто в одном этом жесте заключена вся сокрытая в сердце любовь. Обвивает шею, будто для поцелуя.
Ещё мгновение.
Ещё удар сердца.
Удар под дых.
Она вцепляется ледяными своими в кости, в позвонки. Тянет к себе. Тянет в толщу воды. Тянет на дно. Видит, как пузырями бьётся о лёд воздух. Как светлеют, выцветают теплые глаза. Как затих где-то наверху едва слышный всплеск.
Две фигуры, уходящие на дно. Оставляющие за собой неверный, растворяющийся багрянец.
Здесь, в этом мраке, видно, как глаза её светлые теряю зрачки. Как лицо становится уже, а зубы острее. Как становится она роднее тем стражам, что гнали по полю. Ближе к зверю. Дальше от мира.
Сначала он пытался сопротивляться. Но слишком быстро остыл. Слишком крепко впились по нервам когти.
А она лишь прильнула всем телом. Теперь это её ледяной принц. Её король. Её отрада.
- Тише, - шепчет, - и ты остынешь. Перестанешь ощущать.
Касается мертвенными губами мочки уха.
Где-то там, сверху, над толщей льда, ветер со скрежетом передвигает мертвенные плиты облаков. Над тающими снегами появляются первые стаи птиц. Начинается дождь.
Дождь барабанит по щербатому льду. Ледяными пулями врезается в толщу воды, сквозь прорубь. Светлыми полосами старается дотянуться до них - сплетённых клубком. Ушедших на дно.
Прости, прощай.
По серому песку уже слышны шорохи. Тощие лапы впиваются в мерзлое дно. Они идут. Они уже близко. Они загнали свою жертву. Они щёлкают челюстями, глотают слюну. Для них будто не существует ни воды, ни сопротивления. Они уже взяли эту пару в кольцо.
Дождь снаружи сменяется градом. Тонкие льдинки, темное небо, темная мокрая шерсть.
Джейн ничего уже не ощущает. Кроме чужого бьющегося сердца. Так близко, так часто.
Прости, Джастин, но круг её тварей крепче, чем круг твоих перьев.

+2

10

У Дженет муж - настоящий чудак... Так про него говорят. Он редко пускает в дело кулак, у него нелюдской взгляд...
Злой ветер все холоднее и холоднее, бьет в спину, заставляет слишком сильно цепляться за обледенелые края проруби, вот-вот уронит. Но просто так тревожить воду падением нельзя, он знает это из тысячи сказок. Падение - смерть. Мгновенная, только-только волны встревоженные сомкнутся над головой и успокоятся. Он тогда не сможет моргнуть и застрянет в плену ее упоительного кошмара. За спиной лай заливистый ее преданных защитников, тварей, от которых она сама теперь не может спрятаться, смотря теми, другими, глазами, на небо голубого цвета в том мире, где находится ее физическая изувеченная духом оболочка. Они не спешат идти ей на помощь, оттаскивать зубами-когтями наглеца, посмевшего вспороть гроб стеклянный голыми руками, грубо, безо всяких излишних церемоний, почему-то нет. Он видит их краем глаза, там, высоко-высоко на краю воронки, они мечутся туда-сюда, истекая тьмой и болью, лай их сменяется насмешливым воем, словно бы предвещая какое-то очередное испытание. Он только сухо ведет бровью. Не страшно. Совсем не страшно. Он не будет загнанным зверем смотреть через плечо, пытаться прикинуть, дойдут или нет, а если дойдут, то за сколько прыжков? Нет, нет. Он смотрит в лицо под кристально прозрачной тонкой пленкой воды. На плечи, на руки, что колышутся спокойно, как смерть, водоросли волос, обнимающие шелком плечи.
У Дженет шрамы на всем лице, на шее, руках и груди. Дженет ходит в венке, как в венце, если муж рядом с ней сидит.
Белый, мертвый лик, как у безучастной Луны, готовой в любое сумеречное время любого дня вспороть руки своему любимому Солнцу, унося потом на руках своих тело далеко за горизонт, чтоб лечить там для того, чтоб умереть самой. Жемчуг пузырьков воздуха роится возле ее шеи из-за потревоженной руками воды, узелки, намертво затянутые, расправляются. Ожерелье лежит точно влитое. Джастин доволен. Осталось только дозваться. Взгляни на меня. Ты не спишь больше. Открой глаза. Раскрываются губы, точно русалочьи, без звука, без хрипа, без стона. Он говорит в ее голове, знает, что слышит, что отзовется, недолго осталось ждать. Слишком холодный этот мир. Наверняка раньше он был другим. Слишком давно был другим, слишком надолго оставался таким. Кто захочет здесь быть? Она? Хах. Улыбка кривит слишком тонкие губы. Не верит. Даже в его голове Ад не настолько неприятен.
По стене дома Дженет ползет плющ, запах яблок висит днем, ночью невидимый лунный луч заливает его огнем.
Ресницы под водой дрогнули, отзываясь в собственной груди слишком громким ударом слева, окровавленные пальцы снова цепляются за острые края полыньи, растапливая своим жаром, лицо склоняется ниже, мазнув черными прядями по поверхности. Она открывает глаза, белесые, бесцветные, он никогда таких не видел, но сейчас смотрит на нее таким же цветом радужки. Руки ее цепляют водный слой, отталкиваясь от него, всплывает тело, жутко и холодно. Он понимает, что смотрит на истинную русалку или на мэрроу. Она источает ярость и боль, покрывается иглами льда, не желающего отпускать свою мертвую царевну. Ее гнев пронзает ребра и сжимает легкие крепким сжатием невидимых пальцев, заставляет часто-часто дышать, желать отползти подальше, вырыть голыми руками яму в снегу, лечь в нее и уснуть. Умереть. Но кто бы он был, если бы свернул на половину пути, когда осталось всего ничего испытаний? Поэтому смотрит, не мигает, за стеклом роговицы что-то желто-оранжево-красное мелькает, напоминает о себе, настойчиво стучится в глаза напротив, зовет беззвучно. Вокруг улегся ветер, перестал закидывать матовым снегом, снежинки, летящие по своим делам, застыли в своем безвремении, а он все смотрит в зрачок ей.
У Дженет муж, говорят, колдун. Он сильнее, чем ход лет. "Ты нашла его, Дженет, себе на беду". Дженет смеется в ответ.
Ее руки тянутся ближе, капают водой, звенящей свои бессмысленные жуткие мотивы. Пальцы, холодные, как сердце Каина, трогают его горящее лихорадкой лицо, он льнет к ним облегченно, касается губами, не в силах согреть, не замечая того, как касания ее вспарывают кожу, как нож бумагу, что скулы рыдают теперь кровью, заливая чужие ладони. Жутко и страшно. Ее голос, не окрашенный ни одной из известных эмоций, касается уха, вливается в мозг, впечатывается в сердце. Конечно, он спасет ее. Конечно, Джастин не может пропустить такой призыв, пусть даже тысячу раз он будет простым лукавым умыслом, соблазном, в котором она обманет, отомстит ему за его наглость. Он не отвечает. Руки обвивают шею, тянут ниже и ниже к воде, ближе к ее трепещущим, будто бы ожидающим поцелуя губам. Он уже знает, что не будет ничего подобного. Было бы глупостью наивной думать иначе. Удар сердца гулко в уши. Он не успевает вдохнуть. Пальцы впиваются болью в его плечи, лопатки, пронзают позвонки смертельным холодом и болью, волокут за собой.
У Дженет мужа зовут Тэм. Он аспид, свинец и зверь. Он тень на свету, огонь в темноте. Он только ее теперь.
Вода пронзает новой ледяной агонией тело, заставляет закричать, все так же, беззвучно, выпуская воздух упругой струей пузырей, мчащих наверх, туда, где свет, который все дальше и дальше. Его королева тянет на дно, вяжет по рукам и ногам нежными объятиями-цепями, не дает всплыть, не дает освободиться. Не дает жить. Он видит своим гаснущим взглядом, как меняется ее лик, ее образ, как становится она похожей на всех этих страшных тварей без души и сердца, о которых он так взахлеб много читает в детстве. Она - истинно его русалка, его мерроу. Потерянная забытая, слишком скользкая и жестокая. Где-то наверху рокочут льды, закрывая полынью новой коркой, толще, чем предыдущая, о существовании пробоины теперь напоминают ленточки крови, закручивающиеся в заново застывшей в вечной безмятежности воде красивыми завитками-спиралями. Здесь темно. Глубоко и темно. Давит на голову, ломает грудь, сводит судорогой конечности. Сердце бьется медленнее и медленнее, стараясь сберечь остатки тепла, почти покинувшего кожу. Он не шевелится, смотрит пустым, немигающим взглядом наверх, туда, где секунды назад было видно небо. А она льнет к нему, к своей добыче, всем своим телом, мертвенно холодным, холодней, чем вода, шепчет ласково-ласково свои заклинания-просьбы не сопротивляться, расслабиться, встретить смерть и покой здесь, в ее сердце. Ее губы касаются уха, прокатывают касание по шее. А что он? Готов остаться здесь, с ней. Быть ее погибшей надеждой или радостью, кому что угодно. Он не боится быть съеденным жестокостью этого внутреннего мира. Он закрывает глаза. Конечно, он готов умереть.
А где-то наверху мучается и страдает природа, меняя один сезон на другой. Пара новых глаз с небосвода видит, как тает снег и идет дождь, как показываются песочные берега пляжа, укрытого снегом, потом идет град, пулями, как дождь до него, раскалывая снег и лед, стараясь показать свет, принести пение птиц, стрелами летящих где-то там наверху. Так внутри тебя все живо, что страдаешь ты излишними выдумками? У тебя есть шанс, нужно только дать ему ход. Джастин слышит их. Они снова пришли. Твари шуршат когтями по дну, извиваясь скребут его животами, чешуей и когтями. Идут, чтоб освоить новый для себя объект для истязаний, пока он спит крепким сном мертвеца, безвольно покачивая руками в объятиях своей королевы. Его сердце, колотящееся-тикающее, стихло, успокоенное, кажется навсегда.
У Дженет муж бредит во сне и туманом ночным пьян. У его изголовья всегда по весне сквозь пол прорастает дурман.
Нет, он не хочет умирать. Гулкий удар заново заведенного сердца разнес шум по дну ее моря. Второй удар. Третий. Он открывает свои глаза, ищет ее, касается пальцами подбородка. Даже самая слабая нитка может выдержать вес одной души и сдержать тысячи тварей, родная. Вокруг него закипает вода, не вынося его жара, теперь он вцепился своими безобразными пальцами в ее плечи, не отпускает, улыбается, затягивая ее ближе в свой огненный круг. Он тоже меняется, покрывается алыми перьями от запястий до плеч, пальцы превращаются в птичьи когти, глаза наливаются красным, слишком горячим. Вдох. Перья начали гореть в воде, ронять пепел на дно, пугать ее тварей. Он - не ее ледяной принц. Он - Птица-Феникс, обреченная на принудительный цикл жизней-смертей. Он не умрет вот так просто никогда.
Дженет думала раньше, что он уйдет на тихий, далекий зов. Муж любит Дженет, и хлеб, и мед. На пальце - ее кольцо.
Он не уйдет без нее, не оставит здесь, обнимает ее хрупкую талию, кладет ладонь на шею, целует ее серый лоб.
- Нам пора.
Разносится его прорезавшийся голос под толщей воды. Ласковый, родной, теплый, как воздух на юге, где он провел свою изнуряющую юность. Да им пора. Пусть и на время, а не навсегда.
- Ты показала мне себя. Позволь покажу тебе и я.
Крик птичий срывается с его распахнувшихся губ, ударная волна, стократно сильнее, чем удары сердца в груди, промчались по мерзлому дну, разрушая все вокруг, вспарывая, превращая в кучу, поднимая острые осколки, пронзающие навылет ее верных стражей, уже готовых ринуться в атаку, чтоб обглодать свежую плоть, непривычную для этого устоявшегося стабильного мира. Он уничтожает его собой, своей яростью, своим огнем и жаждой лететь без остановки до самого конца, которого никогда не увидит. Ее вселенная скручивается в воронку, в черную дыру, образуя провал под ногами, куда они падают. Все дальше и дальше, куда уж Алисе с ее Чудесной Страной. Он держит ее за руки, прячет лицо на груди, не дает кричать и брыкаться, прячет в тепле оперения. Закрой глаза. Скоро ты проснешься.
У Дженет муж навсегда влюблен в Королеву страны фей. Он все еще носит зеленый лен. Но с Дженет ему теплей. *

В его сердце сегодня поздняя весна, подернутая дымкой немного сизого дыма. На его Авалоне уже полдень, греющий ласковыми прикосновениями спину, тревожащий легким ветром волосы. Очень светло на этом берегу. Он, жмурясь, смотрит далеко-далеко, где разрезают гладь стеклянные ладьи без пассажиров, зарывается босыми стопами в зелень, где перезваниваются тихими голосами колокольчики. Она спит рядом, непривычно бесцветная для этого мира. Но ничего, оттает, он не спешит. Пальцы ощипывают сгоревшие перья с локтей, не очень мягкая вышла посадка. Устал, под глазами залегли легкие тени, обострилось лицо, строже и жестче, в волосах блестит седина, как у дяди. Здесь он старше. Усталый. Больной. Но счастливый. Его уголок покоя и неги, где нет места всем прочим прелестям жизни, что ядом высушивают сердце и душу.
Рядом с ней упало яблоко.
На его Авалоне начало первого часа.
- Я напишу для тебя песню.
Шелестит его голос вокруг, а губы его сомкнуты. Он смотрит ей в лицо своим оранжевым, танцующим пламенем глаз, напоминающим, что где-то там далеко-далеко они сидят друг напротив друга, окованные весенней прохладой Нью-Йорка, держащиеся за руки, сцепленные взглядом намертво.
- Я напишу для тебя песню об огне, обещаю.
Листва мигает зеленым, пропуская солнце, его блики-зайчики прыгают по ее плечам, растапливая льдинки-иглы, запутавшиеся в ее волосах, вросшие в кожу на целый палец. Или это не зайчики сверкают, а чьи-то крошечные крылья, его танцующие искорки-феи, путающиеся теперь в ее ладонях, целующие щеки и трепещущую тонкую кожу век, пересчитывающие ресницы. Он слышит, как они смеются тихо, распевно. Он улыбается, собирая вокруг глаз сетку морщин, наблюдая, как на ее плече и запястьях-лодыжках рассаживаются яркие светлячки.
- Я расскажу о тебе, если ты пообещаешь остаться со мной и не снимать ожерелье. Я буду твоим щитом и мечом, только останься. Пой о себе для меня, будь моей музой.
Он касается своими пальцами ее белых волос, перебирает тонко пряди. Теперь молчит. Подбирает камушек, крутит в руках, запускает по касательной далеко-далеко.
Один-два-три-четыре-пять.

_______________________
* авторское стихотворение. мне не принадлежит.

Отредактировано Justin Grendall (27.08.2017 18:07:07)

+1

11

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
В голове, минуя помехи, белый шум и урывки симфоний, ржавой центрифугой рассыпаются мысли о трехсотлетней жизни без конца и края. Они волнуются. Они бьют хвостами и щелкают ртами. В их глазах - россыпь звезд, несметных богатств и вольных просторов. В их душах злая ложь, последнее спасение для толщи льда, что хрустит уже над головами.
Ее твари, ее защитники. Снова и снова сдают позиции, проигрывают, не выдерживают натиска. Беззащитные, а от того еще более злые. Слабые, от того все острее впивающие когти в рыхлое дно.
То тут то там мелькают цвета яркие, нездешние. Осторожные сполохи грядущего. Неестественные, почти ощутимые рукой. Часто виденные в прошлой кошмарной жизни, почти позабытые в чудовищном настоящем.
Вспыхивает пламя. Бурлит вода. И сквозь это мутное месиво становится отчетливо видно сотни скелетов, разбросанных по дну. С ошметками одежды, с обрывками кожи. Частично обглоданные, но все больше размытые. Тысячи прощай без надгробий.
Иногда они оживают, обретают лица, её мертвецы. Но сегодня они лишь немые наблюдатели. Только некоторые закрываются костьми от света.
Она не прощается. Знает, что вернется сюда.
Когда камни снова заплачут. Таким же бездыханным скелетом. Бессильной куклой.
А пока птичьи пальцы пронзают тонкие плечи. Рвут вверх, силятся уничтожить ледяные цепи, прорвать хладный кокон. Себя он спасет, без сомнений. А она.. Верит, что превратится в слезы зимы. Исчезнет, как грязный сугроб, оставив лежалые осенние листья. Как вырванная из дикой природы птица, останется комком перьев в дальнем углу этой пламенеющей клетки.
Он целует ее в лоб, и с этих пор ей не страшно. Она намеренно отпускает все, за что держалась последние годы. Своё царство неприступных хребтов в объятиях метели.
Роковая ошибка.
Ощетинившийся лед разбрасывает кости. Пронзает не мучителей, защитников, а ее грудную клетку. Под лопатку и между ребер. Холодное и удивительно болезненное. Такое, что темнеет в глазах и закладывает уши. Она машинально бьет предателя в грудь, но удары все слабее. Так и не шевельнувшееся сердце ее рассыпается, раненное, на мелкие осколки. Даже пронизанное холодом оно было залогом жизни. Теперь же в руках феникса осталась лишь оболочка. Изящный манекен ледяной королевы пустошей.
Улыбка горизонта исчезает вместе с закатным солнцем. Погружается в вечную тьму, в безмолвную силу истока. Нулевого меридиана. Начала всего. Лишь для того, чтобы с новой силой ринуться в тепло забытой сказки. В свет солнца чужого одинокого мира.
В прозрачном воздухе её душа смотрит на все исподлобья, как обиженный ребенок. Ее душа, безуспешно сгорающая грезами о тепле и свете.
Кусочек льда в волосах собирается каплей, скользит по скуле, как слеза. Ледяная, по трупно-серой коже. Абсолютно бледная, критично мертвая.
Ее волосы, совершенно обесцвеченные, иссиня-пепельные, рассыпаются по сочной траве, как листы газеты, затерявшиеся в весенней свежести. Они - ручьи ее боли и скорби, иссыхающие в этой светлой долине. Эти спутанные, мокрые пряди должны быть источником ее силы, впиваться в теплую землю, выгрызать питательные соки. Но они лежат безвольно, бесполезно. Чужие.
В весеннем тепле бессмертные секретные наречия, что шепотом трав и свежим ветром долетают до слуха. Очень похожие на те, что затащили её сюда. Они ласково убирают подсохшую и выбившуюся прядь волос за ухо. Промакивают воду с лица. Целуют первый появившийся румянец.
Она слышит смех, тысячи ласковых бубенчиков. Слышит далекие водопады и наделенные чувствами и силой леса. Спонтанную мощь, сдержанную, скрытую в безмятежном покое. И от этого бегут мурашки по коже.
Вздрагивают ресницы.
Среди тысячи голосов она различает единственный знакомый. Он говорит об обещаниях и песнях. Просит остаться. А она совсем не прочь.
Поворачивает голову, с трудом расклеивая веки. Щурится на солнце за его спиной. На яркие краски. И радужка ее обретает родной небесно-голубой оттенок.
Она садится, как после тяжелого кошмара. Вялые мышцы, холодок под лопаткой. Но там, где она лежала, осталась вымерзшая земля, почерневшая зелень. И ледяная ткань ее тонкого светлого платья все никак не желает просыхать.
Потревоженные движением прозрачные крылья трепещут на солнце, оставляют едва ощутимый в воздухе гул. Касаются кожи ласково, как материнский поцелуй. С теплым ветром летит ее песня, чуть слышная, робкая, звенящая.
Она берет его за руку. Крепко стискивает теплые пальцы своими ледяными. Безмолвная клятва. Принятое обещание, которое постарается сдержать. На шее хлипкий узел становится крепче, концы ее амулета сцепились мертвой хваткой. Камушек, что до сих пор скользил по воде, проваливает в глухим звуком.
Она вздрагивает.
И вновь открывает глаза.
На промерзшей земле мартовского парка.
Ее руки в чужих руках. Руках того, кто так же сейчас свернулся комочком напротив. Нос к носу. Щека к щеке. Колени к коленям.
Он тоже стряхивает наваждение и сон с ресниц.
Хотя едва ли у нее повернется язык назвать все это простым сном.
Она садится резко, как будто снова выныривает. Озирается, немного дико. Но вокруг никого. Привычная парковая тишина, далёкий гул авеню. Как будто даже стало теплее. Больше не бьёт озноб.
Но она не верит. Вслушивается снова и снова в каждый звук, каждый шепот. Рыскает в своих ощущениях. Слышит даже, как моргают ресницы, слипшиеся то ли от пролитой сырости, то ли от той, что вокруг.
- Они ушли, - она вздыхает спокойно и полной грудью. Подтягивает колени к груди. Слышит рядом шорохи движений, но даже не пытается угадать, чем занят ее пламенный друг, воскресая из сна.
Она устала. Слишком устала. Привычная пустота после приступа. Но в этот раз за ней определенно есть ещё что-то. Нечто большее. Яркое и греющее.
- Как нам отсюда выбираться? - и в этом вопросе нет ни подвоха, ни шутки. Она до сих пор в чаще леса, что бесконечен во все стороны, куда ни пойди.

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » призраки фей на трамвайных путях ‡эпизод