http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/11825.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель

Алесса · Маргарет

На Манхэттене: ноябрь 2017 года.

Температура от +7°C до +12°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » История вашей жизни ‡флеш


История вашей жизни ‡флеш

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

http://sf.uploads.ru/lNmBK.gif

[audio]http://pleer.com/tracks/8273776CJt0[/audio]

Is your family
Just a memory?

[nick]Dad[/nick][status]hell frozen rain[/status][icon]http://sh.uploads.ru/lXiwI.png[/icon]

+1

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

In your mind's eye lies a memory
Hard to find, blinded by pain

Ты болен, говорит он, и ты не хочешь его слушать. Ты закрываешь уши руками и кричишь, но его голос отдается в твоем сне, в твоей черепной коробке, в твоем подсознании. Ты болен, и я буду тебя лечить, говорит он, истекая кровью, этот изуродованный труп, этот монстр, это чудовище, ты болен, и только я смогу тебя вылечить. Не надо меня лечить, кричишь ты что есть силы, я здоров, уходи, исчезни, верни все как было, ты жмуришь глаза, чтобы не смотреть на этот ужас, но образ отпечатался на твоем жестком диске навечно, эти несколько цветных фотографий и пара строчек, вся информация, которая есть у тебя о твоем биологическом отце. Я здесь потому, что ты хочешь этого, говорит он, приближаясь, я здесь, потому что ты готов. Нет, нет и нет! Да, да и да. Да что я вам всем, блять, сделал, что вам всем, блять, от меня надо, ты кричишь что есть силы и жмуришь глаза до боли, ты отбиваешься локтями от его сгнивших пальцев, ты зовешь на помощь, но через гематоэнцефалический барьер до этих пор не проходил никто, это место было только твое, пустое, холодное ничто, ты уходил сюда, в себя, когда тебе было плохо, когда мир пугал тебя и был жесток, и теперь в твоем убежище завелся вирус, он постучался в двери, а ты открыл, думая, что это Тайлер, с него потоками лавы текла кровь, и он сказал, что заблудился и потому опоздал. Опоздал на тридцать шесть лет? Ты не успел спросить, потому что отвернулся, ты спрашивал у зеркала, у более разумной версии себя, что тебе делать и как поступить, а когда повернулся, он уже шел к тебе, изувеченный мертвец с фотографии, твой второй создатель, с которым ты так и не смирился, потому что вас всегда было двое: ты и твоя потусторонняя мать. Дьявольски, нечеловечески красивая, легенда, древняя богиня, Тиамат, Кали, Хель,  зачавшая не от святого духа, а, например, от собственной злобы, или от бушующего океана, или от бури, или от молнии – но точно не от простого смертного, не от этого – сошедшая с ума и чуть не доведшая до психушки тебя самого. Зеркало, в нем была проблема, и ты ищешь его на ощупь, там может быть второе убежище, потому что твоя крепость рухнула, враг проник в нее, и у тебя почти нет сил защищаться.
Ты болен, говорит он, дай мне помочь тебе, помоги, кричишь ты в стекло, где твой двойник подходит к двери, помоги, кричишь ты, когда он протягивает руку к двери. Отвернись, говорит он, протягивая руки к тебе, смотри на меня, я то, что было на самом деле, я правда, я то, что ты заслужил, не открывай, кричишь ты и бьешь кулаком по тонкой пленке, но она не поддается, звук глухой, ты чувствуешь себя рыбой в аквариуме, куда запустили стаю пираний, не открывай, кричишь и бьешься в стекло, не открывай, но он не слышит и открывает, и на пороге стоит твой отец, и с него льется  кровь, и он говорит: извини, я заблудился и опоздал. Не отворачивайся, кричишь ты и бьешься о стенки аквариума, а его руки уже обнимают тебя, пачкают кровью, оттаскивают от зеркала, не отворачивайся, кричишь ты, пытаясь вырваться, но твой двойник отворачивается и видит тебя, и ты бьешь в последний раз, и стекло рассыпается, и ты падаешь в холодную пустоту, чувствуя, как его скользкие от крови руки не могут тебя удержать.
Ты падаешь. А значит, ты проснешься.

- …навижу тебя!

Ты падаешь.

- Слышить, чертова сука?! Ненавижу тебя!

Падаешь.

- Чтоб ты сдо…

Падаешь…

- Тысячу раз сдохла!

Опять что-то напортачил с таблетками.

***

Сильные руки вынимают тебя из пустоты. Руки сослуживца, вытаскивающего из бойни. Руки брата, вытаскивающие из ледяной воды. Руки отца…
Дыши. Все хорошо. Дыши.
Убери руки, вскидываешься ты, и он поднимает их в жесте «сдаюсь». Ты оглядываешься, воздух сухой и теплый, пол – сухой и теплый. Отец. Сухой и теплый.
Это квартира Эммы. Это твое убежище. Это твои понятия о безопасности. Буря бьет в стекла, но внутри спокойно и уютно. Не страшно. Бушующий мир держит за стенами ее сила.
Я рад, что мы разобрались с твоими представлениями обо мне, говорит он, усаживаясь на диван, теперь ты видишь меня таким, какой я есть. Был, поправляешь ты, отряхиваясь от осколков. Ну хорошо, был, соглашается он, и продолжает: все просто – когда тебе плохо, ты приходишь к своему старику, и тебе становится легче. Мой старик умер, когда я был ребенком, напоминаешь ты ему, поднимаясь с пола. Мой тоже, говорит он. Новорожденное чувство колет кончики твоих пальцев. Ты садишься рядом с ним и смотришь на зашторенные окна.   
Здесь безопасно не потому, что это дом Эммы.       
Когда мне было плохо, я пришел  к твоей матери, говорит он.
Здесь безопасно потому, что рядом папа.

- Куда ты так несешься, я за тобой не успеваю! Господи… Как ты меня достала… Ты меня заебала, тварь, слышишь?! Я тебя уже терпеть не могу!
Она не слышала. Его слова заглушали визг ветра и шум ливня. Она бежала на призрачную надежду, зачем-то захватив его с собой. Он не понимал, откуда у нее столько сил, он не понимал, почему все именно так, а не наоборот. Почему умирает она, так любящая жизнь, и почему живет он, так желающий смерти. 
Все началось в 76-м. Впрочем, нет. Наверное, еще раньше, когда двенадцатилетний Шон, до этого считавший себя бессмертным, впервые столкнулся со словом-табу в их семье. «Смерть» и «последний» не произносились в доме О’Киффов по соображениям суеверности, когда отец уходил в море, а потом обрушились на мать с шестью детьми на руках с почтальоном, принесшим известие о гибели кормильца семьи в каком-то из портов Коста-Рики. Рэй предполагал, что он напился там и грохнулся в воду, а проходивший мимо катер богача размазал его труп по бетонной стенке набережной, и это было похоже на правду, похоже на их доброго усталого старика. Шон не сильно скорбел: за двенадцать лет жизни он видел отца только пять раз, так что сильной привязанности к своему создателю не испытывал от слова совсем. Зато со смертью с ним случилось его личное чудо, ну, так говорила его тетка Мерфи, Лисса, конечно, объясняла это половым созреванием, но какому ребенку не хочется верить в магию: до этого болезненный и слабый Шон, за свои недолгие годы переболевший всем, чем только можно, с триумфом вступил в пубертат и все его хвори смело как по волшебству. В тринадцать Шон в первый раз в жизни выполз из домашнего кокона и пошел в школу, и Лисса, до этого учившая его читать и писать по мере своих сил, наконец-то вздохнула с облегчением.
Школа была странным местом. Оказалось, что дети в тринадцать лет выглядят не так, как он. Оказалось, что они крепче, выше и здоровее, оказалось, что они носятся, как угорелые и уже проявляют интерес к противоположному полу. А вот противоположный пол интереса к Шону не проявлял – так у него появился первый, и, пожалуй, самый сильный комплекс, конфликт со своим телом, стыд, отвращение и прочие составляющие будущего эталонного невротика. К телу добавилось имя; его стали называть Киф, сокращая фамилию, даже учителя баловались этим время от времени. Скажите Шон и представьте себе крепкого и высоко парня, скажите Киф и представьте себе что-то слабое и болезненное, это подходило ему, это подходило их семье, потому что проявляя недюжинный интерес к математике, сопоставляя и анализируя, Киф заметил, что долгая жизнь в их семье – моветон.
Более романтичные родственники придумывали родовые проклятия, одно другого краше, но факты указывали на прозаичное плохое здоровье, передававшееся из поколения в поколение. Сила дурных генов была настолько велика, что вливания новой крови помогали едва ли, лишь родственники со стороны, взятые замуж или женившиеся доживали каким-то чудом до порога в шестьдесят лет – они слыли легендами, их немножко боялись, и не очень любили. Как бабку Трису, например, которой было аж шестьдесят семь, но которая не уставала повторять, что они все просто напросто гнилые внутри, неудивительно, что свои дни она доживала в пыльном одиночестве. Рэй говорил, что О’Киффы берут количеством, а не качеством, и это было смешно, если вы умудрялись каким-то образом смириться с этим и влюбиться в представителя семьи настолько, что вас не пугали столь краткосрочные прогнозы на ваших будущих детей.
Кифа занимали эти истории, они были притчей во языцех, их правда было много, и поэтому после смерти отца они не стали бедствовать, переехали к родне в Белфаст, собирали с миру по нитке помощь, тем более Рэю уже было двадцать шесть, у него была хорошая работа и заработок, двадцатитрехлетняя Лисса преподавала на дому таким же болезненным малышам, каким был Киф, двадцатилетний Имон помогал дома матери с детьми и делал всякие невероятные штуки из дерева, начиная от табуреток, заканчивая погремушками и тончайшей работы шкатулками, так что они не бедствовали. И когда мать начала сдавать и тихо умирать от того, что с ней сделали шестеро детей и тот уровень медицины, они не печалились, как любое большое и шумное семейство. Киф никогда не жаловался на свое детство в том смысле, в каком это принято у широкой общественности. Только потом, эта забота и опека дали о себе знать, когда он переехал в штаты и стал жить один, поняв, что мало что умеет, что практически неспособен ни на что, он спросил у мира: как так? И мир промолчал в ответ, потому что у него было много других просьб и проблем, у мира была война, у мира гибли от голода дети, мир боролся с преступностью и атомной угрозой, так что да, вопросы Кифа остались без ответа. Скорее их начали задавать его заботливые родственники: на что ты жалуешься, займись делом, прекрати ныть.
Его жизнью начало править черное и всепоглощающее отчаяние, оно настраивало его биоритмы и расстраивало тех из родни и друзей, кто решился остаться с ним после нескончаемых кризисов и депрессий. Впоследствии он убедил себя, что от отчаяния он и переехал в штаты, но первым был предприимчивый Рэй, это он потом перетащил по кусочкам в Новый Свет то, что осталось от его семьи, но в новой стране куда-то пропала та сплоченность, что не позволяла ему расклеиваться. Все разлетелись кто куда и перестали общаться, Киф осел в Детройте и стал работать на General Motors, но держался там на соплях и бесконечных обещаниях начальству – он пил и больше думал не о чертежах, а о ранней смерти, свойственной его семье, засматривался на веревки и острые предметы, грязная вода этой сточной канавы, по недоразумению считающейся рекой, манила к себе больше, чем какое бы то ни было женское общество. Он был некрасивым мужчиной среднего возраста с убогой и бессмысленной жизнью, и уже ни на что не надеялся и ничего не ждал. Он смирился с этим, как люди смиряются с неизлечимой смертельной болезнью. Впрочем, не все принимали отмеренное им время как данность.
В 76-м Лисса позвонила из Бостона и рассказала о страшном диагнозе. Вот и пришло время нашего поколения, подумал Киф, и ринулся к любимой сестре, бросив нелюбимую работу и застоявшуюся жизнь. Лисса возилась с ним двенадцать лет от рождения, и теперь настал его черед помогать ей – и он приехал к ней, полный сострадания и боли, это был его первый решительный поступок с начала жизни, о котором он пожалел уже через несколько месяцев. Киф понимал, что ее эмоциями правит боль. Возможно даже, догадывался, какой страх она испытывает. Ее истерики поначалу казались ему естественными. Он убеждал себя, что это рак сделал ее такой капризной и мерзкой сукой. Он был ее верным рабом три года, переживая все ремиссии и рецидивы вместе с ней, он не оставлял ее ни на день, хотя иногда хотелось ее просто придушить, и когда все силы врачей были исчерпаны, а метастазы продолжали расти, не поддаваясь ни химиотерапии, ни операциям, Лисса обратилась к богу – бог, как и мир когда-то на вопросы Кифа, не ответил. Киф думал, что она наконец-то смирится, и он просто сделает ее последние месяцы не такими невыносимыми. Он искал людей или места, где занимались такими случаями, втайне от Лиссы, потому что свое состояние сестра отказывалась принимать. Если ей не помог бог, значит, поможет дьявол: она носилась по каким-то ведуньям и колдунам, в последней надежде на жизнь в обмен на душу, и он ходил за ней по пятам, не в силах эту надежду отнять, чувствуя себя даже больше больным, чем она сама. У нее откуда-то брались силы, она уходила от одного экстрасенса и неделю чувствовала себя более-менее, а потом все повторялось снова – боль, слабость, истерики, новые слуги сатаны, выкачивающие их деньги. Он думал о том, что ей осталось еще немного, еще чуть-чуть, от силы месяц, как обещали врачи, и Киф будет свободен, он уже купил билеты, он уедет домой и покончит с этим всем раз и навсегда.
- Ты слышишь, чертова сука! Когда ты сдохнешь…
Но она упала в грязь прямо у него на глазах, и его сердце екнуло и забилось безумной трелью. И ливень залил ее сразу же, и ветряной шквал поднял вверх тонкий промокший насквозь шарф, и Киф побежал к ней, проклиная себя и вымаливая у кого угодно еще немного жизни для нее.
- Лисса, нет, пожалуйста, - просил он, переворачивая тело сестры на спину. Вытирал руками воду и проверял пульс – оно еще билось, ее сердце, но его собственное только что рисковало остановиться. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, милая, открой глаза, Лисса, пожалуйста…
Это был бы прекрасный кинокадр, но ужасная реальность. Киф оглядывался, чтобы кого-то позвать на помощь, но обещали штормовое предупреждение, дождь лупил его по щекам, ветер давно выбил из его рук зонт, они зашли слишком далеко, и ни одной живой души не было в округе.
- Наверное, давление скакнуло, - тихо пропищала сестра, приходя в себя.
- Господи, спасибо, - прошептал Киф.
- Киф, я не хочу умирать, - сказали ее белые тонкие губы, и он не знал, что течет по ее щекам – слезы или дождь. – Не хочу, Киф. Мне нужно дойти…
- Да, - и в такие моменты он сам готов был поверить во что или в кого угодно, лишь бы ей стало легче.
- Прости за то, что я сказала тебе сегодня.
- Это не важно, - все было не важно, и тот срыв, и все остальные, и слова, режущие по живому или уже мертвому. – Давай подниматься.
Она встала с его помощью, и подняла дрожащую руку, другой цепляясь за него.
- Вон тот дом, - на большее ей не хватило слов, а дом был темен, в нем не горели окна, но Киф двинулся туда, поддерживая Лиссу, и ветер бился прямо в них, прямо в его сердце, как будто оттаскивал его обратно, оттуда подальше, там беда, тебе туда нельзя. Лисса была холодной, как снег, и тянула его вниз, к земле, все на этом свете сейчас орало о том, что ничего хорошего в этом доме он не встретит, но Киф не замечал этого, услышал только у самого уха: пожалуйста, мне надо дойти, и какие-то неведомые силы помогли ему поднять ее на руки, потому что так было быстрее, преодолеть эти последние метры вопреки, назло, наперекор знакам, последние метры до надежды Лиссы на жизнь и надежды Кифа на смерть, последние метры… И постучать ногой, крича, чтобы открыли, и ждать эти секунды, растянутые на часы, дни, годы, десятилетия одиночества и отчаяния…

And your father sings a melody
Hear him sing: hell frozen rain

Заспанная надежда открыла дверь в теплый дом, и она была дьявольски прекрасна.

[nick]Dad[/nick][status]hell frozen rain[/status][icon]http://sh.uploads.ru/lXiwI.png[/icon]

Отредактировано Thomas Ellroy (04.06.2017 01:25:30)

+3


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » История вашей жизни ‡флеш