http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/14718.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Медея

На Манхэттене: май 2018 года.

Температура от +15°C до +28°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » Дым по ветру, погас огонь. ‡эпизод


Дым по ветру, погас огонь. ‡эпизод

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

https://68.media.tumblr.com/da5d7abe97e4ce339dc5f396e6c9a47f/tumblr_onlai2P33j1u8pmwwo1_1280.png
Daniel & Andrei Moore
Spring 2017
Давай убьем пока ее не стало

+1

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
[audio]http://pleer.com/tracks/4597597gzsM[/audio]
Каждое утро я боюсь открыть глаза.
Звучит, словно я пятилетний ребенок, боящийся до ужаса монстра под кроватью, или настолько зашуганный в школе, что мне проще притвориться спящим/больным/мертвым, чем идти туда снова. Но мое ученичество уже много лет назад осталось позади, а подкроватные монстры? Я видел все, что человечество может предложить, ни один фильм ужасов или страшная сказка не сравнятся с несравненным декором из органов людей. За годы службы, мне даже посчастливилось однажды принимать участие в поимке настоящего каннибала. Это было незабываемо, но не пугало. Страшней всего – открывать глаза по утрам. Я боюсь увидеть снова рядом с собой молчаливую спину. Она словно невидимый барьер между нами, я уже и не вспомню, когда в последний раз мы обнимались во сне. Казалось, совсем недавно мы не могли перестать прикасаться друг к другу, а сейчас я боюсь дотронуться до его плеча, чтобы повернуть к себе.
Каждое утро я стараюсь двигаться бесшумно.
Я не хочу его будить. Это не забота из-за того, что он поздно лег или еще что-то. Я просто не хочу разговаривать с ним утром. Меня учили тихо передвигаться, учили общаться без слов, но действительно научился этому я только в последние месяцы. Я словно тот парень, который остался на ночь и не хочет разбираться с хозяйкой квартиры с утра, потому что не помнит ее имя. Каждое утро, словно тот самый недоделанный мачо-мен, я пытаюсь сбежать на работу до того, как Андрей откроет глаза. У меня никогда не получается. Сев в кровати, я оглядываюсь назад и смотрю на него. Мой сумасшедший, мое сокровище, мой кот, без которого я не смогу ни дышать, ни жить. Рядом со мой человек, за которого я готов отправиться в самое пекло ада. Однажды мне пришлось выбрать между ним и отцом. Никогда не сожалел об этом. Андрей – мой мир. Возможно, если бы я смог найти слова, если бы я смог усмирить свою гордость, отец бы меня простил. У него была мама, он должен был бы понять. Закрыв глаза, я потягиваюсь и ухожу в ванну, плотно закрыв за собой дверь. Ни звука, ни шороха, ничего не должно нарушить его сон. Я боюсь того, что мы наговорим друг другу.
Каждое утро в полной тишине я готовлю завтрак на двоих.
Тот, кто никогда не пытался бесшумно приготовить блинчики или омлет, ничего не знает о сумасшествии. Я не могу по-другому назвать свое поведение. На самом деле я терпеть их не могу, но вот уже десяток лет, я регулярно их делаю. Я как вчера помню его довольную кошачью улыбку и почти мурчание: «Как вкусно», когда он попробовал их в первый раз. Однажды Андрей пытался объяснить, как нужно делать «правильные русские блины», ничего из этой затеи не вышло. Результатом урока стала кухня вся в молоке, муке и черт знает еще чем. Возможно из меня получился плохой ученик, но разве может тот, кто сам не умеет готовить, научить другого? Очередная глупое оправдание, в век интернета, мог найти рецепт, видеоурок и все что угодно в сети, мог бы записать на курсы русской кухни. Возможно, мне стоило бы прикладывать больше усилий. Мне говорили как-то, что он любит меня больше, чем я его. Но разве любовь – это соревнование? Кто дальше, выше, быстрее? Никогда не понимал этого и вряд ли пойму.
Каждое утро я вздрагиваю, когда открывается дверь в спальню.
Андрей выходит из комнаты зевая и что-то одновременно говорит. Я только качаю головой, кажется, каждое утро говорю ему, что так делать не надо и желаю доброго утра. В ответ, как обычно, кот что-то бубнит под нос, а может это уже я по привычке пропускаю мимо его недовольные слова. Подойдя ближе, он заглядывает мне через плечо, словно проверяет, что делаю. Отодвигаю его плечом, когда он слишком сильно наваливается, снова легко по привычке, делаю это даже раньше, чем действительно начинает мешать. Повернувшись, пытаюсь поцеловать его в щеку, но вместо этого получается какое-то неуклюжий клевок в губы. Мы стоим и смотрим друг на друга в замешательстве, явно не понимая, что дальше. Словно подростки, которые первый раз случайно это сделали.
- Я скоро закончу, - отвернувшись к плите, переворачиваю очередной блин. Кот не любит заниматься домашними делами, я и не против никогда не был, но все равно зачем-то прошу. – Андрей, можешь сделать пока кофе и накрыть на стол? Тогда успеем вместе позавтракать.

+2

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
[audio]http://pleer.com/tracks/8180348mxjv[/audio]
Мое молчание часто ошибочно принимают за безразличие. Темные круги под глазами - за наркоманию, алкоголизм, недовольство, за что угодно только не за печаль. Проходящие мимо моей жизни люди редко задумываются о том, насколько глупы их умозаключения, а еще они редко задумываются о том, что я ложил хер на их мнение. Не ложил, а даже клал. Что мне совершенно наплевать на их оценочную систему восприятия, что я - это я, и не изменюсь, насколько бы косо они ни глядели на мой слегка сгорбленный силуэт.
Это все от поэзии. Это от долгих лет работы за столом, когда в моем вооружении единственно бумага и ручка, когда мой меч - это моя мысль, и я проливаю чернильную кровь своих идей, наклоняясь над поверхностью и щурясь, как подслеповатая крыса. Я люблю прерывать занятия поэзией для чашки кофе с коньяком, для крепкой сигареты, которую докуриваю каждый раз до самого фильтра, обжигая кончики пальцев. Они слегка пожелтели от долгих лет курения, а сердце все чаще пускается в пляс тогда, когда я просто лежу на диване и смотрю телевизор. Кофеин убьет меня при помощи сердечного приступа. Мне нравится осознавать простые истины: что рано или поздно я умру, что летом трава такая же зеленая в Нью-Йорке, как и в Питере, что мой муж больше меня не любит.
Он делает вид. Повинуясь привычке, он все чаще просто играет нужную роль, чинно целуя меня в щеку, чинно ложась со мной в постель спать вечером. Ложась, но не прикасаясь. Он не ложит, и даже не кладет на меня или в меня хер - и во мне растет возмущение. Во мне растет нежелания поддаваться обстоятельствам, но так же - ему. Противоречивый бунт оканчивается новой сигаретой, новой бутылкой вина и прогулкой с новыми и новыми знакомыми, которые лечат мои настроения. Это не нравится Даниэлу, но.. с некоторых пор меня это мало заботит.
Проснувшись, я не обнаруживаю его рядом.
Еще одно сраное утро, которое так сильно отличается от того, что было между нами раньше. Кое-как одеваясь, я спускаюсь на кухню и сообщаю ему, что нехорошо так уходить утром из постели, даже не обняв меня, не разбудив. Пытаясь начать разговор, я сталкиваюсь со стеной. Стена качает головой и желает доброго утра.
- Pisdec`.. - шепчу под нос я сам себе, зарываясь в волосы пятерней.
На кухне приятно пахнет жаренным. Оно тоже добьет нахрен мое сердце, и я с интересом заглядываю мужу через плечо, чтобы узнать врага в лицо. Русские не прячутся в окопах, ожидая, они прут лоб в лоб. Сладкие блинчики так и шкварчат, брызгая маслом в разные стороны, и Даниэль отпихивает меня плечом. Забота - скажете вы, нежелание чтобы я был рядом - скажу я. Но муж целует меня в губы, дежурно как-то, и я хмурюсь, отходя от него, подавляя желание утереться. Это не то, что было между нами. Повисшая неловкость точит сердце червем, и я закуриваю, выпуская дым в воздух, иду приоткрыть окно. Аромат табака с вишней смешивается со сладким запахом блинов, с лосьоном после бритья, с последним сном, который уходить сквозь окно вместе с дымом.
– Андрей, можешь сделать пока кофе и накрыть на стол? Тогда успеем вместе позавтракать.
- Окей, Lapushok. - отвечаю я мужу, не вынимая изо рта сигареты. Его просьба - не шажок навстречу. Его просьба в рамках добрососедства. С каких пор мы стали хорошими соседями, а не любовниками, ебущимися со страстью в каждом углу?
Разложив тарелки и вилки на столе, я включаю кофеварку.
- Ирландский или обычный? - спрашиваю у Даниэля, уже доставая для себя початую бутылку.
Это не алкоголизм, каждый уважающий себя поэт начинает день с коньяка и заканчивает со шлюхой в обнимку.
Я давно уже перестал себя уважать.
Пока я смешиваю для себя кофе, пытаюсь совладать с демонами. Пытаюсь обуздать прошлое. Пытаюсь что-то сделать с возмущением - никому не нужно испорченное утро, но есть вещи, которые сильнее меня.
- Не жди меня вечером. Не знаю, когда сегодня вернусь. - говорю я ему, ставя в известность перед фактом. У Даниэля нормированный рабочий день, у меня же - жизнь, о которой можно мечтать лишь в самом худшем сне.

+2

4

[audio]http://pleer.com/tracks/7098642GcvB[/audio]
Меня раздражает то, что я перестал чувствовать что-то очень важное.
Омар Хайям, как-то написал: "В любимом человеке нравятся даже недостатки, а в нелюбимом раздражают даже достоинства". Долгие годы все так и было, мне нравилось слушать, как мой муж что-то ворчит на русском, такое милое рычание-мурчание дикого кота, мне нравился запах его сигарет сладковато-вишневый, мне нравилось, что он вечно молодой и вечно пьяный. Я любил и принимал его таким, какой он есть, полностью не отрицая ни единого грамма его существа. Но тогда мы были бесконечно юны и глупы, мы жили в волшебном мире, в котором любая семейная ссора решалась в постели, а проблемы за пределами нашего жилища не стоили ломанного гроша. В то время мы были наивно счастливы в своей безмятежной молодости и утопали во все еще страстной и неугомонной любви.
Меня раздражает то, что я чувствую.
Отношения чем-то похожи на мыльный пузырь. Сначала они такие радужные, легкие, волшебный, а потом пуф, и остаются только мокрые брызги, но и те быстро высыхают. Иногда может повезти и пузырь продержит долго-долго, но чаще все они лопаются еще до того, как ты закончишь их надувать. И тогда оголяется все самое страшное, угловатое и гадкое, что есть в вас. Один французский псевдомудрец сказал, что любовь живет три года, но это не так. Даже эти самые мыльные пузыри могут существовать дольше. Но чем дольше, тем больнее потом падать с высоты несбыточных мечтаний и облаков. Любовь – живет всю жизнь, если ее не задушить голыми руками. Иногда мне хочется это сделать, но потом я смотрю в глаза мужа и желание пропадает само собой.
Меня раздражает запах его сигарет.
Андрей закуривает и мне хочется тут же убежать куда-то подальше. Я и не заметил, когда я перестал выносить этот дурманящий, приторно сладкий вишневый запах табака. Он курил эту марку уже не первый год, но только в последние месяцы меня начало передергивать от этого удушливого запаха. Он открывает окно, и я еле заметно облегченно выдыхаю. Я и сам курильщик, вряд ли мне стоило бы жаловаться о чем-то, к тому же, я не уверен в чем именно дело. В самих сигаретах или в том, что их курит он. Наш мыльный пузырь лопнул, в этом я уже давно перестал сомневаться и теперь я через непонятную призму рассматриваю осколки и брызги, пытаясь понять, что со всем этим теперь делать.
Меня раздражает, когда он называет меня этим странным русским словом.
- Окей, Lapushok? - Он еще не успел закончить говорить это чертово слово, а по моей спине уже пробегают мурашки недовольства. Сколько бы я не бился над его родным языком, я никак не мог его выучить и не мог постичь смысл этого дурного слова: «Lapushok». Андрей всегда уверял меня в том, что это просто милое название для любимого, что-то вроде нашего малыша или милого, но само звучание напрягает. Это слово, оно больше похоже на то, как шипит змея, а не на что-то ласковое. Русские – странные люди.
Меня раздражает, что он называет меня так реже и реже.
С каждым днем он использует это свое слово все реже. Словно спустя десятилетие совместной жизни он решил меня услышать. Верить в это было слишком наивно. Андрей либо воспринимал меня с первого раза, либо делал по-своему и плевать хотел на мое мнение. Не раз мы с ним из-за этого ругались, но все это было в те времена, когда все наши проблемы решались между простыней. Теперь мы не ругаемся, мы становимся все сдержанней и сдержанней по отношению друг к другу, а если и ссоримся, то в конце уходим в разные углы. Кто-то сказал бы, что наши отношения повзрослели. Вранье это все. Наши отношения изменились, но я никак не могу понять в какую сторону и нужно ли с этим что-то делать.
Меня раздражают его шутки про алкоголь.
- Ирландский или обычный? – Андрей спрашивает не то в шутку, не то в серьез. Я давно привык к тому, что мой муж пьет и пьет много, словно поддерживает живым тот стереотип о своей нации, как о самой пьющей. Я только вздыхаю в ответ. Я давно устал слушать подобные шутки и вопросы и не отвечаю на них. Какой смысл, если он и без того знает, что я выберу. Андрей знает о моей работе больше, чем обычный человек из сериалов. И ежу понятно, выходя из дома с пистолетом, пить не стоит, не стоит говорить о том, что это не очень законно. Пусть и всем известно, что в Америке все, что напрямую не запрещено, то разрешено. Но даже оставаясь дома, я никогда не был из тех, кто начинает утро с алкоголя, в отличие от своего благоверного. Иногда, я задумываюсь о том, не пора ли отвести его на встречу или запихнуть в программу. Меня останавливает только то, что обида, которую я этим нанесу мы никогда не сможем преодолеть, даже если я буду прав.
Меня раздражает, что мой муж предпочитает шляться вечерами по барам.
- Не жди меня вечером. Не знаю, когда сегодня вернусь, – Я раскладываю еду и сажусь за стол, еще даже не успев ничего сказать. Андрей снова идет куда-то в клуб, заниматься бог весть чем. На самом деле я знаю, что он будет делать, я представляю прекрасно с кем, но предпочитаю делать вид, что это не так. Я все знаю, но продолжаю играть в страуса, зарывая свою голову поглубже в работу. Мне так проще.
- Жаль, я думал мы могли бы сходить вечером на показ одного из фильмов. Недавно стартовал какой-то кинофестиваль, - пожимаю плечами, поливая и без того сладкие блинчики, шоколадным сиропом. Это своеобразная форма медленного самоубийства. От сахара. Рано или поздно мой уже давно стареющий организм должен просто не выдержать этого и отказаться работать. Не худшая смерть, но и не лучший вариант. Я мало слежу за названиями всех этих событий и фестивалей, я наивно думал, что Андрей будет рад выбраться куда-то вместе. Мы уже целую вечность не были на свидании, мы даже в магазин вместе не ходили. Медленно, но верно мы начали превращаться в пару старых педиков, которые по инерции продолжают жить вместе. Мы становились теми, которых так рьяно высмеивали совсем недавно и уверяли друг друга, что никогда такими не будем. Время похоже решило расставить все на свои места или это просто самая хреновая из ироний, какая только могла с нами случиться. – Я слышал будет специальный показ Крестного отца. Но если ты занят, то мы всегда можем сходить куда-то в другой раз.

+1

5

Как оказалось, жизнь влюбленных - это не сраный клубничный коктейль в тридцатиградусную жару. Признаться честно, когда я был молодым, именно так я себе все и представлял: уютный домик, вечера перед камином, массаж ног и долгий утренний минет наудачу, быть может, маленькая псина, которая бы слюнявила моему мужику ноги, и мы бы умилялись, писаясь от счастья, от такого обоюдного счастья от того, что проживаем новый божий день плечом к плечу. Сейчас мне стыдно просматривать старые стихи, древние дневники, на страницы которых я беспощадно выливал бессмысленный сироп, слишком влюбленный, чтобы понять очевидное, слишком наивный, как раз такой, чтоб до конца жизни верить в иллюзию. Слава небесам, не сложилось.
Вообще не сложилось.
Сложилось на деле мало что.
В погоне за утраченной молодостью, мне хочется закричать, что я не так все хотел, не так планировал. Но зачем этот обман? Все именно так и было: сбежать в Америку, влюбиться, выйти замуж. Жить чувствами, бежать на край света за человеком, от которого сердце так просто падает то ли в желудок, то ли в самые пятки.. Мечта если не любого, так-таки каждого. Разбивать ему вареные яйца на завтрак, встречать после работы, чтобы прогуляться за руку по парку. Романтика. Водопады вдохновения. Завуалированно писать стихи про его хуй, валясь на семейном ложе, не веря в свое счастье. В свою свободу, в возможность любить и быть любимым. Первый год от этого кружится голова. На третий - еще ощущается дрожь в коленках. Но дальше - извините.
Любовь живет три года. Мы знакомы уже больше десяти. Наша любовь должна была погибнуть, когда в Мавритании произошел военный переворот, но этого не произошло. По странному стечению обстоятельств мы с Даниэлем все еще были вместе, благодаря какому-то чуду - взаимно влюбленно. Он знал обо всех моих дурных привычках, страсти к алкоголю, частушкам и сексуальным провокациям, я знал, какой пастой он привык чистить зубы. Я наизусть помнил, как он одевается на работу, как тщательно проверяет оружие, как внимательно следит за выглаженностью рубашек. Его тяжелая и очень ответственная работа всегда заставляла меня со смутными смешками вспоминать советские учебники для домохозяек, в которых было сказано, что нельзя говорить с мужем после работы, прежде чем он не отужинает и не прочтет газету, а идеальным было бы, к его приходу, повязать в волосы бант. Я откровенно хохотал, представляя себя в таком наряде. Однажды я так и сделал - и не сказал бы что Даниэль был удивлен моей примитивной русской выходке; меньше, чем за год он уже знал меня, как облупленного, что уж говорить о большем сроке.
Между нами было так много лет. Так много мыслей, диалогов, ссор, примирений, слез, смеха.
Осточертело.
Меня воротит.

Меня раздражает его игра в доброту. Эдакий хороший полицейский, который решил задобрить Андрюшу старым фильмом, одним из его любимых, насыпать сахара в сахарницу, выдавить больше майонеза в оливье, не ругаться на запах крепких вишневых сигарет, лишь бы Андрюша проводил вечера дома и медленно врастал жопой в диван, превращаясь в унылую семейную развалину, и не бесился. О нет! Меня раздражает это еще больше. Его вид, его тон, его нежелание видеть то, что вижу я. Это обрыв! И мы стоим на самом краю, тупо глядя в пропасть! Ожидая, кто кого толкнет в спину и как скоро! Алкоголь бы помог мне заглушить ярость, но я трезв, как малосольный огурчик, а потому мои нервы рвутся со скоростью три километра в секунду.
- Не дави на меня! - кричу я на него, хотя на лице Даниэля не дрогнул и один мускул. Он методично, меланхолично жует свой завтрак, насыщаясь витаминами и углеводами, чтобы продуктивно провести этот рабочий день. Он даже это делает мне назло. С каких пор мой муж мне - как тряпка для быка? - Я же сказал, что я занят, Господи! Я был занят позавчера, вчера и буду занят сегодня!
Я вскакиваю из-за стола, едва не пролив кофе. Мне нужно подышать воздухом и покурить. Нужно сбежать подальше отсюда, невыносимо находиться в этом доме. Кольцо так больно сжимает безымянный палец, и мне хочется содрать его, швырнуть Даниэлю в лицо, потребовать избавить от стыда, агрессии и разочарования!
Я любил его.
Должно быть, до сих пор люблю.
[float=left]http://i89.fastpic.ru/big/2017/0812/d1/d939c624d981d785eefe36a380a992d1.gif[/float]Но рядом быть невыносимо. Я раскаляюсь, как тульский самовар, я крошусь, как тульский пряник, разваливаюсь на куски.
Взбегая вверх по лестнице в спальню, я наклоняюсь вниз, видя его макушку.
- Эй! У меня идея! Специально для тебя только что придумал! Можешь вернуться домой, включить "Крестного отца" и подрочить, представляя, что это я тебе наяриваю! А? Как тебе? Как в старые добрые, ты даже разницы не заметишь, tvoyu mat`! Дарю!
С грохотом я захлопываю дверь, чувствуя, как бешено колотится сердце.
Что он мне сделал?
Под кроватью лежит бутылка джина, и я хватаю ее, жадно отпивая из горлышка. Должно стать легче, должно немного отпустить. Я чувствую, как задыхаюсь от слез и обиды; что с нами не так?

+2

6

Больно. Больно видеть, как в нем нарастает негодование.
От простого предложения провести время вместе, от вздоха облегчения, когда он открыл окно, Андрей начинает злиться. Я вижу первые признаки его состояния в его глазах, в пальцах, которые начинают беспорядочно и тихо ударять по столешнице, в чуть дрожащей нижней губе. Я умею узнавать, что он чувствует, но даже спустя столько лет я не умею предотвращать это. А может быть я когда-то успел разучиться. Своими словами, я не хотел его задеть, я пытался сделать лучше, но получилось, как всегда. Я смотрю в тарелку, потому что видеть его состояние невыносимо больно. Блинчики проще, медленно нарезать их на мелкие кусочки, жевать, глотать – это просто, это понятно. Мне не надо задумываться или что-то чувствовать. Незамысловатые механические действия. Раньше, все было иначе. Я мог забыть позавтракать с утра, потому что Андрей провоцировал и утаскивал обратно в кровать, а бывало и не выпускал из нее до последнего момента. Я не противился. Я всегда проигрывал в этой глупой игре, которую мы вели годами, а потом вдруг перестали.
Больно. Больно слышать, как он кричит, заходясь в истерике.
Его слова ранят, а я еще больше сосредотачиваюсь на еде. Я не позволю ему получить наслаждение, узнать насколько сильно меня все это задевает. Задевает, что он всегда занят именно для меня. Когда это началось? Почему? Я всегда откладывал дела, ради него, но если говорить честно, то и я уже давно оставался как можно дольше на работе, чтобы не идти домой. Я игнорировал иногда его просьбы прийти по раньше, ссылая на не всегда существующие завалы. Что с нами стало? Ответа у меня не было. Андрей, резко вскочил из-за стола, почти разлив свое и мое кофе. Я поднял на него глаза, такого я не ожидал. Сегодняшнее недовольство выходило за рамки привычных. Обычно он огрызался, что занят и точно также, как и я сам закрывался в чем-то своем.
Больно. Больно видеть ненависть в его глазах.
Мой муж меня не переносит, не терпит, ненавидит. Иногда я задумываюсь о том, почему мы все еще вместе, что нас держит, но сделать первый шаг не могу. Без него ничего уже давно не имеет смысла, без него я вряд ли смогу даже банально дышать. Он смотрит на меня озлоблено, словно хочет что-то сделать, но не может. Я вижу на его руке обручальное кольцо, такое же есть и у меня, но я свое не ношу. Всегда убеждал себя в том, что это для всеобщего блага. Никто не хочет знать о том, что работает с геем, никто не хочет решать проблемы, связанные с этим. Я точно. Я не хочу отвечать на неудобные вопросы, не хочу объяснять другим простые истины. Мне так проще, возможно это эгоистично, но кажется никогда не было серьезной проблемой для нас. Я не стесняюсь своего мужа, я не люблю им делить.
Больно. Больно слышать, как он захлопывает дверь.
Андрей сбегает наверх, в спальню, с оглушительным грохотом закрывая дверь, бросая напоследок новые жестокие слова. Я вздрагиваю от этого. Как странно. Я без страха бросаюсь под пули, не вздрагиваю, когда слышу выстрелы, но этот звук, он страшнее любого другого. Я медленно выдыхаю, закрыв глаза и считаю до пяти, пытаясь дать и себе, и ему время перевести дух. Можем ли мы успокоиться и вернуться к тому, что было раньше? Убрав со стола, я подошел к двери и хотел постучать, но вместо этого отпустил занесенную руку.
Больно. Больно знать, что ты ничего не можешь исправить.
- Андрей… - я тихо зову его по имени, прикладывая лоб к прохладной двери. Я должен был бы что-то сказать, но слова все сворачиваются в непонятный комок в горле и выдавить из себя ничего не получается. В голове играет одна из тех русских песенок, что так любит ставить Андрей, когда ему грустно. Я ничего не понимал, но муж всегда уверял меня в том, что она очень грустная и трагичная, а меня больше волновало почему девушку зовут Макс. Русские странные люди, не поддающиеся моему пониманию. Так и не собравшись с силами хоть что-то сказать, хоть что-то я отхожу на пару шагов. – Я буду поздно, мне надо написать отчеты.
Очередная ложь, стыдливое прикрытие работой, лишь бы не решать все накопившиеся дома проблемы. Я ухожу быстро, почти выбегаю из дома, чтобы он не успел что-то сказать следом, чтобы не успел остановить. Нам нужно время. Нам нужны силы. Нам нужно побыть вдалеке друг от друга какое-то время, иначе окажемся на диване у мозгоправа, который расскажет нам, как правильно жить вместе.

+2

7

Что с нами не так? Что произошло в созданном нами космосе, временном отрезке, который берет начало в день нашей первой, пьяной встречи и приходит к окончанию здесь и сейчас, когда я в спальне, напиваюсь с самого утра, чувствуя острую жалость к себе и этим отношениям, которые рассыпаются на глазах, а мой муж находится вне нашей комнаты, сообщая, что вернется поздно, на первое место поставив (в очередной раз) работу? В работе ли дело? Каким был тот момент, когда любовь дала такую глубокую трещину?
Даниэль сбегает - я слышу его торопливые шаги; это азбука Морзе, он говорит мне о том, что не знает, что делать в нашей ситуации, а потому выбирает капитуляцию как единственно верное решение. Но таким образом война не закончится: мы зашли слишком далеко, сожгли слишком много городов, разрушили деревень, уничтожили мосты. Ты впускаешь человека в свой океан, а он убивает твоих китов. И они умирают. В агонии. Никто не обещал, что будет просто.
Каждый день мой муж сталкивается с грабителями, жестокими убийцами, маньяками, террористами, каждый день я сталкиваюсь с мыслями о самоубийстве, слабости и боли. И даже вопреки этому неведомая сила отбрасывает нас в разные стороны, словно между нами течение, пройти сквозь которое невозможно, а ведь должно быть наоборот - неприятности объединяют, смерть подталкивает людей к объединению, пробуждает необходимость защищать. И в руках Даниэля я никогда не боялся ни боли, ни страданий. Типичные американские проблемы отходили на второй план, ведь со мной рядом всегда был мужчина, которому не страшно было доверить свою жизнь. Свое трусливое тело и не менее слабохарактерную душу. В России принято говорить "как за каменной стеной"; именно так я чувствовал себя, живя с Даниэлем. Он всегда был образцом заботы и нежности. Не говоря слишком много слов о любви, он выражал ее своими поступками. Так бесстрашно подставлялся колючкам и шипам, свойственным моему темпераменту, спускал все с рук, словно не видел проблем в таком вот моем отношении. Быть может, это в нем дело?
Сделав еще несколько глотков джина, я несмело высовываюсь наружу. В квартире как будто холодно, так и веет сибирскими сквозняками, и я поеживаюсь, переступая босыми ступнями по серому ворсу ковра. Мы купили его в пресловутой Икее, хотя я настаивал на более радикальных цветах: красном, зеленом или, быть может, фиолетовом. Но уступил; тогда я еще умел идти на уступки. А теперь разучился. И сейчас, с подростковым безрассудством, мне хочется рубануть с плеча: собрать все вещи и сбежать на другой край света, как бежал когда-то из Ленинграда, лишь бы спасти свою душу или погубить ее окончательно, либо же спуститься в подвал, найти веревку покрепче и повеситься прямо здесь, спрыгнув со второго этажа. Но вряд ли это понравится Даниэлю. Он видел много моих слабостей, но не в моем характере висеть перед ним мертвым, не имея возможности ни защититься, ни напасть.
Еще какое-то время я бесцельно бродил по дому, цепляясь взглядом за общие вещи, пропитанные дымом наших сигарет и воспоминаниями прошлого, как призраками. Эта ностальгическая субстанция расшатывала нервы покрепче бессонницы и энергетиков, и я обнаружил себя с остервенением грызущим пальцы на руках. Неровные ногти царапали эмаль на зубах. Точно так же они царапали кожу Даниэля, когда мы отчаянно трахались после очередной ссоры, ведь я всегда был нервным, порывистым и жадным. Я любил оставлять на нем свои следы. Опознавательные знаки, притяжательные символы. Это всегда казалось романтичным. Как и писать ему послания на русском мелким почерком. Как плевать в его кофе и ехидно улыбаться по утрам. Как мастурбировать на его грязное белье, дожидаясь с работы и отправляя видеозаписи по вайберу. В нашем космосе так много того, что другие посчитали бы больным и неправильным.
http://i100.fastpic.ru/big/2018/0106/c0/9d441da04ddeed6156e3ebe6e65737c0.gif
Есть что-то неприятное в общественном транспорте: спускаясь в подземку или садясь на автобус, ощущаешь себя обыкновенным человеком. Поджимаешь губы и варишься в кипящем бульоне из собственных переживаний, неприязней и ассоциаций родом из детства, тяжелых событиях прошлого дня. Глядя на блеск весеннего солнца на подмерзшем, заляпанном грязью, окне, я вспоминал бабушку и путешествия на трамвае: от площади Ленина через Неву, дальше по Литейному проспекту и направо - на Садовую, громыхая по рельсам-рельсам, шпалам-шпалам, чувствуя как выпадает молочный зуб и стесняясь сообщить об этом бабушке. Тогда светило очень похожее солнце. Но теперь я смотрю на него по-новому.
Выйдя на автобусной остановке недалеко от здания, в котором находится офис ФБР, где работает Даниэль, я немного медлю. Не совсем понимая, чего же я хочу и что намерен сделать, я закуриваю, потому что желаю оттянуть время. Момент истины. Я никогда еще не приезжал к мужу на работу - его коллеги в глаза меня не видели, они даже не подозревают, что Даниэль замужем. Или женат. Сложно выяснить в нашем положении, но факт остается фактом: у него есть я, а я мужик. Стеснение ли? Боязнь быть непонятым? Я никогда не крутил ему мозги по этому поводу - нет, так нет, у меня тоже бывали свои секреты. И теперь я стою перед зданием, готовый нарушить святая святых наших негласных правил, а именно: не лезть туда, куда не просят. Но ситуация требовала крайних мер. Я хотел разобраться. Выяснить все до конца. Поставить точку, если это нужно. Потому что дальше так продолжаться не могло, а подвешенное состояние убивало хуже выстрела из двухстволки.
- Добрый день. Мне нужен агент Даниэль Мур. - сообщил я дежурному полицейскому и принялся переминаться с ноги на ногу, с пятки на носок и обратно. Вокруг сновали люди, звонили телефоны, слишком громко тикали часы. Мой акцент выдавал не местного, а режущий, дерганный взгляд закрадывал в чистую душу полицейского сомнения насчет моей совести или клановой принадлежности: в Нью-Йорке не любили русских, в Нью-Йорке знали о русской мафии.
- И кто его спрашивает? - настороженно подняв трубку, но не набрав номер, поинтересовался коп.
- Брат из Канады. Андрей. Он знает. - рвано отозвался я, понимая, что мы не очень-то похожи. И имя мое не очень-то Канадское. Но какое, нахрен, ему до этого дело?! Я начинал нервничать пуще прежнего, и лишь немного успокоился, когда дежурный все же вызвонил Даниэля.
Вот теперь точно наступал момент истины. Закатить скандал в отделении? Кинуться к нему при всех, выражая бурные эмоции? А вместо бега крови в ушах стоял грохот трамвайных колес, которые несли меня через мост Лейтенанта Шмидта на Васильевский остров.

+2

8

Офис всегда был местом свободным от семейных проблем. Я каким-то чудом умудрялся отключать все свои переживания, оставлять их на улице, за дверью. А Андрей… Андрей здесь просто никогда не был, большинство даже не догадывались о его существовании. Точно знали только непосредственное начальство, отдел кадров и мой напарница Гейл, но даже с ней мы никогда не говорили о личных проблемах, разве что обменивались какими-то бессмысленными историями и уточняли, как у кого дела. Я не задавал вопросов, когда она приходила на работу с опухшими от слез глазами. Она не задает вопросов, когда я прихожу на работу после очередной ссоры. Вся наша поддержка начиналась и заканчивалась в стаканчике с кофе, который покупает тот, кто приходит в офис первым. Я лишь кивнул в ответ, на привычный утренний жест и сел за свой стол.
Сосредоточиться на делах никак не получалось. Мысли разбегались в разные стороны, едва пытался заставить себя в очередной раз перечитать дело, снова и снова возвращаясь к утреннему разговору. Мог ли я что-то сделать по-другому? Был ли у нас все еще шанс? Выдохнув, я закрыл глаза и откинулся в кресле. Когда-то я не мог работать из-за того, что не высыпался, но я был счастлив и остальное не имело значения. Коллеги посмеивались, но не давали совсем свалиться со скользкой дорожки. Резкий и противный звонок телефона, вырвал меня из своих размышлений о прошлом и настоящем. Гадать о будущем даже в такие моменты я боялся. Возможно, потому что уже тогда знал, что у всего этого есть только один вариант развития событий и он мне не нравился.
- Да? – легкое раздражение на звонок дежурного моментально сменилось паникой. Андрей приехал ко мне на работу. У нас с ним всегда был негласный договор, что моя работа никогда не обсуждается, он никогда даже близко не походит к моим коллегам, исключением была только моя напарница. Мне было так проще защитить нас, его и себя от всех возможных последствий новостей о наличии у меня мужа. И вот мой законный супруг решил спустя двенадцать лет, нарушить это правило. Сердце ушло куда-то в пятки и отдавалось оттуда глухими нервными, неровными ударами. Закрыв глаза, я пообещал скоро спуститься и резко встав, ничего никому не объясняя поспешил к Андрею. Черт, без разницы уже кто и что подумает, особенно если муж приехал продолжить начавшийся утром скандал.
Заметив Андрея, я едва заметно улыбнулся ему и похлопав по плечу спешно начал уводить его подальше от здания, не давая ни малейшей возможности устроить сцену. Я понимал, какой разговор нас ждет впереди и посвящать все отделение Нью Йорка ФБР в его подробности точно не собирался. Я и сам не хотел в нем принимать участие, но выбора у меня не было. Пытаться прятаться или убегать от мужа здесь было не столько странно, сколько глупо. К тому моменту я совершил уже достаточное количество трусливых поступков за одно утро.
Я кивнул знакомой официантке местной дешевой забегаловки, где редко бывает кто-то из моих знакомых. Хоть тут и кормили довольно вкусно, чаще всего все использовали это заведение для встреч со своими контактами. Не приметная, стандартная придорожная кафешка, коих раскидано миллионы по всей карта соединенный штатов. Вряд ли хоть кто-то мог сказать точное количество подобных мест, все они были тихие и укромные, а это именно то, что нам и было нужно. Налив нам по чашке кофе, Молли покачивая бедрами удалилась от нас, она всегда знала, когда стоит остаться, поболтать, и попытаться уговорить на лишний кусок пирога, а когда надо просто оставить посетителей в покое. Удивительный талант.
- Я знаю, о чем ты хочешь поговорить, - лучшая защита – это нападение. Не помню, кто это сказал, но другой стратегии у меня все равно не было. Я совершенно не был ко всему этому готов. Андрей приехал попросить развода. Все это время я боялся признаться в том, что муж мне изменяет. Я не догадывался, я знал. Фотографии в соцсетях с другими парнями, их номера в телефоне и постоянные гулянки Андрея – я слишком много лет работал в силовых структурах, чтобы не знать, что эти звезды всегда сходятся в одно место. Я отметал от себя эти мысли просто потому, что знал - не смогу его простить. Не смогу продолжать делать вид, что у нас все еще есть шанс. Я любил и люблю своего мужа, но я и сам не был идеалом и скорее всего сам виноват во всем, что случилось. С трудом совладав с руками, я вытащил из пачки сигарету и только с третьей попытки смог ее прикурить. Я нервничал так, что у меня тряслись не только руки, но и коленки. Я понятия не имел, что делать дальше, как быть дальше. Все что я знал – я должен его отпустить, раз он этого хочет. – Дом твой, сбережения поделим пополам, я заберу только машину. Она была моей мамы, сам понимаешь. Все остальное, все что хочешь – твое. Ответь мне только на один вопрос: кто он? Кто из всех тех парней, с которыми ты проводишь так много времени оказался тем самым? Я имею право это знать.
Сизая пелена дыма ненадолго появляется, между нами, словно та самая стена, через которую мы так и не смогли пробиться друг к другу. Я сам не знаю, зачем задаю этот вопрос. Словно это что-то могло изменить. Но так у всего этого появятся хоть какие-то очертания. Отвернувшись к окну, я жду ответа на свой вопрос. А там на улице по своим делам спешат десятки людей, им даже невдомек, что здесь в этой чертовой забегаловки, куда я вряд ли еще когда-то вернусь, рушился мой мир.

+1

9

Я никогда не собирался делать его несчастным. Несчастье – грех, который был мне чужд, ведь я всегда вел относительно распутную, гедонистическую жизнь, всячески отметая сомнения или печаль, я был решителен в своих порывах и никогда ни о чем не жалел. Зачем вообще ввязываться в авантюру под названием «жизнь», если не собираешься наслаждаться и рисковать? Когда мы познакомились с Дэниелем, мы оба были совершенно разными, далекими друг от друга людьми: он занимался тем, чем занимаются самые обыкновенные копы – ездил по городу, патрулировал участок, привозил нарушителей, писал протоколы, я же, сбежав в Америку, почувствовал вкус новой, свободной от условностей и запретов жизни, прожигал дни, не задумываясь о последствиях. До сих пор не понимаю, что дернуло тогда Дэни прислушаться к моему пьяному бреду и, более того, забрать к себе домой – и не на одну ночь. Наш первый секс был порывистым, в чем-то болезненным; я оставил на его шее следы от своих зубов, он понимал меня, не зная русского. Дэниель был наивен и впустил меня не только в свою квартиру. Не влюбись я в него тогда, обманул бы. Обокрал, вынес из его дома все и замел следы, да так, что и в Бруклине не сыщешь. Я всегда знал, что красив и обаятелен, а еще умел этим пользоваться, но так и не смог воспользоваться его радушием и привязанностью. Сам, к удивлению, привязался. И, вопреки нашим ссорам, привязан до сих пор.
И вот теперь мы сидим в дешевой забегаловке, глаза в глаза, словно на краю самого высокого обрыва. Я никогда не думал, что мы поженимся. А после – не думал, что разведемся.
Хотел ли я этого?
- Я знаю, о чем ты хочешь поговорить. – заявил Даниэль с максимальной уверенностью в голосе, пытаясь выудить сигарету из пачки. Выгнув бровь, я наблюдал за ним, совершенно не зная, за чем же я все-таки приехал и о чем хотел поговорить. Спонтанное решение поставило меня в самый тупой тупик, когда я увидел, как Дэниель спустился ко мне и быстро увел прочь от офиса, где работал. Как будто опасался, что я устрою сцену. Как будто не чувствовал поникших плеч и полного отказа от сопротивления.
Не успел я задать вопрос, что же такого он знает, как муж продолжил, окончательно выбив меня из колеи.
Дэниель говорил о разводе. С абсолютно трезвым расчетом, словно по пути на работу успел разложить все по чертовым полочкам и принять все окончательные решения. Если так, этот разговор бы состоялся не сейчас, но этим вечером? А ведь все казалось не так плачевно, когда я добирался сюда на автобусе. В сердце теплилась надежда, которая была теперь растоптана холодными словами Дэниеля. Более того, он считал, что я изменяю! Ему!
http://i105.fastpic.ru/big/2018/0415/fa/200143630a40033cd1a8c2c0970631fa.gif
[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/dexebog/vog_beats_-_%D1%82%D0%B0%D0%BA_%D0%B1%D1%83%D0%B4%D0%B5%D1%82_%D0%BB%D1%83%D1%87%D1%88%D0%B5_%D0%BD%D0%B0%D0%BC_%D0%BE%D0%B1%D0%BE%D0%B8%D0%BC.mp3|[/mymp3]

Приоткрыв рот, я только и смог, что покачать головой. Не думал, что может быть так больно. Что внутри живота, вместо привычного пляса весенних бабочек, может быть так отчаянно пусто. Я летел вниз так быстро, как не летят ни птицы, ни камни. Я готов был удариться о скалы.
- Ti shto, ebobo? – только и сумел выдавить, ощущая, как к глазам подступают слезы.
Я никогда не собирался делать ему больно.
В наших отношениях не все всегда было гладко. Выстраивая брак кирпичик за кирпичиком, мы то и дело выбирали слишком хрупкие кирпичи, неправильный цемент, мы обижали друг друга, а затем мирились. За то время, что мы вместе, Дэниель потерял обоих родителей, но все это время я был рядом. За это время я был на пике депрессии, не чувствуя ни вкуса жизни, ни желания к ней, но он не оставлял меня, вопреки работе и проблемам, которые брал на себя. Взваливал на плечи, оберегая. Именно с ним я узнал, что это такое – быть за каменной стеной. Иногда я уходил, чтобы не делать ему больно. Чтобы он не видел меня, такого неприглядного, такого неприятного в пьяном, бессмысленном угаре. Его не было в нашей семейной жизни. Один раз я пришел к нему, печальный, обдолбанный и соскучившийся; наверное, после этого все и начало катиться на дно. Я уходил развеяться, чтобы вернуться в семейную жизнь, полный новых впечатлений. А он все это время считал, что я изменяю. Что предаю его, так беззастенчиво и вульгарно. Пока я развлекался, он умирал, не в силах совладать с моим нравом, которому в итоге подчинился. «Это ведь Андрей, он ведь русский». Как приговор.
Я тяжело сглотнул и вперился глазами в свои руки. Кончики пальцев подрагивали. 
- Я сюда не за разводом приехал. – сказал я уже тише, так тихо, что звон посуды, шум готовящейся еды, музыка забегаловки и чужие разговоры едва пропустили мои слова через толстый слой постороннего шума, разделяющего нас с Дэниелем. – Я сам не знаю, за чем я приехал. Поговорить, объясниться. Но.. Не разводиться с тобой.
Я почувствовал, как на мою ладонь упала горячая капля. Взмахнул головой и быстро смахнул слезы с глаз. Не хватало только делать это здесь и сейчас. Дэниель редко видел, как я плачу – рутинное занятие, которому я привык предаваться наедине. Это казалось чем-то постыдным, и потому все держалось внутри, в душе или сердце, из распаханной раны в котором теперь хлестало, как из раскуроченной сонной артерии. Кровь, кровь повсюду! Если это продолжится, все кафе захлебнется этой горячей, пульсирующей кровью!
Нервно улыбнувшись, я поднял на Дэниеля взгляд.
- Я никогда тебе не изменял, придурок. Да, я часто сбегал от тебя, от нас, от всего нашего. Но я делал это, чтобы возвращаться к тебе. Я не трахался с другими. Как ты мог так думать?.. – я  закусил губу, до боли, прокусывая кожу и тут же зализывая рану, я делал себе физически больно, чтобы немного отвлечься от внутреннего хаоса. – Между нами слишком много общих лет, и иногда я уставал. От тебя. И от себя тоже. Но это не значит, что я тебя не любил. Или что.. не люблю. Черт.. – я спрятался в собственных ладонях, терпя всевозможные кораблекрушения. – Я все еще люблю тебя, поэтому я здесь. Мне не нужен дом, если там нет тебя. Неужели это так тяжело понять? Я проблемный. Проблемный, ясно? Но это был твой выбор! И нечего теперь обвинять в этом меня! Но я все еще хочу быть с тобой. Ясно тебе или нет?
Отняв ладони от лица, я с вызовом посмотрел на супруга. Должно быть, глаза были красными, тяжелыми от уже пролитых и еще не отпущенных на волю эмоций слез.
Я не знал, что делать со своей жизнью, если Дэниель действительно решил развестись. Я не умел жить без него.

+2

10

Наш задний двор утопал в цветах. Никогда их особо не любил, но Андрей хотел, чтобы все было как в кино, а я старался лишний раз с ним не спорить и идти везде, где только мог на уступки. Конечно, если бы я его не сдерживал, то свадьба у нас была бы на пару тысяч человек и в отеле Плаза, так что я вполне мог пережить густой, почти осязаемый аромат каких-то супер редких лилий, что обязательно должны были принести нам удачу в совместной жизни, крепкую семью и усилить наше либидо. Вот нашего последнего я верил с трудом, мне от этого запаха хотелось скорее обниматься с белым другом, чем что-то другое. А может быть это было просто нервным.
Я помню, как нервничал и постоянно оглядывался по сторонам, а участливая Гейл пару раз пыталась удавить меня собственным галстуком прикрываясь тем, что поправляет ее. Я так переживал и чего-то боялся, что даже прокусил себе губу до крови и мне пришлось срочно менять рубашку, а другой белой не оказалось и мне пришлось надевать черную. Андрей то смеялся, то дул губы из-за этого, но я почему-то знал, что он был счастлив. Я и сам был тогда несмотря ни на что счастлив и, казалось, уже ничего не сможет встать между нами.
Я смотрел ему в глаза и обещал всегда любить, всегда быть рядом в горести и радостях, в болезни и в здравии. Я стоял перед всеми нашими друзьями, и не только общими, большая часть гостей все же были друзьями моего очень общительного супруга, но я перед ними всеми клялся, что сделаю Андрея счастливым. И вот спустя всего пять лет, я стоял на перепутье. Чтобы выполнить одно обещание, я должен был нарушить другое. Все эти годы я любил Андрея всем сердцем и душой, но этого было недостаточно. Мой открытый, экспрессивный муж нуждался в ком-то таком же страстном, как и он сам, а я всегда был слишком замкнут в себе. Я не умел и не умею говорить о своих чувствах, никогда не понимал в этом смысла, ведь мои поступки важнее, чем пустая болтовня. Мне нравилось проводить тихие вечера с ним вдвоем, а ему всегда нужна была толпа, ему нужно было быть в центре внимания и не только моего. Я хотел, чтобы мой муж был только моим, а он как истинный кот гулял исключительно сам по себе.
Я не был тем, кто может сделать Андрея счастливым и с каждым годом наших отношений это становилось все более болезненно заметно. Была в этом какая-то особенная ирония, что мы шли к браку дольше, чем к разводу, но последний казался неизбежным. Все чего я хотел – это что бы мой муж снова сиял, чтобы рядом с ним был тот, кто заставит его просыпаться каждое утро с улыбкой. Все чего добился я – так это слез, которые он от меня все время пытался прятать, даже сейчас сидя напротив меня в этой дешевой забегаловки. Я кусал нижнюю губу и курил, надеясь, что Андрей не замечает, как дрожат мои руки. Последнее, что я хотел, чтобы он запомнил меня жалким, никчёмным и просто трусом.
- Ti shto, ebobo? – Все эти годы я в тайне пытался выучить его язык и терпел неудачу за неудачей. Русский едва ли укладывался у меня в голове, но сейчас сам не знаю как, но кажется я его понял. А может дело было не в языке, а в том, как Андрей это сказал. Он говорил тихо, сдавленно, словно превозмогал себя. Я аж вздрогнул, но все еще упорно пытался смотреть в окно, потому что знал, что стоит мне на него посмотреть и я заплачу. Я не позволил ему видеть моих слез даже после смерти матери, ведь я почему-то считал, что должен выглядеть в глазах мужа непобедимым супергероем всегда храбрым, сильным и не позволяющим слезам появляться даже из-за сильно ветра. Меня с детства учили держать все в себе и не показывать другим ни своих слабостей, ни своих радостей. Хрен знает, почему отец считал, что вырастить нас с братом больше похожими на роботов было правильным решением, но я в итоге даже не знал, как это все правильно делать.
- Но я все еще хочу быть с тобой. Ясно тебе или нет? – я вздрагиваю от каждого сказанного им слова, потому что чувствую его боль все больше и больше. Когда я только мог причинить ее в таком количестве. У меня не было хорошего примера перед глазами, но я все равно отчаянно пытался быть лучшим мужем из всех, каких я только мог бы быть, но я не смог. Смог стать лучшим для него и пусть за все наши годы у нас не раз были ссоры, в которых были виноваты оба, но в итоге мы сидели друг напротив друга в этой ужасной забегаловки исключительно из-за меня. Я наконец нахожу в себе силы повернуться к нему, а он отнимает от лица руки, и я вижу его красные глаза. Красные от уже выплаканных и еще невыплаканных слез. Красные от всех тех несчастий, случившихся с ним из-за меня.
- Андрей, я ни в чем тебя не обвиняю. Никогда не обвинял, не в серьез по крайней мере, - я сжимаю его ладонь своею и смотрю ему прямо в глаза, не замечая, как бычок начинает обжигать мои пальцы. Я снова перевожу взгляд в этот раз к столешнице, просто потому что на ней проще сконцентрироваться. – Я хочу, чтобы ты был счастлив, чтобы ты летал высоко-высоко, а не падал вместе со мной на дно. Я тот камень, который тащит тебя туда. Я не хочу с тобой разводиться, я не хочу с тобой расставаться. Но я понятия не имею, как сделать тебя счастливым и если я не смог за двенадцать лет…
Я прижимаю его ладонь к своей щеке и смотрю ему в глаза. Я отчаянно не хочу разводиться, без Андрея смысл потеряет не только дом, но вся моя жизнь. Рядом с ним я не просто чувствовал себя чем-то целым, рядом с ним мир совершенно менялся. Но любить значит ставить счастье другого превыше своего, по крайней мере именно этому меня всегда учила моя мама.
- Понимаешь, я л… - простая фраза из трех слов и десяти букв, которую я все так же не могу произнести вслух. Знал бы Андрея сколько раз за все эти годы я пытался, в последний момент говоря что-то еще, знал бы он, как я как дурак тренировался перед зеркалом словно истинный эгоист, но в последний момент все снова и снова шло по известной фигуре. Так и не договорив в очередной раз, я только закрыл глаза и поцеловал ладонь мужа. Мне оставалось только надеяться на то, что он понимал все то, что я не мог ему договорить.

+1

11

Раньше Дани всегда знал, как сделать меня счастливым.
Он умел делать это при помощи своей улыбки, небрежных прикосновений к спине поверх тонкой хлопковой футболки, он касался кончиками пальцев и скользил сверху вниз по позвоночнику и обратно, как по арфе, извлекая и из меня кое-какие звуки. Его действия всегда можно было считать поэтичными, насколько бы грубыми они порой ни бывали: очень продолжительный отрывок времени я готов был простить Даниэлю что угодно – даже дела, которые обычно принято называть уголовно наказуемыми. Впрочем, он никогда не позволял себе чего-то такого; ходил по грани, вынуждал меня просить о большем, о чем-то таком, чего даже я, протрезвев, стыдился, но всегда сдавал назад. Почему? Возможно, боясь ранить меня так сильно, что после он не сможет вымолить прощений. Возможно, не испытывал подобных чувств в ответ, хотя я всегда сомневался в этой теории – каким бы ни пытался быть в своей жизни мой муж, в нем тоже жили жадные бесы. И все же – он не знал, как сделать меня счастливым. Словно все годы, на протяжении которых мы купались в трепетном, поощряемом счастье, это иллюзия, которую я себе выдумал, нанюхавшись кокаина.
Но ведь это не так работало.
Я помню тот момент, когда оказался в его квартире впервые. Потерянный русский в таком большом и чужом городе, я был и для него чужим, более того, крайне опасным дебоширом, которого чудом (исключительно благодаря его же содействию) отпустили на свободу, а не вернули обратно в Россию. Бывают страны, в которых закон важнее политических убежищ. Или я так расслабился. Страна свободы, которая опьянила меня слаще советских конфет с водкой, украденных с новогоднего стола в детстве, оказалась ко мне благосклонна и подарила Даниэля. И, все же оказавшись в его квартире впервые, что-то внутри меня щелкнуло – то и дело, сравнивая квартиры, в которых я прожил долгое детство и юношество, общежитие университета, из которого благополучно вылетел за «морально-подрывную» деятельность, с этим местом, я чувствовал несвойственное тепло. В то первое время мы не испытывали друг к другу любви – только жаркое влечение и секс, который обеспечивал близость другого живого существа. Мне этого не хватало. Даниэлю этого не хватало. Я часто думал, каким же сумасшедшим тогда был мой муж, решившись притащить домой незнакомца и трахать его, как в последний раз.
И даже после первой ночи, после первой недели он не спешил меня выгонять. Наша влюбленность пришла очень неожиданно и даже как-то естественно – я быстро привык к нему и его дому, он быстро смирился с моим сожительством. Он был молодым и, должно быть, в чем-то наивным. Мне же в то время просто хотелось свободы. И отношения с Даниэлем давали мне полный карт-бланш, и этого не смог бы мне обеспечить ни один другой мужчина.
Постепенно я начал замечать в нем особые качества, которые делали Даниэля очаровательным. Более того, эти же качества делали его единственным. Свобода любить его заключалась в крепкой привязанности и тоскливой необходимости этого человека рядом. Я начинал скучать без него. Гуляя днем по городу, я придумывал, что буду рассказывать ему вечером, как окажусь в его руках и что прошепчу на ухо, чтобы отвлечь его от рабочих проблем и переключить на волну «только нашего дома». Его дом стал нашим убежищем.
Он позволял мне многое. Не упрекая, позволял заниматься поэзией, хотя это редко приносило деньги или моральное удовольствие, он не спорил с моим пристрастием к довольно разгульной жизни, ведь я всегда любил шумные вечеринки и людные места, громкую музыку, алкоголь рекой и разнузданное поведение. В прошлом мы всегда находили какой-то компромисс – в один день мы гуляли по Нью-Йорку и веселились, посещая пабы и бары, танцуя под музыку из автомобиля на улице, а в другой день оставались дома, чтобы посмотреть вместе фильм и расслабиться в обществе друг друга. Проблема в том, что мне всегда было мало: музыки, эмоций, алкоголя, секса, вдохновения, шума, крика, деструкции. Я вырос в мире, который всегда был готов к хаосу. Более того, он жаждал этого хаоса. Поэтому мирных дней в нашей жизни становилось меньше, а затем они вовсе исчезли.
Прошло так много времени.
Я сделал сотни, тысячи ошибок, который Дани простил мне, словно он Господь Бог. Иногда это раздражало. Он многое терпел, многое спускал мне с рук. И никогда не прекращал любить и восхищаться, в каком бы эмоциональном состоянии я ни был. И, кажется, стоило бы быть ему благодарным за это. Но Даниэль знал, на ком женился – на эгоистичной русской скотине, которая и в грош его чувства не ставит. И так отвратительно было осознавать это, сидя в столь сером, непримечательном кафетерии и держа его теплую руку своей. Он хотел многое мне сказать, но не мог. Не потому что не разбирался в своих чувствах. Тут не нужно быть гением, чтобы все понимать. Я привык к такой особенности моего мужа. Я понимал его, а потому не требовал громких слов о любви. Ни вначале, ни сейчас. В конце концов, это я из нас поэт.
- Понимаю. – ответил я, чувствуя напряжение во всем своем лице. Мне не хотелось выглядеть жалким, а еще я не хотел заставлять Даниэля чувствовать все то, что роилось внутри моего изъеденного сердца. – Помнишь, я говорил тебе, что больше всего боюсь, что мы превратимся в парочку престарелых педиков? Мне до сих пор страшно. И я пытаюсь бежать от этого, как могу. Но всегда так получается, что мое направление приводит в какой-то тупик. Или в стену из колючей проволоки. И в итоге я всегда возвращаюсь к тебе. Побитый, униженный от своих неудач, я снова приползаю. Потому что куда, как не к тебе? Кому я еще в этом мире нужен?
Погладив щеку супруга большим пальцем, я тяжело сглотнул комок в горле, который так мешал мне дышать. Оказаться бы сейчас так далеко от этого места, как только возможно, прижаться бы к его груди ухом, чтобы расслышать стук сердца, целовать его кожу, чувствуя себя идиотом. Я не привык признавать свою неправоту. Но как же сладко было ошибаться, зная, что все закончится хорошо, что мы снова будем вместе. Я хотел этого, а потому поднялся из-за стола, не отпуская его руки, готовый вести его дальше, украв у всего мира и обязательств.
- Давай уйдем отсюда. Пожалуйста. Нам очень нужно уйти. – попросил я тоном, который не мирился с отказами. Я не мог упустить его сейчас, как не мог и дать вернуться на работу, изнывая от невозможности обнять его при всех. Я мог тысячу раз быть ему братом в глазах общественности, но братьев не обнимают так, как отчаянно хотелось мне.

+2


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » Дым по ветру, погас огонь. ‡эпизод